Когда Элис направилась в долину, где располагался Митон, утро уже было на исходе. Воздух был неподвижен, погода – ясной, а тишину – если не считать звука ее собственных шагов и грохота перекатывающей гальки – нарушало лишь жужжание стрекоз и раздававшееся время от времени пение птиц. Раскинувшиеся перед ней мощеные улицы и дворы зданий с шиферной кровлей казались совершенно пустыми, а разделявшие их сады – лишенными всякой растительности, за исключением россыпи сорняков.

Подойдя ближе, она изменила свое мнение насчет сорняков: все же они больше походили на окультуренные растения, а значит, их семена, скорее всего, принесло ветром из Ритера. Оказавшись у края ближайшего сада, Элис присела на корточки, чтобы осмотреть невольных посланников из ее родного города. Рано или поздно владельцы сада их бы все равно заметили и выкорчевали, если, конечно, те не росли бок о бок со своими митонскими собратьями. Так или иначе, самим растениям удалось договориться о распределении корневого пространства посредством взаимно-осязаемой почвы.

Она отвернулась от сада как раз вовремя, чтобы заметить следы пыли, вздымающейся над брусчаткой позади нее. Встревоживший ее звук – и без того приглушенный, – уже потерял слышимость, но когда Элис наклонилась и приложила ухо к земле, до нее донесся слабый звук удаляющихся шагов.

Элис с осторожностью направилась к центру города. Представляя ритеровские толпы таким утром, ей тяжело было отделаться от мысли о том, как, должно быть, печально оказаться посреди столь же возбужденной толпы, совершенно не замечавшей ее саму. Страх попасть в давку или оказаться затоптанной был попросту абсурдным, но в мысли о прохождении сквозь вереницу чужих тел приятного было немногим больше. Задушить ее митонская плоть не могла – по крайней мере, до поры до времени; составляющая воздуха, нужная Элис для дыхания, просто прошла бы сквозь тела всех местных, невольно оказавшихся в том же пространстве, что и ее трахея.  Однако инстинктивное желание развернуть и убежать имело в себе и рациональное зерно; если бы ее прародители забрели на территорию незримых, неосязаемых чужаков, не зная, в какой именно момент локоть, случайно проткнувший им грудину, может обернуться смертельной раной, покинуть это место было бы верхом благоразумия.

Время от времени наблюдая за Митоном с холмов, Элис за три месяца убедила себя в том, что оба соседних города по-прежнему подчинялись циклу, сохранявшемуся на протяжении нескольких веков. Ослабление контакта между поселениями не должно было на это повлиять; просто теперь в ее распоряжении было меньше свидетелей, которые могли бы подтвердить прежний порядок вещей. Но не имея возможности избавиться от затянувшегося чувства инстинктивного сомнения, ей стоило, по крайней мере, сосредоточиться на настоящих рисках: грязный след на видном месте; необъяснимый стук по булыжникам мостовой. Избежать этого было вполне в ее власти, ведь оказавшиеся поблизости люди не толкали ее против воли в грязь на дороге и не сбивали по собственной беспечности с ног. Если Элис будет идти тихо и осторожно, не делая вид, будто улица принадлежит ей одной и не слишком отвлекаясь на мысли о перемешанных внутренностях, то наверняка останется незамеченной.

Когда ей на глаза попались клубы пыли, Элис обрадованно направилась в самую гущу. Чем сильнее земля, по которой шла она сама, сотрясалась жителями Митона, тем выше шанс, что ее собственный след останется незамеченным.

Углубившись в толпу, она заметила горстку каменных монет, болтавшихся перед ней на уровне бедра. Она развернулась, желая убедиться, что на пути не было других прохожих с наличностью, однако за свои ежедневные покупки большинство местных, по-видимому, расплачивалось как-то иначе. Элис снова повернулась вперед и замерла на месте; она только что почувствовала в своей обуви небольшой камешек. Как ей теперь быть? Увидев, как его вытряхивают, любой прохожий бы наверняка догадался, что перед ним незваный гость – но если Элис просто пойдет дальше, ничего предприняв, камень, утяжеленный ее собственным весом, может попасть кому-нибудь на ногу. Именно это – почти слово в слово – произошло в одном из прочитанных ею детских рассказов, где все, кому отдавили пальцы, поначалу принялись обвинять друг друга, хотя история в итоге закончилась весело, а виновник понес заслуженное наказание. Впрочем, ждать столь сказочного финала от реальной жизни было бы неразумно.

Присев на корточки, Элис сняла обувь и, запустив внутрь руку, нащупала камень кончиками пальцев. Она уже собиралась продвинуть туфлю вперед, одновременно перемещая камешек вдоль стельки, тем самым не давая ему двигаться относительно дороги, но затем кто-то, должно быть, прошел прямо сквозь нее, и камень срикошетил в сторону каблука. Она быстро отодвинула его в сторону и надела туфлю, постаравшись не рассмеяться от того, что привычное чувство облегчения, последовавшее за избавлением от раздражающей помехи, оказалось вдесятеро сильнее обычного.

Добравшись до городской площади, Элис снова увидела парящие в воздухе монеты, а заодно – призрачного вида голубой жакет, серые брюки, бледно-красные туфли и кое-какие предметы полупрозрачного нижнего белья, которые бродили в толпе почти что независимо друг от друга. Не каждый мог позволить себе покупать новую одежду так часто, как хотелось, а в плане возможности согреться и сохранить пристойный вид эти наряды явно были лучше, чем отсутствие одежды как таковой. Несмотря на всю скрупулезность своей подготовки, Элис зажала рукав своего жакета между большим и указательным пальцами, убедившись в том, что ткань ничуть не утратила своего присутствия. Если она не стала жертвой непростительного мошенничества со стороны портных, то материал для ее одежды был добыт, соткан, разрезан и сшит максимум в течение десяти-двенадцати дней.

Она остановилась, чтобы осмотреть расположенные по соседству здания. Элис доводилось слышать, что «подлинное искусство», по мнению некоторых уважаемых художников, могло быть создано лишь при помощи пигментов, очищенных до состояния одной-единственной фракции, находившейся в одной фазе с телом художника; подобное творение жители его города могли бы лицезреть год-два, после чего оно бы постепенно сошло на нет – однако вывески большинства заведений, к счастью, были изготовлены людьми более практичного толка, так что названия митонских ресторанов и таверн были прекрасно виды даже столь нежеланному гостю. Элис обходила одно заведение за другим – поначалу нерешительно, опасаясь зайти внутрь и стараясь принять решение, исходя из того, что ей удавалось разглядеть с улицы. Но затем она, наконец, набралась смелости и, проследовав за одним из посетителей, быстрым шагом вошла в створчатые двери пивной «У Лидии».

Передний зал был уставлен лавками и длинными столами. На каждом столе были разложены керамические тарелки и кружки – и на мгновение ей даже показалось, что вся эта посуда могла попросту остаться от вчерашнего ужина. Но чтобы развеять эту иллюзию, хватило первой поднявшейся в воздух кружки. Вскоре Элис могла представить не меньше десятка более экспрессивных посетителей, которые то жестикулировали своими напитками, то тыкали керамическими вилками прямо в воздух. Еда оставалась невидимой, что, по всей видимости, указывало на ее свежесть, однако из каждой запрокинутой кружки непременно выливалась часть жидкости, которую не успел задержать рот пьющего; она ненадолго собиралась в лужицы, а затем стекала по прорезанным в полу желобкам.

Более людного места и желать было нельзя; Элис оставалось лишь надеяться, что его популярность не спадет и до глубокого вечера – настолько, что отследить приход и уход абсолютно всех посетителей будет попросту невозможно.

Надворный туалет, как и подобает таверне с щедрыми спонсорами, состоял по меньшей мере из четырех приватных кабинок. Элис невольно задержалась у входа, опасаясь, что может привлечь внимание к своему чересчур долгому присутствию, если раньше времени займет одно из мест. Она не сможет ни расслышать вопросов о своем самочувствии, ни – тем более – на них ответить, и ее обман тут же вскроется, если кто-то позовет доктора и выбьет дверь. Если же Элис просидит в кабинке так долго, что станет наполовину видимой, то первый же посетитель, заметивший этого «сортирного призрака», без труда перережет ей пути к отступлению.

Сделав несколько шагов назад, она остановилась у ведущей к таверне тропинки, чтобы по поднимавшейся пыли видеть, как приходят и уходят посетители. Убедившись, что научилась считывать поток людей, соотнося их прибытие и уход с недвусмысленным движением туалетной двери, Элис выждала момент, когда ее собственный вход должен был остаться незамеченным, после чего заняла место в четвертой кабинке.

Стоя у ямы, она поняла, что совершенно не чувствует митонских запахов; здесь с ее органом обоняния могли взаимодействовать лишь переносимые ветром частички дикой природы, а значит, с тем же успехом она могла бы стоять посреди девственной пустоши.

Долго это блаженное состояние не продлится, однако его постепенная утрата могла стать источником полезной информации. Как только она сможет в полной мере ощутить зловоние, подобающее ее окружению, Элис поймет, что по-настоящему добралась до Митона и готова на равных взаимодействовать со своими соседями в течение ближайших трех дней.

Отходя от туалета, Элис заметила в заборе дыру, которая вела аккурат на улицу. Секунду подумав, она решила не пользоваться коротким путем. Чем больше она будет красться и прятаться от взглядов прохожих, тем скорее вызовет их подозрение.

– То есть мы просто последуем вашему совету, и Дисперсия продолжится как ни в чем не бывало? – спросил мистер Пемберти.

– Какова бы ни была причина болезни, – возразил его оппонент, – обмен рукопожатиями с нашими соседями здесь ни при чем; так мы поступали испокон веков безо всякого вреда для себя.

– История, – возразила третий оратор, – не знает примеров болезни, которая могла бы сравниться с Дисперсией. А то, что мистер Уоткинс называет безвредным, на деле медленно подрывало защитные силы нашего организма. Нас склонили к беспечности, а теперь нам приходится за это расплачиваться. Если мы хотим быть в безопасности, то должны расчистить вокруг Митона куда большее пространство. Как минимум, нужно расселить Ритер, Салтон, Дрейвиль и Боннертон. Пусть их обитатели живут рядом с людьми, которые могут видеть их круглый год. И не говорите мне, что это жестоко или несправедливо! Они получат точно такую же выгоду, что и мы: избавив себя от Дисперсии, мы заодно освободим от болезни их самих.

По коже Элис поползли мурашки, но мнения окружавших ее людей, судя по всему, разделились; женщина в нескольких рядах от нее пренебрежительно загоготала, в то время как другие ответили одобрительными возгласами. Ее мать была права, предположив, что десятая годовщина изоляции подтолкнет митонцев к переоценке своего решения, но подобное ужесточение мер предсказывали лишь самые беспросветные пессимисты.

Мистер Уоткинс дождался тишины. – У вас есть какие-то доказательства, миссис Кенворт?

– Они в могиле моего сына, – с холодной яростью в голосе ответила она. – Точнее, в тех его частях, которые мы так и не смогли похоронить, потому что они отделились от тела и стали невидимыми.

– Никто из нас не отрицает, что эта болезнь – настоящая трагедия, – сказал мистер Уоткинс, смягчившись в знак сочувствия, но не желая отклоняться от темы. – Но где доказательства, что виной этому именно Ритер и Салтон? Мы десять лет держались от них в стороне, но ситуация ничуть не улучшилась – разве не должны мы признать более вероятным, что гипотеза мистера Пемберти оказалась ошибочной?

Мистер Пемберти поспешил высказаться в свою защиту. – Если какая-то часть вашего тела входит в состояние, представляющее смертельную опасность для всего организма, но при этом совершенно естественное для ваших соседей, что же еще, кроме контакта с этими пресловутыми соседями, могло склонить его к подобному безрассудству?

От досады мистер Уоткинс ухватился за край своей трибуны. – А когда у вас истончаются носки и появляются поры в металлических инструментах, в этом тоже виноват Ритер?

– Не разговаривайте со мной, как с ребенком! – резко ответил мистер Пемберти. – Мы все прекрасно знаем, что фракционированное вещество рассеивается само по себе.

– Само по себе! – Мистер Уоткинс радостно ухватился за его признание. – Ее никто никуда не «переманивает»; это исключительно спонтанный процесс. Единственная разница между живой и неживой материей заключается в том, что наши тела прикладывают активные усилия, восполняя запас своих строительных блоков, благодаря чему могут сохранять целостность куда дольше, чем любое вещество, которое мы, очистив, оставляем без присмотра. Конечно, если эти усилия не приводят к цели, все заканчивается катастрофой – но с какой стати нам винить в этом наших двоюродных братьев и сестер, которые жили рядом с нами в течение сотен лет? Которые явно контактировали с нами куда активнее – ведь иначе мы бы попросту не были родственниками, верно?

Публика взорвалась смехом, хотя Элис и заметила несколько человек, встретивших похабную реплику неодобрительным взглядом, а сам мистер Пемберти, она была готова поклясться, и вовсе покраснел.

– Достаточно проследить в прошлое любую родословную, – заметила миссис Кенворт, – и окажется, что все мы когда-то были дикими животными. Но это вовсе не означает, что мы должны так жить и сейчас.

Собрание шло своим ходом, и трое ораторов продолжали выдвигать доводы в пользу своих мнений, совершенно не желая уступать своим оппонентам. Всякий раз, когда слово брал мистер Уоткинс, Элис ощущала прилив надежды; его речь казалась ей настолько здравой, что непременно должна была убедить каждого из слушателей.

Наконец, женщина, все это время таившаяся где-то за кулисами, вышла на сцену и объявила, что собрание подошло к концу. Элис поднялась вместе с остальными, но когда люди начали покидать зал, она просто стояла, продолжая пристально разглядывать сцену в попытке понять, как поступят ораторы. Мистер Уоткинс и миссис Кенворт остались, чтобы пообщаться с окружившими их остатками публики, но мистер Пемберти исчез без следа.

Элис вышла из конференц-зала и, шагая по своим же следам, вернулась на Кизиловую улицу. Большую часть пути по тому же маршруту следовала и значительная часть разошедшихся слушателей, и Элис, не надеясь узнать кого-нибудь из них со спины, все же ускорила шаг, нацелившись на самого быстрого из оказавшихся в ее поле зрения людей. Время было уже довольно позднее, и Элис не могла рассчитывать на то, что ей откроют, когда она постучит в дверь под номером 17, но искать другое прибежище ей было негде.

Она догнала мистера Пемберти, когда тот уже поднимался по ступенькам своего дома.

– Отец! – прокричала Элис. Ее голос показался жалобным даже ей самой, а самообладание неожиданно дало трещину.

Когда он повернулся в ее сторону, стало ясно, что поначалу он решил, будто это слово адресовано кому-то другому, а сам он решил оглядеться из чистого любопытства. Неизбежный вывод сложился в его голове лишь после того, как мужчина осознал, что кроме них двоих на улице никого нет.

– Элис? – Казалось, что имя слетело с его губ прежде, чем он успел окрасить их хоть какой-то эмоцией. Ни шока, ни гнева – но и никакого радушия.

Когда Элис приблизилась, ее отец продолжал неподвижно стоять. В ответ на категорический отказ она была готова пойти даже на шантаж, но теперь, оказавшись с ним лицом к лицу, понимала, что просто сбежит, если услышит от отца хоть одно недоброе слово.

– Тебе лучше зайти в дом, – добавил он. Он развернулся и, преодолев оставшиеся ступеньки, быстро отпер дверь и стал ждать Элис.

Она как ни в чем не бывало вошла в таверну и направилась к выходу, петляя в толпе шумных посетителей и дивясь тому, насколько это было странно – не просто иметь возможность видеть всех, кто находился в комнате, но и натыкаться на твердую, безопасную преграду при каждом невольном контакте. Люди не проявляли к ней какого-то особого почтения – нельзя сказать, чтобы толпа расступалась при одном лишь ее появлении, – но и невидимой она уже не была. Прохожие уступали ей дорогу в меру возможностей, ведь поступая так, они, как правило, были вынуждены прижиматься к кому-то другому.

Протолкавшись наружу через створчатые двери, Элис отчасти ожидала, что за ней увяжется кто-то из работников заведения – пусть даже для того, чтобы упрекнуть ее в пользовании туалетом, не купив даже кружки пива. Но если они ее и заметили, то были слишком заняты, чтобы отвлекаться на подобные мелочи.

Она продолжала идти по улице и, даже радуясь собственному успеху, старалась не выказывать изумления. Вначале она планировала отыскать какой-нибудь заброшенный на вид сарай, но в итоге передумала и была только рада. Сарай, возможно бы, и подошел, но с тем же успехом она могла оказаться в тесном пространстве с металлической косой – как раз в тот момент, когда лезвие и ее плоть начали бы соперничать за право занимать один и тот же объем.

Центр города был хорошо освещен, и Элис решила воспользовалась первой настоящей возможностью изучить стиль одежды людей, в общество которых она так надеялась влиться. Выяснить расположение пуговиц ей не удалось: в таверне Элис переполняли чувства, а с холмов это было попросту не разглядеть. Но судя по окружавшим ее людям, мода Митона не настолько отличалась от ритеровской, чтобы выставить ее белой вороной; ее туфли, брюки, жилет и пиджак в общем и целом соответствовали стилю митонских нарядов.

Ее уверенность выросла – но отнюдь не беспредельно. Когда Элис поняла, что вконец заблудилась, то не сразу смогла набраться смелости и спросить дорогу у прохожих.

– Прошу прощения, не подскажете, как попасть на Кизиловую улицу? – спросила она у идущей под руку пары среднего возраста.

– Вам надо пройти назад, – ответила одна из женщин. – Несколько минут пешком, и вы увидите ее по левую сторону.

– Спасибо. – Элис заранее подготовила всевозможные оправдания за неидеальное воспроизведение местного акцента, но воспоминания ее матери, судя по всему, оказались вполне точными, а неутомимые тренировки в итоге принесли свои плоды.

Дом №17 по Кизиловой улице был частью рядной застройки, последним в группе из пяти зданий. Свет в окнах не горел. Ничуть не смутившись, Элис поднялась по ступенькам и уверенно постучала в парадную дверь. Она прислушалась к ответу, затем постучала сильнее. Всякий раз, когда она разыгрывал эту сцену у себя в голове, дверь открывалась в ту же секунду. Но даже если объект ее преследования сменил адрес, новый жилец наверняка подскажет ей, где его искать.

Элис постучала в третий раз; она была уверена, что дверь, сделанная из грубого камня, попросту не пропускает звук. Почему здесь нет нормального дверного молотка или звонка?

Дом оставался все таким же темным и молчаливым. Элис присела на ступеньки. Если ей придется искать место для ночлега, как она будет расплачиваться за комнату? Стоило украсть из таверны немного монет, пока у нее была такая возможность – это бы меньше походило на кражу, если бы она вернула их тем же вечером в обмен на комнату.

Она опустила голову и закрыла лицо руками. В делах секретных агентов она была полнейшим новичком; любой сносный шпион бы непременно придумал, как исправить это непредвиденное обстоятельство.

– С вами все в порядке, мисс?

Элис подняла голову. У двери дома №16 появился мужчина, который пристально разглядывал ее с тревогой на лице.

– Я искала мистера Пемберти, – ответила она. – Возможно, я ошиблась адресом?

– Нет, адрес правильный. Но ведь сейчас он должен быть на собрании, разве нет?

Мужчина, похоже, был озадачен тем, что она могла об этом не знать, но Элис не поддалась импульсивному желанию шлепнуть себя по лбу, заявив, что этот день попросту вылетел у нее из головы. Вместо этого Элис заставила себя изобразить самую обыкновенную неосведомленность; исправлять ситуацию как-то иначе она не собиралась. – Не знаете, где именно?

– В конференц-зале, – ответил мужчина, еще более сбитый с толку ее вопросом; где же еще собираться людям по случаю такого события?

– Большое спасибо. – Элис поднялась на ноги и, отряхнув брюки, зашагала по улице. Если она не сможет отыскать конференц-зал, опираясь исключительно на его архитектурные особенности, ей стоит и вовсе отказаться от своей затеи и просто вернуться домой.

Когда она вновь оказалась на площади, поиск нужного здания занял всего несколько минут. Она с опаской приблизилась ко входу, однако двери были широко раскрыты, а многочисленная и разношерстная публика, занимавшая ряды кресел перед сценой, наводила на мысль, что собрание было публичным и не требовало ни платы, ни специального приглашения. Проскользнув внутрь, Элис заняла место у задней стены зала.

В передней части сцены стояли три человека – двое мужчин и одна женщина, каждый со своей трибуной. – Нам нужно проявить терпение, – говорил один из мужчин. – Никто не обещал, что эта политика принесет свое плоды в ближайшее время.

– В ближайшее время? – прокричал кто-то из зала. – Это так вы говорите о десяти годах? – Реплика вызвала одобрительный смех в адрес зрителя и несколько язвительных возгласов в сторону сцены.

– Мне понятно ваше разочарование, – сказал в ответ оратор. – Но эти годы – не так уж много в сравнении с десятилетиями, когда среди нас почти каждый день ходили гости из других городов. Даже сейчас нельзя с уверенностью сказать, что наши улицы и дома полностью очистились от отмерших частичек их тел. Выводы о том, что изоляция не принесла никакой пользы, преждевременны.

Второй мужчина, который все больше и больше терял терпение, уже не мог держать свои возражения при себе. – Даже если мистер Пемберти прав, и город буквально усеян омертвевшей кожей туристов, которые уже давно покинули его пределы, наши тела каждый день справляются с куда более серьезными вторжениями в лице несчастных насекомых. Даже воздух состоит из шести фракций; каждый раз, когда мы делаем вдох, половина молекул, попадающих в наш кровоток, со временем оказываются совершенно бесполезными! Однако природа наделила нас механизмами, которые следят за тем, чтобы в нашу плоть и кости проникали лишь атомы, принадлежащие к нашей собственной фракции. В этом нет ничего нового, необычного или опасного. Вредоносной чепухе мистера Пемберти нужно положить конец, пока мы окончательно не потеряли уважение всех окрестных городов и не обрекли себя на вечную изоляцию.

Элис лежала на кровати в гостевой комнате, вперившись взглядом в темноту. Возможно, ей было бы проще смириться с собственной неудачей, если бы отец просто разоблачил ее на месте и вызвал полицию, чтобы та выпроводила осквернительницу за пределы города.

Когда Элис повернулась к отцу, он начал тихонько всхлипывать. Она отвернулась; это казалось нестерпимым. В любой момент он должен был взять себя в руки и объяснить, что произошло на самом деле.

– Ты путешествуешь налегке, – заметила ее мать. – Неважно; у нас уже все готово. Все необходимое оборудование и запасы провизии, которых хватит на многие месяцы.

– Ребекка… – снова начал Николас.

Элис, сгорая от стыда, смотрела себе под ноги.

– А дочь ты воспитала с характером, – сказал он. – Может, она и не заставила меня передумать, но уж точно убедила, что я просто обязан выяснить, чем именно вы там занимаетесь.

– Ну ладно. – Даже если ее мать была разочарована тем, что им не удалось полностью склонить Николаса на свою сторону, то никак этого не выказала. Главный идейный вдохновитель изоляции согласился отправиться вместе с ними в Ритер; этим они уже превзошли ожидания, которые на них возлагала большая часть жителей Митона.

Когда они начали подниматься на холм, Элис поймала на себе взгляд отца. Он не собирался признавать, что решил пойти навстречу свой старой пассии, угодив прямиком в ее засаду – а Элис не имела ни малейшего намерения ставить его в неловкое положение, обнажая правду.

– Я же говорила тебе, что он прислушается, – радостно заявила она своей матери. – Ты всегда твердила, что главный принцип его философии – ставить факты превыше всего остального.

Но он еще не выжил из ума; на появление дочери мужчина ответил взвешенной и соразмерной реакцией, исходя из собственного мнения на этот счет. Учитывая десятилетия ритеранского загрязнения, последствия которых до сих пор носились вместе с ветром по митонским аллеям – в промежутках между созреванием в телах своих невольных соучастников – одна бестолковая девушка из Ритера вряд ли спровоцирует новую волну Дисперсии.

Элис предполагала, что увиденное ею собрание было созвано из-за того, что вопрос о прекращении или же продлении политики отца вскоре должны были вынести на голосование, но раз уж они дали шанс высказаться миссис Кенворт, ее взгляды также рассматривались в качество возможного варианта. И, какой бы абсурдной ни казалась ее позиция человеку со стороны, провал текущей стратегии мог быть истолкован двояко: и как доказательство ее изначальной близорукости, и как факт в пользу того, что принятые меры были недостаточно жесткими и нуждались в заметном усилении.

Когда отец постучал в дверь, Элис едва удалось поспать. Она открыла глаза и, оценив время, решила, что ночь близится к рассвету.

– Есть дорога, которая выведет нас к границам города, – сказал он, стоя в дверях. – Если кто-нибудь спросит, мы идем в поход для сбора ботанических образцов на холмах.

– А я, видимо, твоя студентка? – уточнила Элис.

– Звучит вполне правдоподобно. – Он помедлил. – Большинство горожан не стали бы причинять тебе вред, даже зная правду. Но все-таки лучше не рисковать.

Элис обулась и, выйдя из комнаты, проследовала за отцом на кухню. – Ты не взяла с собой еды? – спросил он.

– Три дня можно и потерпеть.

Он принес ей чашку воды. – Это набралось за ночь, – объяснил он. – Я бы предложил фильтрованной, но ты застала меня врасплох.

– Дождевая сойдет. – Независимо от конкретного состава смеси, в ней почти наверняка найдется и ее собственная фракция. Наклонившись над раковиной, она с благодарностью выпила воду большими глотками, представляя, как у нее изо рта течет не хуже, чем у посетителей вчерашней таверны.

Когда они вышли из дома, Элис всеми силами старалась не разрыдаться от досады. Возможно, ей бы удалось склонить отца на свою сторону, прояви она больше такта. Но ее собственная гордость не позволила бы Элис запоздало умолять его передумать.

В восточной части неба появились первые проблески рассвета. Вся улица пока что была в их полном распоряжении.

– Как дела у твоей матери? – спросил он.

– Хорошо, – солгала Элис.

– У тебя теперь есть отчим?

– Нет.

– Я всегда заботился о вас обеих, – заверил ее отец. – Но даже если ты сомневаешься в том, что города должны поддерживать изоляцию, никто не может быть полноценным членом семьи, если не в состоянии быть рядом большую часть своего времени. Я лишь жалею, что твоя мать не нашла человека, который бы сделал ее счастливой и, как минимум, подарил бы тебе братьев и сестер.

– А я жалею, что первородная жизнь не заметила подсказок, который валялись перед ней прямо в грязи, и не научилась использовать все шесть фракций разом, – сказала в ответ Элис. – Вот это было бы нечто, правда?

Ее отец воспринял эту реплику, как сардонический упрек, и бросил любые попытки поддержать разговор. Вдвоем они молча плелись по дороге навстречу слепящему Солнцу.

Когда они покинули плотно застроенный центр и направились к садам, где в изобилии росли овощи, Элис припомнила рассеянных по этой местности незваных гостей, которых увидела по пути в город, и которые теперь скрывались прямо на виду, посреди этих лиственных толп. Фермер, который, согнувшись, работал в земле, повернулся и обратился к ним с приветствием, совершенно не интересуясь целью их путешествия.

Недалеко от границы города тропинка, по который шли Элис с отцом, заканчивалась, уступая место земле, кое-где покрытой островками дикого кустарника. – Думаю, дальше тебе ничего не грозит, – сказал отец.

– Скорее всего. – Элис стояла, опустив глаза. – Если голосование обернется в твою пользу, я тебя больше никогда не увижу, да? А если в пользу миссис Кенворт…

– Элис! Николас!

Элис подняла взгляд. К ним приближалась ее мать, которая, прихрамывая, спускалась по склону холма – запыхавшаяся, но сияющая от счастья. Когда между ними оставалось всего несколько шагов, она остановилась, чтобы перевести дух. – Поверить не могу, что ты так быстро его убедила! – с восхищением воскликнула она.

– Что ты здесь делаешь? – строго спросила Элис. Карабканье по холмам явно шло в разрез с предписаниями врача.

– Я просто обязана была прийти и понаблюдать за тобой, хотя бы даже и с расстояния, – ответила она. Ее тон выражал просьбу о снисхождении в свете их головокружительной победы. Она обратилась к отцу Элис. – Николас, я правда благодарна, – заявила она. – Я бы обратилась к тебе сама, но сейчас я не настолько проворна, чтобы незаметно пробраться на враждебную территорию.

Элис не осмеливалась взглянуть на своего отца; ей лишь хотелось, чтобы он развеял ложное впечатление, жертвой которого стала ее мать.

– Ребекка, я никогда… – только и успел произнести Николас прежде, чем осекся его голос.

Ребекка сделала несколько шагов вперед и обняла его. – Тогда ты поступил так, как считал правильным. Я это понимаю. Но теперь все это можно оставить в прошлом.

Элис настояла на том, чтобы помочь своей матери преодолеть пересеченную местность. Они шли, обхватив друг друга за плечи, что помимо прочего давало им возможность поговорить с глазу на глаз, пока Николас шагал впереди.

– Чтобы как следует разобраться во всех деталях, тебе, наверное, придется увидеть нашу работу своими глазами, – неохотно признала она. Она указала на расположенные в виде шестиугольника рабочие столы, занимавшие центр комнаты. – Этот узел предназначен для упрощения коммуникации и обмена материалами, но все, что расположено снаружи шестиугольника, в пределах соответствующего сектора – твоя личная территория, куда никто не должен входить без разрешения. В жилую комнату с буфетом и кухней можно попасть или из рабочего кабинета, или с улицы. Ты, конечно, можешь посещать и другие места в городе, если будет подходящий настрой, но раз уж ритеранцы большую часть времени не смогут составить тебе хоть сколько-нибудь приятную компанию, я постаралась обустроить для тебя самодостаточное жилье, в котором тебе, по крайней мере, будет комфортно жить.

Николас кивнул. Если не считать того факта, что он еще не дал согласие на хоть сколько-нибудь продолжительное пребывание в Ритере, планировка комнаты, скорее всего, уже навела отца на мысль о том, что он явно недооценил количество присутствующих коллег. Он опустил глаза на доходившие до пояса ограждения, расходившиеся из углов шестиугольника, а затем, обыскав комнату взглядом, остановился на часах, под которыми был выписан график с циклами взаимодействия.

– Большую часть времени твое местоположение не играет особой роли, –добавила Элис, – но если ты уже подзабыл циклы, тебе, возможно, будет удобнее оставаться в пределах своего сектора. Мы всячески поощряем ношение каменных кулонов и как минимум одного браслета или кольца на каждой руке, но люди порой страдают рассеянностью. – Говоря это, она поняла, что еще не успела переменить свой шпионский наряд, при том, что ее мать все это время была одета надлежащим образом.

Ребекка указала на один из рабочих столов, у противоположной стороны шестиугольника, где в штативах аккуратно располагалась лабораторная посуда. – Это твое. Перед тобой оборудование, которое мы предоставляем для работы и крайне важная грифельная доска, с помощью которой ты можешь обмениваться сообщениями с другими исследователями. – Она ненадолго замолчала, пытаясь засечь движение в других секторах, но сейчас было еще слишком рано; ее коллеги относились, скорее, к совам, чем к жаворонкам. – Когда приступишь в работе в первый раз, просто подними доску с кратким приветствием, чтобы все знали о твоем прибытии.

– Давай я покажу мистеру Пемберти его комнату и помогу заселиться. И, мама, раз уж ты провела полночи в холмах, тебе и правда стоит немного отдохнуть.

– Хорошо.

Когда Ребекка ушла, Элис провела своего отца вокруг здания к боковому входу.

– Я понимаю, что все они выглядят практически одинаково, – сказала она. – Но просто запомни, что твоя комната под номером четыре.

– Я даже запасную одежду не захватил, – посетовал он, когда Элис проследовала за ним в коридор.

– Это дело поправимое, но тебе стоит уже сегодня заглянуть к портному, пока он сам тебя видит, а ножницы в состоянии резать ткань.

– У вас есть ткань из Митона? – спросил ее отец, поворачиваясь и глядя на Элис изумленным взглядом.

Элис рассмеялась. – Не из Митона! Но мы поддерживаем хорошие отношения с вашими однофракционерами из Хэверфилда. – Николас по-прежнему казался озадаченным, поэтому она добавила:

– Мы покупали ее в основном для фильтрации образцов. Так что ультрамодной одежды не жди.

Она показала Николасу его комнату; получив удовлетворительные ответы на первые несколько вопросов, он перестал проверять, что каждый из предметов в поле зрения продолжит служить ему и после перехода.

Затем Элис провела его в рабочий кабинет. Полки были уставлены склянками, которые она наполнила и подписала собственными руками, поэтому она могла без труда указать на любой из интересующих его материалов.

– Все очищенные вещества представлены в каждой из шести фракций? – спросил ее отец.

– Само собой, – ответила Элис. – А как же еще изучать Дисперсию?

– Для меня эти методы непривычны, – признался он. – Если я буду участвовать в общем деле, мне потребуется информация обо всей работе, которую вы успели проделать без меня.

– Я делаю копии записей, которые ведут исследователи, – объяснила Элис, показывая нижнюю полку, уставленную томами с ручным переплетом. – Каждый из исследователей сам решает, что именно передавать другим, но большая часть отчетов довольно подробны.

– Понятно. – Николас, похоже, был слегка обескуражен объемом материала, который сам же пообещал изучить. – Раз уж ты все это прочитала лично, сможешь передать основную суть?

– Хмм. – На мгновение мысли будто вылетели у нее из головы; постучав в его дверь, Элис, как ей самой казалось, была готова предоставить Николасу полный синопсис исследования, однако события с тех пор развивались по такому извилистому сценарию, что она уже потеряла нить разговора.

– Нам не удалось вызвать болезнь у мышей, – призналась она. – Так что в последнее время наши усилия были сосредоточены на образцах, которые мы взяли у больных Дисперсией, по краям их язв. Наша цель – непрерывно изучать пораженные ткани по мере развития болезни, фиксируя все происходящие с ней изменения.

– Для этого вам бы хватило и исследователей от пяти фракций, – сказал в ответ Николас. – В любой момент времени видеть все материалы мог бы как минимум один из них.

– Это правда, и мы сделали все возможное, с учетом обстоятельств. Но твое участие бы сильно упростило протоколы.

– Вы не нашли никого из Хэверфилда? – спросил он.

– Мы поговорили с несколькими людьми. Но никто из них не захотел жить так далеко от дома.

– Итак, с учетом не столь изящных протоколов, которые вам пришлось использовать, постоянно вынуждая одного из наблюдателей делать двойную работу, чтобы восполнить пробел со стороны Митона… какие результаты вам уже удалось получить?

– Очень разные и невразумительные, – призналась Элис. – Ни один из прогнозов не подтвердился в полной мере, но связано ли это с тем, что все гипотезы оказались ложными или же с недостаточной проработкой самого метода, пока неясно – консенсуса на этот счет нет.

– Ясно. – Ее отец нахмурился и покачал головой, будто наткнулся на группу некомпетентных студентов; Элис, впрочем, показалось, что он не воспринял эти новости в исключительно негативном ключе: если среди их теорий так и не обозначилось явного лидера, его собственное объяснение может оказаться жизнеспособнее любого из конкурентов.

– Может, пока еще не поздно, нам стоит все-таки наведаться к портному? – предложила Элис.

Николас замешкался, но, судя по всему, был раздосадован не столько ее самонадеянным допущением, будто ему действительно потребуется сменная одежда, сколько тем, что его отвлекли от текущей задачи. – Что ж, ладно. – Когда он проследовал за ней ко входу, Элис позволила себе улыбнуться – незаметно, но с победоносным видом. Пусть ее отец неидеален, но работа всегда была для него на первом месте – а сейчас она, без сомнения, находилась прямо здесь.

– Ты что, правда собиралась стоять здесь и наблюдать за Митоном все три дня? – отчитала ее Элис.

– Нет! Я просто пришла, чтобы проверить, не поднялась ли в городе шумиха. Если бы тебя раскрыли, я бы об этом узнала.

– Серьезно? Думаешь, горожане разожгли бы для меня костер на городской площади?

– Даже не шути об этом, – сказала в ответ Ребекка.

Элис пересказала ей услышанное на городском собрании.

– Никто не станет выгонять нас из наших же домов, – заявила ее мать. – Как бы там ни считала эта женщина, ей вряд ли удастся склонить на свою сторону весь город.

Для принятия решения не требовалось единогласного выбора, но Элис не стала пререкаться по мелочам. Когда они оказались почти у самой вершины холма, в поле зрения появилась Боннертонская дамба – настоящий триумф кооперативной инженерии возрастом почти в сотню лет. Если однажды Митон решит изгнать своих соседей, присвоив себе их земли, пять шестых воды в дамбе пропадет впустую. Неужели кто-то мог относиться к этому на полном серьезе?

– Это что-то новенькое, да? – спросил Николас. Его взгляд был обращен к Ритеру, но Элис не могла сказать наверняка, какую из местных достопримечательностей он имеет в виду.

– Ты про скульптуру? – догадалась Ребекка.

У дороги, ведущей в город с запада на восток, располагалась изреженная на вид конструкция из металлических балок; в данный момент из фрагментов, которые видела Элис, складывались ребра неправильной шестиугольной пирамиды. Однако точная форма, которую видели проходящие мимо люди, зависела как от их собственной фракции, так и текущей даты.

– Это что, какая-то метафора? – с ноткой неодобрения спросил Николас. – Наша взаимозависимость, воплощенная в стали?

– Об этом придется спрашивать скульптора, – ответила Элис. – Мне кажется, большинству людей просто нравится наблюдать, как она меняет свой вид, но никогда не опрокидывается.

– Хотелось бы мне посмотреть, какую модель молекулярной структуры камня смогла бы предложить миссис Нишэм. Хотя я, наверное, слишком многого прошу. – По мнению Элис это было еще мягко сказано; она сильно сомневалась, что миссис Нишэм – да и кто бы то ни было еще – действительно понимала, как все шесть фракций остаются единым целым в неочищенных минералах, ведь здравый смысл подсказывал, что стоит поднять камень, как две трети его вещества должны тут же провалиться прямо сквозь твою руку.

Они спустились к дороге, но после того, как скульптура осталась позади, Николас больше не проявлял к ней интереса. Элис продолжала поглядывать на отца, пытаясь понять, что у него сейчас на уме, но как бы сильно он ни жалел о своем импульсивном решении, оно едва ли требовало сжигать все мосты. Короткое путешествие в Ритер с целью узнать что-то новое о Дисперсии не обязательно было проявлением лицемерия или безрассудства – во всяком случае, не для тех сторонников отца, кто по-настоящему разбирался в сути его гипотезы.

– У вас нет ни одного КПП? – спросил Николас, явно чувствуя неудобство оттого, что ему приходилось входить в город по главной дороге, не видя поблизости ни одного представителя властей, который бы мог потребовать от него объяснений насчет своего происхождения и цели визита.

– А зачем они нам? – изумленно ответила Ребекка. – Даже если бы это защитило нас от Дисперсии вне города, количество пострадавших ритеранцев уже исчисляется десятками. Но больные едва способны передвигаться; так что чем больший путь проделал человек, тем меньше шансы, что он станет переносчиком инфекции.

Ребекка провела их к переоборудованному складу на одной из глухих улиц, который она выпросила у владельца за мизерную арендную плату. Утреннее солнце, пробивавшееся сквозь высокие окна, придавало главному рабочему залу веселую атмосферу, хотя общее радушие обстановки было несколько подпорчено едким запахом химикатов.

– Много ли Элис успела рассказать тебе о текущем положении дел? – спросила она Николаса.

– Не очень, – ответил он.

– Как твое плечо? – спросила Элис. Когда она вошла в палату и направилась к нему, Тимоти выглядел на удивление спокойным; с другой стороны, он мог заблаговременно собраться с силами, заметив ее появление.

– Давай не будем об этом, – ответил он.

Элис пристыженно кивнула и села у его кровати. Она рассказала о путешествии в Митон, намеренно преувеличив каждый из забавных моментов, какие только пришли ей на память, чтобы максимально отвлечь Тимоти. Тот слушал ее с выражением радостной сосредоточенности; когда его челюсти сжались, и из глаз брызнули слезы, она продолжила говорить, будто ничего не случилось, и к моменту окончания ее рассказа спазм, похоже, успел пройти.

– Наверное, странно вновь увидеться со своим отцом, спустя столько времени, – заметил он.

– Я его даже не сразу узнала. Но теперь, когда нам выпал шанс поговорить, я будто вернулась на десять лет в прошлое. Он и правда совсем не изменился.

Тимоти удалось выдать нечто вроде удивленного всхрапа. – А это хорошо?

– Я и сама упряма, поэтому считаю это положительным качеством, – ответила она. – Так что справедливости ради стоит признать, что когда я вижу похожие черты в других…, то, по крайней мере, могу с этим смириться.

– Удивляюсь, что ты вообще испытываешь хоть какие-то трудности, учитывая, что твое окружение почти целиком состоит из послушных овечек или мулов, которыми можно управлять.

– Я тебе кое-что испекла, – сказала Элис и, наклонившись, достала из корзины на полу небольшой пряный каравай. – Ты говорил, что хлеб здесь так себе. – Она поставила каравай на приставной столик.

– Я почувствовал запах, как только ты пришла, так что если бы ты о нем забыла, то устроила бы мне настоящую пытку. – Он немного помедлил. – Не хочешь попросить что-нибудь взамен?

Элис покраснела. – Мы же не торгуемся. Если ты не против поделиться еще одним образцом, так и скажи. Если нет, заставлять я тебя не стану.

– Я был бы рад оказать тебе ответную услугу, – сказал он. – Но не за хлеб. Мне нужно, чтобы кто-нибудь проверил мои расчеты.

– Ты же знаешь, что я не математик.

– Это не так важно. Мои выкладки не так уж сложны; в них наверняка сможет разобраться любой образованный человек.

Элис рассмеялась. – Думаю, что на каждый десяток человек, способных освоить привычные методы предсказания циклов, приходится всего один, кому по силам хотя бы в общих чертах понять твои рассуждения. – Шесть взаимосвязанных часов… в абстрактном двенадцатимерном пространстве? Как он вообще до такого додумался?

– Если я прав, то оба подхода совершенно равнозначны. Но мой можно выразить всего несколькими простыми уравнениями – а не целыми страницами произвольных инструкций, которые люди должны слепо выполнять просто потому, что те сработали в прошлом. Протянув руку, он взял пачку бумажных листов со столика по другую сторону кровати, где в неглубоком лотке вымачивалось несколько корневищ.

– Если ты и правда готов мне это доверить, я сделаю все от меня зависящее. – Элис взяла в руки пачку рыхлых страниц и переложила их в свою корзину. – Я положу их в воду как только вернусь домой.

– Ну ладно. Тогда я готов.

Она уже научилась не спрашивать Тимоти, был ли он уверен в своем выборе; меньше всего он нуждался в том, чтобы она испытывала его решимость, продлевая мучения. Она надела перчатки и развернула инструменты, после чего сняла бинт с его левого плеча.

Медсестры плотно прижимали рану марлей и делали регулярные замены, но к моменту прихода Элис повязка всегда начинала болтаться – и вовсе не по недосмотру, а в силу характера самого заболевания. Сверху рана была покрыта налипшим на нее слоем высохшей темно-красной крови, но даже при малейшем движении марли этот слой сдвигался вдоль раны, и из образовавшегося разрыва начинала сочиться жидкость соломенного цвета.

Лучше резать там, где она уже нарушила целостность тканей, чем вызывать боль в другом месте. Элис взяла скальпель и, на глаз оценив глубину, приступила к разрезу. Тимоти по-прежнему сохранял полную неподвижность. Как будто перед ним стоял выбор из двух противоположных альтернатив: либо уклониться от скальпеля, либо сделать свое тело неподатливым как камень – даже в тот самый момент, когда в него вошло лезвие инструмента.

Закончив надрез, Элис поместила в стакан для сбора образцов лоскут плоти в форме грубого квадрата. Когда она вновь зафиксировала рану повязкой, Тимоти застонал – теперь его зубы были стиснуты, а кулак прижат ко лбу. Прости меня, – подумала Элис, не позволяя себе каких бы то ни было театральных проявлений ее внутренних мук. Разрыдавшись вместе с ним, она могла бы испытать катарсис, но прекрасно понимала, что ничуть не облегчит страданий самого Тимоти.

Сжав его здоровое плечо, она без лишних слов отошла от постели. Несколько пациентов выкрикнули ей вслед проклятья, без сомнения уверенные в том, что она совершенно не заботилась об интересах самого больного, но Элис едва расслышала их слова. Если шесть человек, от имени которых она устраивала эту резню, не смогут спасти жизнь этого человека, то скорее всего, это уже не удастся никому.

Элис наблюдала, как подготовленные ею микропрепараты передаются по периметру шестиугольной комнаты: изучив образец, каждый из исследователей помещал его на левый край своего рабочего стола, после чего забирал с правого края новый. Мистер Уоррен, миссис Коллард, мистер Гревелл и мистер Пемберти выглядели, как парящие в воздухе кольца и браслеты; если не считать ее собственной матери, видеть она могла лишь миссис Бэмбридж: взяв защитный контейнер своими твердыми, материальными пальцами, та извлекла из него стеклянный прямоугольник и закрепила его на предметном столике микроскопа.

В общей сложности здесь было двадцать четыре препарата, двенадцать из которых содержали тонкий срез плоти Тимоти. Предметное стекло удерживало все шесть фракций, поэтому любые конечные продукты Дисперсии, которые могли образоваться с момента взятия образцов, должны были остаться внутри, а увидеть их мог как минимум один из наблюдателей – если, конечно, они не состояли целиком из каких-нибудь бесцветных газов.

Если мистер Пемберти был прав, организм Тимоти подвергся загрязнению неритеранскими фракциями, которые проникли в его тело, пока межфракционные взаимодействия были возможны, а спустя несколько дней просто выпали. На развитие болезни могло повлиять множество факторов, но когда Элис брала у Тимоти образцы тканей, неотличимыми были именно митонская и ритеранская материя; другие фракции в ране бы попросту не задержались – или присутствовали бы в таких же следовых количествах, которые бы показал анализ городского воздуха. Если митонские диверсанты действительно были пойманы в ловушку внутри предметного стекла, ее отцу не составит особого труда их разглядеть – тем более, что ему больше не будет мешать ритеранская материя, которая могла бы сыграть роль своеобразного камуфляжа. То же самое должна была увидеть и миссис Коллард. И если большая часть того же самого образца будет по-прежнему доступна зрению матери Элис и миссис Бэмбридж, то мистеру Уоррену и мистеру Гревеллу эти препараты покажутся совершенно пустыми.

С принципиальной точки зрения анализ выглядел предельно ясным. Но Элис начала опасаться, что люди, вглядывавшиеся вглубь окуляров, будут слишком полагаться на предсказания, вытекающие из их собственных, горячо любимых теорий. Сощурившись чуть сильнее, чем нужно, увидят лишь то, что хотят видеть – и как этому помешать? Элис уже несколько месяцев билась над этим вопросом, но с появлением ее отца проблема обострилась как никогда. Она бы никогда не стала обвинять исследователей в намеренной недобросовестности, но в глазах совести самообман был куда меньшим грехом, чем откровенная ложь.

– Бедный мальчик, – произнесла ее мать, которая в этот момент записывала свои наблюдения в блокнот, не отрывая глаз от микроскопа. – В этот раз ты взяла у него почти вдвое больше ткани!

– Наверное, скальпель с самого начала вошел слишком глубоко, – ответила Элис. – Но если уж начинаешь резать, то более милосердным будет продолжать, а не исправлять ошибку.

Ребекка промолчала. Элис не знала, опешила ли мать, услышав ее объяснение, или же начала замечать между некоторыми образцами отличия, которые нельзя было объяснить простой вариативностью. Но каковы бы ни были ее подозрения, прямо сейчас задача Ребекки сводилась к простой фиксации увиденного на каждом из образцов. Время интерпретации наступит лишь после того, как будут собраны все данные.

– Тебе лучше пойти домой и отдохнуть, – посоветовала ее мать. – Нам потребуется время, чтобы изучить весь набор.

– Нет, я подожду. – Элис не знала наверняка, что, по ее мнению, может случиться, если она простой уйдет, но в то же время не хотела упускать шанс понаблюдать за ходом исследований – насколько это было возможно. Видя, как образцы перемещаются между столами, она вспомнила, как однажды ее отец вместе со своими друзьями задержались в Ритере на один лишний день и забавы ради устроили эстафету между двумя командами, в которые входило поровну жителей от каждого города. Участникам приходилось передавать палочку, не видя принимающих, которые, в свою очередь, следили за ее приближением и пытались схватить – и иногда гонялись за ее хозяином, если промахивались или если передачу было сложно провернуть, не имея надежной точки опоры. Элис уже не помнила, какая из команд одержала победу, но сама она под конец просто каталась по траве, хохоча от радости и изумления при виде этого развеселого действа. Несколько месяцев спустя отец сказал ей: это небезопасно, я больше не смогу вас навещать – не исключено, что я разносчик ужасной болезни.

Ее нога по-прежнему пульсировала в месте надреза, но Элис подавила боль усилием воли. Эта рана затянется; сейчас ее внимания заслуживали лишь те, что продолжали расти.

Когда комнату обошел последний из препаратов, исследователи закрыли свои блокноты и передали их на рабочий стол Ребекки, откуда их могла забрать Элис.

– Не торопись, – сказала ее мать. – И если чьи-то заметки окажутся двусмысленными или нечитаемыми, не стесняйся просить разъяснения.

– Договорились.

Оставшись одна в своем рабочем кабинете, Элис взялась за сведение всех данных в табличную форму. Четверо наблюдателей, которые в данный момент не могли видеть ритеранскую материю, вполне ожидаемо сообщали о том, что препараты либо отличались высокой разреженностью, либо были вообще пусты. Элис перемешала обманки случайным образом, предварительно зафиксировав номера образцов, и теперь была рада, что ее собственная омертвевшая ткань еще не успела рассеяться до состояния межфракционной видимости.

В отчетах некоторых исследователей – правда, вовсе не тех двоих, от которых это как раз и ожидалось – образцы Тимоти были представлены совершенно по-разному. Мистер Пемберти и миссис Коллард так и не смогли заметить отличий между препаратами Тимоти и Элис – и там, и там они увидели лишь горстку митонской и дрейвильской пыли. Вполне вероятно – ничего, кроме собственной отмершей кожи и ресниц. Если мистер Пемберти надеялся, что эти следы чужеродной материи станут предвестником победы, его ждало сильное разочарование.

Обнаружить детали, отличавшие больную ткань от здоровой, удалось мистеру Уоррену и мистеру Гревеллу. На границе ритеранской плоти Тимоти – схематично изображенной матерью Элис и миссис Бэмбридж на фоне сетки, покрывавшей верхнюю часть предметного стекла, – они оба заметили узкую крапчатую область, оставшуюся невидимой для всех остальных наблюдателей.

Теперь, несмотря на недоумение, Элис была вдвойне довольна своим личным вкладом в подготовку образцов; они не только доказали, что незначительное загрязнение фракциями Митона и Дрейвиля не имеет никакого отношения к Дисперсии – теперь мысль о том, что результаты мистера Уоррена и мистера Гревелла были получены, благодаря какому-то сговору, выглядела в тысячу раз нелепее. Даже реши они заранее договориться насчет серии сфабрикованных рисунков, откуда им было знать, что в образцах с ее собственной, незараженной плотью картинка должна быть пустой?

Но если здесь не было никакого подлога, правда оказывалась куда более странной, чем предполагалось. Мистер Уоррен был родом из Салтона, мистер Гревелл – из Риджвуда; вне зависимости от количества детрита соответствующих фракций, который мог проникнуть в тело Тимоти за время более раннего цикла, к моменту взятия образца его бы почти не осталось.

Элис дюжину раз перепроверила все конспекты, прежде чем заключить, что ее резюме было исчерпывающим и точным. Пусть факты говорят сами за себя; дать им объяснение она не могла.

Она откинулась на спинку кресла, жалея, что у нее не осталось задач, которые могли бы отвлечь ее от боли в ноге. Бумажная кипа, которую ей передал Тимоти, по-прежнему лежала на краю стола – хорошо увлажненная, но по-прежнему непрочитанная; она была уверена, что эти записи лишь раздосадуют и собьют ее с толку точно так же, как отчеты исследователей Дисперсии, но уже пообещала Тимоти, что сделает все от нее зависящее, чтобы разобраться в его изысканиях.

Она взяла в руки первую страницу и погрузилась в чтение.

– Ты, наверное, уже почувствовал запах хлеба, но я избавлю тебя от необходимости гадать, что еще я тебе принесла – твои бумаги, с кое-какими вопросами, и мои собственные расчеты, которые я бы хотела тебе показать. На этот раз никакого скальпеля.

На мгновение Тимоти потерял дар речи. Элис достала каравай и положила его на стол. – Три приятных новости в один день, – наконец, произнес он. – Даже не знаю, как теперь быть.

Элис вручила ему записи. – В тригонометрии и алгебре я разобралась без особых проблем, – сказала она – по крайней мере, на уровне механических манипуляций, которым меня учили в школе. Но для полноценного понимания твоей задумки мне пришлось перефразировать ее своими словами, и я хочу быть уверенной, что моя интерпретация согласуется с математическими выкладками.

Тимоти сменил позу на постели. – Что ж, хорошо. Расскажи, как это выглядит в твоем понимании.

– Насколько я понимаю, твоя идея заключается в том, что циклы можно полностью описать, используя нечто вроде теней, – начала она. – Палка, расположенная под углом, в полдень отбрасывает тень на землю, а на закате оставляет тень на стене – при этом сохраняется информация о ее расположении относительно направлений, лежащих в плоскости тени, но теряются все прочие детали ориентации. – Она замешкалась, уже сейчас чувствуя сомнения в том, что не выставила себя на посмешище.

– Продолжай, – настоятельно произнес Тимоти. – Если я замечу расхождение, то скажу об этом, но пока что я не виду в твоих словах ничего, что противоречило бы моему собственному пониманию.

– Циклы происходят в двенадцатимерном пространстве, – вновь заговорила Элис, – но размерности, по-видимому, объединены в тесно связанные друг с другом пары, а также в пары пар. Каждая из фракций похожа на наклонную палку, которая постоянно меняет направление, следуя определенному правилу теней: тени, которые она отбрасывает на плоскости, образованные шестью парами осей, должны вращаться с постоянной частотой – которая, однако же, отличается от пары к паре. Таким образом, вне зависимости от нашего родного города, все мы отбрасываем тени в одну и ту же шестерку плоскостей, в пределах которых они вращаются с соответствующими скоростями. Все фракции подчиняются одним и тем же законам; вся разница между нами заключается лишь в исходном направлении.

Тимоти улыбнулся. – Ты абсолютно права. Мы петляем по двенадцатимерному пространству в весьма изощренном танце, но поскольку мы не касались друг друга, когда впервые зазвучала музыка, правила, которым мы все подчиняемся, продолжают и дальше защищать нас от столкновения с соседями.

– И тем не менее, – сказала в ответ Элис, – иногда мы все же умудряемся наступить на чужие пальцы.

– То есть чувствуем присутствие друг друга в обычном пространстве?

– Именно.

– Продолжай, – ободряюще сказал Тимоти.

– Все опять-таки объясняется правилом теней, – добавила она. – Но на этот раз двенадцатимерное пространство делится на части по-другому. Вместо шести пар направлений, контролирующих изменение каждой фракции, мы имеем дело с тремя парами пар – которые к тому же не совпадают с парами исходных двенадцати направлений. Исходный каркас выглядит как будто перекошенным.

Тимоти кивнул, соглашаясь с ее словами; она правильно поняла составленную им таблицу чисел, выражавших взаимное преобразование двух наборов направлений.

Элис продолжала. – Именно этими тремя парами пар определяется акт взаимодействия: видеть и осязать друг друга мы можем лишь в том случае, когда оба отбрасываем длинные тени в пределах одного и того же четырехмерного пространства. Для нас это условия выполняется всегда, так как мы принадлежим к одной фракции – а значит, наши тени идентичны. Но для людей из разных городов все сводится к тому, как шесть теней, вращающихся наподобие стрелок в часах, перемещают тройку теней другого рода через границы разных… не знаю, как назвать эти пространства, не проговаривая каждый раз их полного определения.

– Области взаимодействия, – подсказал Тимоти.

– Я никогда не думала, что фракции находятся в движении, – призналась Элис. – Мне казалось, что взаимодействие между ними становится то слабее, то сильнее, согласно какому-то сложному правилу и что таков порядок вещей. Но в твоей трактовке все выглядит так, будто каждая из фракций может «находиться» в одном из трех «мест», и если двое из нас одновременно занимают одну и ту же область пространства, то нет ничего удивительного в том, что мы видим там именно синхронного с нами гостя, а не двух других, находящихся в совершенно других местах.

– «Неудивительным» я бы это, пожалуй, назвал с натяжкой, – заметил в ответ Тимоти. – Но я рад, что эта идея кажется тебе логичной.

– У меня все еще остались кое-какие вопросы, – сказала Элис.

Тимоти развел руками. – Я к твоим услугам.

– Как в эту картину вписывается камень, если он не является конгломератом всех шести фракций. Это распространенное мнение, но лично мне оно всегда казалось невразумительным.

– Я думаю, что камень представляет собой конгломерат фрагментов, каждый из которых отбрасывает тень в пределах лишь одной пары направлений, образующих часы. Поэтому их движение по кругу подчиняется очень простой закономерности, без смешения разных частот, как в случае с фракциями. Тени, которые эти направления отбрасывают в пределах трех областей взаимодействия, имеют примерно одинаковую длину – так что камень содержит эти компоненты в равной степени, не принадлежа ни к одному из них.

Элис закрыла глаза и попыталась представить описанное; отчасти это было похоже на диагональ, идущую сверх вниз через кубическую комнату и соединяющую два ее самых удаленных угла; все тени, которые она отбрасывала на грани куба, имели одну и ту же длину. – Получается, к какой бы фракции мы ни принадлежали и как бы ни двигались, непременно столкнемся с камнем, неизменным и незыблемым.

– Согласно моим расчетам, он может слегка меняться со временем, – пояснил Тимоти, – хотя измерить разницу, вероятно, будет не так просто.

Элис обвела взглядом палату, задумавшись о том, мог ли их восхитительный в своем безумии разговор привлечь внимание других пациентов, но все они, по-видимому, были поглощены собственными мыслями и заботами.

– У тебя еще остались вопросы? – спросил Тимоти.

– Да. Но для этого мне придется обратиться к собственным наработкам. – Она достала из корзины копию сделанных ею записей, в которых были кратко изложены наблюдения группы исследователей. – Спустя несколько дней образцы из твоей раны содержали вещества, видеть которые могли только люди из Салтона и Риджвуда. – Она передала ему отчет, указав на соответствующую таблицу. – Но если они принадлежали к одной из этих фракций, как тогда им удалось прицепиться к твоему телу на момент взятия образца?

Тимоти нахмурился, но не сказал ничего, что намекало бы на его скепсис в отношении результатов. – Мы могли бы составить карту, – завил он. – При условии, что вещество будет достаточно долго сохранять целостность и не рассеется.

– Карту чего?

– Вы ведь собираетесь и дальше вести наблюдения за этими образцами, верно?

– Само собой.

– Отлично. – Он вдруг поморщился; дурманящая беседа отвлекала его от болезни, но рана, судя по всему, в очередной раз напомнила о себе.

– Мы продолжим наблюдения, но какую именно карту ты хочешь составить?

Тимоти вперился взглядом в пустое пространство рядом с Элис, дожидаясь, пока не утихнет боль. Затем он ответил:

– Скорее всего, вы нашли новую фракцию, незваного гостя, вторгшегося в танец шести. Но одно наблюдение не позволит нам как следует его изучить. Вам придется и дальше следить за этим новичком, отмечая моменты времени, когда он оказывается поблизости от каждой из танцующих пар. Возможно, тогда мы, наконец-то, что-то узнаем. И, возможно, сумеем придумать, как его выследить.

Элис приготовила для матери ее любимое блюдо – картофельный пирог с тушеным луком-пореем и тыквенным супом.

– Я должна тебе кое о чем рассказать, – призналась Элис после того, как убрала тарелки.

– Я так и подозревала, – вздохнула Ребекка. – Что ж, выкладывай, пока я еще не вышла из своего сытого оцепенения.

Первым делом Элис поведала ей о дополнительных образцах, которые она ввела в процесс исследования.

– Довольно изобретательный ход, – неохотно согласилась ее мать. – Пожалуй, стоит внедрить это в качестве стандартной практики; держать сам факт в секрете нам не удастся, но мы можем, по крайней мере, скрывать особенности препаратов от самих наблюдателей. Я бы, конечно, предпочла, чтобы ты взяла здоровые образцы у кого-нибудь другого; не стоит резать ради этого саму себя.

Элис была склонна согласиться, но не знала, кто еще мог бы вызваться для этого добровольцем.

– Я обсудила результаты с Тимоти, – сказала она. В отличие от ее импровизированного донорства тканей, подобный проступок находился под явным запретом; Ребекка не хотела, чтобы каждое гипотетическое открытие давало больным надежду на исцеление, а затем вновь втаптывало их ожидания в грязь. – Но я была перед ним в долгу, и беседа оказалась довольно плодотворной. Потому что у него есть кое-какие идеи по существу нашего исследования.

Когда Элис начала излагать свою версию теории, выражение ее матери, изначально настороженное, сменилось сначала недоумением, а затем и вовсе неприкрытым пренебрежением.

– Как-то это чересчур напоминает планетарные эпициклы, – заметила Ребекка.

Элис почувствовала раздражение. – Возможно, на первый взгляд так и есть, но если ты не в состоянии предложить уточнение, которое бы не уступало по элегантности гелиоцентрическим орбитам, то причудливым и бессистемным мне кажется именно старое объяснение цикличности.

– Ты не думала, что с его стороны это не более, чем отчаянная попытка ухватиться за соломинку? Люди годами умирали от Дисперсии у него на глазах, и теперь справиться с собственной ситуацией он может, лишь убедив себя в том, что лично обнаружил все ответы, которые до него не мог найти ни один человек.

– Нет, я так не считаю, – с жаром ответила Элис. – Возможно, обстоятельства и правда помогли ему сосредоточить свои мысли на конкретной задаче, но… какие бы физические процессы ни лежали в основе циклов, ему, похоже, удалось придумать для этих законов самую компактную формулировку, чем все, кто занимался проблемой до него.

– Возможно. Если его формулы согласуются с традиционными календарными алгоритмами, то ему в каком-то смысле удалось модернизировать старую нотацию. В реальности это всего лишь способ учета, но определенная польза в нем есть.

Элис старалась сохранять спокойствие; ей вовсе не обязательно было убеждать мать в правоте Тимоти. Требовалось лишь склонить ее к тому, что направления исследований, которые могли поспособствовать проверке его гипотез, заслуживали дальнейших изысканий.

– Но мы ведь будем и дальше наблюдать за его образцами, верно? Еще хотя бы неделю? – Элис не участвовала в дискуссиях, последовавших за аномальным результатом эксперимента, но видела на одной из грифельных досок надпись «явное загрязнение образцов!». Если после всех попыток не дать исследователям пойти на поводу у чьих-либо пристрастий они просто выбросят препараты, идущие вразрез с их предубеждениями, у нее, как ни прискорбно, возникнет искушение применить скальпель с совершенно иной целью.

– Мы продолжим наблюдения, – ответила Ребекка. – Не знаю, в чем там дело, но пока что нам не хватает данных, чтобы списать все на ошибки в подготовке образцов, так что отказываться от них было бы преждевременным.

Элис прикусила язык; она получила, что хотела.

Почти.

– Митонцы будут голосовать уже на следующей неделе, – сказала она. – Можешь поговорить с мистером Пемберти насчет короткого путешествия в Митон…, чтобы он смог внести коррективы в свою публичную позицию?

Ее мать была удивлена. – С чего ты взяла, что он станет следовать моим указаниям?

– Ты ему до сих пор небезразлична. Это же очевидно.

Ребекка промолчала. Элис не понимала, как просьба, высказанная ее отцу, может поставить мать в неловкое положение. – Если победит миссис Кенворт…

– О, люди не настолько глупы! – перебила ее Ребекка.

– Разве продолжение изоляции не станет проблемой само по себе?

– Изоляция – никудышная политика, но ее моментально свернут, если мы найдем лекарство от Дисперсии. – Ее мать встала со стула. – Обед был чудесным. – Она наклонилась и поцеловала Элис в лоб. – А сейчас мне пора в постель.

– Ты уже наверняка видел достаточно, чтобы ответить на вопрос, разве нет? – написала на своей доске Элис.

Мел ее отца на мгновение завис в воздухе, после чего выдал ответ: «Мне потребуется еще один раунд наблюдений».

– Зачем? – поспешно нацарапала Элис, после чего сделала паузу, чтобы стереть написанное и освободить место для новых слов. – До голосования осталось меньше недели!

– Лучше вернуться назад с однозначным вердиктом, чем попросту возбуждать сомнения, – написал он.

Элис была рада, что отец не видел раздраженного выражения на ее лице. Что это, если не бесчестность и малодушие – или, как минимум, зловредная форма нерешительности? Но она уже чуть не упустила Николаса в Митоне, бесцеремонно раскритиковав его работу; Элис не собиралась вступать с ним в препирательства – ведь прямо сейчас ей было сложнее всего оценить момент, когда она уже пересекла невидимую черту и лишь подогревает его упрямство и ершистость.

Она снова взяла в руки мел и спокойно написала: «Ты уверен, что успеешь распространить эту новость среди горожан?»

– Да, – без промедления написал он.

– Как быть со сторонниками миссис Кенворт? – возразила Элис. – Легко ли будет убедить их твоими доказательствами?

Он сделал паузу, затем начисто вытер доску и написал в ответ: «Переубедить их я не смогу, но они слишком малочисленны, чтобы решить исход голосования».

Ответ не удовлетворил Элис, но ничего другого она предложить не могла.

– Еще один раунд? – написала она. – И потом ты передашь новости митонцам, независимо от исхода?

– Да, – ответил он.

Прежде, чем отнести препараты обратно в шестиугольный кабинет, Элис перенумеровала их своим секретным ключом; таким образом, более ранние заметки не наведут исследователей на мысли об ожидаемом результате. Чувство вины от собственного нежелания доверять своим коллегам сошло на нет; любая стратегия, повышавшая благонадежность наблюдений, или выявлявшая какие бы то ни было пристрастия, стоила затраченных усилий.

Сейчас Элис видела лишь собственную мать и мистера Уоррена, но хотя остальные участники исследования выглядели, как жестикулирующие в воздухе ювелирные украшения, в ее воображении все они передвигались по огромному, темному бальному залу, где каждую пару освещал собственный источник света, так сильно слепивший глаза, что они попросту не могли взглянуть в другой конец комнаты и хотя бы мельком уловить прочих танцоров. Ее отец танцевал с миссис Бэмбридж, а мистер Гревелл – кружился в вальсе с миссис Коллард. В действительности эта занятная фантазия не отражала всего великолепия умопостроений Тимоти, но именно он ввел в обиход танцевальную метафору, а Элис была более, чем готова принять ее в качестве замены, которую могли охватить своим умом простые смертные, не обладавшие навыками мышления в двенадцати измерениях.

– На этот раз ты случайно не подбросила туда образцы, взятые у бродячих кошек? – с ехидством спросила ее мать, делая первый набросок.

– Бродячие кошки для этого бы не подошли – пришлось бы брать домашних, – ответила Элис. – С бродячими животными никогда не знаешь наверняка, из какой они фракции.

По ходу наблюдений она пыталась оценить настрой исследователей, исходя из их манеры письма – ритм, паузы, обдуманность. Злились ли они, были ли в замешательстве или чувствовали, что их гипотезы получили заслуживающее того оправдание? Тимоти не дал им четких прогнозов; гипотетическая седьмая фракция была слишком плохо определена, чтобы вписаться в систему остальных шести. Но доказательства того, что Элис не справилась со своими обязанностями, заразив образцы веществом из Салтона или Риджвуда, будет опираться как на справедливость теории Тимоти, так и на определенную удачливость незваной фракции. Ведь наблюдать аномальную ткань могла лишь одна из трех танцующих пар, и две из них по-прежнему не имели противоречий с гипотезой о заражении. Они, возможно, решили бы этот вопрос, проведя через неделю дополнительный круг ревизий, но избирателям Митона от этого не будет никакого толка.

В записях ее отца была зачеркнута одна строка. Что это означало? Элис видела, как он настраивал микроскоп, поворачивая рукоятку, которая поднимала и опускала тубус устройства. Стал бы он лгать о результатах наблюдений ради защиты собственной репутации? Лишь бы отсрочить крах своей теории? Почему она не родилась от камня – ведь тогда Элис могла по очереди встать рядом с каждым из шести исследователей и увидеть ровно то, что видели они?

Когда тетради с записями были собраны, Элис замешкалась, чувствуя неготовность взять их в свои руки. Стенограферы писали, оставляя слой чешуек на грубых листах волокнистого материала, игравшего роль книжных страниц; чтобы повредить поверхность, достаточно было провести по ней кончиком пальца. Занимаясь подготовкой предметных стекол с препаратами, она думала, что приняла все меры предосторожности, но разве ее собственная беспечность не была более вероятным объяснением, чем результаты, указывающие на истинную природу заболевания? Образцы собственных тканей она поместила внутрь предметных стекол на день позже, чем образцы Тимоти; это уже могло объяснить, почему один из препаратов оказался чистым, а другой – нет.

– Ты это сделаешь, или мне найти кого-то другого? – спросила ее мать.

– Сделаю.

Элис отнесла книги в свой рабочий кабинет. Больше никаких задержек финального вердикта – и никаких отказов или оправданий, если истина окажется не на ее стороне. Она должна была проявить такую же честность, которую ожидала от самих исследователей.

Элис открыла собственную тетрадь и принялась заносить результаты в таблицу, переписывая и упорядочивая данные без какой-либо интерпретации – ключ, раскрывавший подлинное происхождение каждого препарат, по-прежнему лежал запертым в ящике ее стола. Она подумывала о том, чтобы перемешать и сами тетради, а заодно скрыть имена их авторов, но почерк ученых был известен ей слишком хорошо; все, что оставалось Элис, – это жужжать про себя, пытаясь нарушить ход собственных мыслей всякий раз, когда она замечала попытку поразмыслить о том, просмотрела ли она достаточно результатов, чтобы расшифровать их значимость и понять, начала ли чаша весов клониться в ту или иную сторону под тяжестью фактов.

Когда дело было сделано – и было уже поздно задумываться о плюсах и минусах фальсификации данных, пусть даже и на тот срок, которого бы хватило ее отцу, чтобы вмешаться в результаты митонского голосования, – Элис отперла ящик и достала список, которому следовала при нумерации препаратов.

После расшифровки стало ясно, что ее собственная омертвевшая плоть уже начала подвергаться рассеянию; наиболее четко ее видели мистер Уоррен и мать Элис, но следы ее тканей заметили и четверо остальных исследователей. Та же судьба постигла и плоть Тимоти; в какой-то степени ее могли видеть все.

В то время как странные крупинки, обнаруженные в ходе предыдущего раунда наблюдений мистером Уорреном из Салтона и мистером Гревеллом из Риджвуда, сейчас оказались недоступны ни тому, ни другому, ни их теперешним партнерам по танцу.

В этот раз их изобразили мистер Пемберти и миссис Бэмбридж – причем более или менее в тех же местах, что и их предшественники.

Элис закрыла глаза; она была слишком потрясена, чтобы почувствовать что-то помимо облегчения, и даже не могла объяснить смысл увиденного. Раньше, столкнувшись с подобными фактами, она бы заявила, что инфицированная ткань «перешла в другую фракцию», но с точки зрения теории Тимоти такое предположение было попросту абсурдным.

Именно мистер Уоррен и мистер Гревелл продолжили движение вперед, направляясь каждый своей дорогой в две оставшиеся области взаимодействия. С крупинками плоти этого не произошло; они остались на месте, чтобы рано или поздно столкнуться с новой парой гостей.

Но кто должен был находиться под тем же самым светом до них, если бы Элис удалось обратить танец вспять? Сами взаимодействия она знала наизусть, но для ответа на вопрос этого было недостаточно. Тогда она откопала свои заметки по формулам Тимоти и, сев, занялась проверкой и перепроверкой результатов.

На момент взятия образцов в той же самой области взаимодействия находился и Тимоти. Вторженец не мог просто стоять на месте, однако не примкнул и к более масштабному танцу. Петляя по своему маршруту, он каким-то образом оставался в пределах четырех измерений одной, конкретной области, терпеливо дожидаясь всех, кто оказывался поблизости, чтобы заключить их в свои объятия.

Элис сидела на скамейке рядом со скульптурой, приветствовавшей путников по дороге в Ритер; форма кривобокой пирамиды внушала уверенность в том, что встреча, на которую она так надеялась, все-таки состоится. Все балки по-прежнему выглядели в равной степени надежными; увидев эту конструкцию в первый раз, Элис бы вряд ли смогла угадать, к какой фракции принадлежала каждая из них.

Она заметила на дороге отца, который быстрым шагом направлялся в ее сторону. Элис поднялась и помахала ему рукой, не зная, стоит ли ей выбежать ему навстречу. В ответ он поднял руку, и Элис показалось, что на его лице появилась улыбка.

– Есть новости? – прокричала она, когда решила, что он подошел достаточно близко, чтобы расслышать ее голос.

– Они сворачивают изоляцию! – объявил Николас. – Перевес был небольшим…, но решающим!

Элис направилась к нему. – Поздравляю! – При мысли обо всех обвинениях, которыми ей раньше доводилось бросаться в его адрес, она ощутила укол стыда. В итоге он действительно ратовал за правду; просто потребовалось какое-то время, чтобы его убедить.

Когда они встретились, Николас бросил беглый взгляд на скульптуру; он быстро обнял дочь, и они вместе направились в сторону города.

– Мистер Уоткинс, наверное, жутко злорадствовал?

– После голосования он, похоже, был крайне доволен собой, – ответил ее отец, – но боюсь, что к нашим наблюдениям он отнесся с тем же недоверием, что и к моей теории межфракционного загрязнения.

– А миссис Кенворт?

– Продолжает стоять на своем, как ты, наверное, догадалась.

– Но голосование есть голосование? – осторожно спросила Элис. – У нее нет другого выбора, кроме как согласиться с решением большинства?

– Она определенно не станет мешать тем, кто захочет покинуть город. Но я бы не стал списывать со счетов ее сторонников: не исключено, что они станут терроризировать гостей, так что всех наших соседей нужно предупредить, чтобы те действовали с осторожностью. Возможно, уже через несколько месяцев в наши города снова вернутся ярмарки, но нельзя рассчитывать, что все вернется в норму за одну ночь.

– Это точно. – Элис рассмеялась и повернулась лицом к Солнцу. – Но какой-никакой, а прогресс, верно? – В своих мыслях она лелеяла сумасбродную фантазию, в которой все соседние города, подражая примеру Ритера, начали организовывать собственные исследовательские группы. Надеяться на то, что к подобной затее присоединится и сам Митон, было явно преждевременно, но это не исключало всего остального. Разве есть более подходящий способ приблизить победу над болезнью, чем подвергнуть ее еще более пристальному изучению – особенно теперь, когда с карантином было покончено, а Дисперсия, наконец-то, начала раскрывать свои секреты?

Отец произнес что-то неразборчивое; взглянув на него, Элис заметила, что он уже начал растворяться в воздухе.

– Не беспокойся, я тебя провожу! – прокричала она. Они оба носили кольца и браслеты; Николас мог идти следом за дочерью, уверенный, что она успеет предотвратить контакт со случайным прохожим, ведь в противном случае им грозить взаимно травматичная колокация.

– Отлично, – крикнул он в ответ. Его голос звучал совсем не так, как если бы отец обращался к ней издалека; судя по всему, ослабление взаимодействия между ним и фракцией воздуха, колебания которой могли уловить уши Элис, варьировалось в зависимости от конкретных обертонов, что придавало его голосу пугающе пронзительный тембр.

Она медленно вошла в город, стараясь как можно чаще оглядываться назад – проверяя, не отстал ли отец, и есть ли у нее самой четкое понимание размеров тыльной зоны, которую ей нужно было оберегать от посторонних. Несколько прохожих смерили их осуждающим взглядом, но в итоге ничего не сказали и решили остаться на почтительном расстоянии. Элис не могла винить их за неодобрительное отношение, но ведь это она упрашивала отца как можно скорее вернуться с новостями о референдуме, так что ответственность за столь неудачное стечение обстоятельств по большей части лежала на самой Элис.

Проводив мистера Пемберти в его съемную комнату, Элис направилась к больнице. В коридоре она увидела мистера Болтона, отца Тимоти, который как раз выходил из палаты.

– Я могла бы вернуться позже, – сказала она.

– Возможно, сейчас самое время прекратить, – посоветовал он.

– Прекратить что?

– Возвращаться.

Элис замешкалась. – Болезнь перекинулась на его легкие, – ответил мистер Болтон. – Сейчас ему тяжело не то, что говорить, а даже просто дышать. Ему, наверное, осталось всего несколько дней, но поддержать разговор он уже не сможет.

Элис не хотелось оплакивать Тимоти в присутствии его отца; это казалось нарушением личных границ, попранием его собственной скорби. – Вы должны знать, что его идеи оказывают нам неоценимую помощь, – сказала она. – Без них мы бы до сих пор блуждали во тьме.

Мистер Болтон рассеянно кивнул, будто это казалось ему столь же бессмысленным, как и любая другая попытка утешения. – Он хотел передать тебе кое-что из своих записей. Ты можешь забрать это у медсестер.

– Спасибо.

Элис подошла на сестринский пост и стала ждать, не желая отвлекать тех, кто был занят своими обязанностями в палатах. Она злилась на себя из-за того, что оказалась настолько неготовой к этому моменту; Элис слишком часто доводилось видеть, как резко ухудшалось состояние других больных, чтобы случай с Тимоти застал ее врасплох. Неужели она и правда думала, что шестерка сможет так быстро распутать эту загадку, чтобы найти для него лекарство? Даже с учетом подброшенных им озарений, добиться цели за столь короткий срок было невозможно.

Она поймала на себе взгляд медсестры и объяснила, что именно ей нужно. Корешки страниц держали в воде, и слова Тимоти по-прежнему выглядели свежими на переплетенных стеблях камыша.

Элис прочла новые заметки на обратном пути к складу; там были кое-какие выкладки, но куда большую часть занимали объяснения, гипотезы и советы. – Следует помнить, что все формулы описывают идеальное движение, в то время как реальная траектория неодушевленной материи расходится от нее подобно волне. Живые существа, однако же, избрали именно этот, идеализированный путь, сделав его целью собственной стратегии: они впитывают и отторгают вещество по мере необходимости, чтобы держаться вблизи намеченной траектории, даже когда законы природы, на глубочайшем из своих уровней, пытаются силой увести их в сторону. Необычный организм, который вам удалось открыть, наверняка следует собственной стратегии – не исключено, столь же древней, что и известные нам фракции. И если это действительно так, то причина, по которой мы никогда не страдали от этой болезни в прошлом, возможно, заключается в том, что от нее раньше не страдал и этот микроб. Если она вредит нам сейчас, то дело, вероятно, в том, что она и сама больна.

Элис прокручивала эту мысль в голове, стараясь облечь ее в нечто большее, чем поэтические слова. Организм, научившийся удерживать себя в пределах одной области взаимодействия, не смог бы надолго заразить обычное существо; если он не мог жить самостоятельно, то в лучше случае ему оставалось надеяться лишь на нового хозяина из другой фракции. Однако человеческие фракции, даже в лучшие времена, никогда не смешивались друг с другом в достаточной степени, чтобы такое поведение смогло развиться в действенную стратегию выживания.

У других видов фракции также сохраняли чувствительностью к риску колокации, хотя и не отличались настолько жесткой сегрегацией по географическому признаку. Не исключено, что естественным местом обитания вторженца было тело птицы, лисы или стрекозы, а ветер переносил его между ветвями шестистороннего семейного древа, не создавая потребности в поисках жертвы, отличавшейся особенно широким ареалом.

Но как же он в таком случае умудрялся месяц за месяцем разрушать тело Тимоти? На этот вопрос у Элис было лишь два варианта ответа: либо существовало целое множество инфекционных агентов, которые были распределены по всем трем областям взаимодействия, поочередно занимая и покидая тело носителя. Либо крупинки, которые они увидели под микроскопом, вели себя совершенно иначе в окружении живой ткани. Чтобы заразить человека и продержаться в его теле больше нескольких дней, они должны были перемещаться из одной области в другую.

Элис сидела в своем кабинете, раз за разом перечитывая заметки. Тимоти нашел одну из возможных, идеальных траекторий, которой мог придерживаться вторженец – по крайней мере, в своей наблюдаемой форме, будучи запертым рядом с омертвевшей тканью на предметном стекле микроскопа. Правда же заключала в том, что самый главный вопрос по-прежнему оставался без ответа: каким образом инфекции удавалось так долго оставаться внутри тела и почему она причиняла столько вреда, когда, наконец, вырывалась на свободу?

Она отложила бумаги и разрыдалась, прикрыв рот рукой, чтобы приглушить звук – пусть даже у ближайших соседей Элис не было ни единого шанса услышать ее голос.

Элис проснулась от того, что кто-то колотил в дверь. Она оторвала голову от стола, не сразу осознав, где именно находится. Темнота навела ее на мысль, что сейчас ранний вечер; она, должно быть, задремала. Ей следовало быть дома и готовить ужин, но Ребекка не пришла бы разыскивать свою дочь в столь агрессивной манере.

– Кто здесь? – крикнула она, зажигая лампу. Ответа не последовало, но стук продолжился. Открыв дверь, она увидела висящую в воздухе лампу – погасшую, как ей казалось, – и грифельную доску со словами: «В городе пожар. Я чувствую запах дыма».

Элис схватила свою доску и вышла на улицу вслед за гостем; ей, наконец-то удалось как следует разглядеть надпись – судя по знакомому узору трещин вокруг рамки, доска принадлежала ее отцу.

– Где? – пробормотала она, торопливо следуя за Николасом, который вел ее по запаху митонского дыма. Она надеялась, что отец ошибся: кто знает, что за странные обонятельные фантомы могли проявиться в конце переходной фазы?

Улицы были забиты людьми, спешащими на ужин или в гости к друзьям; Элис заметила изумленные взгляды при виде прыгающей вверх-вниз доски, которая петляла между ними на неприлично близком расстоянии, хотя сам мистер Пемберти сейчас был совершенно безобиден.

Они уже начали переходить через площадь, но затем ее отец остановился. – Таверна, – написал он. – Ближе подойти не могу.

Элис взглянула по направлению их движения. На дальней стороне площади располагалось три таверны, но все они казались целыми и невредимыми.

– Которая из них? – написала она. – Если считать слева от нас.

Николас помедлил. Насколько же плотным был дым, если он не мог ответить сразу? – Вторая, – наконец, написал он.

Элис побежала вперед, пробивая путь через толпу. Когда она вошла в таверну, ее буквально оглушил смех и гомон посетителей; оглядевшись по сторонам, она заприметила мужчину, который нес тарелку к одному из столов.

– Прошу прощения, – обратилась она, хватая его за локоть.

– Не могли бы вы дождаться своей очереди, – ответил он, вложив в свои слова больше терпения, чем она была вправе ожидать.

– Здесь пожар! Вам нужно все вывести!

Это привлекло его внимания, но затем он строго спросил: «Где?»

– Я не уверена, – призналась Элис. – Это митонский огонь. Он может быть где угодно. Может быть, прямо вокруг нас!

Она проследила, как замешательство на лице мужчины сменилось выражением недоверия. – Откуда вам это знать?

Элис старалась сохранять спокойствие; даже если в городе успели распространиться новости о прекращении карантина, визитеров вряд ли бы ожидали так скоро. – У меня в гостях митонец.

– И это он устроил пожар?

– Нет! Но он может видеть огонь и чувствовать запах дыма. Он указал на это место с расстояния, но сам подойти не может, потому что пламя слишком сильное.

Мужчина по-прежнему пребывал в нерешительности, хмурясь в ответ на ее эксцентричное заявление, не будучи, однако же, готовым отмести его как откровенную чушь. Элис подозревала, что выглядит, как сумасшедшая или пранкерша – а может быть, и подстрекательница, которая пыталась очернить их соседей в тот самый момент, когда те проголосовали за восстановление нормальных взаимоотношений между городами.

– Может, попробуете прислонить руку? К одному из столов?

Он подошел к пустому столику, отложил блюдо, которое держал в руках и плотно прижал ладонь к поверхности камня. – На ощупь слегка теплый, – согласился он. – Теплее, чем должен быть. – Он был все еще не уверен. Разве ребенком ему не доводилось видеть тот знаменитый фокус? Когда иллюзионист дает тебе прикоснуться к каменной плите, и ты чувствуешь, что она чуть теплее обычного, – а спустя минуту рассыпается на части?

Похоже, что все-таки доводилось.

– Дамы и господа! – прокричал он. – Я вынужден попросить вас покинуть наше заведение, соблюдая спокойствие. В здании пожар, и хотя огонь пока что изолирован и не успел охватить большую площадь, мы не можем рисковать вашей безопасностью, позволив вам остаться. В качестве компенсации за неудобства мы дарим вам бесплатные ужины, которые я буду рад предоставить в вечерние часы по вашему выбору, но сейчас, к большому сожалению, вынужден попросить вас уйти.

Элис почувствовала, как ее тело буквально осело от облегчения, когда ворчливые посетители начали гуськом покидать таверну. «Небольшой пожар» был очевидной ложью; если бы они попытались убедить всех этих людей, что те стали целями митонских террористов, то в итоге весь город мог сгореть дотла.

– Что теперь? – спросил у Элис хозяин таверны, будто та имела опыт в подобных вопросах. – Я смогу затушить его дождевой водой? Или песком? Песок должен сработать!

– В этом деле я не советчик, – ответила она. – Но пытаться победить огонь вслепую?.. – Она развела руками в обреченном жесте. – Мне жаль. – Элис не хотела, чтобы он лишился своего заведения, но она не собиралась просто стоять здесь, передавая ему ведра с песком в ожидании, что у здания вот-вот обвалится крыша.

Чтобы снова отыскаться своего отца, Элис потребовалась целая вечность. Его доска неуклюже покачивалась на площади, зажатая между потоками людей – многие из которых, судя по всему, были привлечены суматохой и задержались лишь для того, чтобы выразить свое разочарование – ведь пожара так никто и не увидел.

– Таверну эвакуировали, – написала она на своей доске.

– Хорошо, – ответил Николас.

– Кто мог на такое пойти? – написала Элис. Вопрос был риторическим, но ее замешательство – вполне искренним. При всем ее беспокойстве из-за экстремистов, поддерживавших миссис Кенворт, она не могла и предположить, что эти люди решат действовать так поспешно или со столь бессердечными намерениями.

– Должно быть, они ушли раньше меня, – написал отец. – Подготовились еще до объявления голосования.

Они должны были знать, что проиграют, но несмотря ни на что оставались преданными собственным убеждениям. И все же как именно они представляли исход своего поступка? Что жители Ритера и еще четырех городов просто бросят свои земли и уйдут, оставив Митон посреди магического рва из пустошей, которые защитят его от Дисперсии?

– Как думаешь, много ли у них было горючего? – спросила она отца.

– Примерно столько, сколько смогла бы унести дюжина человек, – ответил он, постаравшись вникнуть в самую суть вопроса. Не громадная армия, но и не жалкая горстка. Дюжина невидимых диверсантов была не в состоянии стереть город с лица земли, но вполне могла причинить вред многим людям – а еще большему их числу внушить неприязнь к соседнему городу.

На площади раздался громкий треск. Элис обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как таверна рухнула под собственным весом, вывалив на улицу обломки здания и подняв в воздух облако пыли; по размерам оно вполне могло посоперничать с дымом, который, судя по всему, и видел все это время ее отец.

Немного помолчав, зеваки принялись изумленно кричать друг на друга. Вскоре весь Ритер узнает, что причиной обрушения был отнюдь не маленький пожар, который каким-то образ нанес ущерб, несопоставимый с его собственными размерами.

– Пойдем со мной? – предложила Элис. Она не ждала, что посетители таверны попытаются до смерти забить своего невидимого благодетеля камнями, но избегать лишнего риска казалось вполне разумным: сейчас роль искры могло сыграть одно только присутствие его бестелесной доски, а толпа была готова поддаться любым слухам и кривотолкам, которые наберут вес в ближайшие несколько минут.

Элис и Николас вернулись на склад, ни говоря ни слова, но когда они, наконец, оказались внутри и почувствовали себя в безопасности, Элис спросила:

– Как нам быть? Сможет ли Митон приструнить этих людей?

– Пожалуй. – Ее отец замешкался, и занесенный над доской мел повис в воздухе. – Мне лучше вернуться в Митон и рассказать об их преступлении, – наконец, написал он. – Мистер Уоррен может взять на себя обязанности пожарного наблюдателя.

– Хорошо, – ответила Элис. Учитывая, что мистер Уоррен, по-видимому, проспал весь пожар, с отцом в подобной роли она бы чувствовала себя куда безопаснее, но ни один из посланников не будет воспринят митонцами с той же серьезностью, что и Николас.

– Пожалуйста, передай своей матери, куда я ушел.

– Конечно.

Он отложил доску, и Элис увидела, как распахнулась дверь на улицу. Когда отец ушел, она еще какое-то время стояла на месте, пытаясь представить события этого вечера в наиболее благоприятном свете. Несмотря на усилия саботажников, пожар обошелся без жертв. Они попросту выдали себя этим «широким жестом» и вскоре увидят собственными глазами, как все, кого они надеялись запугать, примут меры для своей защиты.

Перед уходом она навестила каждого из оставшихся исследователей и рассказала им о случившемся; все, кроме мистера Уоррена, город которого был вне опасности на ближайшие несколько дней, решили немедленно вернуться домой, чтобы передать эту новость жителям родных поселений.

Собираясь в дорогу, миссис Бэмбридж заверила Элис:

– Они не станут причинять беспокойство кому-то, кроме самих себя. Против них проголосовали другие горожане!

Элис улыбнулась, порадовавшись ее позитивному настрою, хотя часть ее мыслей продолжала нестись вперед, прорабатывая возможные сценарии, которые наверняка приходили в голову и ее врагам. Прийти в город ночью и спрятать в водосточном желобе нож. Утром, когда на площади полно людей, достать оружие и с дюжину раз ударить им в воздух; прежде, чем кто-то заметит левитирующий нож, вам наверняка удастся задеть хотя бы одного из прохожих. Остается только бросить орудие преступления и скрыться.

Что могло быть проще?

Для нападавшего – ни свидетелей, ни риска быть пойманным или наказанным.

Для жертвы – ни единого шанса на защиту.

Ребекка поднялась на сцену по наклонному пандусу и прошла к кафедре, опираясь на руку Элис, которая помогала ей удержать равновесие. – У нас есть предложение со стороны Митона, – объявила она. – Двенадцать наблюдателей, двенадцать добровольцев, готовых поступиться личным временем и комфортом собственных домов, чтобы жить среди нас ради нашей же безопасности.

– А кто защитит нас от них самих? – прокричал какой-то мужчина. Он не был одиноким диссидентом; Элис заметила, как кивают в знак одобрения другие люди в зале.

Ребекка помедлила, явно сбитая с толку реакцией слушателей. – С какой стати нам подозревать злой умысел в таком предложении? Если бы они хотели причинить нам вред, то не стали бы спрашивать разрешения, чтобы пополнить наши ряды. К тому же все они пройдут проверку…

– Проверку со стороны вашего мужа? – вмешалась женщина из публики. – Главного зачинщика изоляции?

– Со стороны всех добропорядочных жителей Митона! – парировала Ребекка.

– Добропорядочных на словах, – возразила ее оппонентка.

Мать Элис принялась бормотать еле слышные ругательства. Элис коснулась ее руки, но успокаивать Ребекку в таком состоянии было явно не к месту.

– Это одновременно признак дружелюбия и грамотной корысти, – заявила она. – Митонцы прекрасно знают, что эти теракты могут подорвать не только их собственную безопасность, но и надежду на процветание, которое, как они надеялись, наступит после окончания изоляции. Почему мы должны сомневаться в том, что эти люди настроены против фанатиков, пытающихся лишить их будущего?

Когда Ребекка уступила кафедру, место на сцене заняла ее оппонентка, миссис Коллинс. – Вот альтернативное предложение, которое нам следует довести до сведения своих соседей: каждый из пяти городов, которым угрожает опасность, должен направить добровольцев в оставшиеся четыре – так среди нас всегда будут находиться доброжелательные люди, способные засечь митонских диверсантов.

– Вчетверо больше людей, вчетверо больше усилий для их организации, вчетверо больше времени! – во весь голос прокричала ей Ребекка.

– И вчетверо безопаснее, – рявкнула в ответ миссис Коллинс.

– Это не так, – возразила Ребекка, которая теперь была попросту сбита с толку, будто не понимая, как ее собеседница могла придерживаться столь слабой аргументации.

Кое-кто из публики уже успел подхватить ее слова в качестве кричалки. – Вчетверо безопаснее! Вчетверо безопаснее!

Времени на организацию прямого голосования в масштабах целого города уже не осталось; теперь решать вопрос от имени горожан предстояло избранному ими же совету. Элис сидела рядом со своей матерью, пытаясь удержать ее от бессмысленной перебранки с оппонентами, пока советники, удалившись в свой кабинет, обсуждали друг с другом митонское предложение.

– Не стоило мне отправлять тебя в Митон, – мрачно заметила она.

– Почему же?

– Если бы город поддержал изоляцию, это хотя бы наполовину удовлетворило желания фанатиков. Возможно, это помогло бы удержать их в узде.

Элис решила, что таким витиеватым способом мать хочет сказать, что ей не следовало умолять своего отца вернуться в Митон, чтобы повлиять на исход голосования. – Понимать все задним числом, конечно, замечательно, – заметила она в ответ. – Возможно, тебе следовало просто похитить отца прежде, чем он ушел от нас в первый раз, и тогда вся эта истерия о сохранении чистоты фракций была бы уничтожена в зародыше.

Ее мать сухо рассмеялась. – Ну хорошо, я это заслужила. – Она опустила руку и, поморщившись, размяла свое колено. – Но мне и правда не стоило подниматься вслед за тобой на те холмы. За это я расплачиваюсь до сих пор.

Советники друг за другом вернулись в публичный зал.

– Мы со всей серьезностью и тщательностью обдумали выдвинутые предложения, – заверил собравшихся мэр. – И решили направить в Салтон, Дрейвиль, Боннертон и Риджвуд наших представителей, чтобы обсудить обмен наблюдателями на время возросшего напряжения между городами. Мы всячески приветствуем добровольцев, готовых принять участие в этой инициативе, и в ближайшие несколько дней сделаем несколько объявлений касательно процедуры регистрации и критериев отбора, которые соискатели должны будут указать в своих заявках.

– Ура, – отозвалась Ребекка.

– Можешь забрать мои грязные бинты, – решила миссис Джаспер. – Но не более того. Ты не будешь резать меня, как того несчастного парнишку!

– Разумеется, нет. Спасибо за помощь. – Лицо Элис вспыхнуло, но она все же проявила настойчивость. – Если вы позволите нам получить образцы мочи и стула…

– Это же просто отвратительно!

– Согласна, но если мы что-то найдем, это с лихвой окупит все наши усилия.

– При условии, что медсестры будут выдавать их тебе прямо из судна. И мне не придется видеть этого собственными глазами. – Она состроила гримасу. – Что вы вообще хотите найти, ковыряясь в этой мерзости?

– Если бы знали, нам бы вообще не пришлось этим заниматься, – ответила Элис.

– Разумно.

Элис, в конец измотанная, вышла из палаты, сумев заручиться согласием на неинвазивный забор анализов у восьми из двенадцати пациентов. Никто не разрешил ее взять образцы тканей или крови, но с какой стати им было это делать? Тимоти это ведь никак не помогло.

Вернувшись в рабочий кабинет, она приступила к подготовке препаратов, используя три бинта, взятых у пациентов с Дисперсией, и еще три – у больных с другими видами ран. Даже если им не удавалось застать болезнь с поличным внутри тела, круг возможностей вполне можно было сузить, изучая оставшийся после нее детрит.

Ее мать постучала в дверь и вошла, не дожидаясь приглашения. – Похоже, что на всех дорожках, ведущих вниз с холмов, кто-то начал втыкать деревянные колья, – сообщила она.

– Я не понимаю, – сказала в ответ Элис. – Если саботажники не видят колья, разве те причинят им какой-то вред?

– Говорят, что ответственные за это люди купили в Хэверфилде несколько кур, и теперь обмазывают навозом мелкие, острые камни, а потом подкладывают их на наконечники пик.

– Это… довольно изобретательно, полагаю. – Элис плохо представляла, действительно ли вторженцам грозила реальная опасность получить травму с последующим заражением крови, или все кончится тем, что зловонный камешек просто улетит в сторону, поддетый чьей-нибудь ногой. Впрочем, сейчас перед ней стоял более насущный вопрос.

– Почему я все-таки существую? – спросила она у матери.

– Мне казалось, мы уже давно обсудили этот вопрос.

– Выделения отца не смогли бы надолго задержаться внутри твоего тела – но он все равно приходится мне отцом – как если бы он был одним из ритеранцев. Так что в итоге его вклад был не физическим, а исключительно информационным.

– Да. – Ребекка с напускной важностью поджала губы. – Когда ты говоришь об этом вот так, напрямую, впечатление складывается и правда пугающее. Как будто можно забеременеть, просто прочитав не то стихотворение.

Элис рассмеялась, но продолжала стоять на своем. – Твое тело транскрибировало… нечто. И чем бы оно ни было, именно ему я, как минимум, обязана некоторым сходством со своим отцом – и по внешности, и по характеру. Но ограничивается ли его влияние только этим? Мы знаем, что отцовское наследие не сводится к одним лишь поверхностным признакам: даже если мать абсолютно здорова, отец все равно может передать своим детям какую-нибудь болезнь.

– Значит, отцовское тело иногда дает плохие советы, – заключила Ребекка. – Но стоит ли этому удивляться?

– Нет, но зачем к ним прислушиваться? – возразила Элис. – Почему мать передает плохие советы своему потомству, если сама она здорова, а отец – нет?

– С тем же успехом можно спросить, почему в мире до сих пор существуют болезни, – ответила Ребекка. – Почему бы все нам не найти какого-нибудь здорового человека и не создать его идеальную до мозга костей копию? Легко сказать, но не так легко сделать.

– Но если такой шанс хоть когда-то и выпадает, то явно в момент зачатия? Ведь когда дело касается формирования ребенка, единственный доступный ориентир – это подражание его родителям. Почему бы в таком случае не сымитировать одну только мать?

– А если она больна, что тогда? Что, если она сама носительница какого-то недуга? Матка не руководствуется какой-то всеведущей силой – и даже материнской интуицией. Я могу знать, что страдаю от ужасной наследственной болезни, которая передавалась в нашей семье по материнской линии…, но доступен ли этот вывод моей репродуктивной системе? Те же органы размножения, с минимальными отличиями, есть и у животных, которые совершенно не владеют абстрактными понятиями вроде «наследственной болезни».

– Звучит разумно, – нехотя признала Элис. – Значит, у тела нет другого выхода, кроме как идти на риск, перемешивая советы обоих родителей в надежде, что ребенок получит более высокие шансы на здоровую жизнь, чем мог бы, будь в природе универсальное правило, требующее всегда подражать строго матери или строго отцу.

Ребекка выразила согласие. – Судя по опыту разведения животных и наблюдения за человеческими семьями, оба родителя вносят в потомство равный вклад.

– И нет причин считать, что этот процесс будет протекать иначе, если отец и мать принадлежат к разным фракциям?

– Вряд ли, – ответила Ребекка. – В момент зачатия – если таковое вообще возможно – тело не может отличить фракции друг от друга. К тому же известны случаи, когда фермеры платили за возможность использовать быков-чемпионов из других городов, чтобы привнести их черты в поголовье собственного скота.

Элис до сих приходилось будто шарить в потемках, но теперь у нее, по крайней мере, появилось более четкое представление о конечной цели. – Если тело ребенка в равной мере наследует свои инструкции от обоих родителей, и родителям даже не нужно принадлежать к одной фракции, то все мы – в меру своего здоровья – по сути следуем одному и тому же алгоритму. К какой бы фракции мы ни принадлежали, процессы, посредством которых мы поддерживаем эту самую принадлежность – сопротивляясь дисперсии, затрагивающей неодушевленную материю – должны быть совершенно одинаковыми.

Ребекка была озадачена. – Я не понимаю, что ты имеешь в виду под словом «одинаковые». Ритеранский желудок поглощает ритеранскую пищу, а митонский – митонскую.

– Ты сказала, что у матки нет абстрактных представлений насчет родословной ее хозяйки, – ответила Элис. – Стало быть, и ритеранские желудок, легкие и печень не знают о том, что их обладатель родом из Ритера. Все мы определенно следуем одним и тем же правилам, которые дают разный эффект лишь в силу того, что конкретные органы находятся в разных местах. – Она подавила желание добавить: «И под местом я имею в виду вовсе не город, а часть двенадцатимерного пространства Тимоти». – Меры, которые мой организм предпринимает для поддержания собственной целостности, с его точки зрения, ничем не отличатся от того, что с аналогичной целью делает тело митонца.

– Они используют один и тот же механизм защиты, – согласилась Ребекка. – Хотя я не до конца понимаю, отчего ты придаешь этому такое значение.

– Потому между фракциями существует идеальная симметрия, – заявила Элис, – но отсюда вовсе не следует, что такой расклад был единственно возможным. Я могу без вреда для себя следовать отцовским инструкциям – то же самое было бы верно, если бы вы с отцом поменялись местами…, или ваш вклад перемешался как-то иначе. Если бы ты была родом из Боннертона, а он – из Дрейвиля, это бы ровным счетом ни на что не повлияло. Но не исключено, что где-то, в далекой стране есть деревня, жители которой не смогли бы зачать детей ни с одним из наших знакомых, поскольку инструкции, необходимые для выживания их потомства, не отвечали бы той же цели, окажись они задействованными в наших телах.

– Эмм… допустим. – В Ребекке вновь проснулось подозрение.

– Если Дисперсия принадлежит к седьмой фракции, – заключила Элис, – то шаги, которые она предпринимает для своего выживания, могут не иметь ничего общего с тем, что нужно для выживания нам. Переписав ее инструкции в нашу фракцию, мы можем носить их с собой, позволяя этой информации оставаться частью нашей плоти – но результат такого подражания будет совсем не похож на мою собственную, доброкачественную родословную. Скорее, это будет напоминать вынашивание ребенка, зачатого одним из обитателей этой мифической деревни.

– Боюсь, я потеряла нить разговора, – призналась Ребекка. – По-твоему, у жертв болезни был секс с гоблинами, и теперь они производят на свет нежизнеспособное потомство от этой запретной связи?

Элис взглянула на бумаги Тимоти. Ей хотелось сказать: «Если как следует присмотреться, все это есть в математических выкладках. Некоторые из переменных – всего лишь имена, которые можно переставлять безо всяких последствий. Другие же, напротив, отличаются, как верх и низ, как день и ночь».

Но в глазах ее матери все это было не более, чем работой счетовода.

– Не страшно, – сказала она. – Я и сама пока что толком не понимаю, к чему все это идет. Дай мне еще немного подумать.

Во время похорон Элис держалась от семьи Тимоти на расстоянии. Чем еще она могла быть для них, если не напоминанием о той самой болезни, которая забрала их сына и брата?

Когда собравшиеся покинули кладбище, к Элис подошел незнакомый молодой человек. – Кажется, я видел вас в больнице, – сказал он. – Вы врач-исследователь?

– Скорее, ассистентка.

– Меня зовут Кристофер.

– Элис. – Она пожала ему руку.

– Приятно познакомиться. Тимоти все время о вас говорил.

От неловкости Элис отрывисто рассмеялась. – Я рада, что ему было кому пожаловаться на свою мучительницу.

– Он никогда к вам так не относился, – заверил ее Кристофер. – Мы с ним вместе учились, и он уже тогда работал над своей системой. Поначалу я был настроен скептически, но потом начал понимать всю элегантность его идеи. Это похоже на попытку разобраться в смене дня и ночи, а заодно и временах года, затмениях, прохождениях и покрытиях, живя под небом, которое постоянно затянуто облаками. У тебя нет и шанса понять, что происходит на самом деле – но если не будешь обращать внимание на то, что тебе говорят циклы, то явно поставишь себя в еще более невыгодное положение.

– Он хотел стать учителем, да? – спросила Элис.

– Да. И был бы весьма неплох в этом деле. Если бы только у него хватало времени на посещение собраний ученых обществ. – В голосе Кристофера слышалось восхищение с ноткой зависти.

– А вы чем занимаетесь?

– Я строитель. – Он улыбнулся – наверное, заметил проблеск удивления на [1]ице Элис. – Что, по-вашему, каменщик не может любить математику? Могу вас заверить, если бы не геометрия, мы бы уже жили в руинах.

– О, в этом я не сомневаюсь. – Какое-то время Элис шла рядом с ним, не говоря ни слова. – Значит, вы обсуждали его идеи?

– Постоянно.

– Его работа была важна, – сказала Элис. – Жаль, что я смогла убедить в этом так мало людей. Я в состоянии понять большую часть оставленных им выкладок, но далеко не все. Если бы я могла обсудить их с кем-то, кто не счел бы их бессмысленной чепухой…

Кристофер кивнул. – Понимаю. Он всегда считал, что на принятие его идей уйдет целая жизнь. Тем, кто достиг этой цели раньше остальных, нужно держаться вместе.

Элис в подробностях пересказала ему наблюдения, собранные шестеркой исследователей. – Вне зависимости от времени сбора образцов в них всегда обнаруживались следы материи, сумевшей зацепиться за область взаимодействия, в которой на тот момент находился сам пациент. Такое не могло происходить постоянно, ведь тогда ее частички бы попросту отвалились.

– Но если удержаться в текущей области они пытаются все время, а удается им это лишь иногда, значит, именно успешная попытка и приводит к их отторжению, – заключил Кристофер. – Но почему они достигают цели? Или почему не достигают ее сразу?

– Я думаю, это чем-то похоже на разницу между копированием фрагмента книги, в котором предлагается некоторый метод копирования фрагментов книги, и фактическим копированием книги согласно этому методу.

– Тимоти вывел формулу, которая, вероятно, описывает седьмую фракцию – или даже целую тройку из седьмой, восьмой и девятой. Между обычными шестью фракциями есть некоторая симметрия: все, что делает представитель одной из них, по сути является лишь смещенной версией того, что делают другие. Это напоминает отражения внутри калейдоскопа; нельзя выделить одно из них и сказать, что оно чем-то отличается от остальных. Любое отражение можно считать оригиналом, и результат от этого нисколько не поменяется.

– Но новая фракция – это не просто отражение старых; чтобы поддерживать ее стабильность, нужно следовать совершенно иным инструкциям. А мы, следуя привычному алгоритму, переписываем инструкции для этого нового процесса копирования вместе со всей остальной нашей плотью, сохраняя их в целости и сохранности при обычном переходе между тремя областями взаимодействия. Но если мы каким-то образом спутаем захваченный по ошибке алгоритм с инструкциями, отвечающими за наше собственное копирование, наше тело может начать воспроизводиться не по тем правилам.

– А. – Кристофер остановился и широко улыбнулся Элис. – Представляете, в каком восторге он был бы от этой идеи?

«Может быть, но он бы обрадовался еще сильнее, если бы я подумала об этом раньше», – мысленно произнесла Элис.

– Каким-то образом мы поглощаем этот микроб, когда находимся с ним в одной и той же области взаимодействия, – как бы рассуждая вслух, произнес Кристофер, – и тем самым силой уводим с его предпочтительной траектории, «восстанавливая» так, как мы это делаем с нашей собственной плотью, которая начинает рассеиваться между фракциями. Поначалу наша жертва беззащитна – у нее нет иного выбора, кроме как следовать за нашим телом. Но пригрев микроба у себя на груди, мы, спустя какое-то время, начинаем считать его частью своего организма и даем чужаку карт-бланш. Сам по себе микроб слишком мал, чтобы целиком перетащить нас на свою траекторию, но когда он все-таки вырывается на свободу, то забирает с собой частичку нашего тела.

– Думаю, это очень похоже на правду, – согласилась Элис. – Но я не знаю, как это доказать, не говоря уже о создании лекарства.

Кристофер ненадолго задумался. – Я не врач, так что поискам самого лекарства посодействовать не смогу. Но я не боюсь пары синусов и косинусов, чего, по-видимому, не скажешь о некоторых ваших коллегах. Если микроб относится к совершенно новой фракции, то даже в тот момент, когда двое исследователей находятся вместе с ним в одной и той же области взаимодействия и, соответственно, могут его видеть, сила взаимодействия микроба с веществом каждой из их фракций должна отличаться, и это отличие можно измерить. Если Тимоти уже вывел нужное уравнение, я мог бы помочь вам с формулировкой прогноза.

– То есть… нам стоит измерить силу, с которой микроб сопротивляется колокации с различными материалами? – предположила Элис.

Кристофер покачал головой. – Это, пожалуй, немного чересчур. Почему бы не придерживаться уже знакомого вам визуального метода? Только сделать его точнее. Возьмите, к примеру, два клинышка из какого-нибудь ходового растительного материала: один из Ритера, другой – из Митона, и нарежьте их поперек на полоски разной толщины, чтобы исследователи, наблюдающие за микробом, могли сказать: «он задерживает свет микроскопа в той же степени, что и точка на клине в семи десятых от его тонкого конца». Если мы заранее спрогнозируем исход, и он, вуаля, сойдется с наблюдаемыми данными, то это определенно сыграет нам на руку, верно?

– Возможно.

Они добрались до центра города. – Может, я зайду сегодня вечером, и мы вместе составим прогноз эксперимента? – предложил он.

Элис услышала крики с противоположного конца площади; повернувшись, она увидела, что здание конференц-зала дрожит, будто во время землетрясения. На секунду она подумала, что здесь, как и в той таверне, всему виной пожар, но строение не потрескалось и не поддалось силе тяжести; все выглядело так, будто что-то наносит по нему удар за ударом.

Кристофер ответил чередой ругательств, которые вполне мог выдать каменщик, только что саданувший себя по руке. Но, как бы то ни было, настолько бледного лица Элис не видела даже среди пациентов больницы.

– Неужели какие-то люди на крыше орудуют молотками? – как бы размышляя вслух, спросила она.

– Человеку на такое сил не хватит, – заявил Кристофер. – Даже дюжине саботажников. Даже сотне.

Элис почувствовала, как что-то укололо ее сквозь брюки. Опустив глаза, она увидела несущееся по площади облако из гальки и щебня; его явно не могло закинуть на такую высоту простым порывом ветра.

– Беги, – тихо произнес Кристофер. Затем он проревел то же самое слово, указав вытянутой рукой на других очевидцев. – Беги! – повторил он, сделав всего несколько шагов, будто не желая покидать площадь, пока к его словам не прислушаются другие люди. – Бегите, идиоты, это наводнение! – завопил Кристофер и, схватив Элис, потащил ее следом, начав разгоняться в обратном направлении.

Она вырвалась и помчалась на запад.

– Что ты делаешь? – закричал он.

– Моя мама…!

– На это нет времени!

Элис обреченно подняла руки и, отвернувшись от Кристофера, что есть сил помчалась вперед, видя перед собой лишь дорогу к складу. Когда ей на пути попадались другие люди, она кричала: «Наводнение!», но не останавливалась, чтобы выяснить, возымели ли ее слова какое-то действие. Скорее всего, они вовсе не нуждались в ее предостережениях, если, конечно, их не ввело в ступор фантастическое зрелище из пролетающих мимо каменных инструментов и хозтоваров.

Детрит небольшими водоворотами закручивался вокруг ее ног, постепенно начиная оседать на землю; первый наплыв воды с севера, вероятно, уже миновал. Но как только волна поднимется к противоположному краю долины, большая ее часть устремится назад, под уклон. Как зуб раскачивается, когда его поочередно толкают с разных сторон, так и стены, выстоявшие после первой атаки, едва ли выдержат натиск второй волны.

Когда Элис добралась до склада, тот по-прежнему стоял на месте. Подбежав к ближайшему входу, она потянула дверь на себя, но гидравлическая сила оказала ей сопротивление.

– Мама! – крикнула она, но никто не ответил.

Она перебралась к окну и заглянула внутрь. Один из столов шестиугольника сдвинулся, а на полу прыгали осколки лабораторной посуды, но людей видно не было. Элис по привычке перевела взгляд на часы. До начала очередного перехода оставалось всего несколько минут – вскоре фракция Салтона вступит во взаимодействие с ритеранской.

Придя сюда, она совершила ошибку; чем бы ни был источником наводнения, двое из шести исследователей явно бы узнали о происходящем куда раньше ее самой. Все они наверняка покинули склад еще до того, как сюда прибежала Элис; чтобы перенести ее мать, они, должно быть, обратились за помощью к одному из прохожих.

Если вода пришла из Салтона, значит, они уже знали о наводнении и приняли необходимые меры. Но она не могла знать этого наверняка. Возможно, момент наводнения был простым стечением обстоятельств, а риск сводился лишь к обрушению стен и принесенному водой мусору? Или же всем, кто не замочил ног, в скором времени преподадут урок колокации?

Элис сняла обувь и закинула ее на крышу склада, после чего принялась карабкаться вверх по водосточной трубе. На ощупь камень был холодным и скользким, будто фантомная вода уже начинала перехлестывать через сужавшуюся пропасть, все ближе подбираясь к ее коже.

Когда Элис достигла карниза, у нее перехватило дыхание, а руки были в крови. Вытянув руку за спиной, она ухватилась за край крыши; закругленные фрагменты, из которых состоял водосточный желоб, угрожающе скользнули между пальцами.

Она схватилась за крышу в другом месте, и на этот раз конструкция показалась ей более надежной. Элис приподнялась, проверки ради перенеся на новую опору еще часть своего веса, после чего оттолкнулась от водосточной трубы и ухватилась за крышу склада второй рукой.

Забираясь наверх, она услышала стук бьющихся друг о друга камней и далекие крики. Прижимаясь нижней частью грудной клетки к водосточному желобу, Элис обвела взглядом южную часть города и увидела, как в трех улицах от нее опрокинулся дом. Падая, строение изрыгнуло обломки, которые, будто бросая вызов самой гравитации, врезались в стену соседнего здания.

Она подтянула ноги и прижалась к крыше склада, стуча зубами то ли от страха, то ли от шевелящейся под ней черепицы.

Здание качнулось. Элис ухватилась за черепичные плитки, чувствуя, как от предугаданного движения кружится голова; но стены под ней все же выстояли, а она сумела удержаться, не свалившись в поток.

Охваченная дрожью, она продолжала ждать, но когда ничего так и не произошло, Элис приподнялась на локтях и повернулась, чтобы взглянуть вниз, на городские улицы.

В глаза попал слепящий свет; Элис сощурилась и, раскачиваясь вперед-назад, нивелировала сияние до яркого пятна. Солнце отражалось от поверхности воды, хотя сама вода пока что присутствовала здесь лишь наполовину. Под давлением она бы наверняка проникла вглубь ритеранской плоти, но уже не могла попадать в их тела и выходить наружу без каких-либо последствий.

Крики на близлежащих улицах становились все громче.

Убежище полнилось слухами. – Салтонцы наверняка приложили к этому руку, – услышала Элис настойчивый голос другого волонтера. – Их наблюдатели ни о чем не сообщили! А их рабочие на дамбе не приняли никаких мер! Они изображают невинность, делая вид, что пострадали, как и остальные города, но я знаю, что они заключили с Митоном какую-то сделку, чтобы поделить землю после того, как вынудят нас покинуть город.

Элис промолчала; она уже поняла: чем больше споришь, тем яростнее становятся твои оппоненты. Она постаралась заглушить гомон паранойи и взаимных упреков, сосредоточившись на более насущных задачах.

Многие из перенесших ампутацию пациентов уже достаточно восстановились после операций, чтобы начать освоение протезов – в сопровождении ассистента, который был готов взять на себя часть их веса и помочь удержаться на ногах. Элис всеми силами помогала больным сделать первые шаги, стараясь варьировать темп и степень поддержки в зависимости от их потребностей – даже когда сами они были слишком злы или раздосадованы, чтобы постоянно озвучивать свои пожелания. Где-то наверняка были эксперты, имевшие опыт в реабилитации таких пациентов, но с учетом населения Ритера и сотен пострадавших жителям приходилось импровизировать. Элис оставалось лишь учиться прямо по ходу работы.

Каждый вечер после своей смены она возвращалась на склад, чтобы помочь матери с разбором завалов. Остальные исследователи вернулись в свои родные города, надеясь раздобыть там новое оборудование для замены того, что пострадало из-за наводнения. Большая часть сломанных инструментов уже не подлежала ремонту, однако многие конспекты еще можно было переписать или собрать из разрозненных фрагментов. Часть информации уцелела.

– Не знаю, зачем мы только стараемся, – заявила Ребекка, шаря в кипе спасенных бумаг. В воде четкие линии слов превратились в подобие темных синяков и прерывистых вен. – Никому не интересно, чем на самом деле является Дисперсия.

– Люди заинтересуются, когда получат представление о картине в целом, – возразила Элис. – Когда мы сможем предложить им лекарство.

– Уверена? Или они поверят только тому лекарству, которое их устроит?

– Когда умирает член твоей семьи…

– Когда умирает член твоей семьи, ты самый везучий человек на свете. У тебя есть оружие, которое дает оправдание любым проявлениям эмоций – даже тем, которые не имеют никакого отношения к реальной причине болезни.

Элис прикусила язык. Ребекке нужно было выговориться, дать волю своей досаде, но она бы никогда не бросила их работу.

– Твой отец заходил сегодня днем. Он принес из Митона кое-какую лабораторную посуду.

– Он еще здесь?

– Нет, он сразу же вернулся. Он пытается пролоббировать нас среди митонских торговцев, что, судя по всему, подразумевает бесконечную череду утомительных званых обедов.

– Как дела в Митоне? – поинтересовалась Элис. – Не считая званых обедов.

– Три убийства, – напрямую ответила Ребекка. – Люди погибли среди бела дня, но самих убийц никто не видел.

– Они наугад мстят незнакомым людям. – Элис пыталась сохранять спокойствие, хотя часть ее была готова ликовать от радости. Часть ее была рада тому, что невиновные люди погибали безо всякой на то причины точно так же, как в самом Ритере. – Это мерзко, – сказала она в ответ. – Теперь ситуация здесь только усложнится. Разве можно рассчитывать на то, что Митон возьмет под контроль свое народное ополчение, если мы не делаем этого сами?

– Ах, но ведь наше ополчение вынуждает митонцев приводить свой город в порядок. Это справедливый и соразмерный ответ, и любая реакция стала бы проявлением злобной эскалации, не более того. – Лишь мгновение спустя Элис поняла, что эти слова были сказаны с сарказмом.

Лампа, при свете которой они работали, начала подрагивать, но горючего у них при себе не оказалось.

– Мы можем вернуться утром, – предложила Элис. – Когда рассветет.

– Хорошо.

Нас не остановят, – пообещала себе Элис, пока они пробирались в ночлежный дом по темным улицам города. У дамбы дежурила круглосуточная охрана; воспользоваться тем же оружием дважды уже не получится. Любой город мог терроризировать своих соседей, засылая к ним своих трусливых убийц, а любой придурок – ублажать свое эго безумными теориями заговора. Она ясно видела настоящего врага посреди окружающего мрака – в двенадцатимерном бальном зале, где он кружился над отбрасываемыми тенями, запертый в ловушке вальса, который он никогда не хотел танцевать.

Не переживай, – заверила его Элис. – Я о тебе не забыла. Дай мне время, и я найду способ выпустить нас обоих на свободу.

– А тебя непросто отыскать, – пошутила Элис, осторожно ступая по обломкам. – Ты получил хоть одно из моих сообщений?

– У нас много дел, – бесцеремонно ответил он, продолжая работать долотом.

Она кивнула и обвела взглядом стройплощадку. С ним, судя по всему, работала всего одна ученица – девочка, которая на вид была примерно вдвое моложе самой Элис. – Людям нужно укрытие. Я всего лишь прошу тебя одолжить мне свои мозги на минутку-другую.

Он опустил киянку и смерил ее нетерпеливым взглядом. – Во всем Ритере ты не смогла найти настоящего математика?

– Я поговорила с несколькими учителями, – ответила она. – Они, как и я, знакомы с чисто механической стороной преобразований, но для идей Тимоти им явно не достает интуитивного понимания.

Кристофер вытер лоб рукавом, после чего отвернулся от Элис, чтобы прочистить ноздри от пыли. – Я не помню всего, что сказал тебе после похорон, но, скорее всего, это было простым бахвальством. Попыткой поддержать его добрую память. Интуиция Тимоти умерла вместе с ним – ее уже не вернуть.

– Я не ожидаю, что ты займешь его место, – сказала Элис, тщательно выбирая слова, – но наша предыдущая беседа помогла кое-что прояснить. Я не прошу уделять мне все свое время и не пытаюсь переложить этот груз на твои плечи. Просто подтолкни меня в правильном направлении и предупреди, если я начну откровенно сбиваться с пути.

Взгляд Кристофера застыл на разбросанном щебне, и на мгновение Элис показалось, что ее затея не увенчалась успехом. Затем он сказал:

– Ты знаешь, что я живу с родителями? И адрес их дома?

– Да.

– Можешь зайти сегодня вечером? Часов в восемь?

– Конечно, я буду.

Дом родителей Кристофера располагался высоко на западном склоне холма. Близлежащая местность не пострадала от наводнения, но когда Элис взглянула вниз, в лунном свете ее глазам предстала захватывающая дух панорама долины с траншеей, которую в ней выпахала хлынувшая из дамбы вода. По ее прикидкам была разрушена примерно пятая часть зданий, оказавшихся на пути водной стихии, и изувечен каждый десятый житель города. Если стоявшие за этим люди верили, что спасают свои семьи от опустошительного касания Дисперсии, они уже были в ответе за собственную глупость – но если болезнь была для них всего лишь поводом, каким еще ядом мог быть отравлен их разум? Разве соседей, похожих на тебя, почти как две капли воды, можно ненавидеть еще сильнее, чем если бы по их вине в твоем теле действительно открывались язвы?

В окнах не горел свет, но когда она постучала, на пороге появился Кристофер с лампой в руках. – Все остальные спят, – тихо сказал он. Когда-то это могло показаться странным, но Элис не стала выуживать из него объяснение; либо они устали, на что была сотня причин, либо попросту экономили горючее. – Можем воспользоваться маминым кабинетом.

Элис сняла обувь и, взяв ее в руки, последовала за ним внутрь дома. В кабинете она положила на стол пачку страниц с заметками, пока Кристофер устанавливал лампу.

– Пара минут? – недоверчиво спросил он, указывая на размер стопки.

– Можешь считать это моей справочной библиотекой, – объяснила Элис. – Целиком она нам, скорее всего, не понадобится, но я не могу сказать заранее, с какими из записей мне нужно будет свериться прямо сейчас.

Кристофер кивнул и потер глаза. – Ладно. Чем я могу помочь?

– Похоже, что в ближайшее время мы возобновим работу, но заминок было так много, что я хочу по максимуму использовать оставшееся время. Во время нашего последнего разговора ты предположил, что мог бы предугадать изменения в видимости инфекционного агента, которая будет отличаться для двух наблюдателей, способных видеть его в конкретный момент времени.

– Я помню. Ты принесла заметки Тимоти о седьмой траектории?

– Да. – Элис сделала три копии; одна из них уцелела после наводнения.

Она вручила ему пачку страницу, и Кристофер взялся за работу. Элис молча наблюдала, решив пока что не расспрашивать его насчет конкретных методов; объяснив, что именно он делает, Кристофер мог в итоге сэкономить им обоим время, но с этим можно было и подождать – сейчас он был слишком загружен другими обязанностями.

Когда он закончил, Элис просмотрела результаты, убедившись в том, что ее интерпретация формул была верной.

– Это было проще, чем я думала, – призналась она.

– Мы закончили? – спросил он, безо всякой грубости, хотя и был на работе, наверное, с самого рассвета.

– Спасибо. – Элис помедлила. – Но я хотела кое-чем с тобой поделиться. Это просто идея, которая пришла мне в голову – можешь поступить с ней, как считаешь нужным.

– Я слушаю. – Он оперся подбородком о свою руку и полузакрыл глаза.

– Я хочу его выманить, – сказала она. – Предложить жертвенную наживку вместо плоти больного.

Кристофер промолчал. На полках за его спиной Элис заметила книжные стопки коллекции трактатов по классической геометрии, собранных его матерью – вполне вероятно, единственные оставшиеся экземпляры во всем Ритере. Будь их дом еще ниже в долине, книги могло унести наводнение.

Когда Элис уже начала задумываться, не задремал ли он прямо посреди разговора, Кристофер ответил:

– Ты хочешь накормить пациентов пустой пищей? Набить им желудок… чужеродной фракцией, которую они будут в состоянии проглотить?

– Именно.

– Но с чего ты взяла, что микроб предпочтет эту фракцию плоти самого пациента?

– Из-за твоих слов о его видимости. Тот факт, что мы не можем различить пару фракций в течение большей части их периода взаимодействия, еще не означает, что они будут равноценны и для самого микроба.

Кристофер помассировал виски. – Но лишь после того, как сам микроб окажется на свободе. Пока он находится внутри нас, мы копируем его, как собственную плоть. Мы изменили его по своему образу и подобию.

– Мы изменили то, из чего он состоит, но не затронули его поведение, – возразила Элис. – В тот самый момент, когда микроб становится источником проблем, он снова начинает от нас отличаться. – Услышав собственные слова, Элис задумалась, не были ли они всего лишь праздной риторикой; возможно, она просто убедила себя в их справедливости, изо всех сил стараясь выдать желаемое за действительность.

Тот же самый вопрос, похоже, мучал и самого Кристофера. – Это возможно, – наконец, согласился он. – Хотя прямо сейчас я и понятия не имею, как дать этому количественную оценку.

– Не страшно. Просто…?

Он полностью открыл глаза. – Просто подумать об этом? А разве у меня есть выбор – теперь, когда ты заразила меня этой идеей? Теперь, когда я буду пытаться уснуть, и завтра, за обтесыванием блока на стройплощадке, где-то на задворках моего сознания будет постоянно звучать голос, который ты подсадила мне в голову: «Как сделать так, чтобы это сработало?»

Элис встала пораньше, быстро позавтракала и, обернув лицо шарфом до самой переносицы, направилась к убежищу.

Она, впрочем, вышла из дома слишком поздно, чтобы проделать этот путь с должным комфортом, ведь многие из членов Пылевой Армии уже успели взяться за дело. С каждым днем их, похоже, становилось все больше; закрыв лица тканью, они маршировали туда-сюда по городской площади, тряся мешками с обломками, добытыми из разрушенных домов, или грохоча кусками любого похожего на мел минерала, какой им только удавалось раздобыть.

Элис понимала их логику, однако утренний свет, искоса пробивавшийся сквозь парящие в воздухе пылинки, придавал Ритеру вид города, навеки застрявшего в моменте наступления катаклизма, которому могли позавидовать все свалившиеся на город несчастья. Дело было вовсе не в том, что этот пейзаж напоминал о недавнем потопе; в дымке микроскопической пыли не было и намека на крутящиеся водовороты. Но даже закрыв глаза на свою инстинктивную реакцию при виде этой атмосферы бесконечных руин, Элис не чувствовала себя в безопасности. Налет видимости, которую этот туман грозил придать любому потенциальному террористу, имел и негативную сторону: ведь если могли видеть их, значит и они могли видеть своих жертв.

Ей оставалось лишь делать неглубокие вдохи и стараться не пускать пыль в свои легкие. Элис торопливо шла по площади, время от времени заслоняя нос рукой, когда на ее пути попадались чрезмерно вредоносные и колючие облака, от которых не спасал даже шарф.

Преодолев половину пути, она застыла на месте: Элис была уверена, что заметила пустое пространство, петлявшее посреди материальных пешеходов. Почему никого, кроме нее, это не насторожило? Протолкавшись мимо прохожих, она заняла более удачную наблюдательную позицию, раздумывая над тем, могли ли люди, оказавшиеся рядом со вторженцем, не замечать его в силу своей близости.

Вон там, снова! Изваянная из пыли голова, будто ожившая стеклянная статуэтка, пронеслась над плечами ритеранцев. Все исследователи находились на складе и покидали его исключительно в компании сопровождающих; наблюдатели из четырех соседних городов были обязаны носить ремни, инкрустированные драгоценными камнями, имитация которых, по мнению советников, самозванцам была попросту не по карману. Невидимый визитер, без предупреждения разгуливавший по городу, явно не входил в число друзей.

– Кто там? – прокричала Элис, снимая шарф и повторяя слова, одновременно указывая на силуэт в надежде, что кто-нибудь еще подтвердит увиденное. Люди обратили на Элис внимание и проследили за ее взглядом.

– Я его вижу, я его вижу! – отозвался мужчина, который возбужденно размахивал каменным ножом. Он пробрался через толпу, которая отпрянула от его оружия, когда ему удалось приблизиться к злоумышленнику.

Окружавшие Элис прохожие начали кричать и жестикулировать, направляя мужчину к его цели. – Туда! Нет, левее – назад! – Но Элис уже потеряла лакуну из вида; Невидимка мог оказаться достаточно проворным, чтобы найти подходящего для колокации человека, обрисованного пылью, как костюм, который ему оставалось лишь «надеть» на себя. Даже если «дублер» имел при себе оружие, противник вполне мог подстроить свои движения так, чтобы избежать контакта с опасным предметом.

Или даже схватить его намеренно.

– Он тянется за вашим ножом! – закричала Элис, не имея на то никаких оснований и лишь надеясь, что все, кто подвергался риску из-за ее воображаемой стратегии, теперь будут знать о намерениях противника и смогут оказать сопротивление. Она увидела, как люди хватаются за свои ножи и дубинки, поднимая их высоко над головой, будто они и правда чувствовали, как невидимый противник тянется к их рукояткам.

Элис закрыла глаза и качнулась в сторону, окунувшись в звуки паники и гнева. Если бы она прокричала нужные слова, половина людей в этой толпе бы, наверное, всадили нож себе в грудь, чтобы искоренить прячущегося внутри них врага, и с радостью бы заплатили эту цену ради спасения сограждан.

Тон людского гомона резко поменялся. Она открыла глаза; люди смеялись. Высоко подняв руки, один из членов Пылевой Армии, одетый на манер призрака, стучал друг об друга парой кусков мела. Посреди белого облака виднелись парящие очертания совы, которая сердито стряхивала пыль со своих перьев.

– Ты сама должна заняться анализом данных, – сказал своей матери Элис. – Себе я больше не доверяю.

Ребекка отнеслась к ее словам скептически. – Ты же знаешь, что мне не осилить всю эту тригонометрию. Обычное уравнение я понять еще смогу, но твоя формула похожа на узелковое письмо.

– Это не важно, – продолжала настаивать Элис. – Мы с Кристофером уже составили прогноз; все, что от тебя требуется – это проверить, соотносится ли он с данными наблюдений.

– Но почему? Почему ты не доверяешь самой себе?

– Намеренно лгать я бы, конечно, не стала, – подчеркнула Элис, не будучи, однако же, уверенной, что ее слова соответствуют действительности. – Но могу склоняться к тому или иному исходу. В сомнительных случаях я могу отдать предпочтение одной из сторон.

– А со мной, значит, такого никогда не произойдет?

Элис улыбнулась. – Может, и произойдет, но я не скажу, что из себя представляет каждый образец, пока ты не закончил анализ. Ты не знаешь, как именно я пронумеровала препараты. Если, конечно, не захочешь отобрать это силой. – Она показала матери висящий у нее на шее ключ – единственный, что отпирал ящик, в котором хранился список образцов.

– Вот, значит, до чего дошло? – с горечью в голосе спросила Ребекка.

– Когда я смешала препараты в первый раз, ты сказала, что это было хорошей идеей. Я просто стараюсь проявить дотошность.

Ребекка перестала спорить и забрала тетради в свой рабочий кабинет. Элис сидела рядом с лабораторным столом, обводя взглядом пустеющий шестиугольник. Присяжные сделали свой беспристрастный выбор; оставалось лишь подсчитать голоса. Она должна быть готова к любому исходу, даже если он лишит ее всякой надежды.

Тимоти был отважным человеком и имел незаурядный ум, но это не спасло ему жизнь – это даже не гарантировало, что он был хоть в чем-то прав. Они с Элис оказались втянуты в свой собственный танец – слишком искренний, чтобы граничить с соблазнением, но и не настолько равнодушный, каким его пыталась представить сама Элис. Правда же состояла в том, что ее влекло к Тимоти, и она дала ему это понять, ведь так от него было проще добиться желаемого. Тот факт, что в ответ он дал ей гораздо больше, должен был стать предостережением. Ее мать считала, что Тимоти пытался перехитрить саму смерть, но Элис, скорее, боялась, что он просто хотел ей угодить.

Она услышала, как ее зовет Ребекка. – Я вычла из наблюдений указанные тобой величины, – сообщила она. – Но на мой взгляд, эти разности напоминают набор случайных чисел.

– Давай-ка я возьму ключ, – сказала Элис.

Когда Элис вернулась со списком, они общими усилиями поделили результаты вычислений на две группы. В одной из них значения действительно были распределены случайным образом. Вторая же начиналась с набора небольших чисел, которые оставались таковыми и дальше.

– Теперь мне начинает казаться, что ты могла меня как-то обхитрить, – заметила Ребекка.

Элис покачала головой. – Разве я не поделилась с тобой прогнозом до того, как кто-то взглянул на эти препараты?

– Да.

– По-твоему, я могла изготовить эти препараты сама, из какой-то суррогатной крови – в которую ввела бы поддельные организмы, да еще и так, чтобы мистер Гревелл и миссис Коллард обнаружили в них именно то, что мне было нужно?

– Если да, то тебе удалось освоить совершенно новое, недоступное другим искусство, – признала Ребекка.

Элис не смела и мечтать, что окончит день в окрыленном настроении, но в то же время никак не могла ожидать того болезненного и беспомощного чувства, которое ей принесла победа, будто ее нагишом вытолкнули на арену для гладиаторских боев.

– Скажи, что ты мне веришь, – умоляя, произнесла она. – Скажи, что я не одинока. – Тимоти сделал все, что от него зависело, но теперь Элис требовалась помощь любого доступного союзника; она нуждалась в Кристофере, нуждалась в своей матери и своем отце, нуждалась во всех шестерых исследователях и всех жителях Ритера – иначе ей было просто не выдержать всей тяжести этого положения.

Ребекка сжала ее руку. – Я тебе верю. Чтобы разобраться, что конкретно мы ищем, мне придется подтянуть тригонометрию – но чем бы ни была наша цель, ты только что приблизила нас на десять шагов к победе.

– Эти люди и без того увядают на глазах, а вы хотите, чтобы я разрешил перевести пациентов на диету, которая лишит их последнего шанса сберечь и без того скудные запасы плоти? – Доктор Харви не питал к ним ни враждебности, ни пренебрежения, но при этом ясно дал понять, что видит в предложении группы очевидный абсурд на грани со смертоубийством.

Элис молчала; ее официальной ролью на этой встрече было ведение записей. Ребекка взяла с собой миссис Бэмбридж, как единственную из приглашенных исследователей, кого в данный момент могли видеть ритеранцы; такой совет ей дали сведущие люди, которым было известно, что главврачу вряд ли бы хватило терпения на разговор с меловыми досками.

– Эти люди умирают, – сказала в ответ Ребекка. – Они знают, что лечения нет даже в перспективе. Если они решат вызваться добровольцами, чтобы испытать новый метод в надежде прояснить его воздействие на организм, почему бы им этого не позволить?

– Вы хотите дать больным надежду, укоротив их жизнь? – парировал доктор Харви. – При том, что ваше обоснование… можно едва назвать связным.

– Я могу поручиться за наблюдения осадков на бинтах, – высказалась миссис Бэмбридж. – Все мои коллеги перепроверили и сами результаты, и прогнозируемый исход. Подобный уровень согласованности вряд ли можно списать на случайное стечение обстоятельств; можно спорить о конкретной интерпретации формул, но они явно отражают поведение стоящей за этим болезни.

– Они указывают на то, что болезнь носит циклический характер, связанный с календарем взаимодействий, – согласился доктор Харви. – Но стоит ли этому удивляться? Так устроена сама жизнь – она существует, согласно этим циклам. Нельзя доказать этим любую безумную теорию, которую вы захотите притянуть к тем же самым фактам.

Ребекка уже была готова поддаться отчаянию. – Если мы найдем лекарство, оно принесет пользу не только самим больным, – добавила она. – Мы боремся за саму этиологию болезни. Разве это не придает нашим аргументам больше веса?

Доктору Харви это предложение пришлось не по душе. – Обе стороны использовали конфликт с Митоном, как повод для целой массы экстремистских выпадов. Я не дам воспользоваться им в качестве оправдания для жестоких экспериментов над больными. Приходите, когда ваши теории будут подкреплены реальными фактами.

Делегация покинула кабинет и с понурым видом побрела по усыпанной пылью городской площади.

– Твой друг так и не продвинулся в своих выкладках? – спросила миссис Бэмбридж.

– Нет, – ответила Элис. – Он согласен, что у лечения есть оптимальное временное окно, но не знает, как его определить, исходя из одной только математики.

– Нам нужно провести новый раунд экспериментов, – предложила Ребекка. – Подвергнуть эту теорию более строгим испытаниям. Уверена, мы сможем придумать…

Элис услышала позади себя какой-то странный звук – высокий, но в то же время слишком кратковременный, чтобы как следует его описать, – и повернулась в поисках источника. Раздались крики, и толпа пришла в движение, напирая на нее, будто желая ретироваться от какой-то угрозы, и в результате загородила ей обзор.

– В чем дело? – раздраженно спросила Ребекка.

– Позовите врача! – раздался чей-то крик.

Элис попыталась вызволить свою мать из общей давки, но вместе с ней оказалась зажатой между волной людей, спасавшихся бегством, и противоположным наплывом зевак, которым не терпелось узнать, что здесь произошло. Она обняла Ребекку за плечи и крепко прижалась к матери всем телом, опасаясь, что кто-нибудь может сбить ее с ног, и толпа просто затопчет женщину в общей суматохе.

Звук раздался снова, и следом за ним какой-то мужчина завопил от боли. – На крыше лучник! – прокричали в толпе. Элис подняла глаза и, пристально всматриваясь сквозь пыль, обвела взглядом крыши домов. Она не смогла разглядеть парящие в воздухе лук или стрелы, но ведь между выстрелами лучник мог просто положить их на черепичные плитки. Плотность пыли на такой высоте была слишком мала, чтобы выдать очертания злоумышленника, в то время как он сам сверху мог запросто разглядеть столпившихся на площади жертв. Элис была уверена, что именно о таком сценарии предупреждали сторонников «меловых хлопков», но те были непреклонны. Ведь свое собственное решение городских проблем каждый считал наилучшим из возможных.

Она оставила попытки спастись бегством и лишь старалась в меру своих сил оберегать мать от океана пихающихся локтей. – Пропустите доктора! – раздался чей-то умоляющий голос, и человек, которого ранило стрелой, снова закричал.

– Думаю, они окружают преступника, – предположила миссис Бэмбридж, кивая в сторону крыши конференц-зала. С полдюжины мужчин и женщин уже забрались наверх и теперь лазили по крыше, размахивая в воздухе каменными дубинками. Одна из женщин подняла стрелу и победоносно помахала ей над головой, но найти лук им пока что не удалось. Лучник мог оставить сотню стрел на дюжине крыш; именно так бы на его месте поступила сама Элис. Сотня стрел и столько луков, сколько сумела бы унести. Площадь, наверное, была буквально усеяна самым разным оружием, которое одновременно играло роль арсенала и отвлекающего маневра для преследователей.

Ребекка начала задыхаться. – Дайте нам немного места! – взмолилась Элис. – Моей маме плохо!

– Здесь человек кровью истекает, – осадила ее стоявшая впереди женщина. – Имейте же чувство меры!

– Следуй за мной, – сказала Элис миссис Бэмбридж. Она повернулась к краю площади и начала протискиваться сквозь толпу, не обращая внимания на возражения и ответные толчки. Прижавшись к Ребекке, Элис направляла ее в освободившееся пространство, отталкивая локтями любого, кто пытался занять ее место.

Выбравшись из толкучки, они оказались чуть менее многолюдном переулке; Ребекка остановилась, облокотившись о стену и тяжело дыша. Элис услышала позади пронзительные крики радости и оглянулась, чтобы собственными глазами увидеть зрелище, вызвавшее подобную реакцию.

На крыше зала фигура, которую Элис не могла разглядеть напрямую, безуспешно пыталась сбросить с себя сеть, сделанную из унизанных камнями веревок. Преследователи собрались вокруг и по очереди избивали дубинками того, кто попал в их ловушку. Элис почувствовала, как по ее коже побежали мурашки; признать пленника невиновным она не могла, и все же испытывала отвращение, видя, как этого безликого мужчину или женщину избивают до смерти. Жертвы лучника казались всего лишь призраками, выхолощенными, мельтешащими в пыли силуэтами, а теперь и он сам был низведен до той же пустотелой оболочки в глазах своих мучителей. Любое возмездие казалось справедливым с позиции вызвавшего его акта агрессии – но, насколько она могла судить, человек, которому сограждане Элис пытались на радостях переломать все кости, был вовлечен в преступление из-за того, что какой-то ритеранский фанатик насмерть заколол его ребенка посреди Митона.

– Когда же все это закончится? – спросила она.

– Я не знаю, – ответила Ребекка. – Но пока у нас нет лекарства, мы не увидим и намека… на конец.

Элис забрала из палаты последний комплект окровавленных бинтов и отнесла их в рабочий кабинет. К этому моменту процесс изготовления препаратов стал обычной рутиной, но она все же заставила себя сосредоточиться, опасаясь спутать два вида образцов, испортив тем самым результаты будущих наблюдений.

Она только что вымыла перчатки, которые носила во время работы, но, похоже, не успел их как следует отжать, и на стекле препарата остались восковатые следы мыльного раствора. Отложив все в сторону, она сняла перчатки, готовая пуститься в погоню за новой парой и начать заново.

Но как долго это будет продолжаться? Для доктора Харви и его коллег танцующие в двенадцатимерном пространстве тени их противника всегда будут звучать, как квазимистическая чепуха. Тысяча наблюдений подсохшей крови и мертвых тканей на предметном столике микроскопа этого не изменят.

Элис направилась в кладовую. По иронии судьбы, наилучшие шансы пережить наводнение были именно у тех инструментов, которые упаковали подальше за ненадобностью.

Попытки заразить Дисперсией мышей ее мать оставила больше года назад, но в запасе у них до сих пор имелись инъекционные шприцы, при помощи которых они вводили в тела животных болезнетворные агенты. Сама Дисперсия, насколько было известно, практически не передавалась от человека к человеку. На практике же никто попросту не прилагал для этого достаточных усилий.

Элис снова отнесла шприц в свой рабочий кабинет. Затем она отрезала кусочек зараженного бинта и опустила его в склянку с водой.

Наблюдая, как красновато-коричневая клякса растворяется в окружавшей ее жидкости, она почувствовала, будто наблюдает за своими действиями откуда-то издалека, со своеобразным ощущением скептического изумления. Она искренне была готова отважиться на прыжок с горы ради того, чтобы выяснить, сможет ли поток восходящего воздуха подхватить ее тело и отнести в безопасное место; но это еще не означало, что у нее действительно хватит смелости на подобный поступок.

Она поместила иголку внутрь склянки и набрала немного жидкости в шприц. Но куда его лучше вколоть? Укол в вену казался чересчур опрометчивым решением; даже будь у нее идеально чистая вода, Элис боялась, что может заразить свою кровь чем-то помимо самой Дисперсии.

– Стало быть, в мышцу, – пробормотала она. Спустив брюки, она воткнула иголку в боковую поверхность ноги, а затем начала сдавливать поршень, пока хватало сил выносить боль.

Она выругалась так тихо, как могла; если бы Элис выдала боль в своем голосе, сюда мог примчаться мистер Гревелл.

Она натянула брюки и какое-то время лежала на здоровом боку, дожидаясь, пока не спадет припухлость. Возможно, это ни к чему и не приведет, ведь болезнь не передавалась даже при интимном контакте. А если ей повезет точно так же, как и мышам, признаваться в содеянном и вовсе не придется.

– Мне нужно тебе кое-что показать, – сказала своей матери Элис, отмывая оставшиеся после ужина тарелки. – Но сначала пообещай, что воздержишься от чрезмерной реакции.

– Я буду реагировать согласно обстоятельствам, – ответила Ребекка.

– Я провела собеседование подсобников, – сообщила Элис. – И, кажется, нашла того, кто сможет заняться для тебя готовкой и уборкой.

Ребекка насупилась, не веря своим ушам. – С какой стати нам может потребоваться чья-то помощь? И даже если и так, то как мы будем за это платить? – Она ненадолго задумалась. – Ты выходишь замуж за Кристофера? Это он тебя надоумил?

– Я ни за кого не выхожу – во всяком случае пока, – но спасибо за добрые пожелания.

– Тогда к чему вся эта чепуха? Я стала для тебя такой обузой?

Элис наклонилась и поцеловала ее в лоб. – Конечно нет. Но если я останусь, то могу стать обузой для тебя.

Она разделась, насколько это было необходимо, чтобы продемонстрировать язву, развившуюся в ее квадрицепсе. Элис прижала рану ватным тампоном, но он уже начал отслаиваться.

– Что ты наделала? – запричитала Ребекка. – Глупая девчонка!

– Кто-то же должен был.

Ребекка была настолько взбудоражена, что Элис испугалась, не случится ли с ней что-то вроде припадка, но затем ее мать, похоже, сумела взять себя в руки. – Еще не слишком поздно, – заключила она с железной решимостью в глазах.

– Не слишком поздно для чего?

– Для ампутации. Если инфекционный агент был введен локально, он, возможно, еще не успел распространиться по всему телу.

– Черта с два. – Элис снова натянула брюки. – Я не дам отнять у меня ногу.

– А я не позволю тебе умереть.

– Я не умру, – пренебрежительно ответила Элис. – Ты была рада предложить лечение всем остальным пациентам. И наверняка верила в его успех – или все это было лишь для вида?

Ребекка взглянула на нее так, будто Элис лишилась рассудка. – Им было нечего терять! Я никого не просила брать эту ношу на себя!

– Что ж, я сделала это по собственной воле, и хватит причитать. Никакой ампутации не будет, так что тебе и остальной группе стоит обсудить необходимые протоколы измерений.

Ребекка обхватила голову руками и издала протяжный, надрывный стон.

– Я могу ошибаться, – сказала Элис, – но если я все-таки права, то что еще нам остается? Ввязаться в десятилетнюю войну с Митоном? Отдать им свои земли и просто сбежать? Если наше лечение не работает, я выбираю смерть.

По правде говоря, подобных предпочтений у нее не было, но фраза придавала ее речи подобающую дерзость. Элис не знала, утешит ли это ее мать, хотя ее саму эти слова определенно зарядили оптимизмом.

Ребекка повернулась к Элис. – Я не стану заставлять тебя идти на ампутацию, – сказала она. – Ты взрослая женщина, и это твой собственный выбор.

– Спасибо.

– И раз уж ты уверена в своем решении, нам стоит извлечь из него максимум пользы.

Палата для больных Дисперсией располагалась на втором этаже больницы и прекрасно пережила наводнение. Элис была готова взглянуть на привычную обстановку с новой точки зрения, но никак не могла предположить, что в итоге окажется в старой постели Тимоти.

– Я предостерегала тебя от всякого безрассудства! – сказала Элис миссис Джаспер, когда медсестры ушли, дав ей возможность устроиться в палате. – Копаться по локоть в нашем навозе было не такой уж удачной затеей, верно?

– Как же вы были благоразумны, – сказала в ответ Элис. – Пусть это станет для всех нас уроком.

Миссис Джаспер закашлялась, и Элис ощутила укол вины за свои насмешки. Но она вовсе не собиралась рассказывать всему городу, как именно примкнула к этой группе избранных; узнав об этом, доктор Харви вполне мог решить, что во всем виновата ее мать, втянувшая Элис в историю с Дисперсией.

В первый день еду согласно особой диете принес ее отец. Он сидел у постели, пока Элис ела, стараясь изображать веселое расположение духа. – Я не лучший повар в Митоне, – заметил он. – Так что тебе придется простить мои жалкие потуги.

– Да нет же, это вкусно, – настойчиво возразила Элис, попеременно набивая рот холодной запеченной картошкой и похрустывая овощами в салате. – Я знаю, что уход за садом требует больших усилий.

– Проще так, чем доставлять еду из Хэверфилда.

– В каком-то смысле это подтверждает твою старую теорию, – задумчиво произнесла она. – Если чужеродная фракция имеет форму достаточно сложного вещества, то, попадая в организм, она может обойти привычные механизмы защиты и встроиться в процессы жизнедеятельности. Именно на это мы и рассчитываем.

– Видимо, да, – согласился он. Хотя мысль о лечении, подражавшем его собственной дискредитированной модели, похоже, не доставляла ему особого удовольствия.

– Когда все это вернется к тебе в менее приятной форме, пожалуйста, не воспринимай это на счет своих кулинарных навыков, – добавила Элис.

Следующим вечером она проснулась от того, что ее живот скрутило, а тело пронизывала ноющая боль. Ей не нужно было сверяться с часами, чтобы узнать о начале перехода. Съеденная за три приема псевдопища проникла в каждую часть ее тела, и ее отторжение вызвало куда больший шок, нежели эпизодический глоток испорченной воды или кусочек фальшивого латука, жертвами которых время от времени становился каждый.

В темноте она опустила руку и ухватилась за край каменного лотка, который стоял у нее под кроватью. Слегка его приподняв, она с облегчением почувствовала вес недавнего содержимого.

Когда Элис вновь погрузилась в сон, ей снилось, что она находится в бальном зале и танцует со своим отцом под одним из прожекторов. Когда он отпустил ее руки и, кружась, растворился во тьме, Элис заметила на своем плече возбужденную и сбитую с толку птицу, пытавшуюся расклевать ее плоть. Элис попыталась ее смахнуть; она знала, что птице совсем не хотелось сидеть на плече. Но сколько бы она ни изворачивалась, дотянуться до незваной гостьи ей так и не удалось. Та просто сидела на месте, продолжая клевать.

Утром мистер Гревелл навестил Элис, чтобы забрать невидимые для них обоих образцы; Николасу в его текущем состоянии покидать склад было небезопасно.

– Следует ли мне добавить в твое меню что-нибудь конкретное? – спросил мистер Гревелл.

– В Риджвуде готовят фруктовые пироги?

– Яблочный, клубничный, персиковый или гранатовый?

– У вас все это есть?

– Моему брату принадлежит фруктовый сад, – объяснил он. – Дважды в неделю он присылает мне свежие продукты.

– Принесите по одному каждого вида, – предложила Элис. – Просто на случай, если Дисперсия проявит большее предпочтение к одному из вкусов.

Она взяла с собой дюжину книг, но не могла сосредоточиться ни на одной из них. Кашель миссис Джаспер сменился поверхностными, першащими звуками, игнорировать которые было еще труднее, чем раньше. Элис стукнула себя кулаком по ребрам, попытавшись оценить разницу в реакции ее тела на удар. Язва на ноге была хотя бы видна, но если болезнь затронула ее легкие, симптомы могли проявиться безо всякого предупреждения.

Вечером к ней зашла мать, чтобы поделиться результатами.

– В образцах не нашли ничего необычного, – сообщила она.

– А знаем ли мы, что обычно, а что нет для подобного вещества? – как бы размышляя вслух, сказала Элис. – Для сравнения той же самой диете должен следовать человек, не страдающий от Дисперсии.

– Об этом тебе следовало задуматься раньше.

Элис рассмеялась. – Неважно. Мы просто сместим дозу немного назад, к следующей точке в цикле взаимодействий.

Ребекка не разделяла ее уверенности в подобной стратегии. – Что, если наилучший момент для ее приема зависит от соответствующей фракции?

– Благодаря симметрии, у нас есть своего рода карта. Взаимодействия длятся разное время, но уравнения Тимоти указывают на то, что если патоген не удастся выманить митонской пищей, принятой в определенный момент цикла, то мы одновременно исключаем и некоторый момент в соответствующем взаимодействии Риджвуда. Нет нужды проверять все комбинации; это было бы излишним.

– Вот только ни одна из этих гипотез не проходила проверку на практике, верно?

– Что ж, это так, – согласилась Элис. – Но если модель Тимоти была ошибочной с самого начала, то шансов на успех у наших попыток попросту нет.

Элис сделала нужные выкладки, и Кристофер, не без принуждения, занялся их проверкой. – Мне это не нравится, – заметил он. – Жить или умереть – решают эти числа.

– У тебя не возникает похожих чувств, когда ты строишь мост?

Он покачал головой. – Ты ведь понимаешь, что это не одно и то же.

– Пока нет, но будет, если мы продолжим над этим работать.

– Человеческое тело сложнее любого моста.

– С этим не поспоришь, – неохотно согласилась Элис. – Но поведение фракций не более беспорядочно, чем движение планет. Мы не можем предсказать пасмурную или ясную погоду, но в состоянии спрогнозировать приливы и затмения.

– А если явление, на которое ты полагаешься, окажется чем-то вроде слепого дождя посреди солнечного затмения?

– Всегда есть элемент везения, разве нет? – сказала в ответ Элис.

Когда мистер Гревелл принес пироги, Элис с жадностью уплела их все. Миссис Джаспер смерила ее неодобрительным взглядом и, напрягшись, просипела подходящее к случаю замечание: «Тебе же плохо станет, девочка моя!»

– Возможно, – ответила ей Элис.

Трапеза, однако же, удержалась внутри, не вызвав рвоты; до последнего момента ее тело упорно не желало расставаться с лакомством. В поту Элис ерзала по кровати, чувствуя немыслимый вред, который наносила самой себе, когда частички питательных веществ, которыми она снабжала собственный организм, выпадали наружу, теряя контакт с окружающей материей. Тело Элис реквизировало вещества, недоступные ее контролю: продукты дыхания; воду, которую не умели очищать ее предки. Но научиться есть пищу только собственной фракции – просто испытывая на себе последствия ее отторжения – могло даже самое незамысловатое существо.

Чтобы обмануть хитроумные системы, защищавшие целостность ее организма, хватило простой настойчивости. Неужели птицу, клевавшую ее плечо, одурачить будет сложнее?

Она ждала вердикта.

– Мы ничего не нашли, – ответила ее мать.

– Что, если я вообще перестану употреблять ритеранскую пищу? – задумалась Элис. – Только чужеродные продукты, каждый день, круглыми сутками?

– Ты умрешь через неделю.

– Уверена?

– Более чем, – ответила Ребекка. – В средние века это использовалось в качестве пытки. С ее помощью какие-то полоумные монархи казнили своих врагов.

– Почему я узнаю об этом только сейчас? – Элис чувствовала себя обманутой. – Разве не говорят, что любое лекарство – это яд, а любой яд – лекарство; вопрос лишь в дозировке?

– Знание о том, что ты загоняешь себя в угол, вряд ли бы сыграло на руку твоему оптимизму. Что мне попросить у миссис Бэмбридж? Как только ты разберешься, когда должен произойти следующий прием пищи?

– Суп, – решила Элис. – Хлеб и суп, для узницы в башне.

Когда ее мать ушла, Элис стукнула себя по ребрам. В ее груди ощущалась пустота, но дыхание по-прежнему было в порядке.

Суп миссис Бэмбридж пришелся ей по вкусу, но Элис не смогла удержать его в животе. Неужели ее желудок научился распознавать обманки?

– Мне очень жаль, – сказала она миссис Бэмбридж. – Но не могли бы вы принести мне что-нибудь, похожее на больничную еду?

– Постараюсь.

Завуалированный обман помог: Элис сумела удержать безвкусное, ядовитое лекарство в желудке до начала перехода. Но когда тело все же отторгло чужеродную материю, ее внутренности будто переворошили острым ножом. – Я признаюсь в чем угодно, – прошептала она. – В измене. В заговоре против короля.

– От этого ты слабеешь, – сказала ее мать. – Медсестра сказала, что в твоей моче обнаружили кровь.

Элис была в замешательстве; она не заметила, как вошла Ребекка.

– А как же образцы?

– По-прежнему ничего. Мне жаль.

– Мне придется рассчитать время для следующей дозы. – Элис пошарила на столике в поисках своей записной книжки.

Ребекка взяла ее за руки. – Этим займется Кристофер.

Элис посмотрела на нее пристальным взглядом. – Ты что, обманываешь меня? Хочешь отрезать мне ногу?

– Нет.

Она обвела взглядом палату. – Где миссис Джаспер?

– Она скончалась прошлой ночью.

Высвободив руки, Элис заколотила себя по груди. – Что осталось? Что от меня осталось?

Ребекка обняла ее за плечи. – Хочешь, чтобы я все это прекратила и просто дала тебе нормальной еды?

– Нет! – Элис вжалась в постель; она не знала, что именно с ней происходит, но останавливать начатое было нельзя. – Нам нужно просто найти подходящий момент.

– Тогда тебе придется мне довериться.

– Я верю.

Она закрыла глаза и снова провалилась в темноту. Птица по-прежнему клевала ее плоть, сидя на плече, но Элис решила оставить ее в покое и, запустив руку куда-то внутрь туловища, принялась вычерпывать оттуда пригоршни разбросанных по полу древесных опилок.

Кто-то ее разбудил. – Съешь это. – Женщина ложкой что-то положила ей в рот и помассировала горло, пока Элис не проглотила порцию.

– Кто я? – ошарашенно спросила Элис.

– Ты моя дочь. Все в порядке. У тебя жар, но ты поправишься.

Когда Элис поспала, та же самая женщина снова разбудила ее, чтобы покормить. Затем появилась другая, которая помогла ей воспользоваться медицинской уткой. Раз за разом она спала, танцевала, просыпалась, ела, испражнялась, спала и танцевала.

Ее партнеры в бальном зале продолжали меняться. Элис не узнавала их в лицо, но знала, что все это разные люди. Во время танца они предлагали ей сладости, вкладывая их прямо в ее рот, но когда Элис опускала глаза, то видела, как те выкатывались из полости, где раньше находился ее живот.

– Просыпайся, – донесся до нее умоляющий голос. – Просто попробуй это. Элис? Пожалуйста. Кристофер говорит, что более подходящего момента не будет. Если это и сработает, то именно сейчас.

Элис открыла глаза и позволила окружавшим ее рукам приподнять свое тело на подушках. Когда ложка прижалась к ее губам, Элис открыла рот и дала содержимому упасть на язык. Она была измотана, но все же заставила себя продолжать, глоток за глотком.

Когда она, наконец, опустила веки, Тимоти взял ее за руку.

– Мне так и не удалось попрощаться, – сказал он, ведя ее в вальсе под светом, который сиял лишь для них двоих. Он был тощим, как скелет, но выглядел счастливым.

– Прости, что принесла тебе столько боли.

– Не грусти об этом. Теперь все позади. – Он указал на ее живот. От полости отделялись перья, рассыпавшиеся по полу у их ног.

Элис пристально взглянула на свое плечо. Истязавшая ее птица пропала. Она подняла глаза и мельком увидела, как бледная фигура, вспорхнув, растворяется в окружающей темноте.