Кэйко Фурукура уже восемнадцать лет подрабатывает в комбини — японском мини-маркете. Она замкнута и не похожа на ровесниц: живёт одна, ни с кем не встречается, не стремится создать семью и найти постоянную работу. Вся её жизнь подчинена распорядку комбини, где она знает наизусть каждый товар и каждую полку. Однако окружающим Кэйко кажется странной. Она вечно ловит на себе косые взгляды и только и слышит от подруг: «Вот найдёшь себе мужчину…» Но однажды в комбини появляется новый сотрудник, который волей случая переворачивает жизнь Кэйко с ног на голову…
Магазинчик-комбини[1] наполняют самые разные звуки. Перезвон курантов при входе и выходе покупателей. Голоса поп-звёзд, рекламирующих новый товар между песенками по кабельному радио. Зазывные приветствия продавцов. Пищанье сканера при считывании штрихкодов. Стук товара о дно корзины. Шелест упаковки взятого с полки хлеба. Задумчивое цоканье каблучков. Все это сливается в единую «Симфонию комбини», ласкающую мои барабанные перепонки.
Из холодильника возле кассы вынимают бутылку, на её место выкатывается новая.
Выставляю на стеллаже только что завезённые онигири[2], и моё тело считывает информацию из бесчисленных звуков, рассеянных по магазину. В эти утренние часы хорошо продаются онигири, сэндвичи, салаты. В другом конце зала Сугава́ра, такая же временная работница, как и я, проверяет поступивший товар, орудуя маленьким сканером. А я методично, упаковку за упаковкой, расставляю чистенькие, вылепленные роботами рисовые лепёшки. Двумя рядами на центральной полке выкладываю новинку — с минтаевой икрой и сыром; ещё в два ряда по соседству — с тунцом и майонезом, они у нас нарасхват; а те, что с тунцовой стружкой, которые почти не покупают, помещаю в самом углу. В этом процессе главное — скорость, и я почти не включаю голову: моё тело просто следует правилам, пропитавшим меня изнутри.
—
— Ах да! Ещё пачку сигарет. Номер пять…
— Слушаюсь!
Достаю пачку лёгких «Мальборо» с ментолом, сканирую штрихкод.
— Для подтверждения возраста, пожалуйста, коснитесь экрана.
Он прижимает палец, к монитору, но тут его взгляд падает на витрину с горячим фастфудом, и моя рука застывает над клавишами кассы. Я, конечно, могла бы спросить его: «Что-нибудь ещё?» — но решаю подождать, пока он сам не определится с выбором.
— И ещё корн-дог[4].
— Конечно. Большое спасибо.
Протираю руки спиртовыми салфетками, открываю витрину, заворачиваю корн-дог.
— Горячее и холодное упаковать раздельно?
— Да ладно! Можно и вместе.
Быстро укладываю кофе и корн-дог в пакет размера S. Мужчина вдруг перестаёт бренчать мелочью в кармане брюк и, спохватившись, лезет в нагрудный карман. Видно, решил расплатиться картой.
— У меня «Суйка»[5].
— Поняла вас. Приложите сюда, пожалуйста.
Тело машинально считывает все невольные жесты и взгляды покупателей — и отзывается на эти сигналы. Глаза и уши сканируют мельчайшие движения и пожелания клиентов. Стараясь не раздражать их излишней предупредительностью, мои руки порхают сами, исходя из полученной информации.
— Ваш чек, пожалуйста. Благодарим за покупку!
Забрав чек, мужчина бросает «спасибо» и исчезает.
— Простите за ожидание. Доброе утро, добро пожаловать, — кланяюсь я стоявшей за ним девушке. И чувствую, как исправно движется время под названием «утро» в этой залитой солнцем стеклянной коробке.
За стеклом, надраенным так, чтобы не осталось ни отпечатка пальца, деловито снуют по улице пешеходы. Начало дня. Мир просыпается, его шестерёнки начинают вертеться. Вместе с ними верчусь и я. Став одной из его деталей, проворачиваюсь во времени суток под названием «утро».
Собираюсь бежать обратно к стеллажу с онигири, но тут меня окликает наша заведующая Идзу́ми-сан:
— Фуру́кура! Сколько у тебя в кассе пятёрок?[6]
— Только две осталось!
— О чёрт! И чего это сегодня сплошь десятки несут? Вот и в сейфе уже ни одной… Как только схлынет клиент, примем товар — и схожу-ка я в банк.
— Спасибо!
Ночных сменщиков не хватает, так что по ночам на работу выходит наш директор, а в дневные часы мы в паре с Идзуми-сан, моей сверстницей, заправляем магазином, точь-в-точь как настоящие продавцы на полной ставке.
— В общем, часиков в десять сбегаю разменяю… Ах да! Придёт клиент, который заказывал суси, учти!
—
Смотрю на время: десятый час. Вот-вот схлынет утренний поток покупателей, мы быстро примем товар — и начнём готовиться к обеденному вавилону. Распрямив плечи, возвращаюсь в зал к онигири.
Свою жизнь до перерождения в Чедовека-комбини я помню смутно.
Выросла в пригородном микрорайоне — в обычной семье, окружённая обычной родительской заботой. Хотя сама была ребёнком со странностями.
Так, однажды, ещё когда ходила в детсад, я увидела в парке мёртвую птицу. Красивую, сине-зелёную — обычно таких держат дома. Птица лежала в траве с закрытыми глазами и свёрнутой шеей, и дети, обступив её, плакали. «Что же делать?!» — всё причитала какая-то девочка, а я положила птицу на ладонь и отнесла к маме, болтавшей с кем-то на лавочке.
— Что с тобой, Кэйко? Ох, птичка… Откуда же она прилетела? Бедняжка! Давай похороним её? — предложила мама и погладила меня по голове.
— Давай её съедим, — ответила я.
— Что?!
— Ну, папа же любит якитори[7]. Вот сегодня пожарим и съедим.
Решив, что меня плохо слышно, я повторила это громче и отчётливей. Мама вздрогнула, а мать другой девочки, сидевшая рядом, выпучилась на меня — то ли от удивления, то ли ещё почему. Глаза и рот её распахнулись, ноздри расширились, и это выглядело так странно, что я чуть не прыснула со смеху, но заметила, что она уставилась на мою руку, и подумала, что одной птички папе, наверное, не хватит.
— Принести ещё?
Я оглянулась на парочку воробьёв, скакавших неподалёку, но тут мама наконец пришла в себя.
— Кэйко! — закричала она с упрёком. — Нужно вырыть птичке могилку и похоронить её. Все детки плачут, видишь? Всё равно что дружочек умер. Ты не хочешь её пожалеть?!
— Зачем? Она всё равно уже мёртвая.
Мой ответ лишил маму дара речи.
В моей же голове только и вертелась картинка: мы всей семьёй уплетаем эту пичужку за обе щеки. Папа любит птицу на углях, мы с сестрой обожаем фритюр. В этом парке столько птиц, не понимала я, можно принести побольше домой и наесться от пуза, зачем же закапывать в землю?
Но мама не унималась:
— Смотри, какая миленькая… Давайте выроем для неё могилку, где-нибудь вон там, а потом все вместе принесём туда цветы!
В итоге все так и поступили. Зачем — я не понимала, хоть тресни. Что взрослые, что дети в один голос всхлипывали, жалея «бедную птичку», и без всякой жалости выдёргивали с корнями цветы на газонах вокруг.
— Какие красивые цветочки! Пускай птичка порадуется! — причитали эти люди так, будто все разом сошли с ума.
За оградой с надписью «По газонам не ходить!» они вырыли ямку, похоронили птицу, воткнули сверху палочку от мороженого из соседней урны — и завалили могилку трупиками погибших цветов.
— Как печально, Кэйко, правда? Бедная птичка, скажи? — твердила мама как заведённая, но ни капли жалости я в себе так и не ощутила.
Похожие ситуации повторялись снова и снова. Когда я только пошла в первый класс, на уроке физкультуры двое мальчишек сцепились в драке, поднялся жуткий переполох.
— Позовите учителя! — завизжали все вокруг. — Остановите их кто-нибудь!
«Ага! — догадалась я. — Так значит, их надо остановить?»
Рядом оказался ящик с пожарным инструментом, я открыла его, достала совковую лопату, подбежала к дерущимся и огрела кого-то из них по голове.
Раздался жуткий крик, пацан схватился за голову и рухнул наземь. Убедившись, что он затих, я развернулась, чтобы унять его соперника, и уже замахнулась лопатой снова, но девчонки вокруг завизжали навзрыд:
— Кэй-тян, стой! Прекрати!
Тут наконец прибежали учителя — и, обалдев от увиденного, потребовали от меня объяснений.
— Все кричали «остановите их», — пожала я плечами. — Ну, я и остановила. Самым быстрым способом.
В полном замешательстве учителя принялись сконфуженно повторять, что насилие — это не способ.
— Но все же хотели, чтобы Ао́ки с Ямадза́ки перестали драться! Вот я и решила, что так-то уж точно их разниму, — объясняла я как можно вежливей, не понимая, за что на меня сердятся. Но в итоге маму вызвали на заседание педсовета.
Глядя, с каким серьёзным лицом мама кланяется каждому учителю — «Извините! Простите!», — я чувствовала, что мой поступок, наверно, и правда был чем-то непростительным, но почему — для меня оставалось загадкой.
Нечто похожее случилось и на другом уроке, когда учительница в классе вдруг забилась в истерике и начала, истошно воя, колотить журналом по столу.
— Сэнсэй, простите нас!
— Не надо, сэнсэй!
Мы умоляли всем классом, но она не унималась. И тогда, надеясь заставить её умолкнуть, я подбежала к ней и решительно сдёрнула с неё юбку вместе с трусиками. Молоденькая учительница ахнула и разрыдалась, но уже очень скоро затихла.
Прибежавшему на её вопли учителю из соседнего класса я объяснила, что видела по телевизору фильм, где со взрослой тёти, которая громко кричала, сняли одежду, и она тут же утихла; но, как я и боялась, без разборок не обошлось и на этот раз.
— Как же ты не понимаешь, Кэйко?! — в отчаянии шептала мама, обнимая меня по пути с того педсовета домой. Похоже, я опять облажалась, но как именно — снова не понимала, хоть тресни.
Родители хватались за голову, не зная, что со мной делать, но продолжали меня любить. Я же вовсе не хотела, чтобы они огорчались и извинялись за меня перед белым светом, и потому решила не высказывать ничего резкого за пределами родного дома. Начала подражать другим, делать то, что мне говорят, — в общем, напрочь запретила себе проявлять какую-либо инициативу.
Заметив, что я перестала нести что в голову взбредёт и своевольничать, взрослые, похоже, вздохнули спокойно.
К старшим классам я превратилась в такую тихоню, что это уже стало проблемой само по себе. Для меня же молчание было спасением, идеальным ноу-хау, помогавшим пробираться по жизни. «Заводи больше друзей! Играй с ними чаше на улице!» — советовала мне классная в дневнике, но я продолжала гнуть свою линию и раскрывала рот лишь по крайней необходимости.
Моя сестрица двумя годами младше была «обычным» ребёнком. Но почему-то не отдалилась от меня, а наоборот, здорово ко мне привязалась. Когда мать распекала её за те «обычные» провинности, которые мне прощались, я подходила и спрашивала: «Мама, почему ты злишься?» От этих вопросов мама переставала ругаться, а сестра, видно, думала, что я таким образом её покрываю, и всякий раз потом говорила «спасибо». А ещё я частенько отдавала ей свои конфеты или игрушки, поскольку была к ним равнодушна. Вот она и ходила повсюду за мной, как приклеенная.
Родители меня любили, берегли — и потому переживали за мою психику с утра до вечера. Однажды я подслушала, как они совещались по мою душу:
— Что же делать? Может, ещё поправится?
«Вот как? — помню, подумала я тогда. — То есть внутри меня нужно что-то
А затем меня долго везли на папиной машине в другой город на консультацию. Доктор сперва заподозрил семейный разлад, но при виде спокойного, солидного папы — служителя банка и робкой, но ласковой мамы, а также любящей младшей сестры проникся ко всем нам симпатией.
— Ну что ж! Окружите её заботой и лаской, а там и понаблюдаем, что дальше, — только и сказал он родителям на прощанье. Что звучало полной бессмыслицей: заботы и ласки дома мне и без его советов хватало.
В школе со мной никто не дружил, но никто меня и не обижал; так, не высовываясь и не болтая лишнего, я вполне успешно её закончила.
Да и в универе по большому счёту осталась такой же. Перемены обычно проводила одна, о личной жизни почти ни с кем не болтала. Мои рецидивы, которые всех так пугали, остались в детстве, но родители всё равно волновались, смогу ли я такая выжить в обществе самостоятельно.
«Я должна поправиться», — думала я, взрослея.
Mагазинчик «Смайл-Март» возле станции Хиирома́ти открылся 1 мая 1998‑го, едва я стала студенткой.
Хорошо помню, как наткнулась на него ещё до открытия. В универе нам задали посмотреть пьесу театра Но. Друзей у меня не водилось, домой я возвращалась одна — и, слегка заплутав, очутилась в деловом районе, где прежде никогда не бывала.
Внезапно я поняла, что вокруг — ни души. Я очутилась в пейзаже из белых офисных многоэтажек — опрятных и фальшивых, точно картонные макеты. В городе-призраке, состоящем из одних только зданий. Воскресный полдень — а в целом квартале, кроме меня, ни души…
Чувствуя, что меня уносит куда-то в иные миры, я ринулась на поиски метро. Наконец, заметив указатель «Подземка», я обрадовалась и побежала к нему. Но вдруг упёрлась взглядом в нечто вроде аквариума, под который переоборудовали весь первый этаж очередного белоснежного здания.
«"Смайл-Март" на Хииромати! Скоро откроемся! Требуются работники!» — сообщал одинокий плакат на стеклянной стене. Больше — ни вывесок, ни надписей, ничего. Я вгляделась внутрь — никого; ремонт ещё не закончен, вдоль стен с обрывками полиэтилена тянутся голые белые полки. Просто не верилось, что этакая пустошь скоро превратится в магазин.
Денег, что мне присылали из дома, на жизнь хватало, но хотелось бы и самой подрабатывать. Я записала телефон с плаката, позвонила на следующий день. И после короткого собеседования меня тут же приняли на работу.
Обучение начиналось со следующей недели, и в назначенный час, когда я пришла сюда снова, аквариум уже чуть больше походил на магазин. Оформить успели только галантерейный стеллаж, на котором аккуратными рядами разложили носовые платки и всякую мелочовку.
Все, кого наняли на подработку, собрались в зале. Девчонка — с виду студентка вроде меня, паренёк, явно сменивший уже с десяток подработок как минимум, женщина постарше — как пить дать домохозяйка — и ещё человек пятнадцать разного возраста и манеры одеваться слонялись по магазину, не зная, куда себя деть.
Наконец появился наставник, выдал всем униформу. Нацепив фирменные курточки, мы привели себя в порядок согласно «образцам внешнего вида» на учебных плакатах. Все сняли часы и украшения, девушки подобрали волосы — и, как бы ни различались до этого, стали вдруг на одно лицо.
Лицо Человека-комбини.
Первым делом мы отработали улыбку и приветствие. Следуя образцам на учебных плакатах, приподнимали уголки губ, растягивали лицевые мышцы — и, построившись в линейку, выкрикивали по очереди:
— Шире губы, Окамото-сан, не стесняйтесь! Громче. Айдзаки-кун!.. Итак, повторим ещё раз!.. Отлично, Фурукура-сан! Так держать!
Подражать чужой мимике — актёров из видео, что нам крутили в подсобке, или того же наставника — у меня получалось лучше всех. До этого мне ещё никто не объяснял, как следует улыбаться и каким голосом говорить.
Все две недели до открытия нас разбивали на пары и заставляли разыгрывать по ролям общение с покупателем. Оттачивали до автоматизма наше умение кланяться, глядя клиенту в глаза; заворачивать в бумажную упаковку гигиенические прокладки; раскладывать по разным пакетам горячие и холодные продукты; протирать руки спиртовым раствором перед подачей фастфуда. Обращаться с деньгами нас учили на реальных банкнотах, и только на кассовых чеках пропечатывались крупные буквы: «УЧЕБНЫЙ». Но поскольку «покупателями» были свои же сотрудники, это всё равно напоминало детскую игру «в магазин».
Забавно было наблюдать, как студентка-первокурсница, рок-музыкант, отвязный фрилансер, замужняя домохозяйка, ученик вечерней школы и прочие совершенно разные люди, надев магазинную форму, становились одинаковыми существами — этакими
Наконец двухнедельная учёба закончилась, и настал день открытия. Я вышла на смену пораньше. На прежде пустых белых полках теперь не осталось свободного места. Плотно расставленные на них товары казались игрушечными.
Время открытия подошло, один из сотрудников отпер двери — и в этот миг я подумала: вот теперь всё взаправду. Отныне покупатели будут не «учебные», а самые настоящие. И самые разные. Вокруг шумел деловой квартал, так что посетителей я воображала себе сплошь в костюмах с галстуками или униформе. Но раньше всех остальных к нам нагрянул целый отряд местных жителей со скидочными купонами, которые мы расклеивали на улицах накануне. А первым нашим клиентом стала пожилая дама. Я наблюдала, будто во сне, как эта старушка входит в зал, опираясь на трость, а следом затекает бурная волна посетителей с купонами на онигири и бэнто[8].
— Фурукура-сан? — вернул меня в реальность шёпот наставника. — Ну же… Подайте голос!
—
Теперь, в магазине с реальными покупателями, даже мой голос звучал иначе.
Откуда мне было знать, что существа по имени «господа покупатели» способны производить столько шума? Что они начнут так назойливо шаркать ногами, болтать, хрустеть упаковками швыряемых в корзины конфет — и так безустанно хлопать дверцей холодильника, доставая напитки, что мое «ирассяимасэ», произнесённое в тысячный раз, будет тонуть во всей этой какофонии настолько отчаянно?
Стройные монбланы из упакованных продуктов и десертов господа покупатели очень скоро превращают в бесформенные груды. И так старательно выстроенный мир нашего комбини перерождается под их руками в нечто живущее по своим законам и правилам.
К моей кассе подходит старушка, что первой же переступила порог магазина.
Стоя перед ней, я лихорадочно листаю в памяти страницы инструкции. Она же выставляет на прилавок корзину с пирожным, сэндвичем и парочкой онигири.
При виде первого в жизни покупателя я расправляю плечи. Под пристальным взглядом наставника кланяюсь в точности по инструкции.
—
— Во сколько вы открываетесь? — спрашивает старушка.
— Э-э… Сегодня открылись в десять, но… Но теперь будем работать всегда!
Гладко отвечать на вопросы, которых не было в инструкции, я пока не привыкла, и наставник тут же выручает меня:
— Мы сегодня открылись и теперь будем работать круглосуточно. Без выходных. Приходите в любое время!
— Ого… Что, и ночью? И даже рано утром?
— Так точно, — киваю я.
— Как удобно! — улыбается мне старушка. — Мне-то, знаете, ходить уже трудно, спина не разгибается… А супермаркет так далеко!
— Да-да, теперь мы работаем круглосуточно. Приходите в любое время! — повторяю я слова наставника.
— Вот и хорошо… У продавцов небось работа тоже не сахар!
— Спасибо! — энергично кланяюсь я вслед за наставником.
— Вам спасибо, — смеётся старушка, отходя от кассы. — Ещё приду!
— Молодец, Фурукура-сан, — хвалит меня наставник. — С первым клиентом справились безупречно. Так держать… А вот и следующий!
Я оборачиваюсь. Второй покупатель уже приближается к кассе. В его корзине — целая куча онигири со скидкой.
—
Иногда я подсчитываю на калькуляторе, сколько прошло с того дня. «Смайл-Март» на Хииромати не закрывается никогда, его огни сияют каждую ночь; недавно этот комбини встретил свой девятнадцатый первомай — а значит, с момента его открытия минуло 157 800 часов. Моему телу исполнилось тридцать шесть, а магазинчику — и мне как его продавцу — восемнадцать. Никого из тех, с кем я прошла обучение, в нём уже не осталось. Он пережил восемь директоров. Даже товары, которыми мы торговали тогда, сменились все до единого. И только я по-прежнему здесь.
Моя семья очень радовалась, когда я устроилась на эту подработку. И даже когда я закончила универ, но заявила, что не брошу «Смайл-Март», все домашние поддержали меня. Видно, сочли, что с моей оторванностью от мира даже эта подработка в комбини — спасительный прогресс.
На первом курсе я отрабатывала по четыре смены в неделю, включая выходные. Теперь таких смен уже пять. Добравшись с работы до своей клетушки площадью в шесть татами[9], я тут же валюсь на футон[10], который всегда расстелен. Эту дешёвую квартирку я нашла ещё на абитуре, да и съехала туда от родителей.
И хотя со временем родители начали волноваться за то, что я даже не стараюсь найти постоянную должность, а год за годом упрямо работаю в одном и том же магазинчике, — менять что-либо уже было поздно.
Почему мне нужна именно временная подработка в комбини, а не «обычные» место и должность в каком-нибудь офисе, я и сама не знала. Следуя безупречной Служебной Инструкции магазинчика, я сумела стать нормальным продавцом. Но насколько «нормальной» я смогла бы стать, действуя за рамками инструктажа, — вопрос не из лёгких.
Продолжая любить меня, родители очень стараются смотреть на мою «вечную подработку» сквозь пальцы. Чувствуя себя виноватой, я лет с двадцати пыталась устроиться в приличное место. Но моё резюме, в котором не было ничего, кроме подработки в круглосуточном магазинчике, очень редко рассматривали всерьёз. А если дело всё-таки доходило до собеседования, на главный вопрос — почему же я столько лет проторчала в комбини? — ничего внятного ответить я не могла.
Оттого ли, что работаю почти ежедневно, я часто вижу во сне, как снова стою за кассой. Ах, на новых чипсах не выставлена цена! Ой, горячий чай в автомате раскуплен, пора заряжать новый! От таких снов меня то и дело подбрасывает среди ночи. А однажды я даже проснулась от собственного крика
Когда же ночью не спится, я думаю о прозрачной коробке, за стеклянными стенами которой не перестаёт кипеть жизнь. Прямо сейчас, в эту минуту, чистенький, безупречный аквариум продолжает работать как заведённый. Стоит мне вообразить эту сцену, как в ушах начинает звучать «Симфония комбини» — и я, успокоившись, засыпаю.
Ведь когда придёт утро, я опять стану
В восемь утра я открываю дверь «Смайл-Марта» на Хииромати.
Моя смена начинается с девяти, но обычно я прихожу пораньше и завтракаю в подсобке. Покупаю себе двухлитровую бутылку минералки, пару булочек или сэндвичей, у которых вот-вот истечёт срок годности, и приступаю к завтраку.
В подсобке висит большой экран, на который выведены все камеры наблюдения за торговым залом. Наблюдая, как Дат, новичок из Вьетнама, судорожно стучит по клавишам кассы, а наш директор бегает по залу у него на подхвате, я глотаю свой сэндвич, готовая в любую секунду нацепить униформу и ринуться к ним на помощь.
В целом на завтрак я съедаю какой-нибудь хлеб с наших полок, на обед — фастфуд или онигири оттуда же, да и на ужин, особенно если устала, покупаю себе что-нибудь, не отходя от кассы.
Полбутылки минералки я выпиваю на работе, остальное забираю домой, и одной бутылки хватает до самого вечера. Думая о том, что жизнь моего организма почти целиком поддерживается продуктами из комбини, я ощущаю себя такой же составной частью магазина, как стеллаж с галантереей или кофемашина.
После завтрака я сверяю прогноз погоды с данными о товарах. Информация о погоде для комбини бесценна. Особенно — разница температур в сравнении со вчерашним днём. Так, сегодня будет от +14 до +21. Днём облачно, вечером дождь. Значит, покажется холоднее, чем на самом деле.
В жаркие дни хорошо продаются сэндвичи, в холодные — онигири, паровые булочки с мясом, хлеб. Горячий фастфуд возле кассы тоже зависит от температуры за окном. Когда зябко, хорошо раскупаются картофельные крокеты. Сегодня они со скидкой — значит, нужно заготовить побольше.
Постепенно подтягиваются и остальные работники утренней смены.
В половине девятого дверь распахивается и раздаётся хриплый голос:
— Доброе утро!
Это пришла Идзуми-сан — наша заведующая, которую мы все очень уважаем. Идзуми-сан старше меня на год, ей тридцать семь, и она домохозяйка. В общении резковата, но пашет как лошадь. Одевается немного кричаще; пройдя к своему шкафчику, сбрасывает высоченные каблуки, чтобы сунуть ноги в кроссовки.
— Фурукура? Как всегда, спозаранку? О, новую булку пробуешь? Ну и как тебе? — спросила Идзуми-сан, заметив булочку с манго и шоколадом в моей руке.
— Начинка на любителя. Пахнет резковато, много не съешь. Так себе, если честно!
— Серьёзно? Вот чёрт. А директор назаказывал их целую сотню! Постараемся продать хотя бы те, что поступили сегодня…
—
Большинство наших временных работников — студенты или молодые фрилансеры, и моих ровесников почти не встретишь.
Идзуми-сан подбирает каштановые волосы, надевает поверх синей футболки белую рубашку, завязывает голубой галстук. Когда наш магазин открывался, такого правила не было, но потом у «Смайл-Марта» сменился владелец, и теперь под фирменной курточкой мы носим рубашку и галстук.
Пока Идзуми-сан поправляет перед зеркалом одежду, в подсобку врывается Сугавара.
— Доброе утро!
Сугаваре двадцать четыре, она весёлая и горластая. Выступает вокалисткой в рок-группе и постоянно грозится перекрасить свою ультракороткую стрижку в красный цвет. Девушка пухленькая и довольно приятная, но до появления Идзуми-сан она постоянно опаздывала, а также заступала на смену в серёжках, за что не раз получала взбучку от директора. Однако у Идзуми-сан не забалуешь — и даже Сугавара, взявшись за ум, стала относиться к работе серьёзнее.
В дневную смену кроме нас работают ещё двое: долговязый студент Иваки и фрилансер Юкисита. Последний наконец-то нашёл постоянную работу и скоро уходит из магазина. Иваки тоже частенько берёт отгулы из-за поисков работы, так что нашему директору придётся выбирать: или возвращаться на дневную смену самому — или нанимать новеньких, иначе работа в магазине встанет.
Почти всё моё нынешнее «я» состоит из тех, кто меня окружает. На одну треть — из Идзуми-сан, ещё на треть — из Сугавары, процентов на двадцать — из нашего директора, и пока ещё немного — из Сасаки, уволившейся полгода назад. А кроме того, во мне осталось чуть-чуть Окадзаки, бывшего заведующего, и других людей из прошлого, которых я впитала в себя, становясь тем, чем являюсь сегодня.
В меня проникают манеры речи и интонации тех, кто рядом, моего ближайшего окружения. К примеру, на данный момент я разговариваю на смешанном языке Идзуми-сан и Сугавары.
Хотя, думаю, нечто подобное происходит с большинством людей. Однажды в наш магазин заглянула вся рок-группа Сугавары, так девчонки оттуда и одевались, и разговаривали совсем как она. Едва у нас появилась Идзуми-сан, Сасаки начала точно так же говорить на прощанье «всем-спасибо-до-завтра!». А как-то раз к нам заявилась помогать подруга Идзуми-сан с её прежней подработки, тоже домохозяйка, и обе оказались такими одинаковыми как на глаз, так и на слух, что мы весь день боялись их перепутать! Вот и моя манера речи, возможно, передаётся кому-то ещё. Ведь, похоже, именно так, постоянно заражая друг друга чем-то подобным, люди и остаются людьми…
Вне работы Идзуми-сан любит принарядиться, но при этом одевается очень стильно для почти сорокалетней дамы, и я частенько беру на заметку, от какого изготовителя у неё туфли или что написано на ярлыке её пальто. А однажды я даже заглянула к ней в косметичку, которую она оставила в подсобке, и переписала все бренды её косметики. Конечно, если бы я просто покупала всё точно такое же, Идзуми-сан вычислила бы меня на раз. Поэтому я вбивала бренды в интернет-поиск, находила блоги, в которых те упоминаются, а затем покупала уже то, что советовали авторы этих блогов. Ибо действительно считаю, что внешний вид Идзуми-сан — её одежда, причёска, аксессуары и так далее — достойный образец того, как должна выглядеть женщина за тридцать.
Взгляд Идзуми-сан вдруг падает на мои туфли.
— О! Это же туфли с Омотэсандо?[11] Красивые. У меня сапоги той же марки!
Сидя со мной в подсобке, Идзуми-сан говорит расслабленно, чуть растягивая окончания фраз. Эти туфли я купила в бутике сразу после того, как украдкой подсмотрела бренд на подошве её сапог, пока она ходила в туалет.
— Да ну? Вы про тёмно-синие? Однажды вы приходили в них, мне они сразу понравились! — сказала я с интонацией Сутавары, хотя и добавила «взрослости». Сугавара проговаривает слова громко и чётко, будто выбивает стаккато. Её манера говорить — полная противоположность речи Идзуми-сан, но нечто среднее между ними подходит мне в самый раз.
— Да, Фурукура, у нас с тобой вкусы сходятся. Вот и сумка твоя вполне в моём духе… — улыбается Идзуми-сан.
Ну ещё бы, думаю я. Ведь я беру ее вкусы за образец! И совсем не случайно всё-таки выгляжу «нормальной женщиной», которая носит подобающую возрасту сумочку, а с собеседниками выдерживает идеальную дистанцию, чтобы не казаться ни слишком назойливой, ни чересчур холодной.
— Идзуми-сан! Вы вчера выходили на смену? Вся лапша на складе разворошена! — кричит Сугавара, переодеваясь у своего шкафчика.
— Выходила, а как же! — кивает Идзуми-сан. — Днём всё ровно было. А ночной сменщик вдруг опять взял отгул. Попросила Дата его заменить, а он у нас ещё совсем желторотый…
— Опять загулял? Во даёт! А ведь знает, зараза, что у нас рук не хватает!.. Неудивительно, что в магазине такой бардак… Холодильник с напитками совсем пустой… И это в самый утренний пик! — ругается Сугавара, приближаясь к нам и застёгивая курточку на ходу.
— И не говори. Хуже некуда. Директор уже ворчит, что через неделю придётся в ночь самому выходить. А то сейчас у нас там один новичок, и всё.
— А скоро из дневной ещё Иваки уйдёт! Ну дела… Уходишь — так предупреди заранее. Какого чёрта всех подставлять-то?
Идзуми и Сугавара разговаривают на повышенных тонах, и я начинаю напрягаться. Хотя такое чувство, как гнев, лично мне почти не знакомо. Я просто думаю: «Люди уходят, и нам придётся туго».
Пытаясь изобразить Сугавару, я копирую её мимику примерно так же, как во время учёбы.
— Опять загулял? Во даёт! — повторяю я за ней слово в слово. — Знает ведь, зараза, что у нас рук не хватает! Поверить не могу!
— Ха-ха! — смеётся Идзуми-сан, снимая часы и кольца. — Ну вот, даже Фурукура не выдержала! Но ты права. Бардак такой, что верится с трудом…
С первых же дней работы в комбини я заметила, какой радостью светятся лица работников, когда они вместе на что-нибудь злятся. Наорал на них, скажем, директор или кто-то не вышел на смену — и всех очень радует странное чувство сплочённости в общем гневе.
Я смотрю на Сугавару с Идзуми-сан — и с облегчением перевожу дух. Значит, всё-таки получилось сыграть в «нормального человека». В который уж раз за годы работы в комбини мне это удалось?
Идзуми-сан смотрит на часы.
— Ну что? Построимся?
—
Втроём мы выстраиваемся в линейку для утреннего приветствия. Идзуми-сан, раскрыв тетрадку, зачитывает повестку дня:
— Сегодня мы рекомендуем покупателям новые булочки с манго и шоколадом. Не забываем про громкие напоминания! Далее у нас по плану меры по улучшению уборки. Я понимаю, что днём мы и так все заняты. Но давайте постараемся держать пол, окна и двери в чистоте. Времени в обрез, поэтому лозунги сегодня опустим. Итак! Что мы говорим посетителям?
— Ирассяимасэ! — повторяем мы с Сугаварой.
—
— Всегда рады!
—
— Спасибо за покупку!
Повторив за Идзуми-сан все стандартные приветствия, мы в последний раз проверяем свой внешний вид — и с очередным «добро пожаловать» на устах выходим в зал. Сначала Идзуми-сан, за ней Сугавара и потом уже я.
— Ирассяимасэ! Доброе утро!
Этот момент я очень люблю. Именно так в меня загружается ощущение особого времени под названием «утро».
Перелив курантов, возвещающий о приходе первого утреннего покупателя, звучит для меня как церковный колокол, Там, за этой дверью, меня ждёт коробка, полная света. Правильный мир, который не перестаёт вращаться ни на минуту. Незыблемый мир внутри заполненной светом коробки, в который я верю всем сердцем.
Выходных у меня два — пятница и воскресенье, и по пятницам я иногда навещаю свою подругу, которая вышла замуж и осталась в родном городке.
В школе я старалась ни с кем не общаться, и друзей у меня почти не было. Но однажды, уже став Человеком-комбини, съездила на встречу одноклассников и неожиданно для себя обзавелась подругой.
— Фурукура? С ума сойти, сколько лет! Тебя и не узнать… — обрадовалась Михо́, завидев меня тогда. Мы тут же посмеялись над тем, что наши сумочки различаются только цветом, обменялись мейлами и решили как-нибудь устроить совместный шопинг. С тех пор иногда встречаемся и шатаемся вместе по ресторанчикам и магазинам.
После свадьбы Михо купила в родном городе старый дом, где часто собирает друзей. Иногда я ленюсь ехать к ней, ведь завтра опять на работу, но она — мой единственный связной с миром за пределами комбини, драгоценный шанс пообщаться с ровесницами, «обычными женщинами за тридцать», так что я стараюсь не отказываться от приглашений. Вот и сегодня мы собрались у Михо на пирожные с чаем: она, я, Юка́ри с малышом и замужняя, но пока бездетная Са́цуки.
С Юкари мы не виделись уже давно — её мужа отправили в затяжную командировку, и они долго были в отъезде. Мы уплетаем пирожные, купленные в универмаге на станции, и посмеиваемся над Юкари, которая таращится на каждую из нас по очереди и повторяет: «Как же я соскучилась!»
— Как же хорошо дома… А ведь в прошлый раз, Кэйко, мы с тобой виделись, когда я только замуж вышла, помнишь?
— Ну ещё бы! Мы как раз собирались на свадебное барбекю… Вот же время летит-то, а? — отзываюсь я, микшируя манеры речи Идзуми-сан и Сугавары. Но, похоже, перебарщиваю с эмоциями.
— А ты изменилась, Кэйко… — замечает вдруг Юкари. Раньте вроде бы говорила естественней. Или дело в новой причёске? Но ощущение от тебя совсем другое.
— Разве? — сомневается Михо, склоняя голову набок. — Мы-то с Кэйко видимся часто… Может, потому и не замечаем?
А Михо права, думаю я. Весь окружающий мир, который я вбираю в себя, постоянно меняется. И даже от воды, наполнявшей меня при встрече с подругами ещё неделю назад, сегодня уже почти ничего не осталось; она обновилась точно так же, как и я сама.
А с Юкари мы в последний раз виделись несколько лет назад, когда в моём комбини подрабатывали одни лишь расслабленные студентики и разговаривала я, конечно, совсем не так, как сейчас.
— Что? И правда так изменилась? — усмехаюсь я вместо объяснений.
— Даже одежда теперь другая, разве нет? — добавляет Сацуки. — Раньше ты вроде бы одевалась проще.
— Кстати! — осеняет Юкари. — Это же юбка с Омотэсандо, верно? Я там такую же примеряла, только другого цвета… Прелесть, да?
— А то! В последнее время только оттуда и одеваюсь! — улыбаюсь старым подругам
Михо и Сацуки встречаются в родном городке постоянно. Так что выражения лиц и интонации у них одинаковы, как две капли воды. Особенно когда обе уплетают печенье — отламывают наманикюренными ногтями кусочек за кусочком и отправляют в рот. Я пытаюсь вспомнить, всегда ли они были такими, но безуспешно. Наверно, какие-то мелкие привычки и жесты, свойственные им, время тоже не пощадило.
— А давайте в следующий раз соберём побольше народу? — предложила Михо. — Вот и Юкари вернулась домой.
А как насчёт Сихо?
— О да!.. Было бы круто!.. Давайте! — отзываемся мы все хором.
— Все приведут мужей и детей, и опять закатим барбекю!
— Классная мысль! Заодно и дети подружатся.
— Да… Здорово, — вздыхает Сацуки с лёгкой завистью в голосе.
— А вы детей заводить не собираетесь? — спрашивает у неё Юкари.
— Собираемся, конечно. Да что-то природа не торопится нам помогать. Думаем обратиться к специалисту… Понимаешь?
— А то как же. — кивает Михо. — Сейчас самое время!
Сацуки уставилась на сладко спящего ребёнка Михо, и мне почудилось, будто я слышу, как утробы обеих подруг поют в унисон.
Тут Юкари, кивавшая с ними за компанию, перевела взгляд на меня.
— А ты, Кэйко, всё не замужем?
— Пока нет…
— Да ну?! И что, до сих пор маячишь в комбини?
На пару секунд я задумываюсь. Моя младшая сестрёнка уже объясняла мне, что в моём возрасте оставаться без мужа и без постоянной работы как минимум странно. Но умалчивать что-либо перед подругами, которые и так знают правду, смысла нет, и я киваю:
— Ну да, всё там же…
Ответ мой, похоже, приводит Юкари в ступор. И я поспешно добавляю:
— С моими болячками я для серьёзной работы не гожусь.
Старым друзьям я давно уже «скармливаю» легенду о том, что страдаю от хронического недуга, отчего и вынуждена подрабатывать в магазине, а не служить в приличной конторе. А в магазине говорю, что у меня больные родители, за которыми нужен уход. И ту и другую отмазку сочинила для меня сестрёнка.
Не иметь серьезной работы, пока ты юн, — картина вполне обычная, и лет до двадцати пяти мне не приходилось за это оправдываться. Но годы шли, все мои ровесницы заняли в обществе «приличные места» — кто вышел замуж, кто устроился на постоянную работу, — и только я до сих пор не сделала ни того, ни другого.
Все, кто со мной общается, наверняка чувствуют в моих объяснениях некую недомолвку. Ну разве не странно — говорить о слабом здоровье, а в магазине каждый день проводить на ногах часы напролёт?
— Кэйко! А можно странный вопрос? У тебя, вообще, это… ну, был кто-нибудь? — спрашивает Сацуки словно бы в шутку.
— Был?
— Ну, встречалась ты с кем-нибудь или нет? Просто ты сама никогда ни о чём таком не рассказывала.
— А!.. Не, этого не было, — признаюсь я машинально.
Все умолкают. И обмениваются оторопелыми взглядами. Ах да, вспоминаю я запоздало. Даже если на самом деле у меня никого не было, я должна ответить что-нибудь таинственное, скажем: «Ну да, в целом было неплохо, но я не умею как следует выбирать мужиков». Такой ответ создаст впечатление, что переспать-то я точно с кем-то переспала, но ничего конкретней сказать не могу, ведь то была супружеская измена или что-то вроде. Этой премудрости меня также научила родная сестрёнка. «На все личные вопросы отвечай как можно абстрактнее, и тогда собеседник истолкует всё так, как ему больше нравится», — наставляла она. Но я всё профукала.
— Знаешь, у меня самой куча подружек-лесби, и я прекрасно их понимаю… Или ты
— Да-да, сейчас таких всё больше, — подхватывает Сацуки. — Молодёжи, там… и прочих, кому это вообще не интересно…
— Им, кстати, тоже очень трудно совершить каминг-аут, — добавляет Юкари. — Я про них передачу смотрела.
Опыта половой жизни у меня нет, а сексуальность свою я никогда толком и не осознавала. Просто никогда ею не интересовалась. И хотя никаких мук от этого не испытывала, окружающие то и дело зачем-то принимались мне сострадать.
Даже если бы я и мучилась от каких-нибудь комплексов — вряд ли это можно было бы описать так банально, как это выходило у них. Но те, кто проявляет подобное «сострадание», никогда не задумываются о чём-либо по-настоящему глубоко. Таким людям хочется придать чужим комплексам ту форму, которая понятна прежде всего им самим.
Вот и в детстве, когда я огрела одноклассника совковой лопатой, все взрослые наперебой стали рассуждать о том, что у меня дома «неблагополучная обстановка». Никаких оснований для этого у них не было. Просто, если объявить, что я — жертва домашнего насилия, моё поведение сразу станет ясно как день, люди
Чёрт… Что же их вечно так тянет поскорей успокоиться?
— В общем, здоровье у меня пошаливает, вот и всё! — повторила я на автомате отмазку, к которой сестрёнка советовала мне прибегать первым делом в любой затруднительной ситуации.
— Ну да, ну да, хроническая болезнь — не шутка. Как же тебе, наверное, нелегко…
— И давно это у тебя? Как вообще самочувствие?
Скорей бы вернуться в комбини, думаю я. Туда, где тебя ценят и берегут как одного из незаменимых работников, безо всех этих великих сложностей. Где совсем не важны твои возраст, пол или национальность. Где все, кто надел униформу, превращаются в равных существ одного и того же племени —
Гляжу на циферблат — три часа дня. Мои сотрудники вот-вот снимут кассу, разменяют в банке купюры — и начнут раскладывать на полках только что доставленные грузовиком пакеты с хлебом и коробки с бэнто.
Связь между мной и комбини не прерывается, даже когда я вдали от него. Я вспоминаю далёкий, залитый солнцем «Смайл-Март» на Хииромати — и тихонько поглаживаю колени. Ногти на моих пальцах идеально подстрижены для работы за кассой.
Если утром получается встать пораньше, я выхожу из метро, не доезжая одной станции до своей, а дальше иду пешком. И чем ближе я к нашему комбини, тем меньше вокруг жилых многоэтажек и ресторанчиков, а потом и вовсе не остаётся ничего, кроме офисных небоскрёбов.
Мне уютно от ощущения, что мир медленно умирает.
Всё вокруг такое как, как и в тот день, когда я впервые сюда забрела. Кроме затянутых в костюмы клерков, изредка пробегавших мимо, никого живого здесь просто не встретишь.
Не устаю удивляться, откуда в нашем комбини берутся клиенты, с виду очень похожие на местных жителей, хотя вокруг нас — сплошные офисы. Где же эти люди живут? В моих полумыслях-полугрёзах я представляю, будто они спят в каком-то параллельном мире, похожем на кокон, что сбрасывают, умирая, цикады.
Вечером офисные огни выстраиваются в геометрически правильные фигуры. В отличие от моей улочки с дешёвыми домиками, здесь огни холодные, неживые и все одинакового цвета.
Прогулка вокруг магазина для нашего работника — отличный способ собирать важную информацию. Если соседний ресторанчик вдруг начнёт предлагать обеды навынос, это ударит по нашей выручке, а если рядом появится стройка, резко возрастёт поток покупателей-чернорабочих. На четвёртый год после открытия «Смайл-Марта» разорился наш конкурент — комбини по соседству, и это был сущий кошмар. Все его бывшие покупатели ринулись к нам, полуденный пик не рассасывался до самого вечера, и нам частенько приходилось оставаться после смены. Готовых обедов-бэнто постоянно не хватало, и наш директор получил от начальства серьёзную взбучку за плохую осведомлённость. Чтобы ничего подобного не повторилось, я как работник комбини тщательно изучаю окрестности.
Сегодня особых изменений я не заметила, хотя на соседней улочке, похоже, собираются строить новое здание, а значит, поток покупателей у нас опять возрастёт. Заложив это в память, я наконец захожу в магазин, покупаю пару сэндвичей с чаем, направляюсь в подсобку — и застаю там директора, который только что опять отработал в ночную. Весь потный и скрюченный, он сидит за магазинным компьютером и вбивает в него какие-то цифры.
— Доброе утро!
— А, Фурукура? Доброе… Опять спозаранку?
Нынешнему директору тридцать лет, и мужик он довольно жёсткий. Говорит грубовато, но пашет как вол.
В нашем магазине он уже восьмой по счёту.
Второй директор частенько прогуливал, Четвёртый был жутко серьёзным и обожал уборку, Шестой держался так эксцентрично, что вся вечерняя смена, невзлюбив его, разом уволилась, и это была катастрофа. Нынешнего же босса работники приняли в целом неплохо: рвение, с которым он отдаётся работе, даже поднимает всем настроение. Седьмой был ни рыба ни мясо — выпустил из-под контроля ночные смены, и магазин стал разваливаться на части. Так что его нынешний преемник, пускай и грубит иногда, всё же куда полезней для трудовой атмосферы.
Дух директора, постоянно видоизменяясь, витает в магазине уже восемнадцать лет. Да, восемь его воплощений оказались совершенно разными, но все они — детали единого организма.
Восьмой директор разговаривает так громко, что эхо отзывается в подсобке.
— Да, кстати! Сегодня с тобой в паре — новичок, зовут Сираха. Вчера он тренировался, сегодня впервые в дневную. Присмотри за ним!
—
Не отрываясь от клавиш компьютера ни на секунду, директор несколько раз кивает.
— Что бы я без тебя делал, Фурукура! Ивата скоро уходит, и на всю дневную смену останетесь ты, Идзуми, Сугавара да этот новенький, Сираха. Ну, а мне, боюсь, придётся взять на себя ночь…
Этот директор растягивает окончания в точности как Идзуми-сан, только другим голосом. В нашем магазине он появился на год позже неё, поэтому непонятно: то ли сам директор перенял манеру речи Идзуми-сан, то ли, наоборот, она всё больше оттягивала свои окончания вслед за ним.
Думая обо всём этом, я киваю и отвечаю голосом Сугавары:
— Мы справимся! Скорей бы только найти ещё работников!
— Да-да, объявление я уже дал и ночную смену попросил приводить своих друзей-знакомых, кому подработка нужна. Хорошо хоть ты у нас на пятидневке!
В комбини, где постоянно не хватает рук, даже тот, кто считает себя ничтожеством, становится на вес золота. И пускай я не такой безупречный продавец, как Идзуми-сан или Сугавара, но появляюсь на работе строго по часам, без прогулов и опозданий, уж в этом со мной не сравнится никто. За что меня и ценят. Как шестерёнку, которая не подведёт.
Из-за двери вдруг слышится тихий голос:
— Извините…
— А, Сираха? Заходи-заходи! Разве я не велел приходить за полчаса до начала смены? Опаздываешь!
Под сердитую тираду директора дверь осторожно открывается, и в подсобку проскальзывает долговязый, под метр восемьдесят, сутулый парень, похожий на проволочные плечики для одежды. Даже очки кажутся сделанными из серебристой проволоки, обвившей его лицо. Одет как положено — белая рубашка, чёрные брюки; но к его чудовищной худобе не подходят никакие размеры: из рукавов торчат запястья, а ближе к поясу одежда топорщится и пузырится.
В первую секунду я поражаюсь — сплошные кожа да кости! — но успеваю спрятать эмоции в поклоне.
— Привет! Я Фурукура из дневной смены! Буду рада вместе поработать!
Я пытаюсь звучать как наш директор на собраниях, но, похоже, слегка перебарщиваю. От моих бодрых выкриков Сираху передёргивает.
—
— Ну же, Сираха! — не унимается директор. — Где твоя вежливость?! Правильное начало — уже полдела, так что прежде всего отработай приветствия!
— Эм-м… Доброе утро… — еле выдавливает Сираха.
— Твоя подготовка закончилась. Отныне ты — работник дневной смены. Как обращаться с кассой, прибирать в зале и готовить фастфуд, тебя научили. Но ещё больше придётся запомнить в деле. Это Фурукура, она работает в магазине со дня его открытия, так что спрашивай, объяснит что угодно.
—
— Восемнадцать лет, ты слышал, Сираха? Во-сем-на-дцать! Удивился небось? Ну то-то. Она твоя старшая, слушай её во всём.
— Д-да?.. — недоверчиво мямлит Сираха. Его впалые глаза проваливаются ещё глубже в череп.
Пока я лихорадочно думаю, как рассеять неловкость, дверь с силой распахивается, и на пороге появляется Сугавара.
— С добрым утром!
Сугавара протискивается в подсобку, таща на спине огромный кейс с каким-то музыкальным инструментом, и тут замечает Сираху.
— О! Новенький? — жизнерадостно кричит она ему. — Ну что, поработаем вместе?
Кажется, после прихода Восьмого директора голос у Сугавары с каждым днём делается всё громче. Так, что это уже слегка раздражает. Пока я размышляю над этим, Сугавара и Сираха успевают приготовиться к работе.
— Итак, сегодня линейку проведу я! — объявляет директор. — Начнем с новостей! Во-первых, Сираха прошёл обучение и с сегодняшнего дня работает в дневную смену с девяти до пяти. Давай, Сираха, говори громче, держись бодрей! Что непонятно — спрашивай у этих двух. Они у нас обе ветераны. И попробуй хотя бы немного постоять за кассой в обеденный пик, договорились?
— Хай! — кивает Сираха.
— Дальше. Сегодня у нас распродажа сосисок, так что нажарьте их сразу побольше. Норма продаж — сотня! В прошлый раз продали только восемьдесят три, так что поднажмите и добейтесь цели. Больше нажарил — больше продал! Фурукура, под твою ответственность!
—
— Как вы понимаете, наши продажи напрямую зависят от температуры за окном. С каждым днём становится жарче, так что не забываем пополнять автоматы с напитками! Главные же лозунги у нас сегодня: «Распродажа сосисок!» и «Новые пудинги с манго!»
— Поняли, шеф! — так же бодро подтверждает Сугавара.
— Тогда на сегодня всё. Итак, повторим нашу Клятву и Главные Правила Продавца. Повторяем за мной!
Мы дружно раскрываем рты — и начинаем громко повторять за директором:
— Клянёмся… предоставлять покупателям лучший сервис, заслуживая любовь и доверие окружающих, чтобы они и впредь выбирали нас!
—
— Ирассяимасэ!
—
— Всегда вам рады!
—
— Спасибо за покупку!
Три наших голоса сливаются в унисон. Всё-таки здорово наш директор проводит линейки, думаю я, как вдруг у самого уха раздаётся шёпот Сирахи:
— Прямо секта какая-то…
«Так и есть», — отзывается кто-то в моей душе.
С этого момента мы превращаемся в
— Линейка окончена! В новый день — с новыми силами!
—
— Будут вопросы — обращайся, — говорю я Сирахе. — Можешь на меня рассчитывать.
— Вопросы? На халтурке в комбини? Вы серьёзно?! — как-то странно хрюкает он в ответ, и его ноздри вдруг пузырятся соплями. Сколько же влаги под его иссохшей, почти бумажной кожей ушло на выделение таких пузырищ, думаю я, наблюдая, как они лопаются. — Вопросов особых нет… — негромко добавляет он. — Мне в целом и так всё ясно.
— Так ты что, уже работал в комбини? — уточняет Сугавара.
— Я? Вообще-то нет, но… — отзывается он ещё тише.
— Тогда тебе придётся многому научиться! — резюмирует директор. — Фурукура, займись стеллажами. А я наконец-то пойду домой и просплю весь день.
—
— Встаю за кассу! — на бегу кричит Сугавара.
Я подвожу Сираху к полке с напитками и с серьёзной интонацией Сугавары наставляю его:
— В первую очередь подравниваем ряды товара на полках! По утрам быстрее всего расходятся именно соки, так что эту полку заравнивай в первую очередь! Сначала всё выровняй, а потом убедись, что каждый ценник — на своём месте! И между делом не забывай выкрикивать сегодняшние лозунги, не забыл ещё? Если к полке подойдёт покупатель, тут же отодвинься и не мешай ему!
—
— Закончишь — сигналь! — добавляю я. — Объясню, как делать уборку.
Он молча продолжает двигать соки.
Какое-то время я стучу по клавишам кассы — и, дождавшись, когда схлынет утренняя тонна, иду проверить, как там Сираха, но его нигде нет. Все напитки расставлены как попало, а на полке с апельсиновым соком красуется молоко.
Сираха нашёлся в подсобке — сидел там и с безжизненным видом листал инструкцию.
— Что случилось? Какие-то вопросы?
— Да нет, просто инструкции для сетевых магазинчиков вечно составлены через пень-колоду, — говорит Сираха с надменной небрежностью, перелистывая очередную страницу. — Пожалуй, я мог бы подправить хотя бы эту. Компания бы от этого только выиграла!
— Погоди, Сираха… Насчёт порядка на стеллажах. Ты же там ещё не закончил, верно?
— Да вообще-то закончил, а что?
Он не поднимает взгляда от инструкции, так что мне приходится подойти поближе и повысить голос:
— Послушай, Сираха! Сначала разберись с полками, а уже потом изучай инструкцию. Порядок на стеллажах и приветствия для клиентов — вот основа основ! Если что не понятно — давай сделаем вместе!
Я веду его, явно раздражённого, обратно к напиткам и показываю, как расставлять пакеты.
— Вот так… Все товары — лицом к покупателю! А главное — не ставь пакеты куда попало, у каждого — своё место. Вот здесь — овощные соки, там — соевое молоко…
— М-да, — сдавленно бормочет он. — Такая работёнка не для мужика… Сама подумай! Этот расклад не меняется с доисторических времён. Мужчина идёт на охоту, а женщина хранит очаг, собирает фрукты-овощи и ждёт, когда он вернётся. То есть сам этот процесс рассчитан чисто на женщин. Они просто созданы для него…
— Брось, Сираха! Двадцать первый век за окном. Среди нас не должно быть мужчин и женщин, мы все — работники комбини! Да, за подсобкой у нас — склад, и я должна научить тебя наводить порядок ещё и там.
Набрав товара на складе, объясняю Сирахе, куда и как его выставлять, а затем возвращаюсь к своим делам.
Толкаю корзину сосисок для сканирования к кассе — и вдруг замечаю, что Сугавара, заряжая кофе в кофеварку, как-то мрачно смотрит на меня.
— Слушай, а этот новенький, часом, не того? Он же только учёбу закончил и сегодня его первый день, так? Ещё по кассе стучать не научился, а уже требует, чтобы ему доверили заказ товара!
— Во даёт…
«Хорошо, что вообще желает хоть что-нибудь делать», — думаю я, а на щеках Сугавары проступают ямочки от улыбки.
— Фурукура! А ты ведь даже не злишься, верно?
— Что?
— Я говорю, что ты молодец. Лично я таких придурков на дух не переношу, психовать начинаю. А ты, хоть иногда и ругаешь кого-нибудь со мной да Идзуми-сан за компанию, сама никогда ни на что не жалуешься. И ещё я никогда не видела, чтобы ты орала на какого-нибудь стремного новичка.
Я вздрогнула.
«Ты фальшивка!» — слышится мне в голосе Сугавары, словно разоблачение, и я, спохватившись, меняю выражение лица.
— Да ну, что ты… Просто у меня по лицу не скажешь!
— Разве?.. Меня бы от твоего крика, наверно, парализовало…
Сугавара звонко смеётся. А я продолжаю стоять рядом, осторожно подыскивая слова, оттачивая формулировки и подбирая выражение лица.
Я слышу, как кто-то за моей спиной поставил корзину на прилавок. Оборачиваюсь. Перед кассой стоит наша первая за сегодня и постоянная покупательница, старушка с тростью.
—
Она вдруг прищуривается:
— У вас же тут ничего не меняется, правда?
Я на секунду задумываюсь.
— Правда, — всё-таки отвечаю я.
Из того, что здесь было на момент открытия, не осталось практически ничего: ни директора, ни разовых палочек для еды, ни ложек, ни униформы, ни мелочи на сдачу, ни яиц, ни молока со штрихкодами, ни пакетов, в которые их складывали. То, что всегда в наличии, постоянно меняет облик. «Может, это и есть Неизменность?» — задумываюсь я.
— С вас триста девяносто иен! — бодро сообщаю я старушке.
В пятницу — очередной выходной — еду навестить сестрёнку. Она теперь живёт в спальном районе между Токио и Иокогамой. В новенькой многоэтажке прямо напротив станции. Её муж служит в электрической компании и обычно возвращается домой на последнем поезде. Их новая квартирка не слишком просторная, но обставлена очень уютно.
— Это ты? Давай поднимайся! — слышу я голос сестрёнки в домофоне. — Ютаро как раз уснул.
Поднимаюсь на лифте, тихонько захожу в квартиру. После рождения племянника я у них впервые.
— Ну, как малыш? Ты небось весь день на ногах крутишься?
— Конечно, устаю, но уже почти привыкла. Сейчас он хоть спит по ночам, всё легче…
Племянника я до сих пор видела только однажды — за оконным стеклом роддома, и тогда он был похож на какого-то инопланетянина. Теперь, конечно, куда больше напоминает человека, даже волосы отросли.
Мы с Мами пьём чай: я — чёрный, она — ройбуш без кофеина. И уплетаем принесённый мною торт.
— Пальчики оближешь! Мы с Ютаро из дому почти не выходим. Уже и не помню, когда пробовала что-нибудь вкусное…
— Ну, я рада.
— Когда ты приносишь мне что-нибудь вкусненькое, я сразу вспоминаю, как мы были маленькими, — смущённо улыбается она.
Я подхожу к спящему племяннику, глажу его пальцем по щеке. Странно: на ощупь щека мягкая, точно резиновая грелка с водой.
— Смотрю на Ютаро и думаю: какой же он всё-таки зверёк… — говорит сестрёнка с радостью. Племянник от рождения слабенький, часто температурит и расслабиться матери не даёт. Даже понимая, что все дети болеют, она всякий раз сходит с ума, как только его лихорадит. — Ну, а ты как? В магазине всё ровно?
— Да, стараюсь как могу… А! На днях ездила в наш городок, повидалась с Михо и девчонками.
— Что, опять? Везёт же им! Вот бы ты родного племянника навещала так же часто! — смеётся она.
Я же, если честно, не вижу особого смысла в поездках именно к этому младенцу, ведь он похож на сынишку Михо как две капли воды. Наверно, своего племянничка я всё же должна ценить куда больше. Но для меня что один, что другой одинаковы, как бродячие кошки: даже если внешне чуток и отличаются, оба — всего лишь животные из породы «младенец».
— Слушай, Мами, ты можешь сочинить для меня какую-нибудь отмазку получше? В последнее время, когда я вру про слабое здоровье, мне уже не очень-то верят…
— Ладно, подумаю. Но ты ведь и правда проходишь реабилитацию, при чём же тут «отмазка» или «враньё»? Просто говори об этом уверенней, вот и всё.
— Но когда люди, которые считают себя нормальными, слышат, что я какая-то странная, — они начинают приставать с расспросами, понимаешь? Куда удобней сразу придумать железную отговорку и не париться…
Да, почему-то все «нормальные» люди при встрече с кем-нибудь «ненормальным» считают себя вправе лезть ему в душу и докапываться до причин его ненормальности. Лично меня такая наглость повергает в жуткую депрессию. И когда они переходят все границы, так и подмывает треснуть их по башке лопатой, как тогда, в первом классе, лишь бы они заткнулись…
Впрочем, вслух я этого уже не говорю, потому что помню, как однажды такими рассказами чуть не довела сестрёнку до слёз. С самого детства Мами болеет за меня всей душой, и расстраивать её совсем не хочется, так что я сворачиваю на тему повеселее:
— Кстати! Юкари, с которой мы не виделись тысячу лет, сказала, что я здорово изменилась.
— Это верно, ты немного не такая, как раньше…
— Правда? Ты тоже. По-моему, ты повзрослела.
— Че-го? Я давно уже взрослая, привыкай!
От уголков глаз Мами разбегаются тонкие морщинки. Говорить она стала спокойней, а одеваться — скучнее. Наверное, так и выглядит большинство тех, кто окружает её теперь.
Младенец начинает плакать. Сестра, спохватившись, принимается его укачивать.
Я смотрю на маленький нож, которым мы резали торт, и думаю: как все было бы просто, сводись её задача лишь к тому, чтоб опять стало тихо. Сестра прижимает ребёнка к груди. Не сводя с неё глаз, я вытираю салфеткой с губ следы крема от торта.
На следующее утро по всему магазину разлито какое-то странное напряжение.
Автоматическая дверь передо мной отъезжает в сторону, и едва я успеваю войти, как тут же натыкаюсь на постоянного покупателя, застывшего с испуганным видом перед журнальной стойкой. Женщина, которая каждое утро забегает за кофе, торопливо проносится мимо меня наружу, а ещё двое мужчин еле слышно перебрасываются словами, затаившись у полок с хлебом.
Пытаясь понять, что происходит, я отслеживаю, куда устремлены взгляды всех, кто в зале, — и замечаю средних лет мужчину в потрёпанном костюме. Он бродит по магазину и что-то говорит покупателям. Я прислушиваюсь и понимаю: он делает им замечания.
— Стой! Куда прёшь? Не растаскивай грязищу по полу! — визгливо одёргивает он парня в грязной обуви. — Эй! Чего бардак развела? Не видишь, как всё аккуратно расставлено?! — кричит на женщину, выбирающую шоколадку.
Все, кто в зале, поглядывают на него с опаской, не представляя, что делать, если вдруг настанет их черёд.
Перед кассой затор: наш директор занят по уши, оформляя посылку с клюшками для гольфа, а Дат, себя не помня, барабанит по клавишам кассы. Очередь всё длиннее, и странный мужчина начинает цепляться к каждому, кто выбивается из общего ряда:
— Эй! А ну-ка, построились ровно! Вдоль стенки, вот так!
Клерки в очереди напрягаются, но ругаться нет времени — утро буднего дня, скорей бы купить что нужно да мчаться по своим делам, — и старательно его игнорируют.
Я пробегаю в подсобку, достаю из шкафчика униформу. Переодеваясь, гляжу на экран камер наблюдения. Теперь мужчина цепляется к парнишке, листающему журнал у стойки с прессой.
— Тебе что здесь, библиотека? — орёт он на весь зал. — Купи сперва, а потом читай!
Попав под раздачу, парень окидывает наглеца недовольным взглядом и поворачивается к Дату, барабанящему по клавишам кассы.
— Это ещё кто? Ваш босс? — уточняет он.
— Э-э… Н-нет, — растерянно отзывается Дат между делом. — Покупатель.
— А, просто чувак с улицы? Оно и видно… Эй, дядя! Тебе кто дал право к людям приставать?
По инструкции, любые конфликты с клиентами улаживают официальные работники магазина. Помня об этом, я быстро застёгиваю униформу и бегу к кассе подменить директора.
— Ваш выход, шеф, — говорю я ему.
— Ох, спасибо! — выдыхает директор и, вырулив из-за стойки, вклинивается между мужчиной и парнем. Вручая клиенту квитанцию об отправке, я краем глаза слежу, не случится ли в зале потасовки. В этом случае я должна буду сразу нажать «тревожную кнопку».
Но директор, похоже, разрешает спор миром, и скандалист уходит, что-то бурча сквозь зубы. Весь магазин будто с облегчением вздыхает — и возвращается к обычному утреннему порядку.
Порядок в комбини поддерживается принудительно.
Любые инородные элементы устраняются моментально.
Напряжение, царившее в зале ещё минуту назад, рассеивается, и покупатели вновь, как ни в чём не бывало, сосредоточиваются на своих булочках и кофе.
Разделавшись с очередью, идём с директором в подсобку перевести дух.
— Выручили, Фурукура-сан! — благодарит он меня.
— Ну что вы. Я рада, что всё закончилось хорошо.
— Но что это за мужик? Никогда его раньше не видел…
В подсобке мы застаём только что пришедшую Идзуми-сан.
— Что-нибудь случилось? — спрашивает она у директора.
— Да заявился какой-то сумасшедший. Ходил кругами по залу, докапывался до покупателей. Слава богу, без драки обошлось!
— Ничего себе! Кто-то из постоянных?
— Да нет, в первый раз вижу. Это меня и смущает. Даже на хулигана не похож. В общем, если снова появится — сразу звоните мне. Не дай бог ещё обидит кого из покупателей!
— Поняла, — кивает Идзуми-сан.
— Ну, тогда я домой. Сегодня ещё в ночь выходить.
— Хорошо вам отдохнуть… Ах да, совсем забыла! Вы не могли бы намылить шею Сирахе? Работает спустя рукава, на мои замечания не реагирует.
Идзуми-сан — чуть ли не постоянный сотрудник фирмы и проблемы других почасовиков обсуждает с начальством напрямую.
— Да уж, от этого Сирахи и впрямь никакого толку. Я это почувствовал ещё на собеседовании. О работе в комбини он отзывался как о чём-то дурацком. Так чего ж нанимался? Взяли его только потому, что рук не хватает. Но официальный выговор по нему плачет, это уж точно.
— Да ещё и опаздывает то и дело. Вот, полюбуйтесь: сегодня у него смена с девяти, а он до сих пор не явился… — Идзуми-сан недовольно хмурится. — Сколько ему уже, тридцать пять? Кто в такие годы нанимается на подработку в комбини? Только полные неудачники!
— Да уж… Жизнь псу под хвост. Обуза для окружающих, — вздыхает директор. — Человек в обществе должен принадлежать либо работе, либо семье!
Идзуми-сан, вдруг перестав кивать, легонько толкает директора локтем в бок.
— Если, конечно, у него нет особых семейных обстоятельств, как у Фурукуры, верно?
— А… Ну да. Но с Фурукурой-то уже ничего не поделаешь. И вообще, она женщина, а этот — мужик! — поспешно добавляет директор и, прежде чем я успеваю что-либо сказать, возвращает беседу в прежнее русло: — По сравнению с ней Сираха совсем безнадёжен. Он даже умудряется в мобилке своей ковыряться, стоя за кассой!
— Да-да, я тоже видела! — вставляет Идзуми-сан.
Тут уже поражаюсь я:
— Как? Во время работы?!
Не брать с собой в зал мобильник — одно из важнейших правил. Ради чего нарушать такое простое правило, я и правда понять не могу.
— Ну, я ведь проверяю все видео, записанные, когда меня нет, вы же знаете? А Сираха новенький, вот я и решил понаблюдать, какой из него работник. В целом вроде справляется, но по мелочам так схалтурить и норовит.
— Простите, что не заметила…
— Ну, Фурукура-сан, вам ли извиняться! В последнее время вы отлично приветствуете клиентов. Недавно увидел вас на экране, так прямо восхитился! Столько лет без отгулов, не покладая рук…
Значит, Восьмой директор, даже когда его нет, всё-таки видит, как предана я нашему комбини?
— Большое спасибо! — энергично кричу я в поклоне, и тут в подсобку заходит Сираха.
— Э-э-э… Доброе утро, — мямлит он еле слышно. Он настолько худ, что без подтяжек, проступающих из-под белой рубашки, с него бы точно спадали штаны. Руки такие тощие, будто кожа на них липнет сразу к костям. Как, интересно, в таком узеньком теле располагаются внутренние органы?
— Сираха-сан, опять опаздываете? Без пяти девять вы должны стоять в униформе на линейке! И уж извольте здороваться как положено! Открыли дверь в офис — приветствуйте бодро и громко! Да, и ещё… Сотовым телефоном разрешено пользоваться только на перерывах! А вы таскаете его с собой на кассу, не так ли? Я всё вижу!
— А… Э-э… Извините… — Сираха явно смущён. — Вы… о вчерашнем? Это Фурукура-сан рассказала?
Он и правда думает, что я на него доношу?
— Нет! — говорю я, качая головой.
— Камеры, камеры! — кричит директор. — В ночную смену я просматриваю всё, что случилось за день. Может я не объяснял специально для вас, что в зал телефон проносить нельзя, но впредь учтите: это запрещено!
— Вот как… Э-э… Я не знал… Прошу прощения.
— Вот теперь знайте, и чтоб больше такого не было… Ах да, Идзуми-сан! Вы не могли бы пройти со мной в зал? Нужно собрать стеллажи с летними подарками. В этом году всё должно быть как можно ярче.
—
— Хочу всё успеть за сегодня сам, но у каждой полки придётся менять высоту. А понизу думаю разложить летние аксессуары, так что ещё одну полку придётся добавить… Фурукура-сан, Сираха-сан! Проводите линейку самостоятельно. А мы скоро вернёмся.
— Ха-ай!
Как только директор с Идзуми-сан выходят, Сираха цокает языком. Я оборачиваюсь — и вижу, как он произносит, будто выплёвывая слова:
— Смотри-ка… Всего лишь директор круглосуточной лавочки, а сколько пафоса!
Когда работаешь в комбини, постепенно привыкаешь к тому, что люди часто смотрят на тебя сверху вниз. Лично меня это очень забавляет, и я даже люблю разглядывать в эти моменты их лица.
«Вот ты какой, Человек…» — думаю я тогда.
Среди подобных особей встречаются и те, кто сам работает точно так же — и при этом считает свой труд унизительным. Я невольно заглядываю Сирахе в лицо.
У того, кто судит о чём-нибудь свысока, особенно интересно меняется выражение глаз. Иногда они загораются боязнью того, что их хозяину начнут возражать, а то и готовностью принять вызов и атаковать самому. Если же человек презирает что-либо неосознанно, его белки заливает смесь экстаза и собственного превосходства, а зрачки словно подёргивает пеленой.
Я заглядываю в глаза Сирахи. Но вижу в них лишь банальное презрение — и ничего больше.
Поняв, что я изучаю его, Сираха открывает рот. Зубы его у корней пожелтели, а местами и почернели. Похоже, давненько не был у дантиста.
— Сколько щёки ни надувай, а тебя просто наняли управлять занюханной лавочкой. Ты лузер по жизни. Командуешь отстоем — так хоть не выпендривайся, мудак…
Слова его очень грубы, но бормочет он их так спокойно, что это совсем не похоже на реальную злость. Насколько я заметила, те, кто ставит себя выше других, обычно делятся на два типа: у одних высокомерие вскипает внутри, как звериная страсть, а другие лишь повторяют услышанное от кого-то ещё. Сираха, похоже, принадлежит ко второй категории.
То и дело запинаясь, он торопливо бубнит себе дальше:
— Эта лавочка — просто отстой. Да в любом комбини работают только лузеры. Домохозяйки, которым не хватает зарплаты мужа, сопливые бездельники без планов на будущее и студенты, которые даже в репетиторы не годятся. Да ещё гастарбайтеры, которые шлют свои жалкие иенки семьям за границу… Отстой, по-другому не скажешь!
— Да ты что?
Ну просто мой двойник, поражаюсь я. Слова вроде использует человеческие, но ни о чём конкретно не говорит. Похоже, особенно ему нравится слово «отстой». Даже в такой коротенькой тираде употребил его аж трижды. Я киваю в такт его речи, вспоминая, как описывала его Сугавара: «Скользкий тип — сочиняет кучу отмазок, а сам только и думает, как от работы откосить».
— Так зачем же ты вообще сюда устраивался? — спрашиваю я в лоб.
Но Сираха непробиваем.
— Жену себе найти, — отвечает он как ни в чём не бывало.
— Че-го?! — поражаюсь я.
До сих пор я слышала много причин, по которым люди нанимаются в комбини: кому-то близко от дома, кому-то сама эта работа кажется веселее других и так далее. Но ответ Сирахи — это что-то новенькое.
— Только я просчитался. Жениться тут не на ком. Куда ни глянь — либо соплячки, которым лишь бы развлекаться, либо совсем старухи.
— А ты что хотел. Работают-то здесь в основном студентки, которым замуж ещё рановато!
— Бывают, конечно, подходящие с виду покупательницы. Но уж слишком задирают нос! Весь этот район — сплошные офисы крутых компаний. А с девицами, которые там служат, каши не сваришь…
Он продолжает шевелить губами, обращаясь непонятно к кому — разве что к стенке с плакатом «Выполним норму по летним подаркам!»:
— Только и пялятся, что на мужиков из своих же контор, а таких, как я, в упор не замечают. Женщины не меняются с незапамятных времён. В любой деревне самые молодые и симпатичные самочки достаются самым сильным и ловким охотникам. Вместе они рожают самое выносливое потомство, а всем остальным остаётся лишь утешать друг друга. Современное общество — жалкая иллюзия; на самом же деле в нашем мире ничего особенно не изменилось с эпохи Дзёмон[12]. Только и научились, что болтать о равенстве полов…
— Давай-ка, Сираха, переодевайся уже, — затыкаю я чёртов фонтан его красноречия. — Не проведём линейку вовремя — опоздаем к началу смены!
С недовольным видом Сираха тащится к своему шкафчику. И, даже запихивая туда рюкзак, не перестаёт бурчать.
Наблюдая за ним, невольно думаю о скандалисте, которого наш директор только что выставил вон.
— Что ж, — говорю я негромко. — И тебя исправят.
— А? — откликается он, будто не расслышав.
— Так, ничего… Готов? На линейку становись! «Порядок в комбини поддерживается принудительно, — добавляю я уже мысленно, глядя, как он с неохотой застёгивает курточку. — Вот и тебя исправят — не успеешь глазом моргнуть».
В понедельник утром обнаруживаю, что фамилия Сирахи в рабочем графике зачёркнута красным крестом. Наверное, взял отгул, думаю я. А на смену вдруг заступает Идзуми-сан, которая сегодня должна была отдыхать.
— Доброе утро! А что случилось с Сирахой? — спрашиваю у директора, заглянувшего в подсобку после ночи за прилавком.
— А! Сираха… — криво усмехается он, переглянувшись с Идзуми-сан. И добавляет уже невозмутимо: — С ним мы вчера побеседовали. Больше он здесь не появится.
Ну вот, пронеслось у меня в голове. Так и знала, что этим кончится!
— Пока он от работы отлынивал да списанные продукты тайком подъедал — мы ещё закрывали глаза. Но преследовать постоянных клиентов — это уже ни в какие ворота не лезет… Женщина забыла зонтик, пришла забрать — а он, представьте, так на неё залип, что скопировал телефонный номер с её квитанции на доставку и принялся вычислять, где она живёт! Идзуми-сан его засекла, я тут же проверил видеозаписи — всё подтвердилось. В общем, мы с ним поговорили, и он уволился.
Ну и кретин, думаю я. Конечно, иногда бывает, что работники нарушают правила по мелочам. Но о таком беспределе я не слышала ещё никогда. Хорошо ещё, обошлось без разборок с полицией!
— Он и с самого начала вёл себя странно, — продолжает директор. — Переписал телефоны всех девушек из ночной смены, названивал им. Поджидал их под утро в подсобке, предлагал домой проводить. Даже к замужней Идзуми-сан подкатить пытался… Работал бы с такой прытью — цены б ему не было! Вот и вам, Фурукура-сан, он не нравился, верно?
Идзуми-сан брезгливо морщится.
— Омерзительно… Реальный извращенец. Продавщицы его отфутболили — он на клиенток переключился! Подонок, иначе не скажешь. Зря мы его в полицию не сдали!
— Да ладно вам! Это же не преступление…
— По-вашему, это не преступление? А он — невинная овечка? Сажать таких надо сразу, и дело с концом!
Несмотря на общее возмущение, с уходом Сирахи в магазине становится легче дышать. Все оживают и болтают, будто груз сбросили с плеч.
— Если честно, я весь извёлся, — признаётся директор. — Пускай лучше людей не хватает, чем так!
Сугавара, едва появившись, тут же включается в разговор:
— Да уж! Работать с ним — адский ад! Не человек, а ходячая отмазка. Делаешь ему замечание, а он тебе про эпоху Дзёмон загибать начинает! У пацана точно не все дома…
Идзуми-сан возмущённо фыркает.
— Именно! Трепло хуже некуда. Такую ересь несёт — просто уши вянут. Очень прошу вас, шеф, таких работничков больше не нанимать!
— Да ведь я лишь потому, что рук не хватало!
— М-да… В его годы вылететь с подработки в комбини способен только полный мудак. Теперь пускай окажет любезность и подохнет где-нибудь в канаве!
Все дружно хохочут. Я за компанию киваю — да, мол, всё верно. Но тут же думаю: окажись таким же
— Ну вот, опять кого-то искать придётся! Надо повесить объявление…
Так организм комбини обновляет очередную отмершую клетку.
На редкость бодрая утренняя линейка заканчивается.
Я направляюсь к кассе — и на полпути замечаю постоянную покупательницу, старушку с тростью. Согнувшись, она тянется к товару на нижней полке, явно рискуя грохнуться в любую секунду.
— Позвольте, я вам помогу! — говорю я и снимаю с полки банку клубничного джема. — Вот эту, я не ошиблась?
— Спасибо! — улыбается старушка.
Отношу её корзину на кассу. Старушка достаёт кошелёк и бормочет то же, что и всегда:
— У вас же тут ничего не меняется, правда?
Вообще-то сегодня «у нас» стало одним человеком меньше, думаю я. Но вслух говорю лишь «спасибо» — и начинаю сканировать её покупки.
Глядя на эту старушку, я невольно вспоминаю ту, что стала моим первым покупателем восемнадцать лет назад, когда наш комбини только открылся. Она точно так же заглядывала к нам каждый день, опираясь на трость, а потом перестала. То ли здоровьем совсем ослабла, то ли переехала в другое жильё — этого нам знать не дано.
Но сама сценка из того первого дня повторяется со мною снова и снова. Сегодня, уже с новой старушкой, я встречаю точно такое же утро в шесть тысяч шестьсот седьмой раз.
Лёгким движением укладываю яйца в пакет. Те же яйца, что и вчера, хотя и совсем другие. В тот же самый, вчерашний пакет кладу всё те же палочки для еды, принимаю ту же мелочь и улыбаюсь тому же утру.
Получаю эсэмэску — Михо предлагает устроить барбекю. Решаем собраться у неё утром в воскресенье. Вызываюсь помочь ей до обеда с покупками, как вдруг мне звонят из дома.
— Кэйко, ты ведь говорила, что завтра собираешься к Михо? Может, и к нам заедешь на обратном пути? Папа очень скучает.
— Ох… Боюсь, не смогу. В понедельник с утра на работу, я хочу вернуться пораньше.
— Да что ты? Как жаль… Даже на Новый год домой не заглянула. Уж появись, как сможешь!
— Угу…
В этом году из-за нехватки рабочих рук мне пришлось заступить на смену уже с первого января. Наш комбини открыт круглый год, но в новогодние праздники продавцов всегда не хватает: домохозяйки берут отгулы из-за семейных хлопот, иностранные студенты разъезжаются по домам. Конечно, навестить родителей — дело святое, но когда без тебя загибается целый магазин, волей-неволей выбираешь работу.
— Ну и как ты там? Каждый день на ногах, совсем небось умаялась… Что у тебя происходит-то? Всё по-старому?
В этих маминых расспросах так и слышится страстное ожидание каких-нибудь перемен. Видимо, она уже устала от того, что за последние восемнадцать лет в моей жизни не меняется ничего.
Я отвечаю, что новостей особых нет.
— Вот как… — вздыхает она то ли с облегчением, то ли с досадой.
Отключившись, я гляжу на своё отражение в зеркале. Со дня моего перерождения в Человека-комбини я постарела. Не то чтобы это сильно меня беспокоило, но уставать я стала быстрей, это правда.
Иногда я гадаю, что со мной будет, когда я совсем состарюсь и больше не смогу стоять за прилавком. Наш Шестой директор уволился, потому что не мог работать из-за болей в пояснице. Чтобы такого не случилось со мной, моё тело должно оставаться здоровым.
На следующее утро, как и обещала, помогаю Михо с покупками и подготовкой к барбекю. К обеду подтягиваются мужья Михо и Сацуки, а также старые друзья, живущие далеко, — все, с кем я не виделась уже тысячу лет.
Всего собирается человек пятнадцать, но не замужем только я и ещё две подруги. Не все девчонки пришли с мужьями, и поначалу я ни о чём таком не задумываюсь, пока Мики, ещё одна «старая дева», не шепчет мне на ухо: «Похоже, мы трое здесь лишние, да?»
— Как же давно мы не виделись! Когда собирались-то в последний раз? На том пикнике, под цветущей сакурой?
— Точно, в марте! Я как раз навещала родителей…
— Ну, рассказывайте! Кого куда жизнь занесла?
Все, кто давно не приезжал в родные края, рассказывают пару слов о себе.
— Я теперь в Иокогаме. Живу от фирмы в двух шагах.
— О? Работу сменила, что ли?
— Ну да. Перешла на одёжную фабрику. На прежнем месте отношения не сложились…
— А я после свадьбы в Сайтаму перебралась. Хотя работаю там же!
— Я, как видите, пока с мелким в декрете сижу, — говорит Юкари. Подходит мой черёд.
— Ну, а я — на подработке в комбини. С моим-то здоровьем…
Я включаю свою обычную отмазку, как учила сестра, но Эри перебивает меня на полуслове.
— Подработка? Так ты замуж вышла? Когда? — уточняет она так, словно иначе и быть не может.
— Да нет… не вышла! — отвечаю я.
— А чего ж на подработке тогда? — удивляется Макико, явно сбитая с толку.
— Ну, говорю же, здоровье-то у меня не ахти…
— С таким хлипким здоровьем, как у неё, за постоянную работу лучше не браться, — прикрывает меня Михо. Но не успеваю я поблагодарить её, как в разговор встревает муж Юкари.
— Погоди, но работа в комбини — целый день на ногах! Как же ты выдерживаешь? — спрашивает он недоверчиво.
Я вижу его впервые в жизни, а он уже нависает надо мной, хмурясь так, словно сомневается в самом факте моего существования.
— Н-ну… Никакого другого опыта у меня нет. Так что и физически, и морально мне в комбини легче всего.
От этих слов его перекашивает так, словно он видит перед собой привидение.
— Да, но… так долго? То есть… Не можешь работу найти — так, может, хоть замуж выскочишь? Вон сейчас сколько возможностей. Даже по интернету найти жениха — раз плюнуть!
Я смотрю, как муж Юкари плюётся словами, как слюна его брызжет на мясо, жарящееся на гриле, — и думаю, что не стоило бы так нависать над едой, когда болтаешь, но тут ему начинает поддакивать ещё и муж Михо:
— Это верно! Почему бы тебе кого-нибудь не найти? Тут ведь даже не важно кого… Вам-то, женщинам, в этом смысле проще. Не то что мужикам!
— Так, может, познакомим нашу Кэйко с кем-нибудь? — восклицает Сацуки. — Ёдзи, у тебя ведь столько приятелей!
— Верно! Давайте! — возбуждаются все вокруг. — Есть же кто-нибудь одинокий? Чтобы подошёл в самый раз?
Муж Михо что-то шепчет жене на ухо. А затем натянуто усмехается:
— Ну… У меня в друзьях — сплошные женатики, так что я пас… А давай зарегим тебя на сайте знакомств? Кстати, для профиля лучше сфотаться прямо сейчас. Картинка с друзьями на барбекю всяко привлекательней, чем самодовольное селфи. Вмиг женихи подтянутся, вот увидишь!
— О? Точно-точно! Давайте снимать! — кричит Михо.
— Конечно. Твой счастливый шанс! — добавляет её муж, еле сдерживая смех.
— Шанс? — наивно переспрашиваю я. — Вы правда думаете, что от этого будет польза?
Муж Михо растерялся.
— Н-ну… Попробовать стоит. И чем раньше, тем лучше. То, что сейчас, затягивать не годится. Сама же в душе паникуешь, верно? Ещё пара лет — и, считай, твой поезд ушёл!
— «То, что сейчас»? То есть так, как живу я, жить нельзя? Но почему?
Мой невинный вопрос повисает в воздухе, и я слышу как муж Михо шепчет:
— Приплыли…
— Ну, в душе-то и я паникую! — легко признаётся Мики ещё одна «старая дева». — Но у меня столько загранкомандировок, что прямо не знаю…
— У тебя, Мики, слишком крутая работа, — тут же вставляет муж Юкари. — И зарабатываешь ты больше любого мужика. Для тебя подобрать партнёра непросто…
— Ой, мясо, мясо! Поджарилось, налетай! — меняет скользкую тему Михо. Все с облегчением растаскивают еду по тарелкам — и дружно вгрызаются в мясо, заплёванное мужем Юкари.
Внезапно ловлю себя на дежавю: как и тогда, в первом классе, все вокруг словно избегают общаться со мной, то отворачиваясь, то отходя подальше, — и лишь иногда ощупывают меня любопытными взглядами, как диковинную зверушку.
«Ну вот, теперь и ты — инородное тело», — говорю я себе рассеянно. Перед глазами встаёт Сираха, которого выкинули с работы. Значит, теперь мой черёд?
Нормальный мир поддерживает свой порядок принудительно. Все инородные тела он потихоньку выбрасывает. А отбросы — утилизирует.
Так вот почему я должна
К концу дня, уже возвращаясь от Михо, я вдруг так отчаянно захотела услышать «Симфонию комбини», что решила заглянуть в магазин.
— Фурукура-сан? Что случилось? — улыбается мне старшеклассница из вечерней смены, не отрываясь от уборки. — У вас же сегодня выходной!
— Да, но… Возвращалась от родителей и подумала: не разместить ли парочку заказов?
— Ну вы даёте. Просто герой труда!
В подсобке встречаю директора — сегодня он вышел раньше обычного.
— Шеф? Заступаете в ночь?
— А, Фурукура! А вы чего здесь?
— Да вот, свои дела переделала, еду мимо — и думаю: забить, что ли, цифры по заказам…
— По кондитерским? Так я уже вбил. Проверьте, если не трудно…
— Да, спасибо.
Лицо у шефа какое-то бледное. Недосыпает, что ли?
Сажусь за компьютер, открываю колонку заказов.
— Как ночной персонал? Комплектуется?
— Да ни черта! Пришёл тут один кандидат, да я забраковал. После случая с Сирахой главное — не забывать: нам нужны люди
Наш Восьмой директор так часто говорит слово «годный», что я всякий раз задумываюсь: на что же гожусь я сама? Может, я и работаю лишь потому, что хочу быть годным для чего-нибудь инструментом?
— А что за кандидат?
— Да мужик-то вроде ничего, но возраст… Пенсионер, из прежнего магазина только что уволился из-за болей в спине. Вот и меня стал просить об отгулах, как только спину прихватит. Я ещё понимаю, когда о таком предупреждают заранее. А если в последнюю минуту? Нет уж, лучше я буду сам по ночам выходить!
— Понятно…
Таков физический труд: стоит сломаться телу, как в негодность приходит вся твоя жизнь. Как бы я ни старалась, как бы ни собирала волю в кулак — однажды годы возьмут своё, и в механизме комбини я стану негодной деталью.
— Кстати, Фурукура, ты могла бы в воскресенье после обеда прикрыть Сугавару? А то у неё концерт…
— Хай! Прикрою, конечно.
— Правда? Очень выручишь!
Что ж. Пока ещё я инструмент вполне годный. Мышцы живота сжимаются от радости и тревоги одновременно.
— Ещё чуток подзаработать — это мы завсегда! — отвечаю я шефу голосом Сугавары.
Сираху у входа в магазин я замечаю совсем случайно.
Ближе к ночи деловой район совсем обезлюдел. Но в тёмном углу чуть поодаль я вижу сгусток чьей-то тени. Вспоминаю «охоту за призраком», в которую играла еще ребёнком, протираю глаза. Приближаюсь — и обнаруживаю испуганного Сираху, жмущегося украдкой к тёмной стене здания.
Похоже, он ждёт появления той покупательницы, чей адрес собирался узнать. Не зря же директор рассказывал, как после смены Сираха ошивался в подсобке, дожидаясь, когда она заглянет к нам за любимыми сухофруктами.
— Ты чего, Сираха? В полицию захотел? — говорю я, подкравшись к нему сзади. Вздрогнув от неожиданности так, что я сама испугалась, он развернулся, узнал меня — и тут же скривился.
— О, ч-чёрт! Фурукура? Ты, что ли?
— Засаду устроил? А ты не в курсе, что домогаться покупателей — самое страшное табу для наших работников?
— Я больше не ваш работник.
— А я — работник и мимо пройти не могу. Мало тебе директор шею намылил? Так он сейчас здесь, я позову?
Он вдруг угрожающе выпрямляется и, нависая надо мной, глядит уже сверху вниз.
— Да что он мне сделает, ваш корпоративный холуй? Я ничего дурного не совершаю. Понравилась женщина — я её добиваюсь. Традиция, которая тянется между самцами и самками с древнейших времён.
— Но разве не ты говорил, что лучшие самочки достаются только сильным охотникам? Сам же себе противоречишь!
— Ну да, я прямо сейчас без работы, но у меня блестящие планы. Вот открою своё дело — девки слетятся на меня, как мухи на мёд!
— Так, может, сперва откроешь, а там и будешь выбирать из слетевшихся? Разве так не логичней?
Сираха явно смущён.
— Так или иначе, с эпохи Дзёмон у людей ничего не меняется, просто они не хотят этого замечать. Все мы просто животные, — отвечает он невпопад. — Как по мне, этот мир дисфункционален. Потому в нём и обращаются несправедливо со мной…
Может, и так, думаю я. Но с другой стороны — а как должен выглядеть идеально работающий мир? Даже не представляю. И чем больше об этом думаю, тем меньше понимаю, что же такое «мир». Возможно, просто химера, не более.
Сираха видит, что я молчу, и внезапно закрывает лицо руками. Я жду, что он чихнёт, но замечаю, как меж его пальцев просачиваются капельки влаги. Плачет, что ли? Ну и ну. Не хватало ещё, чтобы нас увидел кто-нибудь из покупателей.
— Давай-ка зайдём куда-нибудь, — говорю я, хватаю его за локоть и тащу в ближайший семейный ресторанчик.
— Этот мир не признаёт инородных тел. Всю жизнь от этого страдаю, — говорит Сираха, прихлёбывая жасминовый чай.
Чаю у стойки с напитками налила ему я. Пока не поставила перед ним чашку с чайным пакетиком, он сидел молча, недвижный как истукан, и начал пить, даже не сказав «спасибо».
— Ты просто обязан ходить с ними в ногу… Почему тебе уже за тридцать, а ты до сих пор на подработках? Почему ещё ни разу не влюбился? Сколько раз с женщиной спал? Спрашивают, не стесняясь. Да ещё подчёркивают: «Проститутки не в счёт!» — и хохочут тебе в лицо… При этом я никого не трогаю. Но они считают нормальным вторгаться в мою жизнь — уже просто потому, что я в меньшинстве!
Ну вообще-то ты и сам без пяти минут сексуальный маньяк, думаю я, разглядывая Сираху в упор. А сколько неудобств ты причиняешь окружающим: и продавщицам, и покупательницам? Бубня о своих страданиях, ты так легко употребляешь слово «вторжение», словно ты у нас — всегда только жертва, но никогда не насильник! Странная форма мозга, что говорить.
Или это у тебя хобби такое — жалеть себя?
— Да уж… — соглашаюсь я дипломатично. — Просто кошмар.
Да, этот чёртов мир вторгается и в мою душу. Но лично мне внутри себя защищать особенно нечего, и я правда не понимаю, отчего Сираха так злится на белый свет. «Может, у парня действительно сплошь невезуха по жизни?» — думаю я, потягивая свой кипяток.
Нужды в каком-либо вкусе я не испытываю и в свою чашку пакетика не кладу.
— Вот зачем я хочу жениться — и жить так, чтобы ко мне больше не было претензий, — продолжает Сираха. Хорошо бы на ком-то с деньгами. Есть у меня идея — уникальный сетевой бизнес. Перехватят — пиши пропало, так что деталей раскрыть не могу. Идеальной невестой будет та, кто в меня инвестирует. Идея моя преуспеет на все сто. И тогда уже никто и ни в чём не сможет меня упрекнуть.
— Постой-ка. Тех, кто вторгается в твою жизнь, ты ненавидишь, но жить при этом хочешь так, чтоб они были тобой довольны?
Странная позиция, удивляюсь я. Разве это не полная капитуляция перед ненавистным миром?
— Я просто устал… — отвечает он.
Я понимающе киваю.
— Да, уставать непродуктивно. Если для избавления от претензий достаточно просто жениться — лучше это сделать поскорей.
— Ха! Думаешь, это просто? В отличие от женщин, мужикам в этом мире претензии предъявляют бесконечно, — угрюмо бурчит Сираха. — Не работаешь в фирме? Давай-ка устраивайся! Устроился? Зарабатывай! Заработал? Ищи жену, плоди потомство! Мужиков мир судит всю жизнь! По сравнению с нами вы, женщины, просто отдыхаете, так что лучше не сравнивай…
— Значит, сама женитьба ничего не решает? Зачем же она тебе? — спрашиваю я. Но Сираха, не ответив на это, с жаром бубнит себе дальше:
— Я решил проверить, с каких же пор этот мир настолько сошёл с ума. Закопался в книги по истории. Мэйдзи, Эдо, Хэйан…[13] И стал замечать: как глубоко ни копай — мир был кривым во все времена. Даже в эпоху Дзёмон!
Задев рукой столик, он расплёскивает чай.
— Тут-то я и понял. Наша жизнь так ни черта и не изменилась с тех самых пор. Всех, кто не приносит пользу деревне, изгоняют из стаи. Самцов, которые не охотятся. Самок, которые не рожают детёнышей. Нам забивают мозги болтовнёй о современном обществе, индивидуализме — но любого, кто не хочет принадлежать деревне, выворачивают кишками наружу, ломают на дыбе и выкидывают на съеденье волкам.
— Я смотрю, любишь ты вспоминать про эпоху Дзёмон…
— Да не люблю я. Терпеть её не могу! Просто весь мир — это эпоха Дзёмон, прикинувшаяся современным обществом. Самые сильные самцы приносят самую большую добычу и забирают в невесты лучших красавиц деревни. А кто не участвует в охоте или участвует, но не так силён, — тех считают отбросами и презирают. Схема игры та же самая…
— Хм-м, — только и выдавливаю я, помолчав. Но полностью отрицать его слова не могу. Ведь в каком-то смысле то же самое творится и с комбини: сменяемся только мы, работники, но общая картинка всегда остаётся прежней.
— Ну а сама-то ты, Фурукура, чего такая спокойная? Неужели тебе нечего стыдиться?
— Мне? С чего бы?
— Ну как же. В таком возрасте всё подрабатываешь где попало, и замуж никто не берёт. Как товар в секонд-хенде: пусть даже девственный, а всё равно лежалый. Прямо как незамужние самки эпохи Дзёмон, которые не сумели родить к тридцати и шатались неприкаянные по деревне. Сплошная обуза для общества. Я, мужик, ещё могу худо-бедно восстановиться, но тебе-то уже деваться некуда, согласись!
Странно, подумала я: до сих пор он злился на то, что весь мир предъявляет ему претензии, а теперь атакует меня упрёками, от которых сам же страдает. Хлипкая аргументация, что ни говори. Но, может, если ты привык думать, что тебя угнетают, — тебе легче от возможности поугнетать кого-то ещё?
— И вообще-то я хотел кофе, — добавляет он недовольно, наконец-то заметив, что пьёт жасминовый чай. Я встаю, иду к стойке с напитками, наливаю ему кофе, ставлю перед ним чашку.
— Ну и гадость, — морщится он. — Всё-таки кофе в таких забегаловках лучше не пить…
— Слушай, Сираха. Если проблема только в регистрации брака — тогда женись на мне? — предлагаю я, ставя на стол вторую чашку с кипятком, и усаживаюсь на место.
— Че-го?! — орёт Сираха на весь ресторанчик.
— Если ты ненавидишь, когда в твою жизнь вторгаются, но не хочешь вылететь из своей деревни, — так не лучше ли разрубить этот узел одним ударом? Насчёт охоты — то есть работы — пока не знаю, но… Если ты женишься, то хотя бы избавишься от расспросов о личной жизни и сексе, верно?
— Ты чего это вдруг? Ну и бред… Прости, Фурукура, но на тебя у меня точно не встанет.
— Не встанет? А при чём тут брак? Брак — это иероглифы на бумажке, а эрекция — явление физиологии!
Он затыкается, и я развиваю мысль:
— Возможно, ты прав и мир действительно не изменился с эпохи Дзёмон. Всех, в ком деревня не нуждается, сгибают в бараний рог или изолируют. Так же, как и в комбини. Если от работника нет отдачи, сокращают сперва его смены, а потом и его самого.
— Комбини? Ты это к чему?
— Чтобы находиться в комбини постоянно, ты должен стать его работником, так? Это не сложно: надеваешь униформу и действуешь согласно инструкции. Вот и в эпоху Дзёмон всё было точно так же: хочешь остаться в деревне — нацепи шкуру нормального человека и следуй законам деревни. Тогда никто не станет держать тебя за урода и не прогонит прочь.
— Не понимаю, к чему ты клонишь…
— К тому, что нужно научиться изображать химеру по имени «Человек Нормальный». Так же, как в магазине все изображают химеру Человек-комбини.
— Для меня это слишком… За что и страдаю.
— Погоди, но ты же сам только что призывал подстроиться под этот мир, разве нет? А как до дела дошло — сразу в кусты? Признай уж честно: если решил отвоевать у общества свою персональную свободу, без страданий не обойтись!
Сираха, не говоря ни слова, таращится на чашку с кофе.
— Но если тебе это сложно, не стоит себя насиловать. Я‑то не такая, как ты, мне слишком много всего до лампочки. Собственной цели у меня нет. И законам деревни, если что, могу следовать без напряга…
Я должна удалить из своей жизни всё, что удивляет окружающих. Это ли не «исправление», которого от меня ожидают?
За последние две недели меня четырнадцать раз спросили, почему я не замужем. И двенадцать раз — почему я до сих пор подрабатываю. Так не избавиться ли мне первым делом от того, о чём спрашивают чаше всего остального?
В глубине души я и сама хочу каких-нибудь перемен. К лучшему или к худшему — в моей ситуации, пожалуй, уже не важно. Сираха, сидя всё так же недвижно, изучает кофейную гладь в чашке перед собой — с таким озадаченным видом, будто заглядывает в чёрную дыру.
— Ну, мне пора, — говорю я наконец, собираясь встать. Но тут Сираха начинает бубнить что-то невнятное:
— С другой стороны… Если хорошенько подумать, то…
Я невольно сажусь обратно и жду, что дальше. Время идёт.
Постепенно из его путаных фраз становится ясно, что он снимал на пару с кем-то жильё, но затянул с оплатой и теперь его выгоняют из квартиры. Когда такое случалось с ним прежде, он возвращался к родителям на Хоккайдо и какое-то время болтался у них. Но пять лет назад его младший брат женился, и родительский дом переоборудовали в жилище для двух семей. Теперь там живут брат с женой и сыном, а ему возвращаться больше некуда. Невестка, похоже, Сираху на дух не переносит, и если до сих пор домашние хотя бы одалживали ему денег, то нынче и с этим непросто.
— Как эта невестка в дом вломилась, так всё и пошло наперекосяк… Сама же, паразитка, на шее у брата сидит, а по дому разгуливает, как королева! Чтоб она сдохла…
О своих неурядицах он бубнит так раздражённо и долго, что вскоре я перестаю его слушать и просто поглядываю на часы.
Скоро одиннадцать. Завтра опять на работу. И хотя, как учил наш Второй директор, почасовку нам платят ещё и за то, чтобы мы приносили в здоровом теле здоровый дух, — боюсь, сегодня мне выспаться не суждено.
— Ну что, Сираха… Двинули ко мне? Так и быть, пущу пожить, если будешь платить за продукты.
Идти Сирахе, похоже, некуда. Если оставлю его здесь — просидит до утра, как приклеенный, возле стойки с напитками.
Нянчиться с этим дылдой выше моих сил. Невзирая на трепыханья — «Эй!.. Погоди!.. Но вообще-то…» — хватаю его за руку и тащу к себе домой.
Уже заходя в квартиру, приближаюсь к нему вплотную — и чувствую, что от него несёт, как от бомжа. «Сначала помойся!» — тут же велю я ему. Всучив полотенце, заталкиваю Сираху в душ, закрываю дверь ванной снаружи. И, только услышав шелест воды, облегчённо вздыхаю.
Моется он долго. Дожидаясь, когда он выйдет, я чуть не засыпаю, но решаю позвонить сестре.
— Алло, — говорит её голос в трубке. На часах без пяти минут полночь, но сестрёнка, похоже, ещё не спит.
— Прости, что поздно. Ютаро не проснулся?
— Всё в порядке. Так быстро уснул, что я даже немножко собой занялась… А у тебя что-то срочное?
Я представляю себе племянника, спящего, скорее всего, в одной комнате с мамой. В жизни сестрёнки — прогресс налицо: что там ни говори, а теперь с нею вместе живёт существо, которого раньше не было. Ожидает ли она, как и наша с ней мама, таких же перемен от меня? И я решаю признаться Мами — хотя бы в порядке эксперимента:
— Ну, не такое срочное, чтоб будить среди ночи, но…
В общем, у меня в доме мужик.
— Что?! — Её голос заходится чем-то вроде икоты, но не успеваю я уточнить, всё ли с нею в порядке, как слышу сдавленный крик: — Правда?! Точно не врёшь? И давно? И что за мужик-то, выкладывай!
— Нет, недавно… Коллега с работы, — признаюсь я под её напором.
— Вот это да! Поздравляю, сестра!
Я немного теряюсь: как можно с чем-нибудь поздравлять, не узнав, что вообще происходит?
— Ты серьёзно?
— Ну, я, конечно, не знаю, что он за человек, но… от тебя такую новость слышу впервые! Я так рада. Держу за тебя кулачки!
— Да ну?
— Ну а раз ты мне сообщаешь об этом — так, может, и о свадьбе уже подумываешь?.. Ох, прости! Наверно, я слишком тороплю события, да?
Никогда ещё моя сестра не была так болтлива. Слушая это возбуждённое щебетанье, я думаю: а ведь мысли Сирахи о том, что даже в шкуре современных людей мы остались в эпохе Дзёмон, не такое уж преувеличение.
Да, инструкцию эту составили давным-давно. И вложили в наши головы так надёжно, что прописывать её буквами не было никакой нужды. Модель поведения под названием «Человек Нормальный» действительно не менялась в нас с самой эпохи Дзёмон, осознала я наконец.
— Но какая же ты молодчина, Кэйко! Столько всего пережила — и наконец-то нашла того, кто тебя понимает!
Ну и ну. Сестрёнка восхищается историей, которую сама же и сочинила. Радуется тому, что я наконец-то «исправилась». Но если всё решалось так просто — что ей мешало объяснить это раньше? Распиши она всё по полочкам сразу — сберегла бы кучу времени нам обеим…
Отложив трубку, я вижу Сираху, который вышел из ванной и не знает, куда себя деть.
— Ах да, тебе же не во что переодеться! Вот, держи униформу комбини. Всем такие выдавали еще при открытии. А потом подарили, когда сменился дизайн. Унисекс, должно подойти…
Чуть помявшись, Сираха берёт у меня зелёную куртку, натягивает на голое тело. Рукава для его ручищ коротки, но хоть молния застёгивается, и ладно. Его бёдра по-прежнему обмотаны полотенцем, и я протягиваю ему свои домашние бриджи.
Уж не знаю, сколько дней он не мылся до этого, но от его собственных белья и одежды несёт за версту. Закидывая его тряпки в стиральную машину, кричу Сирахе, чтобы он располагался где хочет, и он неловко усаживается на татами.
Комнатка в моём жилище всего одна, но санузел раздельный, как и во всех старых зданиях. Вентиляция в доме дрянная, и пар из ванной, где мылся Сираха, быстро заполняет квартиру.
— Душновато. Открыть окно?
— А? Да нет…
Он никак не найдёт себе места — то вдруг вскочит, то садится обратно.
— Туалет, если что, вон там. Напор воды слабоват. Чтобы смыть получше, дави на ручку сильно и долго.
— Э… Да пока не хочу.
— Итак, деваться тебе пока некуда. Из твоего жилища тебя, считай, уже выгнали, так?
— Н-ну да…
— Вот я и подумала: может, оно и к лучшему, если ты повисишь у меня. Я тут навскидку сестре позвонила. Уж не знаю, что она там для себя досочинила, но радовалась за меня, как дитя. Выходит, если мужчина и женщина делят одно жильё на двоих, то что бы там ни творилось между ними в реальности — люди сами придумают им историю и наполнят её понятным для них содержанием!
— Сестре звонила? — повторяет Сираха в смятении.
— Может, кофе хочешь? Или сидра? Я как раз купила в помятых банках. Правда, совсем не холодные.
— В помятых?
— А, тебе же не объяснили… Банки со вмятинами на продажу не выставляются. Но если ты его не хочешь, кроме молока и воды из чайника, у меня больше пить нечего.
— Ну, давай помятую.
Моя единственная мебель — низенький складной стол. Комнатка крошечная, так что с появлением гостя футон, обычно расстеленный на полу, пришлось свернуть и поставить у холодильника. Ещё один я храню в раздвижном шкафу — на случай, если нагрянут в гости сестра или мать.
— Постель запасная есть, — говорю я. — Если тебе идти больше некуда, ночевать пока можешь здесь, хотя места и маловато.
— Спать?.. — отзывается он еле слышно. — Знаешь… Вообще-то я весьма щепетилен, так что… Если всё не учесть заранее…
От волнения его голос дрожит.
— Ну что ж, — пожимаю я плечами. — Если брезглив — то, конечно, на чужом футоне сладко не выспишься. К тому же я его сто лет не доставала и не проветривала ни разу. Да и квартирка старая, тараканов полно…
— Да я не… Хм… Та квартирка, что я снимал, тоже от чистоты не блестела, мне на это плевать. Просто… Вы же, девчонки, сразу начинаете что-то себе сочинять… И нам, мужчинам, нужно быть начеку… Ты вон уже и сестре позвонила… Зачем? Чего добиваешься-то?
— А что такого? Просто хотела узнать её реакцию.
— Ох, не знаю… Как-то всё это… жутковато. В интернете я о таких случаях много читал. Но уж никак не думал, что кто-нибудь станет так старательно заманивать и меня!
— Че-го?.. Вообще-то я просто подумала, что бедняжечке некуда идти! Но если тебя это напрягает — стиральную машинку я пока не включала. Можешь забирать вещи и уходить!
— Ну, э-э… Если ты сама так говоришь… — бормочет Сираха нечто совсем уже невразумительное. И ни к каким результатам разговор не приводит, хоть тресни.
— Ты, конечно, извини, но уже ночь, — говорю я. — Можно я посплю? Соберёшься уйти — никто тебя не держит, захочешь спать — уж как-нибудь расстели себе футон. А мне завтра с утра на работу. Нам ведь платят ещё и за то, чтобы на работу мы выходили бодрыми и здоровыми. Так нас учил Второй директор шестнадцать лет назад. Невыспанной в комбини заявляться нельзя.
— A-а… Комбини?.. Ну-ну, — затягивает он идиотским тоном. Но если я поведусь, препираться с ним придётся до утра, так что я расстилаю себе постель.
— Я дико устала, в душ пойду утром. Уж прости, но на рассвете чуток пошумлю. Приятных снов!
Чищу зубы, завожу будильник, забираюсь под одеяло и закрываю глаза. Временами я слышу, как в углу напротив копошится Сираха, но «Симфония комбини» звучит в голове всё отчётливей, пока наконец меня не накрывает глубокий сон.
Наутро, открыв глаза, я вижу Сираху, который дрыхнет, забравшись до пояса в раздвижной шкаф. Я принимаю душ, возвращаюсь в комнату — а он и не думает просыпаться.
Оставляю ему записку: «Будешь уходить — опусти ключ в почтовый ящик» — и, как всегда, отправляюсь к восьми на работу.
После того как Сираха чуть не полночи убеждал меня в том, что я заманила его к себе специально, я никак не ожидаю увидеть его снова, но, когда возвращаюсь с работы, он всё ещё в квартире. Сидит без дела, упершись локтями в стол, и пьёт из помятой банки виноградный сидр.
— Так ты не ушёл?
От неожиданности он подскакивает на месте.
— А?!
— Сестра сегодня весь день бомбила меня эсэмасками. Надо же, впервые в жизни её так волнует, что со мной происходит.
— Ну конечно, что удивляться? Она тоже считает, что девице не первой свежести куда
От его вчерашней растерянности не остаётся и следа: передо мной — обычный Сираха, каким я его знаю.
— Так… А я, по-твоему,
— Послушай. Если ты не приносишь пользу родной деревне, никакого личного пространства у тебя нет и быть не может. Кто угодно будет втаптывать тебя в грязь, сколько захочет! Не участвуешь в жизни деревни — не рожаешь детей, не приносишь добычу с охоты, — значит, ты еретик.
И деревенские рабы никогда не оставят тебя в покое.
— Даже так?
— Просыпайся давай, Фурукура. И осознай наконец: ты в такой заднице, что хуже некуда. Твоя матка уже слишком дряхлая, чтобы рожать, а с такой внешностью ты даже для постельных забав не годишься. Зарабатываешь меньше самого никудышного мужичонки, да и что это за работа — халтурка в привокзальной забегаловке? Истина в том, что для деревни ты просто обуза, отброс…
— Возможно. Но ни в каких других местах я работать всё равно не могу. Сколько ни пробовала, единственная маска, которую я могу носить, — это маска работника комбини. Даже если это кому-то не нравится, всё равно ничего не изменишь…
— Вот я и говорю: этот мир дисфункционален. Сколько бы нам ни болтали о «разнообразии стилей жизни» и прочих прелестях наших дней, мы так и живём по законам эпохи Дзёмон. И чем меньше рожаем детей, тем больше скатываемся к первобытным устоям, жить по которым становится всё невыносимее. Сегодня того, кто не приносит пользу своей деревне, проклинают уже просто за то, что он существует!
Начав с меня, очень скоро Сираха изрыгает свой яд уже на человечество в целом. Который из двух противников бесит его сильнее — не разобрать. Скорее всего, он просто лупит наотмашь своими тирадами по всему, на что падает взгляд.
— Итак, Фурукура! Сначала твоё предложение показалось мне идиотским, но, если подумать, в нём есть разумное зерно. Так и быть, я тебе помогу. Соседи, конечно, поначалу будут на тебя коситься — нашла, мол, себе нищеброда, — но в итоге тебя все поймут! И это лучше, чем оставаться той, кем они считали тебя до сих пор: незамужней, безработной и непригодной для общества разгильдяйкой. От таких деревня рано или поздно избавляется навсегда.
— Хм-м…
— Я продолжаю искать себе жену, но ты далека от моего идеала. Для открытия моего бизнеса твоя крошечная зарплата не пригодится. А удовлетворить мои сексуальные потребности ты не сможешь, как ни старайся…
Выдержав паузу, он залпом допивает сидр из помятой банки — так, словно опрокидывает стопку виски.
— Но общие цели у нас, Фурукура, схожи. Я не против того, чтобы у тебя остаться!
— Хм-м…
Достаю из пакета с помятыми банками ещё одну банку сидра — на сей раз «дыню с шоколадом» — и протягиваю ему.
— Ну а самому-то тебе какая от этого выгода? — уточняю я.
Сираха долго молчит. И наконец отвечает еле слышно:
— Хочу, чтобы ты меня спрятала.
— Что?
— Помоги мне укрыться от этого мира. Сам факт того, что я здесь, можешь использовать как тебе нужно. Говори обо мне что хочешь кому угодно. Только бы я мог и дальше прятаться здесь. Я слишком устал от того, что абсолютно чужие люди постоянно суют нос в мою жизнь…
Он отхлёбывает теперь уже дынно-шоколадного сидра, глядя куда-то в пол.
— Стоит мне выйти наружу, как мою жизнь снова начнут насиловать. Мужик? Работай, женись! Женился? Ещё работай, заводи детей! Ты просто очередной деревенский раб. Мир велит тебе вкалывать на него всю твою жалкую жизнь. Даже твои яйца и те — всеобщее достояние. Ах, ты ещё ни с кем не переспал? Значит, переводишь семя впустую?!
— Да… Нелегко вам, что говорить.
— Но ведь твоя матка принадлежит деревне точно так же! Просто у тебя она уже бесполезная, вот к тебе и не пристают. А я не хочу быть для них
Он складывает руки перед носом, будто в молитве.
Я же думаю о том, какую выгоду можно извлечь из его присутствия здесь. От того, что я никак не могу
— Понимаю, что на фоне твоих страданий это звучит смешно, однако поверь: в нынешней ситуации и мне работать в комбини жуть как непросто! Новый директор все пытается выведать, почему я больше никогда нигде не работала, и мне то и дело приходится сочинять отмазки, чтобы он поверил. Сегодня, кстати, я снова искала какую-нибудь новую легенду. Может, как раз для неё ты бы мне и пригодился?
— Пока я здесь, рабы деревни будут тобой довольны. Для тебя в нашей сделке — сплошные плюсы.
Сираха держался очень уверенно. Конечно, вся эта идея изначально была моя, так что настойчивость, с которой он вдруг стал предлагать её мне же, выглядела странновато.
Но я вспомнила реакцию сестры, которая никогда ещё так себя не вела, а также лица Михо и друзей, когда призналась им, что никогда ещё не была с парнем, — и всё-таки решила попробовать: хуже уж точно не будет.
— Я говорю «сделка», но никакого вознаграждения не требую. Просто оставляй меня здесь да корми иногда, этого вполне достаточно.
— Хм-м… Что ж, пока у тебя нет дохода, выставлять тебе счета бесполезно. Я тоже нищая, так, что денег не жди, но если устроит тот корм, что я буду тебе приносить…
— Корм?!
— Ох, прости! Просто я в доме ещё никого не держала, вот и подумала про питомца…
Сравнению этому, похоже, Сираха не рад, но в итоге всё-таки выдыхает:
— Ладно, договорились… Я, кстати, с утра ничего не ел!
— В морозилке рис, в холодильнике варёные овощи, угощайся.
Я достала тарелки с готовой едой, расставила на столе. Варёные овощи с соевым соусом и отварной рис.
— Это что? — сдвинул брови Сираха.
— Редька, соевые ростки, картошка, рис….
— И ты что же, всегда ешь
— Что — «это»?
— Но это же не еда!
— Ну не знаю. Разогреваю и ем. Вкус мне особо не нужен. Если кажется несолёным, поливаю соевым соусом.
Я стараюсь объяснить как можно доходчивей. Но до Сирахи, похоже, не доходит.
— И правда корм… — выдавливает он, приступая к трапезе.
«О чём тебя и предупреждали», — отзываюсь я мысленно, цепляю редьку на вилку и отправляю в рот.
Заселяя к себе Сираху, я почти уверена, что имею дело с мошенником. Но слова его начинают сбываться с поразительной точностью. Держать его в доме выгодно. Это я понимаю довольно быстро.
Рассказать о нём ещё кому-нибудь, кроме сестры, удаётся на вечеринке у Михо. Выждав, когда все готовы наброситься на пирожные, я невинным тоном объявляю, что теперь в моём доме поселился Сираха. Они, конечно, приходят в такой экстаз, будто у всех в одночасье поехала крыша.
— Да ты что? И давно?! Когда, когда?
— И что он за парень?
— Вот это класс! А я уже изволновалась, как же ты дальше-то… Ну слава богу!
От всеобщего восторга мне делается не по себе, и я просто говорю каждому «спасибо».
— Ну и кто он? Где работает? Чем занимается?
— Да ничем. Говорил, что хочет открыть свой бизнес, но, похоже, просто языком чесал. Сидит себе дома, валяет дурака…
Друзья, изменившись в лице, подаются вперёд и навостряют уши.
— Да-да, бывают и такие… Но именно среди них и попадаются серьёзные, добрые и привлекательные, правда? У моей подруги такой. Уж не знаю, что она в нём нашла, но втрескалась по уши!
— Вот и моя подруга, когда ей муж изменил, нашла себе тунеядца. Ладно бы хоть по дому помогал — считался бы «домохозяином». Так ведь и этого не делает! А она, представьте, от него забеременела, смотрит на мир как-то вообще по-своему — и просто светится от счастья!
— Вот да! От таких лучше просто беременеть — и дело с концом!
В отличие от вечеринки, на которой я объявила, что «ещё ни с кем не была», сегодня мои друзья очень приветливы и говорят со мной на удивление понимающим тоном. Люди, в упор не понимавшие
Они болтают о нас с Сирахой, словно о незнакомых мне людях. Сочиняют истории, в которых от нас остаются лишь имена героев, не имеющих к нам ни малейшего отношения.
Когда же пытаюсь вставить слово я сама, рассказчики и слушать ничего не хотят:
— Да ладно! Вот лучше тебе мой совет…
— Ты, Кэйко, на любовном фронте пока новичок! А уж мы про таких, как твой, наслушались по самое не хочу!
— Вот и Михо вляпалась как-то по молодости…
Я решаю не портить друзьям веселья — и открываю рот уже только для ответов на вопросы.
Лишь теперь я, похоже, впервые стала для них «своей». Лишь теперь они чуть не хором кричат мне: «Добро пожаловать в нашу тёпленькую компанию!» Я слушаю их возбуждённую болтовню, киваю их шуточкам, поддакиваю с интонацией Сугавары — «О да!.. Ну ещё бы!» — и с нарастающей болью осознаю, каким чужаком была для них все эти годы.
С тех пор как я завела себе Сираху, дела на работе идут ещё лучше, чем прежде. Но для прокорма Сирахи требуются деньги. Я работаю всё плотней — и всерьёз подумываю, не отказаться ли мне от моих обычных выходных по пятницам и воскресеньям.
Убрав мусор у входа в магазин, направляюсь в подсобку. Вижу там директора, который только что отстоял ночную смену и теперь составляет рабочее расписание. И говорю ему словно бы невзначай:
— А что, шеф, вы уже поставили кого-нибудь на пятницу и воскресенье? Хотелось бы денег подкопить. Буду рада, если увеличите мне нагрузку…
— Что случилось, Фурукура-сан? Конечно, похвально, что вы так рвётесь в бой! Но хотя бы раз в неделю вы должны отдыхать, иначе мы нарушим закон. Может, спросите в других магазинах? Рук сейчас везде не хватает…
— Ладно, попробую!
— Только смотрите, не надорвитесь… Кстати, вот ваша ведомость за этот месяц.
Я беру у него платёжную ведомость, прячу в сумку.
— Ох… — спохватившись, вздыхает директор. — Сирахе ведь тоже надо отдать! А он мало того что вещи свои оставил, так ещё и на связь не выходит!
— Что, и гудков никаких?
— Гудки-то идут, да не отвечает он. С этим типом всё наперекосяк. Говорил же ему забрать свои вещи, а ими вон до сих пор весь шкафчик забит…
— Так, может, я отвезу? — вырывается у меня.
Завтра в ночь должен заступить новичок. Будут проблемы, если шкафчик окажется занят, подумала я — и невольно проговорилась.
У директора отвисла челюсть.
— Кому отвезёте? Сирахе? Фурукура-сан… Так вы с ним на связи, что ли?
Вот же чёрт, думаю я и киваю.
А ведь Сираха просил меня: «Тому, кто меня не знает, можешь болтать что хочешь, но на работе не говори обо мне ни слова. Прячь меня от всех, кто со мной знаком. Сам я никому не мешаю, но все вокруг так и норовят сунуть нос в мою жизнь. А я хочу дышать так, чтоб меня не слышал никто…»
Вспоминаю, как Сираха говорил это — так, словно обращался к себе самому, — но тут из динамиков монитора доносится звон курантов над входной дверью.
Бросив взгляд на экран, я вижу, как в магазин заходит группа мужчин. Зал тотчас оживает. За кассой — один лишь Туан, нанятый на прошлой неделе. Я тут же разворачиваюсь чтобы ринуться ему на подмогу.
— Куда это вы? Сбежать захотели?! — хохочет директор.
— На кассах не хватает людей! — отвечаю я, указав на экран, и тут же улепётываю в зал.
Добираюсь до касс. В очереди — три человека. Туан растерянно зависает над клавишами.
— Тут… это!
Он понятия не имеет, что делать с подарочным купоном.
Быстро оформляю покупку за него.
— С такого купона положена сдача. Выдай остаток! — подсказываю Туану и бегу за соседнюю кассу. — Простите за ожидание! Работают обе кассы!
Один из мужчин подходит ко мне с недовольным видом.
— Он что у вас, новенький? Я вообще-то спешу! — раздражённо ворчит он.
Я тут же склоняю голову.
— Прошу прощения!
Туан ещё не освоил работу за кассой, поэтому в паре с ним должна была стоять Идзуми-сан. Оглядевшись, я вижу, что она по уши занята приёмом напитков в пакетах и просто не видит, что у кассы столпилось столько народу.
Когда очередь рассасывается, я замечаю, что сегодняшний «товар дня» — куриные шашлычки в кляре — до сих пор не выставлен на распродажу, и бегу за ним к морозильнику, то есть обратно в подсобку.
Там я снова вижу директора, который на редкость весело болтает о чём-то с Идзуми-сан.
— Шеф! Сегодня план продаж — сто шашлычков, так? — тараторю я. — А у нас даже обеденная партия не готова, я уж про баннер не говорю!
Я ожидаю, что они всполошатся, закричат «о ужас!» и бросятся мне помогать. Но Идзуми-сан вдруг склоняется надо мной и говорит совсем о другом:
— Слушай, Фурукура. Ходят слухи, вы с Сирахой встречаетесь. Это правда?!
— Э-э… Идзуми-сан?.. Я говорю — шашлычки…
— Погоди-погоди. И давно это у вас? А что, вы друг другу даже подходите! И кто из вас первый признался? Неужто Сираха?
— Да вы её так засмущали, что она язык проглотила! — снова хохочет директор. — Ну что ж, Фурукура-сан! Закатим отдельную вечеринку? И Сираху с собой приведёте!
— Но, шеф… Идзуми-сан… Шашлычки…
— Ну хватит увиливать. Признайтесь уже!
И тут я взрываюсь:
— Да ничего между нами нет! Просто сейчас он у меня дома! Шеф, мы тут болтаем всякие глупости, а у нас до сих пор ни шашлычка не готово!
— Что? Уже вместе живёте?! — восклицает Идзуми-сан.
— Серьёзно? — весело вторит ей шеф.
Я вижу, что говорить с ними сейчас бесполезно, распахиваю морозилку, сгребаю упаковки с шашлычками в охапку и срочно тащу их на кассу.
От реакции этой парочки я в полном шоке. Неужели для таких ветеранов комбини, как они, сплетни о шащнях сотрудников важнее того, что обычные 130-иеновые шашлычки мы распродаём по 110? Да что это с ними обоими, чёрт побери?!
Завидев меня, пунцовую от злости, с охапкой товаров до подбородка. Туан подбегает и забирает у меня половину.
— Ого! И что,
— Да,
На глаза у меня почему-то наворачиваются слёзы. А Туан, похоже, из моей торопливой речи улавливает не всё.
— «Вас…сёй»? — переспрашивает он, склонив голову на бок.
— Это такой призыв для всех. Соберёмся в один кулак и постараемся изо всех сил! Так что ты, Туан-кун, начинай
—
Перебежав к витрине с фастфудом, я разворачиваю баннер, ради которого Савагути задержалась после ночной смены аж на два часа:
Наш суперхит!
Шашлычки в кляре,
сочные и вкусные!
Только сегодня — всего за 110 иен!
Взобравшись на стремянку, я закрепляю на потолке верёвку и вешаю баннер из картона от ящиков и цветной бумаги. Не баннер, а настоящий шедевр. «С таким вы уж точно продадите не меньше ста шашлычков!» — заверила нас Савагути.
Все мы, работники комбини, всегда объединяли наши усилия для достижения общей цели. Что же случилось с Идзуми-сан и шефом на этот раз?
—
А вслед за мной уже и Туан, раскладывая только что обжаренный «товар дня» на витрине, подхватывает с лёгкие акцентом:
—
Директор с Идзуми-сан до сих пор в подсобке. Мне вдруг чудится, будто я слышу её сдавленный смех.
—
Купив в супермаркете за углом сою, курицу и капусту, возвращаюсь домой, но Сирахи не нахожу.
Наверно, куда-то вышел, думаю я и начинаю готовить ужин, но тут из ванной доносится какой-то шум.
— Сираха? Ты дома?
Открываю дверь в ванную — и вижу Сираху, который сидит в пустой ванне одетый и смотрит видео на планшете.
— Что ты тут делаешь?
— Сначала я залез в шкаф, но там у тебя жуки. А здесь насекомых нет, можно сидеть спокойно, — отвечает он. — На ужин опять варёные овощи?
— Ну да. Сегодня — соя, курица и капуста.
— Вот как? — отзывается он, не поднимая головы. — Что-то ты поздно сегодня, я уже проголодался.
— Меня задержали. Директор с Идзуми-сан. Шеф сегодня торчал в магазине весь день, хотя у него выходной. Хочет устроить корпоративную пьянку, на которую я бы привела и тебя.
— Постой… Так ты что же, разболтала им про меня?!
— Прости. Не сдержалась… Но, кстати! Я привезла твои вещи. И твою квитанцию о зарплате.
— Вон, значит, как…
Стиснув планшет, Сираха застывает в молчании. И наконец говорит:
— Я просил, чтобы ты меня спрятала. Но ты проболталась.
— Прости. Я не со зла.
— Увы… Теперь зло придёт за тобой.
— Че-го?!
Я таращусь на него, оторопев.
— Вот увидишь, — поясняет он, — теперь они постараются выкопать меня на свет божий и заклеймить на века. Только я ни за что не приду. Так и буду прятаться здесь. И тогда вся их злоба обрушится на тебя, Фурукура!
— На меня?
— А какого лешего ты поселила у себя безработного мужика? Он что, инвалид, если ты одна подрабатываешь? Или вы жениться не собираетесь? Детей не планируете? Вот и вкалывайте, как положено каждому взрослому члену деревни!.. Весь мир начнёт лезть тебе в душу, даже не сомневайся.
— Ничего подобного никто в магазине мне ещё не говорил.
— Это потому, что ты для них слишком странная. Тридцать шесть лет, не замужем, наверняка ещё не спала ни с кем, каждый день на работе костьми ложишься, в любых разговорах вопишь как подстреленная, здорова как бык — а работать всерьёз не желаешь… Ты для них — инородное тело. Слишком неприятное, чтобы тебе вообще что-нибудь говорить. До сих пор все только шептались у тебя за спином. Но теперь начнут говорить в лицо.
— Хм-м…
— Любимая забава заурядных людей — осуждать людей незаурядных. Но теперь, если ты выкинешь меня на улицу, тебя осудят ещё суровей. Поэтому всё, что тебе остаётся, — это содержать меня и дальше. — Он чуть слышно хихикнул. — Как же давно я хотел отомстить! Всем тем, кому дозволено паразитировать на других — например, уже только потому, что они женщины. Как давно мечтал: вот бы и мне стать паразитом, им в отместку. И теперь, Фурукура, я решил, что и дальше буду сознательно паразитировать на тебе.
О чём он говорит, я не понимаю, хоть убей.
— Может, лучше покормишься? — предлагаю я. — Овощи уже почти сварились…
— Неси сюда, здесь поем.
Выкладываю на тарелку сваренные овощи, рис, несу ему в ванну.
— Дверь закрой, будь добра, — просит он.
Как он и просит, закрываю дверь в ванную, сажусь за стол и впервые за последнее время ужинаю одна.
Мне чудится, будто я очень громко жую. Не потому ли, что слишком привыкла жить среди звуков магазина? Закрываю глаза, представляю себя за прилавком — и «Симфония комбини» начинает ласкать мои барабанные перепонки. Я впускаю её в себя, как прекрасную музыку, — и, отдаваясь её безупречному ритму, загружаю в желудок сегодняшний корм хотя бы ради того, чтобы завтра опять заступить на работу.
Слухи о Сирахе очень быстро разлетелись по всем нашим сменам, а директор взял моду, завидев меня, приставать с идиотскими вопросами:
— Ну как там Сираха? Когда уже выпивать-то пойдём?
Восьмого директора я всегда уважала за преданность делу и считала прекрасным коллегой. Но в последние дни своими бесконечными шуточками о Сирахе он просто выводит меня из себя.
Ещё недавно при встрече со мной он, как нормальный директор со своим подчинённым, мог обсуждать что-нибудь осмысленное: скажем, «в жаркие дни шоколад покупают хуже», или «эта новая многоэтажка явно прибавит нам ночных покупателей», или «через пару недель нашу новинку будут рекламировать по телевизору» и так далее.
Но теперь мне всё чаще кажется, будто я для него стала уже не столько работником, сколько тупой человечьей самкой.
— Фурукура-сан? Если вас что-нибудь беспокоит, вы всегда можете посоветоваться со мной…
— Конечно, на этот корпоратив вы можете прийти и одна. Но в следующий раз лучше, чтобы Сираха-сан был с вами. Я лично его подбодрю!
И даже Сугавара, которая Сираху терпеть не могла, начала поддакивать:
— Я тоже не прочь повидаться с Сирахой! Тащи его с собой, ты чего?
До этих пор я и знать не знала, что все остальные сотрудники то и дело собираются на корпоративные вечеринки, и даже Идзуми-сан иногда отрывается с ними, оставляя ребёнка на мужа.
— А я ведь давно хочу напиться с тобой хоть разок, Фурукура!
В общем, теперь весь наш магазин только и мечтает выманить Сираху на корпоративную пьянку, чтобы там наконец разделать его под орех. Кажется, я начинаю понимать, что чувствовал Сираха, когда просил, чтобы я его «спрятала».
Директор выудил откуда-то резюме Сирахи — документ, который вообще-то после увольнения должен быть уничтожен, — и на пару с Идзуми-сан принялся разбирать Сираху по косточкам.
— Ну вот, полюбуйтесь! Из вуза вышибли — перебрался в техникум, да и там надолго не задержался…
— А из всех квалификаций — что, один английский?.. Как это? Даже на права не сдал?!
Вскоре весь наш персонал уже судачит о Сирахе на все лады. Похоже, эта тема заботит их куда больше, чем только что поступившие в продажу колбаски с сыром, распродажа онигири по сто иен за штуку или раздача скидочных купонов на готовые салаты.
Привычная «Симфония комбини» звучит всё фальшивей. Как если бы до сих пор все мы слаженно исполняли одну на всех композицию, но теперь вдруг каждый вынимает из кармана свой инструмент, играет на нём что в голову взбредёт, и всеобщая дисгармония царапает слух всё резче и неприятнее.
Больше всего меня пугает наш новичок, Туан. С каждым днём он словно впитывает магазин всем телом — и всё больше похож на остальных. Случись это в прежнем комбини проблем бы не было. Но, подражая нынешним сплетникам, он всё больше превращается в существо, не имеющее с настоящим Человеком-комбини ни-чего обшего.
Раньше этот парнишка был таким серьёзным. А теперь может запросто, не дожарив сосиски, оторваться от дела — и ляпнуть мне что-нибудь идиотское:
— Фуpy-у-у-укуpa-ca-a-ан? А ваш му-у-уж ра-а-аньше рабо-о-отал зде-е-есь?
Растягивать гласные он, похоже, научился у Идзуми-сан.
— Он мне не муж! — отвечаю я скороговоркой. — А ты лучше думай о том, что в такую жару холодные напитки раскупят очень быстро. Как только полки с минералкой начнут пустеть, тут же пополни их новыми бутылками из холодильника. То же самое — насчёт пакетов с зелёным чаем. Сегодня с этих полок глаз не спускай, понятно?
— Фуру-укура-са-ан? А дете-ей делать бу-удете? Моя ста-аршая сестра тоже за-амужем, у неё-о-о уже тро-ое. Такие ма-а-аленькие, просто пре-елесть!
Определённо, этот парень всё меньше похож на работника магазина. Да и все остальные, даром что носят униформу и вроде бы выполняют ту же работу, до звания Человека-комбини уже не дотягивают, хоть убей.
Одни только покупатели, ничуть не меняясь, заходят в магазин и нуждаются во мне, как и прежде. Все, кого я считала братьями и сёстрами одной со мной крови, превратились в «деревенских самцов и самок. — и лишь покупатели своей верой ещё поддерживают во мне дух Человека-комбини.
Моя же сестрёнка заявляется распинать Сираху в воскресенье, через месяц после того ночного звонка.
Вообще-то она человек спокойный и мягкий, но тут её словно подменили.
— Ради твоего же блага — я просто обязана сказать пару слов! — объявляет она ультиматум прямо в мой домофон, и я вынуждена капитулировать.
Предлагаю Сирахе пойти погулять, но он отвечает: «Да всё окей!» — и остаётся в квартире. Странно, думаю я, ведь он так не любит, когда на него наезжают…
— Муж согласился с Ютаро посидеть. Прошу его иногда, — говорит сестрёнка, переступая через порог.
— Понятно. Ну, располагайся в моей теснотище!
Впервые за долгое время вижу её без малыша на руках, и мне так и чудится, будто она потеряла его где-нибудь по дороге.
— Не стоило тебе тащиться в такую даль. Позвонила бы, как обычно, я и сама бы приехала.
— Ничего-ничего! Сегодня у меня к тебе большой разговор… Не помешала?
Сестра обводит взглядом комнату.
— А тот мужик, что с тобой живёт… Его сегодня не будет? Может, он меня испугался?
— Что? Да нет, он тоже здесь.
— Здесь?! — тут же подскакивает она. — Но… где? Надо хоть поздороваться!
— Ничего, можно и не здороваться… — успокаиваю я. — Хотя уже пора давать ему корм.
Я беру тазик для стирки, который теперь держу на кухне, накладываю в него рис, вываливаю из кастрюли только что сваренные картошку с капустой и уношу в ванную.
Сираха сидит в пустой ванне, подстелив под задницу пару подушек, и листает странички в смартфоне. Протянутый корм он молча берёт у меня из рук.
— В ванной?.. Он что, живёт в ванной?
— Ну да. Двоим в одной комнатке тесно, вот я и держу его там.
Сестрёнка, похоже, теряет дар речи, и я объясняю дальше:
— Ну сама посуди: дом совсем старый, так? Вот Сираха и решил, что мыться лучше в платном душе за углом, чем киснуть в этой прогнившей ванне. И теперь выдаёт мне деньги на душ и на корм. Немного хлопотно, однако в целом держать его дома очень удобно. Все вокруг за меня так радуются, говорят мне «умница», поздравляют, желают счастья. Убеждают себя в том, что у нас всё в порядке, и больше с расспросами не пристают. Очень удобно правда…
Поняла ли сестрёнка мои объяснения? Трудно догадаться — сидит она с опущенной головой.
— Ах да! Есть нераспроданный вчерашний пудинг, не хочешь?
— Вот уж не думала, что у тебя всё так… — говорит она вдруг, и голос её срывается. Удивившись, я заглядываю ей в лицо — и вижу, что она плачет.
— Ты чего? Погоди, сейчас салфетки принесу! — кричу я голосом Сугивары.
— Сестричка… Когда же ты наконец исправишься?
Она открывает рот, но, не в силах ругать меня, закрывает лицо руками.
— Не могу больше… Что же я должна сделать, чтобы ты стала нормальной? До каких пор мне всё это терпеть?
— Что? — удивилась я. — Так ты меня терпишь, что ли? Прости, дорогая, но разве это я заставляла тебя сюда приходить?
Я честно говорю родной сестре то, что думаю. Не переставая плакать, она поднимается на ноги.
— Кэйко, умоляю, пойдём со мной к психотерапевту! Давай попробуем тебя вылечить. Ничего другого не остается…
— Уже пробовали в детстве, забыла? И ничего не вышло. А главное — я так и не поняла, что же именно нужно во мне лечить.
— С тех пор как ты устроилась в этот чёртов комбини, ты стала совсем странная! Что с твоим голосом? Ты даже дома теперь митингуешь, как за прилавком! Что за маска с утра до ночи у тебя на лице? Умоляю! Пожалуйста, стань нормальной!
Она плачет все безутешней. И тогда я спрашиваю:
— Так ты считаешь, я вылечусь, если уйду из комбини? Или, чтобы не стало хуже, лучше не уходить? Что полезней для исцеления — выгнать из дома Сираху? Или, наоборот, оставить? Дай своё ценное указание, сестрёнка, я выполню что угодно. Просто скажи чётко и ясно: что же мне сделать, а?
— Я уже ничего не знаю… — бормочет она, продолжая реветь. Никакого ответа я так и не дожидаюсь.
Молчание затягивается. Чтобы хоть чем-то себя занять, достаю из холодильника пудинг и начинаю его есть, глядя на плачущую сестру.
И тут за моей спиной с грохотом распахивается дверь ванной. Я с удивлением оглядываюсь. В дверном проёме стоит Сираха.
— Прошу прощения, — говорит он, глядя на сестру. — Но буквально перед вашим приходом мы с Кэйко поссорились. Ужасно, что вы увидели нас в таком неприглядном свете! Кажется, мы здорово вас напугали? Мне очень жаль…
Таращусь на Сираху, не веря своим глазам. С чего это он вдруг запел таким соловьём?
— Просто вчера я списался через фейсбук со своей бывшей девчонкой, — продолжает Сираха небрежным тоном. — Ну, встретились, сходили вместе выпить… А Кэйко об этом узнала и взбеленилась. Сказала, чтоб я убирался из нашей постели, и выселила меня в ванную!
Несколько секунд сестра смотрит на Сираху в упор, переваривая услышанное. А потом хватается за его слова, как за соломинку, вытягивается во весь рост — и таращится на него с благоговением верующего, который встретил в храме священника.
— Ах, так во-от что у вас творится?.. Ну надо же… А я-то думала!
— И сегодня, узнав, что вы придёте, я решил спрятаться от греха подальше. Терпеть не могу, когда мне выносят мозг!
— Ну… ещё бы! Как только сестра сообщила, что вы болтаетесь без работы, я сразу поняла, бедняжке морочит голову какой-то мошенник. Так волновалась — чуть с ума не сошла… Но вы, мало того, ещё и по бабам шляетесь? Учтите: я этого так не оставлю! Даже не надейтесь!
Распекая Сираху на все лады, Мами радуется как ребёнок.
Вот оно что. По-настоящему, от всего сердца нормальные люди ругают лишь тех, кого считают своими. Куда больше радости им доставляет нормальная сестра с кучей проблем, чем ненормальная, которая живёт себе и не парится. Нормальный мир, даже если он трещит по швам, для них понятней, а значит, и правильней.
— Так и знайте, Сираха-сан!
Странная у неё речь в последнее время, замечаю я. Что за люди окружают ее сейчас? Как пить дать, нахваталась словечек от них.
— Понимаю вас, — спокойно кивает Сираха. — Вопрос с работой я решу, пускай и не сразу. И, конечно же, мы оформим наши отношения официально.
— О том, что у вас творится сейчас, я даже родителям сообщить не могу!
Ну вот и всё, думаю я. Никто не желает, чтобы я и дальше подрабатывала в комбини. Даже Мами, которая была так счастлива тому, что я вообще куда-то устроилась, теперь посчитает правильным, если я оттуда уйду. Её слёзы высохли, но из носа ещё течёт, и вся губа мокрая. Не замечая этого, она продолжает жизнерадостно костерить Сираху. Но я теперь даже не могу утереть ей сопли. А просто сижу с недоеденным пудингом в руке и таращусь на них обоих.
На следующий день, вернувшись с работы, натыкаюсь в прихожей на чьи-то красные туфли.
Снова сестра заявилась? Или Сираха привёл девчонку? Ничего не понимая, прохожу в комнату. За столиком — на коленях, выпрямив спину, — неподвижно сидит Сираха. Напротив какая-то крашеная шатенка сверлит его глазами.
— Э… Простите, вы кто? — удивляюсь я.
Незваная гостья переводит взгляд иа меня. Ещё молодая женщина с тяжёлым макияжем.
— Этот человек сейчас живёт с вами?
— Ну… да.
— А я — жена его младшего брата. Этот пройдоха снимал с другим человеком квартиру, но сбежал, не заплатив за аренду. Дозвониться до него хозяева не смогли — и были вынуждены побеспокоить его родителей на Хоккайдо. Звонки от нас он игнорировал точно так же. А я как раз приехала в Токио на встречу выпускников, так что мне пришлось заплатить за него сбережениями его матери, да ещё и извиняться за такую стыдобищу… Я ведь как знала, что когда-нибудь такое случится! Этот бездельник патологически не желает зарабатывать на жизнь, с чужими деньгами обращается как попало, и доверять ему — смерти подобно… Ну так что, должничок? Клянусь, я от тебя не отстану!
На столике между ними белеет листок с иероглифами «Долговая расписка».
— Пойдёшь вкалывать, как положено, и вернёшь нам всё до последней иены. Какого чёрта вообще я должна убирать дерьмо за непутёвым братом своего мужа?!
— Но… Как ты узнала, где я? — выдавил Сираха еле слышно.
Так вот почему он просил его спрятать, догадываюсь я наконец. Или долги за жильё — только одна из причин?
В ответ на вопрос Сирахи невестка фыркнула и рассмеялась.
— Так ведь ты, братишка, уже приезжал занять денег у предков, не помнишь? Я тогда сразу поняла, что этим дело не кончится, вот и попросила мужа установить тебе в мобильник приложение для GPS. Так что и дом ваш я отследила, и тебя самого, как только ты выскочил за покупками.
Похоже, невестка Сирахи и правда не доверяла ему никогда, с тревогой думаю я.
— Но я… Правда всё верну… Обещаю! — мямлит Сираха, опуская голову всё ниже.
— Ещё бы, куда ты денешься! Ну а с ней у тебя что? — Она косится в мою сторону. — Сожительствуешь, даром что безработный? Что ж, если тебя на такие шалости хватает, значит, уже большой мальчик. Выбирайся из постельки да вкалывай, как все!
— С ней мы планировали пожениться… — бормочет он. — С самого начала… Сейчас она работает, я за домом слежу… Но как только моя девушка устроится на постоянную работу, я верну долг из её зарплаты!
У меня отвисает челюсть. У Сирахи есть девушка?!
Но тут я вспоминаю вчерашнюю перепалку с сестрой — и понимаю, что речь обо мне.
— Вот как? И чем же вы сейчас занимаетесь? — с подозрением спрашивает она у меня.
— Ну… Подрабатываю в комбини, — отвечаю я.
Рот, глаза и ноздри распахиваются у этой женщины одновременно. Где-то я уже это видела, не успеваю подумать я, как из неё вырывается полный изумления крик:
— Что-о-о?.. И на это — вы живёте — вдвоём?! Хотя он — безработный?!
— Н-ну… Да.
— Ну и долго вы собираетесь так протянуть? Вы же загнётесь, не соображаете?! Ну, то есть… простите, но… возраст у вас, что говорить, давно не студенческий. Почему не работаете, как все?
— Э-э… Ну, в своё время я ходила на разные собеседования, но взяли меня только в комбини.
Несколько секунд она ошарашенно глядит на меня.
И наконец выдавливает:
— Да, похоже, вы с ним одного поля ягода… Я, конечно, совершенно чужой вам человек, но помяните мои слова, спасти вас может либо нормальная работа, либо замужество! Но лучше и то и другое. А будете и дальше по жизни расслабляться — с голоду помрёте, и все дела!
— Ясно…
— Не представляю, чем он мог вас очаровать, но раз уж это случилось — вам тем более важно устроиться на постоянную работу! Два таких маргинала одной подработкой не прокормятся никак, уверяю вас!
— Понятно…
Неужели вам никто вокруг этого не объяснял? А страховку вы хоть оформили? Говорю лишь потому, что волнуюсь за вас… Да, мы впервые видимся, но мой вам совет: приведите свою жизнь в порядок, иначе добром это не кончится!
Эта женщина говорит, то и дело подаваясь вперёд, будто ей и правда не все равно, и я чувствую, что она совсем не такая стерва, какой её описывал Сираха.
— Мы уже обо всём договорились, — отзывается Сираха. — Пока не родится ребёнок, я буду помогать Кэйко по дому и развивать свой бизнес-проект в интернете. А как дети пойдут — устроюсь на работу и стану главным кормильцем семьи.
— А ты, братишка, перестал бы витать в облаках да начинал работать прямо сейчас! Конечно, это вопрос семейный, не мне совать нос в ваши отношения, но…
— В ближайшие дни Кэйко уволится из комбини, — продолжает Сираха. — И начнёт активно искать работу. Это уже решено.
— Что? — только и успеваю выдавить я.
— Ну теперь ты хотя бы завёл себе женщину… Всё какой-то прогресс! — допускает она неохотно. — Что ж, не стану засиживаться. Пойду, пожалуй!
Незваная гостья поднимается с места.
— О том, что сегодня случилось и сколько ты нам задолжал, я доложу свекрови. Даже не думай, что сможешь от нас избавиться! — напоследок бросает она и уходит.
Убедившись у закрытой двери, что шаги невестки затихли, Сираха радостно кричит ей вслед:
— Ну вот! Избавился же! По крайней мере на ближайшее время… Уж
В каком-то странном возбуждении он подскакивает ко мне, хватает меня за плечи.
— Ох и повезло тебе, Фурукура! Благодаря моим усилиям тебя, даже такую втройне убогую — одинокую девицу на халтурке в комбини, — только что приняли в племя замужних дам! Больше никто не заподозрит тебя в целомудрии, и ты наконец-то сможешь изображать из себя «приличного человека». То есть принимать форму, в которой тебе всегда будут рады. Ну разве не здорово?
Разборки семейства Сирахи, да ещё сразу после работы, так меня утомили, что я уже просто не в силах вникать в то, что он говорит.
— Эй! Я могу хотя бы сегодня принять душ дома? — спрашиваю я.
Он вытаскивает из ванны футон, и я в кои-то веки моюсь под собственным душем. Сираха же всё это время продолжает болтать за дверью:
— Да, Фурукура, тебе и правда жутко со мной повезло. Не встреть ты меня — так и сдохла бы, никому не нужная, в гордом одиночестве. Теперь для тебя лучший выход прятать меня здесь до скончания века!
Голос его слышится всё слабее, и вскоре уже только шум воды вымывает из моих ушей остатки «Симфонии комбини».
Смыв с себя пену, я плотно закручиваю кран и впервые за долгое время слушаю тишину.
До этой минуты у меня в голове постоянно звучал магазин. Но теперь никаких звуков не было.
Именно беззвучие — в кои-то веки! — вдруг кажется мне чудесной, не слыханной доселе музыкой. Заворожённая тишиной, я застываю — и прихожу в себя, лишь когда Сираха всем своим долговязым телом с грохотом плюхается на татами.
Последний день моей работы в комбини ощущается так, будто все эти восемнадцать лет были какой-то иллюзией.
Этим утром я прихожу к шести — и долго сижу в подсобке, разглядывая мониторы.
Туан-кун, уже освоившись за кассой, ловко сканирует банки с кофе и сэндвичи. И даже когда просят чек, тут же выдаёт его элегантным жестом.
Обычно об уходе с такой работы положено предупреждать за месяц, но я сослалась на «семейные обстоятельства», и мне разрешили уйти через две недели.
Вспоминаю то утро две недели назад. Когда я сообщила шефу, что ухожу, он вдруг обрадовался, как ребёнок:
— Да что вы? Ну слава богу! Так значит, Сираха наконец-то стал вести себя по-мужски?
Наш директор, который вечно злится на нехватку рабочих рук, терпеть не может, когда кто-нибудь увольняется, и от каждого, кто хочет уйти, требует сначала найти себе замену, — на этот раз просто сиял от счастья. Да что говорить — ничего от директора в нём как будто уже не осталось. Передо мною сидел человечий самец, искренне желающий, чтобы самка его же вида выполняла свою функцию размножения.
И даже Идзуми-сан, которая не раз ворчала, что увольняться внезапно — верх непрофессионализма, в тот же день пожелала мне удачи:
— Да-да, я уже наслышана! Счастлива за тебя!
Закончив смену, я снимаю униформу и возвращаю директору бейджик с именем.
— Ну вот… Спасибо вам за всё.
— Да, грустно будет без вас! Что ж… Низкий вам поклон за труды!
Проститься с местом, где я прогорбатилась восемнадцать лет, оказывается не сложнее, чем сдуть с одежды пылинку. На моём месте за кассой теперь машет сканером девушка из Мьянмы, которую наняли на прошлой неделе. Глядя на мониторы в подсобке, я ловлю себя на мысли о том, что на этих экранах больше не появлюсь никогда.
— Фурукура-сан! Спасибо, что так для нас уставали! — повторяют мне наперебой все вокруг. Идзуми-сан с Сугаварой, многозначительно подмигивая, дарят мне роскошный супружеский набор палочек для еды, а от девушек из ночной смены передают огромную банку печенья.
Сколько народу я сама проводила вот так же за все эти восемнадцать лет — уже и не помню. Но кто бы ни уходил, на его месте сразу же появлялся кто-то другой. Вот и мое будет занято в мгновение ока, и уже завтра комбини продолжит крутить педали в своём обычном режиме.
И только я уже не смогу прикоснуться ни к сканеру для считывания штрихкодов, ни к пульту приёма заказов, ни к швабре для пола, ни к дезинфектору для рук, ни к щёточке для сметания мусора с полок, которую всегда носила за поясом, — ни к одной из вещей, с чем так сроднилась за всё это время.
— Хотя вы и покидаете нас, вас есть с чем поздравить! — торжественно объявляет директор. Сугавара с Идзуми-сан тут же поддакивают:
— Верно, верно! Вы уж заглядывайте к нам иногда!
— Да-да, заходите с Сирахой в любое время как покупатели! Угостим вас сосисками с сыром!
Жизнерадостно смеясь, все они желают мне счастья. В их фантазиях существо по имени Фурукура принимает облик «нормального человека». От их пожеланий мне делается не по себе, но я просто отвечаю «спасибо».
Напоследок прощаюсь с девушками из вечерней смены — и выхожу на улицу. Небо снаружи ещё совсем светлое, но огни комбини всё равно светят ярче него.
Что же станет со мною теперь, когда я больше не Человек-комбини? Даже не представляю. Повернувшись к белому сияющему аквариуму в последний раз, я отвешиваю магазину поклон — и направляюсь к метро.
Дома меня поджидает Сираха.
Будь оно всё по-прежнему, я заглотила бы порцию «корма» и завалилась спать, чтобы восстановиться к очередному рабочему дню. Моё тело принадлежало магазину даже в свободное от него время. Теперь же я свободна от самого магазина — и понятия не имею, что с собой делать.
Сираха сидит в комнате, уставившись в ноутбук, и просматривает сетевые вакансии. Столик перед ним завален распечатками моего резюме.
— Большинство вариантов — с ограничениями по возрасту. Но если действовать умеючи, кое-что найти можно! — докладывает он жизнерадостно. — Обычно я ковыряться в вакансиях жуть как не люблю. Но если работать придётся не мне — это даже забавно!
Не могу найти себе места. На часах семь вечера. До сих пор мой организм даже в нерабочие часы оставался на связи с комбини. Вот сейчас выставляют на опустевшие стеллажи новые пакеты с напитками. А сейчас прибыла машина с ночным товаром, нужно оформить приёмку. А теперь пора протереть в зале швабрами пол. Когда бы ни глянула на часы — перед глазами проплывает точная копия происходящего в магазине.
Прямо в эти минуты Савагути из вечерней смены сооружает рекламный постер для новинки, что поступит в продажу с понедельника, а Макимура пополняет запасы на полках с растворимой лапшой… Тот поезд несётся дальше, но уже без меня.
Здесь же, в моей же квартирке, раздаются самые разные звуки — от бормотанья Сирахи до рокота холодильника, но мои уши различают одну тишину. «Симфония комбини», заполнявшая меня изнутри, покинула моё тело. И моя связь с миром оборвалась.
— Спорить нечего: одной подработкой в комбини ты и правда меня не прокормишь, — рассуждает Сираха. — Кроме того, если у безработного мужа жена — почасовик, все обвиняют мужа. Дикари, которые никак не вырастут из эпохи Дзёмон, всегда и во всём обвиняют мужчину. Но если ты, Фурукура, устроишься на постоянку, то меня эти варвары оставят в покое, а тебе станет легче с деньгами. Одним выстрелом убиваем двух зайцев, соображаешь?
— Слушай, я сегодня есть совсем не хочу, — говорю я. — Поешь что-нибудь сам, без меня?
— Что?!. — напрягается он — Хм… н-ну смотри, конечно…
Похоже, этому ворчуну неохота тратиться на магазин, но я протягиваю ему тысячную бумажку[15], и он успокаивается.
Этой ночью я долго ворочаюсь на футоне без сна. А потом встаю и прямо в пижаме выхожу на балкон.
Будь всё как прежде, в этот час ночи я спала бы уже без задних ног. Я проваливалась в сон при одной только мысли о том, что должна выспаться ради комбини. Но ради чего мне высыпаться теперь — не понимаю, хоть тресни.
Постиранное бельё я обычно развешиваю в комнате, поэтому балкон у меня немытый, оконная рама заплесневела. Чёрт с ней, с пижамой, думаю я и сажусь, поджимая колени, прямо на грязный пол.
Через балконное окно оглядываюсь на стенные часы в комнате. Три ночи… У ночной смены только что закончился перерыв. Дат-кун и его напарник Синодза́ки — студент с опытом работы, нанятый на прошлой неделе, — наверняка уже расставляют новый товар на полках в коридоре подсобки…
Давненько я не бодрствовала так поздно.
Я поглаживаю своё тело. Как и требуют правила комбини, ногти мои коротко подстрижены. Волосы, как всегда, чисты и ни разу в жизни не крашены. На тыльной стороне ладони — маленький след от ожога: жарила куриные крокеты три дня назад.
Хотя скоро лето, на балконе зябко. Но возвращаться в квартиру не хочется. Будь на то моя воля — так и просидела бы здесь до конца времён, глядя в небо цвета индиго.
Извертевшись в постели от жары и бессонницы, с трудом разлепляю веки.
Что за день недели сегодня, который час — понятия не имею. Нашариваю под подушкой мобильник, смотрю на электронные цифры. Два часа… Дня или ночи? Тщетно пытаясь сообразить, вылезаю из шкафа в стене. Через шторы в комнату пробивается солнечный свет. Стало быть, два часа дня.
Гляжу на календарь. Похоже, из комбини я уволилась почти две недели назад. С одной стороны, вроде бы уже давно. А с другой — так и кажется, будто остановилось время.
Сирахи в квартире нет — наверно, пошёл в магазин за едой. На столике, так и не сложенном со вчерашнего дня, белеют пластиковые стаканчики с остатками растворимой лапши.
Уволившись из комбини, я больше не знаю, во сколько вставать поутру. Сплю, когда захочу, а когда просыпаюсь — ем. В остальное время заполняю для разных вакансий своё резюме, как велит мне Сираха, — и больше не занимаюсь ничем.
Я больше не понимаю, как правильно использовать своё тело. Раньше оно, моё тело, даже в свободное время принадлежало комбини. Для эффективной работы за прилавком я следила, чтобы оно, это тело, правильно питалось, хорошо высыпалось и оставалось здоровым. Всё это также было частью моей работы… Но теперь?
Сираха по-прежнему ночует в ванне, а днём вылезает в комнату, где что-нибудь ест или ищет очередные вакансии для меня. По сравнению с тем, как он когда-то работал в комбини, энергии у него даже прибавилось. Я же могу заснуть как ночью, так и днём, поэтому оставляю футон расстеленным прямо в шкафу — и вылезаю оттуда, как только проголодаюсь.
Заметив, что хочу пить, я открываю кран, наливаю в стакан воды, выпиваю залпом. И вдруг вспоминаю, как слышала где-то, что запас воды в человеческом организме обновляется каждые две недели. А это значит, что вся вода, которую я каждое утро покупала в комбини, уже полностью испарилась — даже из моей кожи и оболочки глаз и ни единой капли комбини во мне уже не осталось.
На кистях моих рук и на пальцах, что сжимают сейчас стакан, уже пробиваются чёрные волоски. Раньше я следила за своим телом ради комбини, но теперь такой нужды нет, и рук я больше не брею. Заглянув в зеркало, я даже замечаю у себя едва заметные усики.
В платный душ, которым я раньше пользовалась ежедневно, я хожу теперь раз в три дня — да и то лишь когда меня заставляет Сираха.
Прежде я судила обо всём, исходя из того, насколько это рационально для работы комбини; теперь же никакой отправной точки у меня не осталось. Я не могу понять, от чего отталкиваться, принимая то или иное решение. До того как я стала работать в комбини, у меня наверняка были какие-то свои ориентиры для понимания, что рационально, что нет, — но теперь, столько лет спустя, мне их уже и не вспомнить…
Тишину комнаты рассекает электронный писк. Оборачиваюсь — звонит мобильник Сирахи. Видимо, тот специально зашвырнул его в угол, когда уходил. Поначалу решаю не реагировать, но звонки всё не прекращаются. Может, что-нибудь срочное?
Поднимаю телефон. «Чёртова Мегера», — высвечивается на экране. Инстинктивно нажимаю «ответить» — и, как в воду глядела, слышу разъярённый голос.
— Чёртов родственничек! — орёт, себя не помня, невестка Сирахи. — Сколько нужно тебе названивать, чтобы ты оклемался?! Уж я‑то всегда знаю, где ты ползаешь тебе от меня не скрыться!
— Э-э… Добрый день. Это Фурукура, — говорю я.
Её голос меняется в мгновение ока.
— Ах, это вы, — продолжает она уже совершенно спокойно.
— Сираха, похоже, выскочил за продуктами. Думаю, вернётся с минуты на минуту…
— Ничего, так оно даже лучше. Сделайте милость, передайте этому оболтусу кое-что насчёт его долга. На прошлой неделе он перевёл своей матери три тысячи иен — и как в воду канул. Это что за шутки такие, три тысячи? Он что, издевается?!
— Вот как?.. Мне очень жаль, — на всякий случай извиняюсь я.
— Давайте-ка там соберитесь уже! Долговая расписка у нас на руках. Подадим в суд — мало не покажется. Так ему и передайте, если вам, конечно, не трудно!
Её голос так и вибрирует от раздражения.
— Хорошо. Как вернётся — сразу передам.
— Уж постарайтесь! Этот подонок слишком любит пожить за чужой счёт, так и знайте!
Сквозь её гневные тирады из трубки доносится ещё один звук — нечто вроде криков грудного младенца.
И тут мне приходит в голову: а может, теперь, когда я утратила ориентиры комбини, стоит поискать себе опору не где-нибудь, а в животных инстинктах? Ведь я тоже животное по имени «человек». Так, может, правильнее всего, если удастся, произвести на свет детёныша — и послужить процветанию рода человеческого?
— Простите, хотела у вас спросить… Как вы думаете, рожать детей — это в интересах человеческой расы?
— Ч-чего?!
Её голос срывается, и я решаю объяснить чуть подробнее:
— Ну смотрите… Раз уж мы животные, нам лучше увеличивать нашу популяцию, верно? Так, может, и нам с Сирахой стоит начать потихоньку спариваться, чтобы помочь приросту человеческой расы? Как считаете?
Невестка долго молчит. «Отсоединилась, что ли?» — думаю я. Но тут в динамике слышится вздох — такой глубокий, что меня словно окатывает тёплой волной прямо из телефона.
— Эй… Вы что, издеваетесь? Парочка безработных решила делать детей? Я вас умоляю! Даже не думайте. Хотите оказать людям услугу — не оставляйте после себя потомства. Это и будет ваш подвиг в интересах человеческой расы.
— Ах… вот как?
— Ваши сгнившие гены, уж будьте добры, придержите в себе до конца своих дней, а потом заберите их с собой в рай, только здесь ни клеточки не оставляйте. Я серьёзно!
— Понимаю, — киваю я, поражаясь, как рационально, чёрт меня побери, эта женщина рассуждает.
— На самом деле от болтовни с вами у меня уже голова кругом идёт, да и времени жалко. Можно я уже повешу трубку? Про деньги оболтусу сообщить не забудьте, это без вариантов! — говорит она, и связь прерывается.
Выходит, человечеству всё-таки выгодней, чтобы мы с Сирахой не спаривались? У меня отлегло от сердца. Лично я никогда ни с кем не спала, и думать об этом мне всегда было неприятно. Лучше уж я сберегу свои гены до гробовой доски, чтобы от них нигде ничего не осталось, и пускай после моей смерти их сожгут к чертям, как положено…[16] С этим вроде всё ясно, решаю я. Но что мне делать с собой, пока я ещё жива?
Хлопает входная дверь — вернулся Сираха. В руках — пакет из магазинчика «Всё по 100 иен». С тех пор как мой дневной режим перевернулся вверх дном, я почти перестала варить овощи для его кормёжки, и он стал покупать что-нибудь замороженное в стоиеннике за углом.
— А, проснулась?
Даже деля эту тесную каморку на двоих, мы уже почти не видимся за едой. В электрической рисоварке меня всегда ждет горячий рис, я запихиваю его в себя, как только проснусь, а затем уползаю обратно в шкаф.
Но сегодня, столкнувшись лицом к лицу, мы в кои-то веки садимся обедать вместе. Размороженные Сирахой полуфабрикаты с виду и правда напоминают паровые гёдза и куриные наггетсы. Мы вываливаем этот корм на тарелки и молча отправляем в рот.
Для чего мне питаться — я тоже не понимаю. Пережёвываю рис с пельменями в совсем уже водянистую кашицу, но всё никак не могу проглотить.
Сегодня отправляюсь на первое собеседование. Вакансия — курьер, рассыльный на побегушках. «Но учитывая, что за все твои тридцать шесть лет ты только и делала, что подрабатывала, это просто чудо, что с тобой вообще захотели встретиться!» — объяснил мне Сираха ликующим тоном.
Со дня моего ухода из комбини прошёл уже почти месяц.
Надеваю брючный костюм, который не распаковывала с тех пор, как лет десять назад забрала из химчистки. Подбираю волосы в хвост на затылке.
Из дома на улицу я не выбиралась давно. От денег, что мне с таким трудом удалось скопить на работе в комбики, остались сплошные слёзы.
— Ну что, Фурукура… Пойдём?
Сираха сказал, что проводит меня до назначенного места встречи. И даже пообещал ждать снаружи, пока всё не закончится.
На улице уже совсем лето.
К месту собеседования мы едем на метро. В электричках я тоже не ездила уже тысячу лет.
— Что-то мы рановато. До встречи ещё больше часа! — говорит Сираха, когда мы выходим из станции.
— Да ну?
— Ладно… Схожу-ка я отолью. Жди меня здесь. — Сираха куда-то отходит.
«Разве здесь есть туалет? — удивляюсь я. И тут замечаю, что он идёт в ближайший комбини. — Может, и мне сходить, пока время есть?» — думаю я и двигаю вслед за Сирахой. Автоматическая дверь комбини отодвигается передо мною в сторону, и слух ласкает знакомый перезвон курантов.
В магазине людно, перед кассами очереди. Смотрю на часы — без пяти минут полдень. Вот-вот начнётся обеденный бум.
Касс в магазине две, по одной девчонке за каждой, и больше в зале работников не видать. Что та, что другая — совсем желторотые, а одна ещё и с бейджиком «Практикант» на груди. Обе в дикой запарке — лупят по клавишам, себя не помня.
Вокруг, похоже, район офисов и контор: почти все покупатели — мужчины в костюмах с галстуком или девушки-клерки.
И тут в меня затекает Голос комбини.
Я слышу музыку магазина, где каждый из звуков наполнен собственным смыслом. Все эти вибрации взывают к клеткам моего тела, сливаясь внутри меня в унисон, как торжественная симфония.
В чём этот магазин нуждается, чего ему не хватает — я чувствую кожей мгновенно, во всех деталях, даже не думая головой.
Вот холодильная витрина: «На все спагетти — скидка 30 иен!» Но пачки со спагетти завалены жареной со́бой и капустными лепёшками — так безнадёжно, что их вообще не видать…
«О ужас!» — содрогаюсь я и срочно перекладываю все спагетти поближе к холодной лапше, где её сразу заметят. Одна из покупательниц смотрит на меня в изумлении, но едва я поднимаю на неё взгляд и чирикаю
«Порядок!» — думаю я, но мой взгляд уже спотыкается о стеллаж с шоколадом. Не веря своим глазам, выхватываю из сумочки телефон, проверяю день недели… Ну точно, вторник. День Всех Новинок. Важнейший день
Еле сдерживаюсь, чтобы не закричать на весь зал: «Эй! Кто задвинул новые шоколадки на одну-единственную полку в самом низу?»
Нет, никак нельзя допустить, чтобы белый шоколад — лучший из хитов продаж, который всего полгода назад сметали с полок, а теперь объявили сезонным товаром, — теснился теперь, всеми забытый, где-то на уровне пола! Стремительными движениями я исправляю ситуацию: собираю все обычные сладости на единственной полке внизу, самые свежие новинки расставляю по трём полкам на уровне глаз — и прицепляю к ним табличку «Новинка», болтавшуюся чёрт-те где до сих пор.
Одна из девчонок за кассами подозрительно таращится в мою сторону. Она уже заметила, чем я занимаюсь, но слишком занята, чтобы оставить кассу и подойти ко мне. Я машу ей рукой, затем похлопываю себя по груди, словно указывая на бейджик с именем.
— Доброе утро! — кричу я не очень громко, чтобы не мешать покупателям, и посылаю ей лёгкий поклон.
Явно успокоившись, девица так же легонько кланяется мне в ответ и переносит всё внимание на кассу. Похоже, мой брючный костюм сработал и она приняла меня за проверяющую из офиса их компании. Но если её так легко обмануть — значит, у них проблемы с контролем безопасности. А вдруг я злодейка, задумавшая обчистить в подсобке сейф или ограбить кассу?
Надо бы сделать им замечание, думаю я, поворачиваясь обратно к полкам, и тут вдруг слышу:
— Ой, гляди! Этот белый шоколад уже в продаже!
Две девицы рядом со мной уже вертят в руках те самые шоколадки, над которыми я только что колдовала.
— Сегодня по телеку видела! — с азартом восклицает одна. — Попробовать, что ли?
Комбини — это не просто место, где люди механически покупают то, что им нужно, думаю я. Такой магазин должен доставлять удовольствие, дарить радость новых открытий… То и дело удовлетворённо кивая, продолжаю быстро перемещаться по залу.
День сегодня жаркий, а запас бутылок с минералкой вот-вот иссякнет. Двухлитровые пакеты с ячменным чаем тоже всегда продаются отлично, а единственная упаковка тулится в дальнем углу…
Голос комбини взывает ко мне. И я ощущаю всем своим телом, в чём этот магазин нуждается — и каким он хотел бы стать.
Очередь ненадолго рассасывается, и девчонка из-за кассы подбегает ко мне.
— Вот это класс… Да вы просто волшебница! — бормочет она, глядя на полки с расставленными мною чипсами. — А у нас сегодня продавец не смог выйти. Пытались директору дозвониться, да он трубку не брал. Мы с практиканткой чуть с ума не сошли. Так вдвоём и остались, весь день наперекосяк…
— Вот оно что… Но я видела вас за кассой, вы отлично справляетесь. И с клиентами держитесь молодцом. Как пройдёт обеденный бум, выставляйте побольше холодных напитков. Обновите витрины с мороженым — в такую жару лучше всего расходятся замороженные соки-эскимо. И ещё. На стеллажах с бакалеей много пыли. Снимите все товары и протрите полки получше…
Голос комбини вещает во мне, и я не могу остановиться. Каким магазин хочет быть, чего ему не хватает — все его желания переполняют меня. Это он говорит моими устами. Я лишь передаю его высшую волю, точно оракул.
—
— Дальше… Входная дверь вся залапана. Это заметно сразу и всем, так что протрите тоже, и как можно скорее. Да, кстати… Женщин среди покупателей больше, чем мужчин, поэтому стоит разнообразить выбор супов с фунчозой. Так и передайте вашему директору. А кроме того…
Голос комбини всё вещает моими устами для юной продавщицы. Но вдруг его прерывает злобный окрик:
— Ты что творишь?!
Это кричит Сираха, схватив меня за руку. Я и не заметила, как он вышел из туалета.
— Господин клиент? С вами всё в порядке? — привычно реагирую я, не задумываясь ни на секунду.
— А ну, прекрати! — орёт Сираха, выталкивая меня вон из комбини. — Совсем головой поехала? Что ты делаешь, чёрт тебя побери?!
Продолжая орать, он вытаскивает меня на тротуар, и я говорю ему:
— Я слушаю Голос комбини.
Глаза его округляются так, словно он встретил призрака. Голубовато-бледная кожа, что обтягивала его лицо, вдруг сморщивается, как смятая бумага.
Но я не отступаю:
— Голос комбини звучит в моём теле, и его не остановить. Я рождена, чтобы этот Голос слышать.
— К-какого дья… — выдавливает он в ужасе, а я продолжаю:
— Я всё поняла. Я не просто человеческое существо. Я — Человек-комбини. И даже если я ненормальна как человек, даже если мне придётся сдохнуть от голода в канаве от самой себя мне не убежать. Каждая клетка моего тела существует только ради комбини.
Не говоря больше ни слова, всё с тем же измятым лицом Сираха вцепляется в моё запястье и тянет меня туда, где со мной проведут собеседование.
— Ты чокнутая. Таких уродин, как ты, этот мир не прощает. Ты плюёшь на все устои деревни. Доиграешься — тебя вышвырнут отовсюду, и ты останешься одна как перст до самой могилы. Чем так — куда лучше тебе работать, чтоб содержать меня. Тогда окружающие вздохнут спокойно и примут тебя за свою. Так будет радостнее для всех!
— Я не пойду с тобой. Я — животное по имени Человек-комбини. И свои животные инстинкты предать не могу.
— Но я‑то уже никогда тебя не прощу!
Я выпрямляю спину, заглядываю Сирахе в глаза — и говорю ему медленно и нараспев, словно чёртов брачный обет:
— Прощают меня или нет, я — Человек-комбини. Как человеку мне, возможно, удобней, чтобы ты остался со мной. Ведь тогда и семья, и друзья успокоятся и примут меня за свою. Но животному, которое слышит Голос комбини, ни ты, ни твоё прощение не нужны.
Вся эта болтовня с Сирахой только сжирает время. Я должна привести своё тело в порядок для работы в комбини. Чтобы работать еще аккуратней, обновлять запасы ещё быстрей, мыть полы ещё чище и следовать Голосу комбини ещё безупречней — я должна полностью обновить себя изнутри.
— Какая мерзость… — Ты не человек, — презрительно сплёвывает Сираха.
«Ну а я тебе о чём говорю?» — думаю я, выдёргиваю свою руку из его пальцев и прижимаю к груди.
Эта рука мне нужна, чтобы выдавать сдачу покупателям и заворачивать для них фастфуд. А теперь она, эта важная рука, вся липкая от потных пальцев Сирахи. Какая мерзость! И какое неуважение к покупателям, если я тут же её не помою…
— Ты ещё пожалеешь! Помяни моё слово! — кричит Сираха и, развернувшись, бредёт в одиночку обратно к метро.
Достаю из сумки телефон. Сперва я должна позвонить и отменить собеседование, объяснив, что вообще-то я подрабатываю в комбини. А затем подыскать себе новый магазин.
Я вдруг замечаю своё отражение в окне магазина, из которого только что вышла. Думаю о том, что мои руки и ноги существуют ради комбини, — и впервые в жизни воспринимаю
—
Я вспоминаю окно роддома, за которым увидела только что родившегося племянника. Слышу, как из-за стекла раздаются жизнерадостные голоса, так похожие на мой собственный. И осязаю, как каждая клетка моего тела отзывается в унисон той симфонии, что звучит за этим стеклом — и вибрирует под моей кожей.
САЯКА МУРАТА — выпускница литературного факультета Университета Тамагава, четырёхкратная обладательница премии Месимы (рассказы «Серебристая песня», «Вода, которую сосут звёзды», «Дверь домой», «О белом городе, о температуре его костей»), премии Номы (рассказ «Серебристая песня»), премии Sense of Gender (рассказ «Деторождение-убийство»), а также премии Акутагавы (повесть «Человек-комбини») и Vouge Japan («Женщина года»). Писательнице 38 лет, и она на полставки работает в комбини.
Комби́ни (
Ониги́ри (
Ирассяимасэ́! (добро пожаловать,
Корн-дог (
«Суйка» (Suica) — пластиковая карта для оплаты проезда в японском общественном транспорте, а также для мелких покупок в торговых точках на автобусных и ж/д станциях. Изначально введена в 2001 году как пополняемая (депозит). Но уже в 2008 году её привязали к кредитной карте владельца — и стали принимать для оплаты в магазинах-комбини по всей стране.
5000 иен — крупная японская банкнота (порядка 50 долларов США, ценнее которой уже только «десятка».
Якито́ри (
Бэнто́ (
Тата́ми (
Футо́н (
Омотэсандо — квартал в центральном Токио, мекка японской моды.
Эпоха Дзёмон (
Наиболее значимые эпохи японской истории в порядке погружения в прошлое: Мэ́йдзи (1868–1912), Э́до (1603–1868), Хэйа́н (794–1185).
Вассём! (
1000 иен, на момент действия книги — порядка 10 долларов США.
В современной Японии покойников не хоронят в земле. Почти всегда (более чем в 99% случаев) их кремируют в деревянных гробах, а прах уже погребают в семейных могилах. Такая практика объясняется дороговизной земли для индивидуальных могил, а также требованиями национально-экологической гигиены.