JOHN LE CARRE

AGENT RUNNING IN THE FIELD

Наша встреча не была подстроена. Ни мной, ни Эдом, ни скрытыми руками, якобы дёргавшими его за ниточки. Я не был мишенью, а Эд провокатором. Мы не находились под наблюдением, тайным или явным. Он бросил мне спортивный вызов. Я его принял. Пошли игры. Не было ни плана, ни конспирации, ни тайного сговора. Какие-то события в моей жизни — теперь их, правда, немного — поддаются единственному прочтению. Именно такой была наша встреча. О чём я не уставал повторять, сколько бы раз меня ни заставляли её описывать.

Субботний вечер. Баттерси, южный район Лондона. Я сижу в Атлетическом клубе, где числюсь почётным секретарём (довольно бессмысленный титул), в шезлонге с мягкой обивкой возле закрытого бассейна. Клуб, напоминающий пещеру с высокими стропилами, занимает часть бывшей пивоварни — с бассейном и баром в разных концах, а между ними проход, ведущий в раздевалки и душевые.

Я сижу лицом к бассейну и боком к бару, за которым расположен вход с улицы. Таким образом, я не могу видеть, кто входит в клуб или читает объявления в коридоре, кто там арендует корты или вписывает свои фамилии в клубный журнал. В баре оживлённая атмосфера. Молодые девушки и их ухажёры распивают напитки и весело щебечут.

Я в своём обычном бадминтонном облачении: шорты, фуфайка и новенькие удобные кроссовки. Я их купил, чтобы как-то пригасить донимавшую меня боль в левой лодыжке, которую потянул, продираясь через эстонские леса месяц назад. После затяжной череды заграничных тренингов наслаждаюсь заслуженным домашним отдыхом. Над моей профессиональной карьерой нависло облако, но я стараюсь, как могу, его игнорировать. Жду, что в понедельник меня отправят на все четыре стороны. Ну и ладно, говорю я себе снова. Тебе уже сорок шесть, ты неплохо потрудился, рано или поздно это должно было случиться, так что не о чем жалеть.

Тем утешительнее, что, несмотря на солидный возраст и ноющую лодыжку, я остаюсь на троне клубного чемпиона и не далее как в прошлую субботу отстоял титул лучшего одиночника против талантливого парня. Одиночная игра считается прерогативой быстроногих двадцатилетних, но я пока держусь. Сегодня, по существующей традиции, я как вновь коронованный чемпион успешно отбился в дружеском матче с чемпионом клуба-соперника в Челси по ту сторону реки. И сейчас он отдыхает рядышком после нашей схватки, с кружкой пива в руке, такой спортивный и амбициозный молодой барристер индийского происхождения. Он держал меня в напряжении до самой развязки, когда опыт и небольшая удача всё перевернули в мою пользу. Возможно, сумма этих простых фактов в какой-то степени объясняет моё благорасположение в момент, когда Эд бросил мне вызов, — а также моё чувство, пусть и недолгое, что на получении всех мыслимых удовольствий жизнь не заканчивается.

Мы с моим побеждённым противником мирно болтаем. Тема — помню, как сейчас — наши отцы. Оба, как выяснилось, заядлые бадминтонисты. Его отец был всеиндийским серебряным призёром, а мой, в течение одного удачного сезона, чемпионом британских вооружённых сил в Сингапуре. И вот, пока мы проводим эти забавные сравнения, я вижу, как наш администратор и бухгалтер Элис, родившаяся на Карибах, берёт курс на меня. С ней очень высокий молодой человек, чьё лицо я ещё не вполне могу различить. Шестидесятилетняя Элис — чудаковатая осанистая особа, слегка задыхается. Мы с ней два самых старых члена клуба; я как игрок, она как главная опора. Как бы далеко меня ни заносила судьба, мы с ней непременно обменивались рождественскими открытками. И если мои послания отличались игривостью, то её поздравления дышали святостью. Говоря «берёт курс на меня», я имею в виду, что они под предводительством Элис атакуют меня сзади, поэтому им нужно сначала пройти мимо меня и лишь потом развернуться ко мне лицом. Забавно, но они это делают в унисон.

— Мистер Нат, сэр, — церемонно обращается ко мне Элис. Чаще я для неё «лорд Нат», но в тот вечер она понизила меня в звании до простого рыцаря. — Этот хорошо воспитанный юный красавец желает поговорить с вами наедине. Но он боится потревожить вас в минуту вашей славы. Его зовут Эд. Эд, поздоровайтесь с Натом.

В моей памяти Эд так и остался: стоящий в паре шагов позади неё долговязый, под метр девяносто, очкастый парень, от которого веет одиночеством, а на губах играет смущённая полуулыбка. Запомнилось двойное освещение: оранжевая полоска из бара придаёт ему небесное сияние, а подсвечивающие снизу фонари бассейна ещё больше удлиняют его силуэт.

Он делает шаг вперёд и становится реальным. Два больших неуклюжих шага — левой, правой, стоп. Элис отбывает. В ожидании слов я изображаю на лице терпеливую улыбку. Волосы тёмные, взъерошенные, ученически-внимательный взгляд больших карих глаз, какой-то неземной за счёт очков, и длинные, до колен белые шорты, в каких обычно ходят яхтсмены или сыновья бостонской аристократии. На вид лет двадцать пять, хотя этим вечным студентам запросто может быть и меньше, и больше.

— Сэр? — наконец обращается он ко мне, и не сказать чтобы с особым почтением.

— Нат, если не возражаете, — поправляю я его с улыбкой.

Вертит в голове. Нат. Обдумывает. Морщит клювообразный нос.

— А я Эд, — выдаёт он, повторяя для меня уже сказанное Элис. В Англии, куда я недавно вернулся, ни у кого нет фамилии.

— Привет, Эд, — весело подхватываю я. — Чем могу быть вам полезен?

Очередная пауза, пока он это обдумывает. Затем выдаёт:

— Я хочу с вами сыграть. Вы ж чемпион. А я новенький. Вступил в клуб на прошлой неделе. Ага. Я записался в очередь и всё такое, но пока подойдёт моя очередь, это ж сколько месяцев ждать!

Слова вырываются из застенков. Он берёт паузу, переводит взгляд на моего добродушного соперника и снова на меня.

— Слушайте, — напирает он, уговаривая меня, хотя возражений вроде бы не поступало. — Это ваши порядки. — От негодования градус поднимается. — Я, что ли, виноват? Я только спросил Элис. А она мне: «Спросите у него сами, он не кусается». Вот я и спрашиваю. — На всякий случай он поясняет: — Я видел, как вы играете. И разобрался кое с кем из тех, с кем разобрались вы. И даже с парочкой таких, кому вы проиграли. Уверен, что смогу вам противостоять. Без дураков, ага. Вот увидите.

Ну что вам сказать по поводу его речи? В выстраивании наших соотечественников на ступеньках социальной лестницы исходя из их выговора я не самый сильный мастер салонной игры, освящённой многовековой британской традицией. Слишком уж много времени я провёл за пределами родной страны. Но на слух моей дочери Стефани, твёрдо стоящей на позиции равноправия, речь Эда, пожалуй, звучала бы довольно сносно, то есть не свидетельствовала о частном образовании.

— А позвольте полюбопытствовать, Эд, где вы играете? — задаю я ему стандартный вопрос.

— Везде. Там, где есть приличные соперники, ага. — И вдогонку: — Я слышал, вы член клуба. В других разрешают просто поиграть за деньги, а тут нет. Тут сначала надо вступить в клуб. По-моему, это жульничество. Но я вступил. Заплатил х…ву тучу.

— Сочувствую, Эд, что вам пришлось раскошелиться, — замечаю я как можно доброжелательнее, приписав «х…ву тучу» излишней нервозности. — А против игры не возражаю. — Я уже вижу, что разговоры в баре поутихли и многие головы поворачиваются в нашу сторону. — Давайте назначим какой-нибудь день. Вы меня заинтриговали.

Но Эду этого мало.

— А вас когда устраивает? Реально. А не «какой-нибудь день», — настаивает он, чем вызывает смех в баре. Судя по гримасе, это ему неприятно.

— Эд, в ближайшую неделю или две не получится, — признаюсь более-менее честно. — У меня серьёзные дела. Давно откладываемый семейный отдых, — уточняю я в надежде увидеть понимающую улыбку, но встречаю всё тот же непроницаемый взгляд.

— И когда вы вернётесь?

— В следующую субботу, если обойдётся без переломов. Мы едем кататься на горных лыжах.

— Куда?

— Франция. Под Межевом. Вы катаетесь?

— Катался. В Баварии. Тогда в воскресенье?

— Боюсь, это должен быть будний день, Эд, — говорю я твёрдо. Семейные выходные для нас с Прю наконец стали реальностью, и это святое. Сегодня — редкое исключение.

— Значит, один из будних дней через две недели, так? Какой? Выбирайте. Слово за вами. Я подстроюсь.

— Пожалуй, понедельник, — предлагаю я. По понедельникам в вечерние часы моя жёнушка проводит юридические инструктажи pro bono.[1]

— Значит, понедельник, через две недели. Шесть? Семь? Во сколько?

— А вам когда удобно? — спрашиваю. — Мои планы пока в подвешенном состоянии. Может, к тому времени я вообще окажусь на улице.

— Иногда меня по понедельникам задерживают на работе, — прозвучало как жалоба. — Как насчёт восьми? Восемь вечера вас устроит?

— Вполне.

— А корт номер один, если мне удастся его заказать? Элис говорит, что они не любят отдавать корт одиночникам, но вы — случай особый.

— Я согласен на любой корт, Эд, — заверяю я под очередной взрыв смеха и аплодисменты из бара — видимо, за его настойчивость.

Мы обмениваемся номерами мобильных телефонов, что всегда ставит меня перед некоторой дилеммой. Я даю ему свой семейный номер, чтобы он послал сообщение, если возникнет какая-то проблема. Он просит меня о том же.

— Э, Нат. — Напряжение в его голосе вдруг куда-то исчезло.

— Что?

— Хорошего вам семейного отдыха, о’кей? — И на случай, если я успел забыть: — В понедельник, через две недели. Восемь вечера.

Под всеобщий смех и аплодисменты Эд, беззаботно махнув рукой, отправляется в мужскую раздевалку.

— Кто-нибудь его знает? — спрашиваю я, неожиданно поймав себя на том, что повернулся и проводил его взглядом.

Все мотают головами. Извини, дружище.

— Может, видел, как он играет?

Та же реакция.

Я провожаю своего гостя и соперника и по дороге в раздевалку заглядываю к администратору. Элис склонилась перед компьютером.

— Эд. А по фамилии? — задаю я вопрос.

— Шэннон, — отвечает она, не поднимая головы. — Эдвард Стэнли. Живёт в городе. Персональное членство оплатил через банк.

— Род занятий?

— Мистер Шэннон исследователь. Что или кого он там исследует, не сообщил.

— Адрес?

— Хокстон, в районе Хакни. Там же, где живут мои сёстры и кузина Эми.

— Возраст?

— На членство для подростков не потянул. А сколько лет перебрал, он мне не сообщил. Всё, что мне известно: паренёк рвётся в бой, проехал на велосипеде через весь город, чтобы вызвать на бой чемпиона Южного Лондона. Он про тебя слышал и вот явился собственной персоной, как Давид к Голиафу.

— Так и сказал?

— Я сама за него додумала. Ты засиделся в чемпионах, Нат. Как и Голиаф. Тебя интересует, кто его мамаша и папаша? Какая у него ипотека? Сколько он отсидел?

— Доброй ночи, Элис. И спасибо.

— И тебе, Нат, того же. Не забудь передать от меня сердечный привет Прю. Не стоит так дёргаться из-за парня. Ты его сделаешь, как всех этих молокососов.

Если бы это было официальное личное дело, то я бы начал с полного имени Эда, его родителей, даты и места рождения, рода занятий, религиозных убеждений, расовой принадлежности, сексуальной ориентации и прочих важных данных, отсутствовавших в компьютере Элис. А так начну с собственной персоны.

Я был крещён как Анатолий, позже это имя превратилось в английское Натаниель, для краткости Нат. Рост сто семьдесят пять сантиметров, гладко выбрит, клочковатые волосы тронуты сединой, женат на Прюденс, специалисте по общим правовым вопросам в давно существующей фирме участливых лондонских поверенных, в основном ведущих дела малообеспеченных клиентов.

Я стройный, хотя Прю предпочитает слово «жилистый». Спортивный. Кроме бадминтона, бегаю трусцой и раз в неделю занимаюсь в тренажёрном зале, закрытом для широких масс. Обладаю грубоватым обаянием и, как человек светский, располагаю к себе. По внешнему виду и манере поведения типичный британец, быстро завоёвываю людей с помощью убедительных аргументов. Легко приспосабливаюсь к обстоятельствам и не испытываю непреодолимых угрызений совести. Порой вспыльчив. Неустойчив перед женскими чарами. По природе не расположен к канцелярской работе и сидячему образу жизни, и это ещё мягко сказано. Бываю прямолинеен и не склонен к дисциплине. Что может считаться как недостатком, так и достоинством.

Это я цитирую конфиденциальные отчёты моих начальников, оценивающих мою деятельность и характер в целом за последние двадцать пять лет. Вам также будет интересно узнать, что в случае чего я способен проявить необходимую жёсткость — до какой степени и по чьему приказу, не уточняется. По контрасту тактичен и вызываю доверие.

Если всё это перевести на более житейский уровень, то я британский подданный смешанных кровей, единственный в семье ребёнок, родившийся в Париже. В момент моего зачатия покойный отец был малоимущим майором шотландской гвардии, приписанной к штаб-квартире НАТО в Фонтенбло, а мать — дочерью неприметных аристократов-белогвардейцев, осевших в Париже. Белогвардейцы с большой примесью немецкой крови по отцовской линии, каковой факт она по настроению то вспоминала, то отрицала. Если верить семейной хронике, родители познакомились на приёме, устроенном последней горсткой самопровозглашённого русского правительства в изгнании, когда мать ещё называла себя юной художницей, а отцу было под сорок. Наутро они решили пожениться, по крайней мере по словам матери, и, судя по её скоропалительным решениям в других областях, у меня нет оснований ей не верить. После довольно скорой демобилизации-так как у моего влюблённого отца, помимо жены, наметились и другие обременения, новобрачные поселились в Нёйи-сюр-Сен под Парижем, в милом белом домике, предоставленном дедом и бабкой по маминой линии, где я вскоре и появился на свет, что позволило маме поменять свои приоритеты.

Напоследок я оставил величественную, умудрённую опытом особу, учившую меня славной родной речи, мою воспитательницу, а точнее даже гувернантку мадам Галину, по слухам графиню откуда-то с Волги, потерявшую всё своё состояние, с претензиями на романовскую кровь. Как её занесло в наш беспокойный дом, ума не приложу, могу лишь догадываться, что она была брошенной любовницей моего двоюродного деда по матери, который бежал из тогдашнего Ленинграда, сколотил новое состояние на торговле предметами искусства и окружал себя красивыми женщинами.

Мадам Галина появилась в нашем доме ровно в пятьдесят лет — такая дородная, но с кошачьей улыбочкой. Она носила длинные платья из шуршащего чёрного шёлка и шляпки собственного изготовления, а жила в двух комнатках на чердаке, где хранила всё своё имущество: граммофон, иконы, чёрный как смоль рисунок Богоматери работы, как она утверждала, самого Леонардо да Винчи, бесчисленные коробки со старыми письмами и фотографиями предков — графов и графинь в окружении собак и слуг на заснеженных просторах.

Приставленная ко мне мадам Галина знала несколько языков, и это была её страсть. Не успел я освоить азы английского правописания, как на меня обрушилась кириллица. На ночь она мне читала вариации одной сказки на разных языках. На парижских собраниях потомков русской знати и эмигрантов из Советского Союза, число которых таяло на глазах, я выступал как её мальчик-полиглот, живой пример для подражания. Считается, что я говорю по-русски с французскими интонациями, по-французски с русскими, а по-немецки с теми и другими, причём не очень хорошо. Что до английского, то он, как ни крути, достался мне от отца. Кто-то в нём даже слышит шотландские каденции… спасибо хоть не пьяный рык, характерный для покойного батюшки.

Когда мне пошёл двенадцатый год, его подкосили онкология и меланхолия, и я помогал мадам Галине ухаживать за ним, в то время как мать закрутила роман с богатеньким ухажёром, бельгийским торговцем оружием, который мне сразу не понравился. После смерти отца образовался нескладный треугольник, в котором меня посчитали третьим лишним и отправили на его родину: сначала на каникулы к строгой тётушке, а с возобновлением занятий — в спартанскую школу-интернат в Северной Шотландии. Несмотря на отчаянные усилия преподавателей сделать меня отстающим по всем предметам, я сумел поступить в университет в индустриальном районе Центральной Англии, где совершил первые неуклюжие шаги в общении с женским полом и нацарапал незатейливую дипломную работу по славистике.

А последние двадцать пять лет я являюсь действующим членом британской разведслужбы — проще говоря, Конторы.

По сей день моя вербовка под тайные знамёна кажется мне предопределённой, поскольку не помню, чтобы я рассматривал какие-то другие варианты или мечтал ещё о чём-то, ну разве что о бадминтоне или покорении Кернгормских вершин. Когда мой университетский преподаватель осторожно поинтересовался за бокалом тёплого белого вина, не рассматриваю ли я возможность сделать что-то «по-тихому для своей страны», моё сердце радостно забилось, и сразу вспомнилась тёмная квартира на бульваре Сен-Жермен, где мы с мадам Галиной каждое воскресенье навещали моего отца до самой его смерти. Именно там я впервые возбудился от антибольшевистских конспиративных разговоров моих троюродных братьев, дядьёв и двоюродных бабушек, которые с горящими глазами шёпотом шёпотом обсуждали новости из отечества, где мало кто из них вообще бывал… а в какой-то момент, вспомнив о моём присутствии, они призывали меня поклясться, что я никому не выдам эти секреты, даже если их смысл мне непонятен. Там же зародился мой живой интерес к кровному родственничку, русскому Медведю — огромному, многоликому и непостижимому.

В почтовом ящике я нахожу вежливое письмо, приглашающее меня посетить здание с портиком неподалёку от Букингемского дворца. Адмирал королевского флота в отставке, сидящий за столом сродни орудийной башне, спрашивает меня, каким спортивным играм я отдаю предпочтение. Бадминтону, отвечаю, на что следует живая реакция.

— А вы знаете, что я играл в бадминтон с вашим уважаемым отцом в Сингапуре и он разбил меня в пух и прах?

— Нет, сэр, — признаюсь, — не знал. — А сам думаю, не следует ли мне за него извиниться. Кажется, мы поговорили о чём-то ещё.

— А где бедняга похоронен? — спрашивает он, когда я уже собираюсь уйти.

— В Париже, сэр.

— Вот как. Желаю удачи.

Мне приказано появиться на железнодорожной станции «Бодмин-Парквей» с журналом «Спектейтор» недельной давности в руке. Убедившись, что все нераспроданные экземпляры были возвращены оптовику, я прихватываю номер из местной библиотеки. Мужчина в зелёной фетровой шляпе спрашивает меня, когда отходит ближайший поезд в Камборн. Я отвечаю, что не могу ему ничем помочь, так как еду в Дидкот. И следую за ним на расстоянии до парковки, где нас уже поджидает белый фургон. После трёх дней жёстких допросов и чопорных ужинов, где проверялись моя общительность и алкогольная стойкость, я должен предстать перед большим синклитом.

— Итак, Нат, — начинает седая дама, сидящая в центре стола. — Мы вас обо всём подробно расспросили, а у вас к нам есть какие-нибудь вопросы?

— Вообще-то да, — отвечаю я, перед этим для вида хорошо подумав. — Вы спрашивали, можете ли вы рассчитывать на мою лояльность. А я могу рассчитывать на вашу?

Она улыбается, а следом за ней и остальные — с лёгкой грустью раздвинутые уголки рта… своего рода одобрительный сигнал, который позволяет себе Контора.

Бойкий на язык даже под давлением. Хорошая внутренняя агрессия. Рекомендован.

В том же месяце, когда я прошёл базовый тренинг по овладению разными тайными искусствами, мне посчастливилось познакомиться с Прюденс, моей будущей женой. Наша первая встреча не выглядела многообещающей. После смерти отца из семейного шкафа вывалилась целая куча скелетов. Сводные братья и сёстры, о которых я раньше слыхом не слыхивал, заявили свои права на нашу собственность, уже четырнадцать лет оспариваемую в судах и начисто разворованную шотландскими попечителями. Тогда приятель мне порекомендовал лондонскую адвокатскую фирму. Пять минут послушав мои стенания, совладелец фирмы позвонил в колокольчик.

— Один из наших лучших молодых адвокатов, — заверил он меня.

Вскоре дверь открылась, и в комнату вошла женщина моего возраста. Она была в суровом чёрном брючном костюме, какие предпочитают дамы её профессии, учительских очках и чёрных армейских ботинках миниатюрного размера. Мы обменялись рукопожатием. Она на меня даже толком не взглянула. Под цокот тяжёлых ботинок я проследовал за ней в каморку. На двери с матированным стеклом красовалась табличка: «Мисс П. Стоунвей, бакалавр юридических наук».

Мы садимся друг против друга, она с суровым видом убирает за уши свои каштановые локоны и достаёт из выдвижного ящика жёлтый линованный блокнот.

— Ваша профессия?

— Состою на дипломатической службе её величества, — отвечаю я и почему-то краснею.

А дальше лучше всего помню её прямую спину, решительный подбородок и луч света, играющий на волосках у неё на щеке, пока я излагаю одну за другой грязные подробности нашей семейной саги.

— Я могу вас называть Натом? — спрашивает она меня в конце нашего первого разговора.

— Да, можете.

— Меня все называют Прю, — признаётся она и назначает дату следующей встречи через две недели, на которой таким же бесстрастным тоном рассказывает о результатах своих изысканий.

— Чтобы вы понимали, Нат: даже если завтра всё недвижимое имущество вашего покойного отца окажется в ваших руках, вам этого не хватит даже на то, чтобы оплатить расходы нашей фирмы, не говоря уже о том, чтобы урегулировать проблемы с вашими истцами. Но! — продолжает она, опережая мои заверения, что больше я её не побеспокою. — В уставе нашей фирмы есть пункт о ведении важных дел малообеспеченных клиентов на бесплатной основе. И я рада сообщить, что ваше дело попало в эту категорию.

Она назначает мне следующую беседу через неделю, однако я вынужден эту встречу отложить. Я должен внедрить латвийского агента на станцию радиоконтроля Красной армии в Белоруссии. По возвращении на родные берега я звоню Прю и приглашаю её на ужин, на что получаю короткую отповедь: отношения нашей фирмы с клиентом строятся исключительно на деловой основе. Однако она счастлива мне сообщить, что в результате их действий все претензии ко мне сняты. Я рассыпаюсь в благодарностях и спрашиваю, не открывает ли это дорогу для нашего совместного ужина. Ответ положительный.

Мы встречаемся в «Бианки». Она в летнем платье с большим вырезом, волосы распущены, и все в ресторане, мужчины и женщины, не спускают с неё глаз. Я быстро смекаю, что мой обычный трёп не прокатывает. Мы только приступили к главному блюду, а мне уже прочитана целая лекция о разрыве между законом и справедливостью. Когда приносят счёт, она берёт его в руки, подсчитывает свою половину до последнего пенни, добавляет десять процентов чаевых и расплачивается со мной наличными. Я заявляю с напускным возмущением, что ещё никогда не сталкивался с такой беззастенчивой честностью, и она от смеха чуть не падает со стула.

Спустя шесть месяцев, получив предварительное одобрение начальства, я спрашиваю её, готова ли она выйти замуж за шпиона. И получаю согласие. Теперь черёд моей Конторы пригласить её на ужин. Через две недели она мне сообщает, что решила приостановить свою юридическую карьеру и пройти спецподготовку для супруг с последующим размещением во враждебном окружении. Я должен знать, что она приняла это решение по убеждению, а не из любви ко мне. После серьёзных колебаний победило чувство долга перед страной.

Спецподготовку она проходит с отличием. И через неделю я получаю назначение на должность второго секретаря (по торговым вопросам) британского посольства в Москве, куда еду вместе с супругой. Забегая вперёд, скажу, что Москва осталась нашим единственным совместным проектом. Но вовсе не потому, что Прю как-либо недостойно себя проявила. О причинах я ещё скажу.

Больше двух десятилетий, сначала вместе с Прю, а потом один, я служил моей королеве под дипломатическим или консульским прикрытием в Москве, Праге, Бухаресте, Будапеште, Тбилиси, Триесте, Хельсинки и совсем недавно в Таллине, рекрутируя секретных агентов всех мастей и координируя их работу. Меня никогда не приглашали в высокие кабинеты, где принимаются решения, и слава богу. Куратор по природе своей человек вольный. Он может получать приказы из Лондона, но в поле он хозяин судьбы как подчинённых ему агентов, так и своей собственной. И когда активная карьера шпиона-путешественника заканчивается (то есть ему под пятьдесят, перебирать бумажки он не любит и всю жизнь проработал дипломатом средней руки без соответствующего диплома), рассчитывать ему особенно не на что.

Скоро Рождество. Пришёл день моей расплаты. В катакомбах штаб-квартиры Конторы, что рядом с Темзой, меня сопровождают в душную комнатку, где встречает улыбающаяся умная женщина неопределённого возраста. Это Мойра из отдела кадров. В этих Мойрах есть что-то от инопланетян. Они знают о тебе больше, чем ты сам, но никогда не открывают подробностей и не говорят о своём к этому отношении.

— Ваша Прю. — Мойра вперивает в меня проницательный взгляд. — Как она пережила недавнее слияние её юридической конторы с другой фирмой? Её это наверняка огорчило.

— Спасибо, Мойра, но её это нисколько не огорчило, и мои поздравления в связи с проделанной домашней работой. Ничего другого я от вас не ждал.

— Она в порядке? И вы тоже? — В её голосе звучит нотка озабоченности, которую я предпочитаю проигнорировать. — После вашего благополучного возвращения.

— Всё отлично, Мойра. Счастливое воссоединение. Спасибо.

А теперь, пожалуйста, зачитай мой смертный приговор и давай с этим покончим. Но у Мойры свои методы. Следующая в её списке моя дочь Стефани.

— А с болезнями роста покончено? Она нормально учится в университете?

— Спасибо, Мойра. Никаких проблем. Преподаватели от неё в восторге.

А про себя думаю: когда уже ты мне скажешь, что выбрала этот четверг, поскольку пятницу никто не любит, чтобы устроить мне прощальную вечеринку? Как насчёт стаканчика холодного кофе дальше по коридору, в отделе по трудоустройству демобилизованных, где мне предложат потрясающую вакансию в военной индустрии, или контрактной фирме, или ещё в каких-то специальных местах для бывших шпионов вроде Национального фонда, Автомобильной ассоциации или частной школы, ищущей помощника казначея? Вот почему она застаёт меня врасплох, когда радостно объявляет:

— Между прочим, Нат, у нас для вас есть одна работёнка, если, конечно, вы готовы.

Готов? Мойра, да я к ней готов, как никто. Вот только с большими оговорками, поскольку, кажется, я знаю, что ты мне собираешься предложить, и мои подозрения перерастают в уверенность после её детской затравки насчёт очередной русской угрозы:

— Нат, надо ли мне вам говорить о том, как нас уже достал московский Центр в Лондоне и везде, где только можно?

Нет, Мойра, не надо. Об этом я рассказываю Конторе уже много лет подряд.

— Они стали вреднее, наглее и назойливее, чем когда-либо. Вы согласны с такой оценкой?

Да, Мойра, согласен. Прочитай мой отчёт о поездке в солнечную Эстонию.

— А после того как мы дали поджопника целой своре их легальных шпионов, — речь, как в моём случае, идёт о дипломатическом прикрытии, — они нас забросали нелегалами, — с негодованием продолжает она, — а это, я думаю, вы со мной согласитесь, особенно мерзкие типы, и их чрезвычайно трудно вывести на чистую воду. У вас есть вопросы?

Почему бы не спросить. Я ничего не теряю.

— Пока мы не развили эту тему, Мойра.

— Да?

— Я вдруг подумал, не найдётся ли мне местечко в Русском отделе. Мы с вами знаем, что они полностью укомплектованы крепкой молодёжью, занимающейся рутиной. А как насчёт опытного пожарника, проверенного русскоговорящего вроде меня, готового по мановению руки рвануть в любую точку и проверить на зуб любого потенциального русского перебежчика или агента, если таковой явится в отделение, где никто не знает ни слова по-русски?

Но Мойра уже мотает головой:

— Боюсь, что никаких шансов, Нат. Я поднимала этот вопрос с Брином. Он твёрдо стоит на своём.

В Конторе есть только один Брин, полное имя Брин Сайкс-Джордан, а для всех попросту Брин Джордан, пожизненный глава Русского отдела и некогда мой начальник в британском посольстве в Москве.

— И почему же никаких шансов? — не отстаю я.

— Вы отлично знаете почему. Средний возраст в Русском отделе, даже с учётом Брина, составляет тридцать три года. Большинство со степенью, мыслят по-новому, разбираются в компьютерах. При всех ваших достоинствах вы не вполне отвечаете этим критериям. Не так ли, Нат?

— А Брин, случайно, не здесь? — хватаюсь я за последнюю соломинку.

— Брин Джордан в данную минуту по уши занят в Вашингтоне, где он делает всё возможное, чтобы спасти наши отношения с трамповским разведывательным сообществом, поставленные под угрозу после Брексита, и его нельзя беспокоить ни при каких обстоятельствах, даже вам. Кстати, он вам передаёт самые тёплые приветы и своё сочувствие. Понятно?

— Понятно.

— Но, — лицо её оживляется, — есть одна вакансия, на которую вы можете отлично претендовать. Даже более чем.

Вот мы и приехали. Сейчас последует кошмарное предложение, которого я ждал с самого начала.

— Простите, Мойра, — вклиниваюсь я. — Если речь идёт об отделе полевой подготовки, то я вешаю плащ на гвоздь. Очень любезно с вашей стороны, спасибо за заботу и всё такое.

Похоже, я её обидел, и мне приходится приносить дополнительные извинения и выражать респект достойнейшим мужчинам и женщинам в этом отделе, однако спасибо, в смысле, спасибо, не надо — и тут её лицо неожиданно озаряет тёплая, чтобы не сказать сострадательная, улыбка.

— Вообще-то речь не идёт об отделе полевой подготовки, Нат. Хотя вы, не сомневаюсь, были бы там весьма полезны. С вами очень желает поговорить Дом. Или передать ему, что вы повесили плащ на гвоздь?

— Дом?

— Доминик Тренч, недавно назначенный главой Лондонского управления. Когда-то ваш начальник в Будапештском отделе. Он говорит, что ваши с ним чувства вспыхнули тогда как пожар. И снова вспыхнут, я уверена. Почему вы на меня так смотрите?

— Вы не шутите? Дом Тренч назначен главой Лондонского управления?

— Нат, неужели я стала бы вам лгать?

— Когда это произошло?

— Месяц назад. Пока вы затаились в своём Таллине и не читали наши выпуски новостей. Дом ждёт вас завтра ровно в десять. Согласуйте свой визит с Вив.

— Вив?

— Его помощницей.

— Разумеется.

— Нат! Отлично выглядишь! Моряк вернулся домой из дальнего плавания. В отличной форме, больше двадцати пяти не дашь! — Доминик Тренч вышел из-за директорского стола и трясёт мою ладонь обеими руками. — Вот он, результат занятий фитнесом. Прю в тонусе?

— Старается, Дом. А как Рэйчел?

— Отлично. Я счастливейший из мужчин. Ты должен с ней увидеться. Вместе с Прю. Устроим-ка мы ужин вчетвером. Вы будете от неё без ума.

Рэйчел. Первая среди равных, важная шишка в партии тори, вторая жена, недавно в браке.

— А как дети? — спрашиваю осторожно. От милейшей первой жены у него двое детей.

— Лучше не бывает. Сара учится на отлично в школе Южного Хэмпстеда. Впереди маячит Оксфорд.

— А Сэмми?

— Переходный возраст. Скоро из него выйдет и последует за старшей сестрой.

— Ну а Табби, если можно спросить? — Табита его первая жена. Когда он от неё ушёл, она была на грани нервного срыва.

— Держится достойно. Насколько мне известно, в её жизни никто не появился, но надежды не теряем.

Сдаётся мне, что такой Дом присутствует в жизни каждого человека: мужчина, именно мужчина, который отводит тебя в сторонку, объявляет своим лучшим другом, посвящает в свою личную жизнь, о которой ты предпочёл бы ничего не знать, спрашивает твоего совета и, не дождавшись ответа, клянётся именно так и поступить, а завтра пускает тебя под нож. Пять лет назад, в Будапеште, ему было под тридцать, и сейчас на вид столько же: этакий лощёный крупье, рубашка в полосочку, жёлтые подтяжки, больше впору парню помоложе, белые манжеты, золотые запонки и улыбочка на все случаи жизни. Всё та же раздражающая привычка: сложив перед собой пальцы умильным домиком, откинуться на спинку стула и одарить тебя рассудительной улыбкой.

— Мои поздравления, Дом, — говорю я, показывая на кресла для высокого начальства и керамический кофейный, столик для третьего уровня и выше.

— Спасибо, Нат. Ты очень любезен. Это застигло меня врасплох, но если зовут, надо идти. Кофе? Чай?

— Кофе, пожалуйста.

— Молоко? Сахар? Молоко соя, кстати.

— Без сои. Просто чёрный. Спасибо.

Почему не сказать «соевое»? Или «соя» — это такая модная версия? Он просовывает голову за дверь из рифлёного стекла, перебрасывается несколькими репликами с Вив и принимает прежнее положение.

— В Лондонском управлении всё по-старому? — интересуюсь я как бы между прочим, помня, как Брин Джордан однажды при мне назвал эту службу приютом для потерявшихся собак.

— Да, Нат. Всё по-старому.

— Значит, все базирующиеся в Лондоне отделения номинально находятся под твоим командованием.

— Не только в Лондоне. В Великобритании. За исключением Северной Ирландии. И при этом, что приятно, мы сохраняем свою автономность.

— Автономность только административную? Или оперативную тоже?

— В каком смысле, Нат? — Он хмурится, как будто я вышел за рамки приличия.

— Ты можешь как глава Лондонского управления проводить собственные операции?

— Тут границы размыты, Нат. На сегодняшний день любая операция, предложенная местным отделением, теоретически должна быть утверждена соответствующим региональным управлением. С чем я борюсь по сей день.

Он улыбается мне. Я улыбаюсь ему. Схватка началась. Мы синхронно отпиваем свой кофе без сои и ставим чашки на блюдца. Сейчас он со мной поделится ненужными подробностями своей интимной близости с новой женой? Или объяснит, почему я здесь? Нет, ещё не время. Для начала надо перетереть былое: наши общие агенты, я был их куратором, а он моим никчёмным начальником. Первым в его списке значится Полоний из «шекспировского круга». Несколько месяцев назад, будучи по делам в Лиссабоне, я навестил старика Полония в Алгарве, в его доме рядом с пустующим полем для гольфа. Дом, где каждое слово отзывается эхом, был приобретён для него Конторой по условиям выхода на пенсию.

— У него всё хорошо, Дом, — заверяю я от души. — Никаких проблем с новым именем. Уже отошёл после смерти жены. Я бы сказал, всё нормально.

— В твоих словах, Нат, слышится «но», — говорит он мне с упрёком.

— Вообще-то мы обещали ему британский паспорт, если ты помнишь, Дом. Похоже, в суете после твоего возвращения в Лондон об этом как-то подзабыли.

— Завтра же этим займусь. — В доказательство Дом делает себе пометку в блокноте.

— А ещё он немного расстроен тем, что его дочь не попала в Оксбридж.[2] Всё, что от нас требовалось, считает он, это маленький толчок, которого мы не сделали. Или ты не сделал. Так, во всяком случае, ему кажется.

Дом никогда не выглядит виноватым. Обычно он выбирает между «я оскорблён» и «я тут ни при чём». Сейчас останавливается на первом.

— Каждый университет принимает своё решение, Нат, — устало говорит он. — Многие думают, что они единое целое, но это не так. Люди ходят от одного к другому с протянутой рукой. Я прослежу. — Следует очередная пометка в блокноте.

Вторая в его списке Далила, колоритная венгерка, за семьдесят, член парламента, которая предпочла русскому рублю британский фунт ещё до его падения.

— Далила в отличной форме, Дом, просто в отличной. Узнав, что мне на смену пришла женщина, сочла это перебором. Пока, говорит, вы меня «вели», мне казалось, что любовь ждёт меня за углом.

Дом осклабился и передёрнул плечами, помня о её многочисленных любовниках, однако удержался от смеха. Глотнул ещё кофе. Поставил чашку на блюдце.

— Нат. — В голосе звучит нотка обиды.

— Что, Дом?

— Я правда считаю, для тебя это было бы по-настоящему яркой вспышкой.

— Это ещё почему, Дом?

— Господи! Я тебе предлагаю золотую возможность своими руками реорганизовать внешнее русское отделение, которое слишком долго находилось в тени. С твоим опытом ты это сделаешь за какие-нибудь полгода. Вот оно, творчество, оперативный простор и твой конёк. Чего ещё можно желать в такой период жизни?

— Что-то я тебя не понимаю, Дом.

— Не понимаешь?

— Нет.

— Хочешь сказать, тебя не ввели в курс дела?

— Они сказали, чтобы я пришёл поговорить с тобой. Я пришёл. Вот, собственно, и всё.

— То есть ты не в курсе? О господи. Иногда я себя спрашиваю, каким местом они там думают, в отделе кадров. Ты говорил с Мойрой?

— Может, она посчитала, что будет лучше, если я это услышу от тебя, Дом. Ты, кажется, что-то сказал про внешнее русское отделение, которое слишком долго находилось в тени. Если речь идёт о Гавани, то это не внешнее отделение, а мёртвая подстанция под эгидой Лондонского управления, мусорная свалка для перемещённых дезертиров, которым уже грош цена, и средней руки информаторов, покатившихся по наклонной плоскости. Казначейство вроде как собиралось его ликвидировать, да, видно, запамятовало. И вот это ты мне всерьёз предлагаешь?

— Гавань — далеко не свалка, Нат. По моим меркам. Да, там найдётся пара служак, из которых песок сыплется, согласен. И есть источники, которые пока себя не реализовали. Но есть и первоклассный материал для того, кто знает, где искать. И очень даже возможно, — словно вдруг вспомнил, — сделать себе имя в Гавани и заслужить повышение в Русский отдел.

— А сам ты, случайно, не рассматриваешь такую перспективу, Дом? — спрашиваю я.

— Какую, старина?

— Карьерный рост в Русский отдел. За счёт Гавани.

Он хмурится и неодобрительно надувает губы.

Я вижу его насквозь. Должность в Русском отделе — желательно во главе оного — мечта его жизни. Но не потому, что он знает эту область, обладает опытом или говорит по-русски. Ни первого, ни второго, ни третьего. Обычный городской парень без всяких лингвистических способностей, вскочил в уходящий поезд, а зачем его вообще взяли, он и сам, я думаю, не понимает.

— Ежели, Дом, ты всерьёз об этом подумываешь, то я готов совершить такое путешествие с тобой за компанию, коли не возражаешь. — Я его поддавливаю, то ли игриво, с издёвочкой, то ли сердито, сам не знаю. — А может, ты собираешься отодрать наклеечки с моих отчётов и присобачить их на свой собственный, как ты это сделал в Будапеште? Просто спрашиваю.

Он обдумывает мои слова, то есть сначала разглядывает меня поверх сложенных домиком пальцев, потом устремляет взор куда-то мимо и снова переводит на меня, словно желая убедиться, что я ещё здесь.

— Вот моё предложение, Нат, в качестве главы Лондонского управления. Хочешь — соглашайся, не хочешь — не надо. Я официально предлагаю тебе занять место Джайлса Уокфорда в качестве главы подстанции Гавань. Пока я являюсь твоим временным начальником, ты находишься в моём распоряжении. К тебе переходят агенты Джайлса и все подотчётные средства. А также представительские расходы или что там от них осталось. Я бы тебе советовал хвататься обеими руками, а отпуск продолжить как-нибудь в другой раз. Что скажешь?

— Не получается, Дом.

— Это ещё почему?

— Я должен переговорить с Прю.

— И когда ты с ней переговоришь?

— Наша дочь Стефани скоро отмечает своё девятнадцатилетие. Я обещал свозить её и Прю на недельку покататься на горных лыжах, прежде чем она вернётся в Бристольский университет.

Он подаётся вперёд и с театральной озабоченностью заглядывает в настенный календарь:

— Когда, говоришь?

— У неё начинается второй семестр.

— Я спрашиваю, когда вы уезжаете на каникулы?

— Суббота, пять утра, со станции «Станстед», если ты хочешь к нам присоединиться.

— Предположим, вы с Прю переговорите и придёте к положительному решению. А я попробую удержать Джайлса на месте ещё на недельку, если, конечно, он не пожелает упорхнуть раньше времени. Ты будешь доволен или нет?

Хороший вопрос. Буду ли я доволен? Я остаюсь в Конторе, работаю с прицелом на Россию, пусть даже питаюсь объедками с его стола.

А вот будет ли довольна Прю?

Сегодняшняя Прю — это уже не та преданная жена «конторщика» двадцатилетней давности. Хотя по-прежнему бескорыстная и прямая. Такая же весёлая, когда позволяет себе расслабиться. И готовая служить на благо миру, но только не секретной службе. Отличный адвокат среднего ранга. А когда-то она прошла курсы противодействия средствам наблюдения, аварийной сигнализации и использования конспиративных почтовых ящиков для передачи спецматериалов, а также сопровождала меня в Москву. В течение четырнадцати напряжённых месяцев мы вместе боролись с постоянным стрессом, зная, что наши самые интимные разговоры прослушиваются, просматриваются и анализируются на предмет проявлений человеческой слабости или несоблюдения правил безопасности. Под чутким руководством главы отдела — того самого Брина Джордана, которого спешно призвали на заседания обеспокоенного конклава наших партнёров-разведчиков в Вашингтоне, — она исполняла свою роль в срежиссированных сценках из супружеской жизни, призванных обмануть вражеских перехватчиков.

Но во время нашего второго пребывания в Москве Прю забеременела, а с этим пришло резкое разочарование в Конторе. Всю жизнь заниматься обманом… у неё пропало такое желание, если оно вообще когда-то было. А ещё она не желала, чтобы ребёнок родился на чужой земле. И мы вернулись в Англию. Может, после родов передумает, сказал я себе. Но я плохо знал свою жену. В день, когда родилась Стефани, отец Прю умер от инфаркта. Благодаря его завещанию она тут же выкупила викторианский дом в Баттерси с большим садом и яблоней. Знак был дан более чем красноречивый: «Теперь я живу здесь!» Наша дочь Стеф, как мы её вскоре окрестили, не станет дипломатическим ребёнком, каких мы много видим вокруг — брошенных на нянек, таскаемых за родителями из страны в страну, перебрасываемых из одной школы в другую. Она займёт своё законное место в обществе и будет ходить исключительно в государственную школу, никаких тебе частных заведений или пансионов.

И чем же теперь займётся Прю? Продолжит то, что бросила. Станет юристом по защите прав человека, защитницей угнетённых. Но её решение не означало внезапного разрыва. Она разделяла мою любовь к королеве, родной стране и родной службе. Я разделял её любовь к закону и справедливости. Она отдала Конторе что могла, больше не просите. С первых дней нашего брака она была не из тех жён, которые рвутся на рождественскую вечеринку у шефа, или на похороны высокопоставленного коллеги, или на званый вечер для младших сотрудников и их семей. Что до меня, то я никогда не чувствовал себя своим на посиделках с её коллегами радикальных взглядов.

Но разве мы могли предвидеть, что посткоммунистическая Россия снова, вопреки всем надеждам и ожиданиям, станет недвусмысленной угрозой либеральной демократии во всём мире, а значит, командировки будут следовать одна за другой и я, муж и отец, буду всё своё время проводить вне дома?

Но сейчас-то моряк вернулся домой, как любезно выразился Дом. Последние годы стали для нас обоих, а для Прю в особенности, серьёзным испытанием, и у неё были все основания рассчитывать на то, что я осел на суше навсегда и начну новую жизнь в «реальном мире», как она повторяла, пожалуй, слишком часто. Мой бывший коллега открыл в Бирмингеме клуб путешествий для детей с физическими недостатками и божился, что никогда ещё не был так счастлив. Не говорил ли я раньше, что сам о чём-то таком подумываю?

В оставшиеся дни перед нашим предрассветным отъездом из Станстеда я ради сохранения семейной гармонии изображал, что обдумываю, согласиться ли на эту тоску смертную, которую мне предлагает Контора, или поставить жирную точку, о чём давно говорила Прю. Она терпеливо ждала. А Стеф заявила, что ей без разницы. В её глазах я среднестатистический бюрократ без шансов чего-то добиться, какие бы усилия ни прилагал. Она меня любила, но немного свысока.

— Давай, браток, смотреть правде в лицо. Они ведь не пошлют нас в Пекин, где ты будешь послом, и не дадут тебе рыцарского звания, правда? — весело обратилась она ко мне во время обсуждения этой темы за ужином. Я, как всегда, стойко принял удар. Дипломат за границей — это, по крайней мере, статус. А возвращаясь на родину, я превращаюсь в серую массу.

Лишь на второй вечер, уже в горах, пока Стеф развлекалась с итальянскими подростками из нашей гостиницы, а мы с Прю тихо наслаждались сырным фондю и парой рюмашек кирша в «Марселе», мною овладело непреодолимое желание раскрыть перед женой карты по поводу поступившего от Конторы предложения — по-настоящему открыться, а не ходить вокруг да около, как я собирался, не сочинять очередную легенду, а рассказать ей всё как есть. После всего, что Прю со мной испытала за столько лет, она заслужила хотя бы этого. По её молчаливой отрешённости нетрудно было догадаться, что она уже поняла, насколько я далёк от того, чтобы открыть клуб для детишек-инвалидов, мечтающих о путешествиях.

— Это одна из тех захиревших подстанций, которые почивали на лаврах славных дней холодной войны и с тех пор палец о палец не ударили, — начинаю я мрачно. — Такой мультяшный Микки-Маус, которого от мейнстрима отделяют десятки световых лет, и мне предстоит либо поставить его на ноги, либо поскорей проводить на кладбище.

В тех редких случаях, когда мы с Прю заводим разговор о Конторе, трудно понять, плыву я по течению или против. Поэтому стараюсь опробовать оба варианта.

— Мне казалось, ты всегда говорил, что не стремишься быть начальником, — мягко возражает она. — Ты предпочитал оставаться на вторых ролях, вместо того чтобы бить баклуши и командовать.

— Я бы не сказал, Прю, что это кресло начальника, — заверяю её осторожно. — Я так и останусь на вторых ролях.

— Тогда в чём проблема? — Её лицо светлеет. — Брин будет держать тебя на плаву. Ты же всегда восхищался Брином. Мы оба. — Она великодушно забывает на время о своих предубеждениях.

Мы обмениваемся ностальгическими улыбочками, вспоминая наш короткий шпионский медовый месяц в Москве под его бдительным присмотром и чутким руководством.

— Вообще-то Брин не будет моим непосредственным начальником, Прю. Теперь он всероссийский царь. Вставной номер вроде Гавани — это не его уровень.

— И кто же тогда тот счастливчик, который будет отдавать тебе приказы? — интересуется она.

Это уже выходит за пределы моих чистосердечных признаний. Для неё Дом — запретная тема. Она познакомилась с ним, когда приезжала ко мне вместе со Стеф в Будапешт с коротким визитом, и ей хватило одного взгляда на его потерянную жену и детей, чтобы всё про него понять.

— Официально меня будет курировать так называемое Лондонское управление, — объясняю я. — А в реальности, если возникнет что-то серьёзное, лестница приведёт к Брину. Это продлится, только пока я им нужен, Прю. Ни днём больше, — говорю как бы в утешение, но кого я утешаю — её или себя, — не очень понятно.

Она подцепляет вилочкой фондю, пригубливает винцо, потом добавляет кирша и, таким образом укрепившись, протягивает обе руки и берёт в них мои. Догадалась о Доме? Проинтуичила? Она могла бы податься в экстрасенсы. Её прозрения иногда меня пугают.

— Вот что я тебе скажу, Нат, — следует после небольшого раздумья. — Мне кажется, это твоё право — поступай так, как ты считаешь нужным, и гори они всё огнём. То же самое я говорю и себе. На этот раз мой черёд оплачивать счёт, целиком. Вот она, моя беззастенчивая честность. — Эта наша шутка никогда не устаревает.

Позже, уже в постели, на той же счастливой ноте я благодарю её за великодушие, которое она проявляла все эти годы, а она произносит в ответ всякие тёплые слова в мой адрес, пока Стеф отбивает каблуки на танцах (хочется так думать), и тут я делюсь с ней мыслью, что сейчас самый подходящий момент открыть дочери глаза на то, чем занимается её отец… насколько это позволяет Контора. Пора ей уже всё узнать, говорю я, и лучше от меня, чем от кого-то другого. Я мог бы добавить, хотя этого не сделал, что после возвращения в родные пенаты меня всё сильнее раздражало её беспечное высокомерие и ещё подростковая привычка терпеть меня как неизбежное домашнее неудобство или, того хуже, плюхаться ко мне на колени, как к этакому старичку-ворчуну, обычно на глазах у своего очередного ухажёра. А ещё, если уж быть до конца честным, меня раздражало то, что, глядя на достижения Прю, видного юриста в области прав человека, Стеф считала меня неудачником.

Первая реакция матери-адвокатессы — настороженность. И как же я собираюсь открыть ей глаза? С учётом вероятных ограничений. Вообще, каковы они и кто их устанавливает? Контора или я сам? И как я буду отвечать на её вопросы, если они последуют? Об этом я уже подумал? И уверен ли я в том, что в какой-то момент меня не занесёт? Мы оба хорошо знали, насколько непредсказуемы реакции Стеф и что мы с ней легко заводимся. Прецедентов не счесть. Ну и так далее.

Как всегда, предостережения Прю были на редкость здравыми и обоснованными. Подростковый период у Стеф проходил кошмарно, о чём мне даже не надо было напоминать. Мальчики, наркотики, отчаянные перепалки — вроде бы обычные в этом возрасте проблемы, но она превратила их в своего рода искусство. Пока я курсировал между заграничными разведотделами, Прю тратила всё свободное время на увещевания учителей и администрации, посещала родительские собрания, штудировала научные книги и газетные статьи, спрашивала совета у разных служб в интернете, как усмирить одержимую дочь, и во всём, естественно, винила себя.

Я делал всё от меня зависящее, чтобы разделить эту ношу: прилетал домой на выходные, участвовал в тайных совещаниях с психиатрами, психологами и прочими «ами». Все они сходились на том, что Стеф обладает повышенным интеллектом — кто бы сомневался, — умирает от скуки среди сверстников, отвергает дисциплину как экзистенциальную угрозу и считает учителей невыносимо занудными. Ей нужен вызов, интеллектуальное окружение, отвечающее её запросам… Вывод, по-моему, до смешного очевидный, но только не для Прю, которая, в отличие от меня, излишне доверяет мнению экспертов.

Но вот наконец Стеф получила достойное интеллектуальное окружение в Бристольском университете, факультет математики и философии. Впереди у неё второй семестр.

— Что ж, расскажи ей.

— А тебе, дорогая, не кажется, что у тебя это лучше получится? — предлагаю я Прю, семейному оракулу, поддавшись минутной слабости.

— Нет, дорогой. Раз уж ты принял решение, лучше ей это услышать от тебя. Только помни, что ты легко срываешься. И пожалуйста, без самоунижения. Её это выводит из себя.

Внимательно изучив возможные локации (примерно так же я оцениваю риски сближения с потенциальным источником информации), я решил, что идеальным и самым естественным местом будет нечасто используемый горнолыжный подъёмник для слаломистов на северном склоне неподалёку от деревушки Гран-Террен. Подъёмник старого образца — наземный, с Т-образной перекладиной. Едешь рядышком, встречаться взглядами необязательно, никто тебя не услышит — слева сосновая роща, справа крутой склон прямо до равнины. Потом крутой спуск к началу подъёмника (он тут один) — быстро, с темы соскочить не успеваешь. Плюс наверху обязательная отсечка, так что все вопросы уже на следующем подъёме.

Сверкающее зимнее утро, идеальный снежный покров. Прю, сославшись на несуществующие проблемы с животом, устроила себе шопинг. Стеф всю ночь прогуляла с молодыми итальянцами, но, похоже, силы ещё остались, и она рада провести время с родным папочкой. Понятно, что, углубляясь в детали своего тёмного прошлого, я не могу выходить за рамки того, что никогда не был настоящим дипломатом, а только делал вид, вот почему мне не светили рыцарское звание и должность посла в Пекине, и теперь, когда я дома, пусть наконец с этим от меня отстанет, а то уже действует мне на нервы.

Я бы хотел ей рассказать, почему не позвонил в день её четырнадцатилетия, так как знаю, что осталась заноза. Я бы хотел ей объяснить, что сидел на эстонско-русской границе в сугробе и молился, чтобы мой агент сумел проскочить мимо погранцов, спрятавшись под дровами. Я бы хотел ей описать, что мы с её матерью испытывали в нашем посольстве в Москве под неусыпным наблюдением Конторы. Десять дней могло уйти только на то, чтобы бросить в потайной почтовый ящик секретную информацию или, наоборот, забрать её оттуда; один неверный шаг — и твоего агента, скорее всего, ждёт мучительная смерть. Но Прю твёрдо сказала, что московский тур — это часть её личной жизни, к которой она не желает возвращаться, и со свойственной ей прямотой добавила:

— И вряд ли ей так уж необходимо знать о том, что мы трахались перед скрытыми русскими камерами, дорогой.

Это когда мы наслаждались вновь обретённой половой жизнью.

Мы со Стеф хватаемся за перекладину — и поехали. Первый раз поднимаясь на вершину, мы болтаем о моём возвращении домой и о том, как плохо я знаю собственную страну, которой прослужил полжизни, так что, как ты понимаешь, Стеф, мне ещё о многом предстоит узнать и ко многому привыкнуть.

— То есть больше никакой шикарной выпивки из дьюти-фри, когда мы приезжаем к тебе в гости! — взвывает она, и папа с дочкой смеются от души.

Но вот мы отцепились и помчались вниз по трассе, Стеф впереди. Задан отличный мягкий старт для предстоящего разговора.

«Служить своей стране почётно в любом качестве, дорогой, — звучат в ушах слова Прю. — У нас с тобой могут быть разные взгляды на патриотизм, а для Стеф это проклятие человечества, уступающее только религии. И постарайся не шутить. Юмор в серьёзные моменты — ей в этом видится уход от разговора».

Мы ухватились за перекладину и снова едем наверх. Итак. Без шуток, без самоунижения, без извинений. Короткий отчёт, который мы набросали вместе с Прю, без всяких отступлений. Глядя прямо перед собой, я беру серьёзный, но не напыщенный тон:

— Стеф, мы с твоей матерью считаем: пришло время, чтобы ты кое-что про меня узнала.

— Я незаконнорождённая, — с готовностью подхватывает она.

— Нет. Я — шпион.

Она тоже глядит перед собой. Не так хотел я начать. Ладно. Я рассказываю по намеченному сценарию, она слушает. Без визуального контакта, а значит, без давления. Коротко, спокойно. Ну вот, Стеф, теперь ты всё знаешь. Мою жизнь сопровождала вынужденная ложь. Это всё, о чём мне позволено тебе рассказать. Я могу казаться неудачником, но на своей службе я добился определённого статуса. Она молчит. Достигнув вершины, мы слезаем. И снова спускаемся по склону. Она ездит быстрее, ну или ей нравится так думать, и я позволяю ей обогнать меня. Внизу у подъёмника мы встречаемся.

Мы стоим в очереди, Стеф в мою сторону не смотрит, но меня это не беспокоит. Она живёт в своём мире. Теперь она знает, что я тоже живу в своём мире, и это не какая-то там живодёрня для низколетящих пташек Форин-офиса. Стеф стоит впереди меня, поэтому хватает перекладину первой. Когда мы трогаемся, она спрашивает будничным тоном, приходилось ли мне кого-то убивать. Хмыкнув, я отвечаю: конечно нет, слава богу, и это чистая правда. Другие убивали, пускай опосредованно, но не я. Ни косвенно, ни чужими руками, ни, как выражаются в Конторе, за отрицаемым авторством.

— Никого не убивал. А преступление рангом пониже? — спрашивает она всё так же непринуждённо.

— Преступление рангом пониже… Я уговаривал ребят сделать то, чего без моих уговоров они бы не сделали.

— Что-то нехорошее?

— Как посмотреть. В зависимости от того, по какую сторону баррикады ты находишься.

— Например?

— Для начала — предать свою страну.

— И ты их уговаривал?

— Да. Если они сами себя уже не уговорили.

— Только ребят или ребят женского пола тоже? — Вопрос с виду легкомысленный, если не знать серьёзной позиции Стеф по феминизму.

— В основном мужчин. В подавляющем большинстве, — заверяю я её.

Мы снова на вершине. Отцепляемся и катимся вниз, Стеф по-прежнему впереди. И опять встречаемся внизу у подъёмника. Очереди нет. До сих пор перед подъёмом она поднимала защитные очки на лоб. На этот раз нет. Они всё отражают.

— И как же ты их уговаривал? — задаёт она вопрос, как только мы отъезжаем.

— Щипцами пальцы не выкручивал, — отвечаю я, тем самым совершая большую ошибку. Юмор в серьёзные моменты — ей в этом видится уход от разговора.

— И всё-таки? — настаивает она. Дались ей эти способы убеждения.

— Стеф, кто-то это делает ради денег, кто-то от ненависти или из-за непомерного тщеславия. А есть и просто идеалисты, которым не всучишь деньги даже насильно.

— И о каких же идеалах мы говорим, папа? — из-за поблёскивающих очков. Впервые за долгое время она назвала меня «папой». А ещё я отмечаю, что она не чертыхается — в случае Стеф это такой красный сигнал светофора.

— Ну, например, кому-то Англия представляется родоначальницей демократии. Или они без памяти влюблены в нашу дорогую королеву. Для нас эта Англия, возможно, уже не существует, если вообще существовала, но они считают иначе, вот ты им и подыгрываешь.

— А по-твоему, она существует?

— С оговорками.

— Серьёзными оговорками?

— А как иначе, помилуй? — Я почувствовал укол, дескать, вдруг умудрился не заметить, что страна катится в пропасть. — Кабинет тори, представляющий меньшинство, состоит из двоечников. Министр иностранных дел, которому я вроде как служу, невежественная свинья. С лейбористами дело обстоит не лучше. Это безумие под названием Брексит… — Я беру паузу. У меня тоже есть чувства. Об остальном пусть говорит моё негодующее молчание.

— Значит, у тебя есть серьёзные оговорки? — настаивает она невиннейшим голосом. — Даже очень серьёзные. Так?

Слишком поздно я осознаю, что чересчур раскрылся, хотя, может, с самого начала этого хотел: отдать ей победу, признать, что мне далеко до стандартов её блестящих профессоров, а затем снова станем теми, кто мы есть.

— Если я тебя правильно поняла, — продолжает она, когда мы отправляемся на очередное восхождение, — ради своей родины, в отношении которой у тебя есть серьёзные оговорки, и даже очень серьёзные, ты уговариваешь иностранных граждан, чтобы они предавали собственную. — И вдогонку: — По той простой причине, что у них, в отличие от тебя, нет оговорок в отношении твоей родины, а только в отношении своей. Так?

Я весело крякаю, тем самым признавая своё заслуженное поражение, но одновременно прошу о смягчении приговора.

— Но ведь они не невинные овечки, Стеф! Это их добровольное решение. В основном. И мы их берём под своё крыло. Социальное обеспечение. Нужны деньги — получите. Нужен Господь — вот вам Господь. Любые варианты, Стеф. Мы же их друзья. Они доверяют нам. Мы даём всё необходимое им, а они нам. Мир так устроен.

Но её не интересует, как устроен мир вообще. Её интересует мой мир, что становится понятно во время следующего подъёма.

— Когда ты предлагал другим, кем им быть, ты задумывался, кто есть ты?

— Я просто понимал, что я на правильной стороне, Стеф, — отвечаю я, чувствуя, как во мне начинает подниматься желчь, несмотря на все предупреждения Прю.

— Это на какой же?

— Моей службы. Моей страны. И твоей, кстати.

Наш последний подъём. Я сумел взять себя в руки.

— Папа?

— Выкладывай.

— У тебя за границей были романы?

— Романы?

— Любовные романы.

— Это тебе мама сказала?

— Нет.

— Тогда какого хрена ты лезешь в чужую жизнь? — вырывается у меня, прежде чем я успеваю себя остановить.

— А такого, что я ни хрена не мама! — орёт она в ответ.

На этой грустной ноте мы в последний раз отпускаем перекладину и порознь возвращаемся в деревню. Вечером она отклоняет все предложения итальянских дружков позажигать, предпочитает пойти спать. Что и делает, выпив бутылку красного бургундского.

А я после приличествующей паузы пересказываю жене в красках наш разговор со Стеф, опуская, щадя себя и Прю, неуместный выкрик при расставании. Я пытаюсь убедить нас обоих, что моя миссия выполнена успешно, но Прю слишком хорошо меня знает. Утром мы улетаем обратно в Лондон, и Стеф отсаживается от нас через проход. А на следующий день, накануне её отъезда в Бристоль, у неё с матерью происходит жуткая свара. Ярость Стеф, как выясняется, вызвана не тем, что её отец шпион или что он уговаривал мужчин и женщин стать шпионами; её ярость обращена против страдалицы-матери, которая скрывала важнейшую тайну от собственной дочери и тем самым нарушила святое — женское доверие.

А когда Прю осторожно указывает ей на то, что это не столько её тайна, сколько моя, и даже не моя, а Конторы, в ответ Стеф делает ноги, ночует у бойфренда и одна летит в Бристоль. Семестр для неё начинается с двухдневным опозданием, а за своими вещами она посылает к нам всё того же бойфренда.

Появлялся ли Эд в качестве гостя в этой семейной мыльной опере? Нет, конечно. Каким образом? Он же не покидал Туманного Альбиона. Впрочем, однажды (наверняка я обознался, но эпизод запомнился), когда мы заказали в горнолыжных «Трёх вершинах», откуда открывается обзор на весь пейзаж, пирог с сыром и графин белого вина, Прю увидела молодого человека, похожего на Эда как две капли воды. Не какое-нибудь там чучело. Мужчину из плоти и крови.

Стеф отлёживалась. Мы с Прю, накатавшись вдоволь, решили тихо, зигзагами съехать по склону, поужинать и отправиться спать. И вот тебе на, в ресторан входит подобие Эда в вязаной шапочке с помпоном — такого же роста, с таким же видом отверженного, обиженного и слегка потерянного, — на пороге тщательно оббивает снег с ботинок, обращая на себя внимание посетителей, потом срывает защитные очки и щурится на сидящих, как будто забыл обычные очки дома. Я даже поднял руку, чтобы приветственно ему помахать, да вовремя себя остановил.

Прю, быстрая на реакции, успела перехватить взглядом мой жест и, видя моё замешательство, мне самому непонятное, потребовала полного и честного объяснения. Я дал ей краткую версию: в Атлетическом клубе есть парень, который от меня не отстанет, пока я с ним не сыграю. Но Прю этого мало. Чем он успел меня зацепить? Почему я так спонтанно отреагировал на его двойника? Совсем не в моём стиле.

На что я дал сразу несколько ответов, и Прю, по обыкновению, запомнила их лучше, чем я: чудак… в нём чувствуется какая-то отвага… а когда эта шумная братия в баре попыталась его поднять на смех, он продолжил тупо меня долбить, пока не добился своего, и только тогда, дав им понять, как далеко он их посылает, ушёл со сцены.

Если вы любите горы так, как их люблю я, то прощание с ними вызовет у вас депрессию, но вид обшарпанного трёхэтажного краснокирпичного здания на задворках Камден-тауна в девять утра, в дождливый понедельник, когда ты не знаешь, что тебя ждёт внутри, — это, скажу я вам, ни с чем не сравнить.

Каким образом секретная подстанция заканчивает свои дни в такой дыре, можно только гадать. Как она получила ироническое прозвище Гавань — ещё одна загадка. Существует теория, что здесь была конспиративная квартира для захваченных немецких шпионов во время Второй мировой войны; согласно другой теории, бывший шеф держал здесь свою любовницу; а третья утверждает, будто Контора, постоянно меняя правила игры, объявила, что из соображений безопасности лучше всего разбросать свои подстанции по всему Лондону, а когда от этой устаревшей доктрины отказались, про малозначительную Гавань просто забыли.

Я поднимаюсь по трём растрескавшимся ступенькам. Обшарпанная дверь открывается передо мной раньше, чем я успеваю вставить старый ключ. На пороге стоит некогда грозный Джайлс Уокфорд, растолстевший, со слезящимися глазами, а ведь в своё время был одним из самых толковых кураторов в нашей конюшне и всего на три года старше меня.

— Дружище! — восклицает он сипловатым голосом, обдавая меня парами вчерашнего виски. — Всегда точен как часы. Салям, сэр. Какая честь! Лучшего кандидата мне на смену не придумаешь.

Он знакомит меня со своей командой, по два человека в комнатках над и под узкой деревянной лестницей.

Игорь, депрессивный шестидесятипятилетний литовец, во времена холодной войны контролировал лучшую за всю историю Конторы балканскую сеть, а сейчас на связи с наёмными работниками иностранных посольств — уборщиками, швейцарами и машинистками.

Марика, эстонка и, по слухам, любовница Игоря, вдова вышедшего на пенсию агента, умершего в Петербурге, тогда ещё Ленинграде.

Дениз, толстая и коренастая, вспыльчивая русскоговорящая шотландка с норвежскими корнями.

И наконец, юный Илья, востроглазый русскоговорящий англофинн, которого я лично завербовал как двойного агента в Хельсинки пять лет назад. Он продолжил работать с моим преемником под обещание британского гражданства. Поначалу Контора не желала с ним иметь никаких дел. Только после моих настойчивых обращений к Брину Джордану его согласились взять на низшую должность в разведслужбе: младший делопроизводитель с допуском класса С. Он встречает меня радостными финскими восклицаниями и русскими объятиями.

А на втором этаже, приговорённая к пожизненной безвестности, сидит совсем уже мелкая шушера, помощники делопроизводителей — билингвы с базовой оперативной подготовкой.

Большая экскурсия закончилась, и я уже начал сомневаться в существовании обещанного мне второго номера, когда Джайлс чинно постучался в дверь из матового стекла, соседствующую с его промозглым кабинетом, и вот, похоже, в бывшей комнате для прислуги я впервые вижу Флоренс: молодая, ладная, с открытым лицом, бойко говорящая по-русски, второй год стажерства, недавнее приобретение Гавани и, если верить Дому, её главная надежда.

«Тогда почему её не отправили непосредственно в Русский отдел?» — спросил я. «Мы посчитали её ещё немного зелёной, Нат, — ответил Дом высокомерно, переходя на свой особый язык и давая мне понять, что за этим решением стоял не кто иной, как он. — Талантливая, да, но ещё годик ей не помешает».

Талантливая, но ещё годик ей не помешает. Я попросил Мойру показать мне её личное дело. Как и следовало ожидать, Дом украл этот афоризм.

Отныне всё, за что берётся Гавань, дело рук Флоренс. По крайней мере, так отложилось в моей памяти. Возможно, были и другие достойные проекты, но после того, как мой взгляд упал на черновой вариант операции «Розовый бутон», она стала главным шоу в нашем захудалом городишке, а её единственной звездой была Флоренс.

Это она по своей инициативе завербовала разочарованную любовницу живущего в Лондоне украинского олигарха под кодовым именем Орсон, который, если верить документам, имел связи как с Московским центром, так и с пропутинскими членами украинского правительства.

Её амбициозный план в угрожающе сгущённых красках призывал к тому, чтобы тихушники проникли в дуплекс Орсона (75 миллионов фунтов стерлингов) на Парк-лейн, нашпиговали его жучками и подключились к компьютерам, установленным за стальной дверью посередине мраморной лестницы, ведущей в комнату отдыха с панорамным обзором. В настоящем виде шансы «Розового бутона» получить зелёный свет от Директората по оперативным вопросам, по моему мнению, были нулевыми. Незаконные вторжения — горячая тема, а тихушники на вес золота. На этом шумном рынке «Розовый бутон» будет гласом вопиющего в пустыне. Но чем глубже я вникал в презентацию, тем больше проникался мыслью, что жёсткая правка и чёткий хронометраж могут превратить «Розовый бутон» в нечто высококлассное и вполне действенное. А в самой Флоренс, как мне неустанно заявлял Джайлс за полуночной бутылкой «Талискера» в кухоньке на задворках нашей Гавани, «Розовый бутон» обрёл решительного, хотя и несколько зацикленного, поборника.

— Девушка своими ножками обошла все точки, своими руками перешерстила все документы. С тех пор как она вышла на Орсона, больше ни о чём не думает. Я её спросил: «Это твоя личная вендетта?» Она даже не улыбнулась. Таких, как он, паразитов, говорит, надо уничтожать.

И плеснул себе ещё виски.

— Девушка не только подыгрывает Астре, чтобы стать её лучшей подругой (Астра — кодовое имя разочарованной любовницы Орсона), она ещё обработала ночного портье в этом подозрительном доме, и он теперь с нами заодно. Навешала ему лапшу на уши, дескать, она тайно работает в «Дейли мейл» и собирает материал об образе жизни лондонских олигархов. Портье на неё губы раскатал, верит каждому её слову. Когда она желает заглянуть в клетку льва, пять тысяч фунтов из спецфонда «Дейли мейл» — и всегда пожалуйста. Это она-то зелёная? Нам бы такие яйца.

Я устраиваю тихий ланч с Перси Прайсом, могущественным главой наружки, которая сама по себе является империей. Протокол меня обязывает пригласить Дома. Быстро выясняется, что Перси и Дом плохо стыкуются, а вот у меня с Перси, худощавым и молчаливым экс-полицейским, которому хорошо за пятьдесят, давние отношения. Десять лет назад с помощью его команды тихушников и моего агента мы украли прототип ракеты с российского выставочного стенда на Международной ярмарке вооружений.

— Мои мальчики и девочки постоянно натыкаются на этого Орсона, — в задумчивости говорит Перси. — Стоит нам заняться очередным ловкачом-миллиардером, запустившим палец в русский пирог, как тут же выскакивает Орсон. Мы, конечно, не следователи, мы наблюдатели. Наблюдаем за кем прикажут. Но я очень рад, что кто-то наконец решил им заняться. Он и ему подобные давно мозолят мне глаза.

Перси готов приоткрыть для нас форточку. Но никакой гарантии. Если Директорат в последний момент решит, что какая-то операция будет поважнее этой, ни он, ни кто другой нам не поможет.

— Вся информация идёт через меня, Перси, — вступает Дом, на что мы оба говорим: «Само собой, Дом».

Спустя три дня Перси звонит мне на служебный мобильник. У нас некоторое затишье, Нат. Стоит чуть-чуть поддать. Спасибо, Перси, говорю. Я передам Дому, как полагается. Читай: как можно позже или никогда.

Каморка Флоренс в шаге от моего кабинета. Отныне, говорю я ей, вы будете проводить с разочарованной любовницей Орсона по кличке Астра столько времени, сколько вам потребуется. Выезжать с ней за город, вместе заниматься шопингом, устраивать девичьи посиделки в «Фортнуме», который Астра обожает. Ещё пусть разогреет ночного портье в целевом особняке. Игнорируя Дома, я приказываю выделить на это барашка в бумажке — пять сотенных. С моей подачи она подготовит вчерне официальный запрос на тайный шмон орсоновского дуплекса, который осуществит команда тихушников с одобрения Директората. Обращаясь к последнему на ранней стадии, мы подчёркиваем серьёзность своих намерений.

Поначалу чутьё мне подсказывало не слишком доверять Флоренс, девице из высшего общества, в детстве катавшейся на пони, а сейчас неизвестно с какими тараканами в голове. У Стеф она сразу вызвала бы презрение, а Прю выразила бы озабоченность. У неё большие карие неулыбчивые глаза. Чтобы скрыть фигуру на рабочем месте, она носит мешковатые шерстяные юбки. Туфли без каблуков, никакой косметики. Согласно личному делу живёт с родителями в Пимлико и не имеет постоянного партнёра. Свою сексуальную ориентацию пожелала оставить неназванной. Мужское золотое кольцо с печаткой на безымянном пальце я воспринимаю как знак: держитесь от меня подальше. Она широко шагает, чуть подавшись вперёд. Наклон чувствуется и в том, как она говорит: речь типичной выпускницы женского колледжа в Челтнеме, но сдобренная пролетарскими крепкими словечками. Первый раз я столкнулся со столь неожиданным сочетанием во время обсуждения операции «Розовый бутон». За столом сидели пятеро: Дом, Перси Прайс, я, стажёр Флоренс и чванливый профессиональный взломщик Эрик. На повестке стоял вопрос, не использовать ли неожиданное отключение электричества в качестве отвлекающего маневра, чтобы дать возможность Эрику и его команде прочесать дуплекс. Флоренс, до той минуты помалкивавшая, вдруг ожила: «Послушайте, Эрик. А на чём, по-вашему, работают компьютеры Орсона? На карманных, б…, батарейках?»

Мне надо срочно вырезать нотки морального негодования, коими изобилует её черновой вариант презентации для Директората. Хоть я и не являюсь негласным чемпионом среди конторских бумагомарателей, о чём свидетельствуют мои персональные доклады, но знаю, что выводит из себя наших уважаемых разработчиков. Когда я говорю это Флоренс открытым текстом, она вспыхивает. С кем я имею дело? Со Стеф или со вторым номером в моей команде?

— Госссподи, — вздыхает она. — Вас так напрягают наречия?

— Речь вовсе не об этом. Сама постановка вопроса, что Орсон самый отъявленный мерзавец на планете или, наоборот, олицетворение добродетелей, скажем так, напрягает Директорат. Следовательно, мы удаляем всякие упоминания о справедливости и неприличных суммах, сворованных у угнетённых масс. Мы говорим о намерениях, дивидендах, рисках и дезавуировании объекта, а ещё мы внимательно следим за тем, чтобы водяной знак Гавани просматривался на каждой странице и чтобы его загадочным образом кто-нибудь не подменил.

— Например, Дом?

— Кто угодно.

Она уходит в свою каморку и хлопает дверью. Неудивительно, что Джайлс в неё влюбился, у него же нет дочери. Я звоню Перси и говорю, что проект операции «Розовый бутон» на подходе. Что касается Дома, то, исчерпав все отговорки по поводу задержек, я даю ему полный и честный отчёт о проделанной работе… в том объёме, который должен его успокоить. В понедельник вечером, с простительным чувством удовлетворённости пожелав Гавани спокойной ночи, я отправляюсь в Атлетический клуб, где меня ждёт давно откладываемый бадминтонный поединок с Эдвардом Стэнли Шэнноном, исследователем.

Если верить моему ежедневнику, никогда не содержавшему такой информации, чтобы его нельзя было забыть в автобусе или дома, всего мы с Эдом сыграли в Атлетическом клубе пятнадцать матчей, в основном по понедельникам, иногда два раза в неделю — четырнадцать до падения и разок после. Слово «падение» я употребляю довольно условно. Оно никак не связано ни с осенним листопадом, ни с Адамом и Евой. Не уверен, что эта метафора подходит к нашему случаю, но ничего лучше мне на ум не пришло.

Если идти к клубу северным путём, то последним отрезком будет бодрящая прогулка через парк Баттерси. А прямиком от дома всего пятьсот метров. Большую часть моей взрослой жизни я состоял в Атлетическом клубе, он служил мне убежищем от всего на свете. Прю называет его моим детским манежем. Живя за границей, я сохранял членство и использовал короткие отпуска, чтобы поддерживать спортивную форму. Всякий раз, когда Контора вытаскивала меня на оперативное совещание, я улучал минутку, чтобы сгонять матч. В клубе я для всех просто Нат, и никому нет дела до того, чем я или кто другой зарабатывает себе на жизнь, никто не задаёт лишних вопросов. Китайцев и прочих азиатов по отношению к белым у нас три к одному. С тех пор как Стеф научилась говорить «нет», она отказывалась выходить на корт, но я помню, как привозил её сюда поплавать и поесть мороженого. Верная Прю откликалась на мои просьбы, но неохотно, а с тех пор, как она стала работать юристом pro bono и проводить инструктажи, я потерял её как партнёршу.

Барменом у нас служит Фред, уроженец Шаньтоу неопределённого возраста, страдающий бессонницей. У нас есть специальное членство для молодых, что экономически страшно невыгодно. Зато после двадцати двух надо платить двести пятьдесят фунтов в год плюс приличный вступительный взнос. И нам бы пришлось задрать цены ещё выше, если бы наш китаец по имени Артур ни с того ни с сего не сделал анонимное пожертвование в размере ста тысяч евро. Это целая история. Я как почётный секретарь клуба был одним из немногих, кто смог поблагодарить Артура за щедрость. Однажды вечером мне сказали, что он в баре. Моего возраста, но уже совсем седой, он сидел за столиком в отличном костюме и галстуке. Никаких напитков.

— Артур, — сказал я, присаживаясь рядом. — Мы не знаем, как вас благодарить.

Я жду, что он ко мне повернётся, но он продолжает смотреть перед собой.

— Это за моего мальчика, — откликается он после бесконечной паузы.

— Он сейчас здесь? — спрашиваю я, глядя на группу юных китайцев у бассейна.

— Больше нет, — отвечает он, по-прежнему не поворачивая головы.

Больше нет? В каком смысле?

Я затеваю осторожную проверку. С китайскими именами много путаницы. Членом клуба когда-то был юноша с той же фамилией, что у нашего донора. Его членство истекло полгода назад, а на напоминания об оплате — никакой реакции. Элис вспомнила, что его звали Ким. Такой энергичный худенький подросток. Милашка. Говорил, что ему шестнадцать, а на вид все шестьдесят. С ним приходила очень вежливая китаянка, не то мать, не то сиделка. Заплатила наличными за начальный курс обучения, шесть уроков. Вот только паренёк вообще не попадал по волану. Тренер посоветовал ему поработать дома: на внимание, подбивать волан ракеткой. И через несколько недель вернуться. Не вернулся. Ни он, ни сиделка. Мы решили, что он махнул на это дело рукой. Или уехал в Китай. Или… даже страшно подумать. Господи, позаботься о бедном Киме.

Не знаю, зачем рассказываю об этом эпизоде в таких подробностях, просто я люблю клуб и всё, чем он был для меня столько лет, включая наши пятнадцать матчей с Эдом, которые мне очень понравились, за исключением последнего.

Наш первый понедельник прошёл далеко не так гладко, как указано в журнале записей. Я педантичен — по мнению Стеф, до тошноты. Он же на встречу, назначенную ещё три недели назад, примчался отдуваясь, за три минуты до начала, в помятом костюме, с прищепками на отворотах брючин после велосипедной гонки, с коричневым дипломатом из кожзаменителя в руке и явно не в духе.

До этого, напоминаю, я его видел всего один раз в спортивном снаряжении. А ещё, хочу вам напомнить, он на двадцать лет моложе меня, и это он бросил мне вызов на глазах у моих товарищей, а я его вызов принял — не в последнюю очередь чтобы помочь ему сохранить лицо. Ко всему прочему, помимо того, что я чемпион клуба по бадминтону, утром я провёл подряд две встречи с не самыми толковыми и не самыми продуктивными агентами Джайлса, поступившими в моё распоряжение (обе оказались женщинами и по понятным причинам не скрывали своего недовольства сменой начальника), обеденный перерыв потратил на утешение Прю — она получила обидный мейл от Стеф, требующей, чтобы забытый дома мобильник ей послали заказной бандеролью по неизвестному адресу на имя некоего Джуно (какой ещё, к чёрту, Джуно?), — а потом выпалывал очередные ненужные выпады против порочного образа жизни Орсона, хотя уже дважды просил, чтобы это сделала Флоренс.

К тому времени, когда Эд влетает в раздевалку, напоминая бежавшего дезертира, я в полной амуниции уже десять минут пялюсь на настенные часы. Он бурчит что-то невнятное об «этой суке, водителе грузовика, ненавидящем велосипедистов», который мешал ему проехать на светофоре, и о своём начальстве, которое «задержало его на работе без всяких, растудыть, причин», на что я отвечаю односложным «бедняга» и, сев на скамейку, молча наблюдаю в зеркале за его хаотическим переодеванием.

Если я не такой расслабленный, как три недели назад, то и стоящий передо мной Эд сейчас мало похож на того смущённого парня, которому, чтобы мне представиться, потребовалась помощь Элис. Он срывает с себя пиджак и всё остальное выше талии, с шумом распахивает шкафчик, достаёт коробочку с воланами и пару ракеток, а затем ворох одежды — футболка, шорты, носки, кроссовки.

Стопа у него большая. Возможно, не слишком шустрый на корте. Пока я об этом размышляю, он швыряет внутрь свой дипломат и запирает шкафчик. Зачем? Он же ещё до конца не переоделся. Через полминуты ему предстоит убрать в шкафчик одежду, которую он срывает впопыхах. Ещё раз, зачем запирать шкафчик, чтобы тут же снова отпирать? Боится, что кто-то умыкнёт дипломат, стоит ему отвернуться?

Речь не столько об осознанном анализе, сколько о моей deformation professionelle.[3] Этому меня учили, этим я занимаюсь на протяжении всей карьеры, не важно, является ли объектом моего интереса Прю, прихорашивающаяся в Баттерси, или парочка средних лет, давно сидящая за угловым столиком в кафе и настолько увлечённая беседой, что даже не поглядывает в мою сторону.

Эд через голову стягивает рубашку, обнажая торс. В хорошей физической форме, чуть худощав, ни татуировок, ни шрамов, ни других отличительных знаков. И, как мне видится снизу, высоченного роста. Снимает очки, открывает шкафчик, забрасывает туда очки и снова запирает. Натягивает футболку, потом всё те же длинные шорты, в которых подходил ко мне знакомиться, и некогда белые носки.

Его колени на уровне моих глаз. Без очков его лицо кажется каким-то беззащитным и ещё моложе, чем при первой встрече. На вид лет двадцать пять, не больше. Он подаётся к зеркалу, частично закрывая мне обзор. Вставляет контактные линзы. Отмаргивается. Любопытно, что за всё время своих метаний он ни разу не согнул колени. Пружинит у него только верхняя половина, завязывает ли он шнурки или вставляет линзы. А значит, несмотря на высокий рост, ему может быть непросто дотягиваться до низко летящего волана. Он ещё раз отпирает шкафчик, запихивает внутрь костюм, рубашку и туфли, захлопывает и запирает дверцу, пару секунд разглядывает лежащий на ладони ключ, потом, пожав плечами, снимает ленточку, с помощью рычажка открывает ногой урну и выбрасывает её туда, а ключ суёт в правый карман шортов.

— Ну что, всё? — спрашивает он меня, как будто это я, а не он затягивал время.

Мы идём на корт. Эд шагает впереди, размахивая ракеткой и продолжая тихо кипеть, то ли по поводу водителя грузовика, ненавидящего велосипедистов, то ли из-за своего безмозглого начальства, а может, существует ещё какой-то, пока мне неведомый раздражитель. Путь ему хорошо знаком. Готов поклясться, что он тайно тренировался — например, всё время, что мы не виделись, не исключено. Моя профессия требует умения ладить даже с теми, кому в обычной жизни я бы руки не подал. Но сей молодой человек испытывает моё терпение, и на корте я положу этому конец.

В тот день мы сыграли семь ожесточённых партий. Не припомню другого случая, включая игры за чемпионство, чтобы я так выкладывался или так жаждал поставить на место своего оппонента. Я выиграл четыре партии, но едва-едва. Он был хорош, но, по счастью, нестабилен, что дало мне маленькое преимущество. Несмотря на молодость, он был в превосходной форме, к тому же на голову выше меня. Но концентрация, слава богу, его порой подводила. За десять очков он мог бороться отчаянно — наседал, бил смэши, шёл к сетке, давал свечки и укороченные, отбегал назад, срезал самые неожиданные углы, так что я за ним едва поспевал. А в следующих трёх-четырёх розыгрышах вдруг выключался, как будто победа ему до лампочки. Затем снова оживал, но было уже поздно.

За всё это время мы не произнесли ни слова, кроме объявления счёта (эту обязанность он с самого начала взял на себя и исправно выполнял) да эпизодического «чёрт!» после очередного промаха. К решающему моменту вокруг собралось около дюжины зрителей, которые проводили нас дружными аплодисментами. Да, он оказался тяжеловат на ноги. И да, он судорожно, в последний миг дотягивался до низко летящего волана, несмотря на свой высокий рост.

Но, должен признаться, он играл и проигрывал с неожиданным достоинством, не оспорил ни одного случая, когда волан падал на самой линии, не требовал переигровки, что в нашем Атлетическом клубе, да и во всех других, большая редкость. А когда матч закончился, он даже расплылся — это была первая улыбка, которую я увидел… огорчённая, но абсолютно искренняя, неожиданная и оттого ещё более симпатичная.

— Отличная игра, Нат, лучшая на моей памяти, ага, — искренне заверяет он меня, тряся мою руку. — Как насчёт заправиться? За мой счёт.

Заправиться? Вот что значит — давно не был в Англии. В смысле?.. В голове промелькнула абсурдная мысль, что сейчас он мне предложит нюхнуть кокаина, припрятанного в коричневом дипломате. Лишь потом соображаю, что он просто зовёт меня цивилизованно пропустить по рюмочке в баре. Спасибо, Эд, отвечаю, но не сегодня, увы, у меня дела, и это чистая правда: поздним вечером у меня ещё одно совещание, с последней агентшей Джайлса по кличке Звёздная, жуткой бабой, вот кому я бы точно не стал доверять, но Джайлс уверен, что она под контролем.

— А как насчёт матча-реванша на следующей неделе? — поджимает меня Эд, что, видимо, в его стиле. — Если придётся отменить, не страшно. Я бронирую. Вы готовы?

Я так же честно отвечаю, что неделя мне предстоит немного напряжённая, так что посмотрим. И в любом случае бронь корта за мной. Моя ответка. Далее следует всё та же забавная тряска вместо обычного рукопожатия. Напоследок я вижу, как он в своих прищепках на брюках снимает цепь, которой прикован его допотопный велосипед. Кто-то делает ему замечание, мол, ваш велосипед мешает прохожим, на что следует отповедь: да пошли вы.

Мне и впрямь пришлось эсэмэской отменить следующий понедельник из-за «Розового бутона», который после неохотного согласия Флоренс смягчить своё моральное негодование и моего незаметного лоббирования постепенно обретал почву под ногами. Эд предложил среду, и пришлось ему объяснять, что у меня вся неделя без продыху. Но и следующий понедельник, поскольку мы находились в подвешенном состоянии, мне пришлось отменять с извинениями, как и всю неделю. Было неприятно, что я его вожу за нос, но всякий раз меня успокаивал вежливый ответ: «Без проблем». И вот уже третья пятница, а я по-прежнему не понимаю, получится ли у меня в следующий понедельник и дальше.

Рабочий день закончился. Дежурная смена уходит на выходные, и только юный Илья готов остаться. Ему нужны деньги. Звонят из Конторы. Это Дом. У меня сильное желание не брать трубку, но потом решаю смилостивиться.

— У меня для тебя неплохие новости, Нат, — говорит он деловым тоном. — Некая дама по имени Розовый Бутон добилась расположения нашего Русского отдела. Они переслали наше предложение в Директорат, от которого теперь ждём окончательной отмашки. Хороших тебе выходных. Ты их заслужил, я считаю.

— Наше предложение, Дом? Или только Лондонского управления?

— Наше общее предложение, Нат, как мы договорились. Гавань и Лондонское управление маршируют одной колонной.

— И кто же официальный автор предложения?

— Твой номер два, женщина без страха и упрёка, автор операции, хотя и в статусе стажёра. В соответствии с традицией она сделает презентацию по всем правилам в оперативном конференц-зале в следующую пятницу ровно в 10.30. Тебя это устраивает?

Только когда получу письменное подтверждение, Дом. Я звоню Вив — союзнице, как выясняется. Она мне присылает по электронной почте официальное подтверждение. У нас с Домом одинаковый статус. Флоренс признана автором проекта. Вот теперь я могу послать эсэмэску Эду. Прошу прощения, что пишу в последний момент, но как вы насчёт ближайшего понедельника?

Он готов.

На этот раз никакого мятого костюма и прищепок на брюках, никакого бурчания по поводу грузовиков или безмозглых начальников, никакого дипломата из кожзаменителя. Джинсы, кроссовки, рубашка с распахнутым воротом и счастливая улыбка из-под велосипедного шлема, который он расстёгивает. Должен признаться, что после трёх недель вкалывания с утра до ночи эта широкая улыбка и размашистое рукопожатие действуют на меня освежающе.

— Сначала очко взыграло, но потом всё-таки осмелели, да?

— Наложил в штаны, — весело подыгрываю я ему, и мы бодрой кавалерийской походкой направляемся в раздевалку.

И снова игра на тоненького. Сегодня никаких зрителей, и всё напряжение только по делу. Как и в прошлый раз, мы идём нос к носу до последних розыгрышей, но, к моей досаде — хотя и к моему облегчению, ибо кому охота постоянно укладывать на лопатки своего противника? — он меня всё-таки разделывает под орех, и на этот раз я без промедления приглашаю его в бар заправиться. По понедельникам игроков в клубе негусто. То ли чисто импульсивно, то ли по привычке я выбираю угловой столик на двоих, с оловянной столешницей, подальше от бассейна, откуда просматривается парадный вход.

С тех пор, без всякого обсуждения, этот изолированный столик становится для нас тем, что моя мать в свои «немецкие минуты» назвала бы Stammtisch,[4] а мои chers collegues[5] — местом преступления. Это касается как наших регулярных вечерних встреч по понедельникам, так и импровизированных, в другие дни.

Я не ожидал, что наше послематчевое пиво как-то выйдет за рамки обычной формальности: проигравший оплачивает первую кружку, победитель — вторую, если понадобилась, обменялись любезностями, назначили следующую встречу, приняли душ и разошлись по домам. А поскольку Эд в том возрасте, когда жизнь после девяти вечера только начинается, я предполагал, что одной кружкой всё ограничится и дома я сварю себе яйцо, так как Прю наверняка засидится с дорогими клиентами-нахлебниками.

— Живёте в Лондоне? — спрашивает Эд, когда мы усаживаемся со своим пивом.

Я это подтверждаю.

— И чего делаете?

Для членов клуба это уже перебор, ну да ладно.

— Присматриваюсь, — отвечаю. — До недавнего времени зарабатывал на жизнь за границей. Сейчас вернулся домой и думаю, в какой бы пирог запустить зубы. — И для ровного счёта: — А пока помогаю старому приятелю наладить бизнес. — Отработанный, рутинный ответ. — Ну а вы, Эд? Элис сказала, что вы исследователь. Верно?

Он задумывается — похоже, ему никто не задавал подобного вопроса. Вид у него такой, словно его в чём-то уличили и ему это не очень приятно.

— Исследователь, ага. Точно. — Ещё подумал. — Приходят материалы. Их надо разобрать. Потом передать профессионалам. Как-то так.

— Ежедневные новости?

— Ага. Внутренние, иностранные, фейковые.

— А корпоративные? — подсказываю я, вспомнив его инвективы в адрес начальства.

— Ага. Корпоративный уклад, ещё какой. Если не играешь по правилам, то ты в жопе.

Отстрелялся, подумал я. Но он, поразмышляв, продолжает:

— Пару лет оттрубил в Германии. Страна понравилась, а вот работа не очень. Вот и вернулся.

— На ту же работу?

— Ага, та же жопа, только в профиль. Подумал, может, как-то развернусь.

— Не развернулись?

— Так и ковыряюсь. Делаю что могу. Ага.

Вот в сухом остатке и весь наш с ним разговор о том, кто чем занимается. Меня это устроило, и его, судя по всему, тоже, потому что больше к данной теме мы не возвращались, хотя мои chers coltigues считают иначе. Но я помню, словно это было вчера, как резко повернулась беседа, стоило нам только оставить тему профессиональных занятий.

Какое-то время Эд скалился в никуда и, судя по гримасам, спорил сам с собой по какому-то серьёзному поводу.

— Нат, вы не против, если я вам задам вопрос? — вдруг выпаливает он с решительным видом.

— Конечно нет, — отвечаю я дружелюбно.

— Я вас очень уважаю. Хотя мы совсем мало знакомы. Но стоит разок поиграть с человеком, чтобы тебе стало про него всё понятно.

— Продолжайте.

— Спасибо. Продолжаю. Я полагаю, что для нас и всей Европы, как и для либеральной демократии в целом, выход Великобритании из Евросоюза под присмотром Дональда Трампа и её последующая безоговорочная зависимость от Соединённых Штатов, которые катятся к институциональному расизму и неофашизму, — это жопа глубже некуда. Вот я и спрашиваю: вы в целом со мной согласны или вы оскорблены моими словами и мне лучше встать и уйти? Да, нет?

Удивлённый этим ничем не спровоцированным обращением к моим политическим взглядам со стороны едва знакомого молодого человека, я предпочитаю выдержать вежливую паузу, как это называет Прю. Какое-то время он невидящим взглядом таращится на плескающихся в бассейне людей, а затем снова обращается ко мне:

— Просто не хочу изображать перед вами не пойми кого, раз я восхищаюсь вами как игроком и человеком. Брексит, я считаю, самое важное для Британии решение после 1939 года. Все говорят «после 1945-го», уж не знаю почему. Вот я и спрашиваю: вы со мной согласны? Понимаю, что лезу на рожон. Многим не нравится, что я задаю вопросы в лоб, но уж какой есть.

— На рабочем месте? — спрашиваю, чтобы выиграть время.

— На рабочем месте свобода слова — табу. Нам нельзя выражать своё личное мнение ни по какому вопросу. Иначе ты прокажённый. Вот почему я держу рот на замке и все меня считают букой. Но я могу вам назвать множество других мест, где люди не желают слышать настоящую правду, по крайней мере от меня. Даже если восхищаются западной демократией, они предпочитают не заморачиваться и не думать о долге ответственных граждан перед лицом надвигающейся фашистской угрозы. Однако вы так и не ответили на мой вопрос.

Признаюсь вам здесь и сейчас, как я это уже делал ad nauseam[6] перед моими cbers collegues: хотя выражение «жопа глубже некуда» не входит в мой активный словарь, тема Брексита давно для меня что красная тряпка для быка. Я рождён и воспитан европейцем, в моих жилах течёт французская, немецкая, английская и старая русская кровь, и в континентальной Европе я чувствую себя как дома, не хуже, чем в Баттерси. Касательно же позиции, что в трамповской Америке доминируют белые расисты, мы с Эдом и здесь не сильно расходимся, как и многие мои chers collegues, хотя публично они предпочитают высказываться куда нейтральнее.

При всём при том я остерегался давать ему прямой ответ. Всегда возникает вопрос: вдруг это подстава? Не пытается ли он что-то из меня вытянуть или скомпрометировать? На что с абсолютной уверенностью я отвечаю отрицательно. Только не этот парень, ни в коем разе, исключено. Тогда второй вопрос: стоит ли игнорировать написанную от руки нашим китайским барменом, стариной Фредом, записку, прилепленную к зеркалу позади стойки: «НИКАКИХ РАЗГОВОРОВ О БРЕКСИТЕ»?

Наконец, я ведь не забыл, что являюсь государственным служащим, притом секретным, давшим клятву поддерживать политику правительства, если считать, что таковая имеется в наличии? Или сказать себе: передо мной смелый, честный парень, да, эксцентричный, не всем нравится, что даже к лучшему, зато сердце у него там, где положено, он желает быть услышанным, он всего на семь или восемь лет старше моей дочери с её радикальными взглядами по любому вопросу и ко всему прочему очень неплохо играет в бадминтон?

Тогда придётся добавить в эту гремучую смесь ещё один ингредиент, который я только сейчас готов признать, хотя эта мысль дремала во мне со дня нашего удивительного знакомства. Я понимал, что становлюсь свидетелем довольно редкого в моей жизни явления, тем более в таком молодом человеке: внутренние убеждения, не продиктованные выгодой, или завистью, или местью, или бахвальством, — нет, настоящие убеждения, ни убавить ни прибавить.

Бармен Фред медленно и вдумчиво разливает охлаждённое пиво по кружкам с логотипом клуба. Вот над такой запотевшей кружкой, склонив голову и поглаживая длинными пальцами округлые бока, завис Эд в ожидании моего ответа.

— Эд, — говорю я после долгой паузы, приличествующей серьёзному обдумыванию. — Скажу так. Да, Брексит — это жопа глубже некуда, но вряд ли в наших силах повернуть часы вспять. Такой ответ вас устроит?

Не устроит, как мы оба понимаем. Моя так называемая вежливая пауза не идёт ни в какое сравнение с затяжными зависаниями Эда, которые я со временем начинаю воспринимать как характерную особенность наших разговоров.

— А как насчёт президента Трампа? — Он выделяет это имя так, словно речь идёт о самом дьяволе. — Вы не считаете, как я, что он является угрозой и приговором всему цивилизованному миру плюс поощряет систематическую и ничем не ограниченную нацификацию Америки?

Наверное, я уже улыбаюсь, но это не находит отклика в угрюмом выражении лица моего собеседника, которому нужен вербальный ответ, а не успокоительные гримасы.

— Не в такой фундаментальной форме, но в принципе, да, Эд, здесь я с вами тоже согласен, если это может служить утешением, — говорю я мягко. — Но он ведь не будет президентом вечно, правда? И конституция его ограничивает, не давая полной свободы действий.

Но ему этого мало.

— А как вам все эти узколобые фанатики, которыми он себя окружил? Христиане-фундаменталисты, считающие, что это Иисус придумал жадность? Куда денутся они?

Я решаю отшутиться:

— Эд, когда уйдёт Трамп, этих людей развеет ветром, как прах. Лучше давайте выпьем по второй.

Ну теперь-то точно должна последовать широкая улыбка, сметающая всё лишнее. Но нет. Вместо этого ко мне через стол тянется здоровенная костлявая рука.

— Значит, мы на одной волне?

Я её пожимаю со словами: да, мы на одной волне, и только тогда он уходит за второй порцией пива.

Последовал ещё добрый десяток понедельничных игр с дальнейшими посиделками, и я ни разу не пытался отмести или затушевать все эти прямолинейные выпады. Иными словами, ни одна наша постбадминтонная встреча — начиная со второго матча, как помечено в моём ежедневнике, — за привычным Stammtisch не проходила без его политического монолога по животрепещущим вопросам.

Со временем он навострился. О самом первом грубоватом наскоке забыли. Эд не был грубым. Он просто сильно увлекался. Что, в свою очередь, — сейчас это легко признать — уводило в крайности. К четвёртому матчу стало ясно, что он очень хорошо информирован и не пропускает ни одной широко обсуждаемой политической новости, будь то Брексит, Трамп, Сирия или ещё какой-то долгосрочный конфликт. Для него это было настолько личным делом, что я поступил бы попросту негуманно, если бы попытался его заткнуть. Самый большой подарок молодым — наше время. То, чего я явно недодал Стеф, и, вероятнее всего, родители Эда тоже были не слишком щедры в этом отношении.

Моим chers collegues очень хотелось верить, что, даря ему своё время, я, таким образом, его раскручивал. Они указывали на нашу разницу в возрасте и моё «профессиональное обаяние». Чушь собачья. Эд сразу решил, что в его нехитром бестиарии я всего лишь ухо, готовое слушать, и с таким же успехом это мог быть сосед в автобусе. Что-то я не припоминаю случая, когда бы моё мнение, даже самое сочувственное, произвело на него хоть какое-то впечатление. Он был благодарен за то, что нашёл слушателя, который не приходил в ужас, не возражал и просто не уходил пообщаться с кем-то другим. Уж не знаю, насколько бы его хватило в настоящем споре, чтобы не сорваться. То, что его точка зрения на любой предмет была мне очевидна ещё до того, как он откроет рот, меня особо не волновало. Да, он зациклен на одной теме. Знакомая порода. Несколько раз я таких вербовал. Его интересует геополитика. Он умён — в жёстких границах своих установок — и легко выходит из себя (хотя я не проверял), если их ставят под сомнение.

Какую выгоду я лично извлекал из наших отношений за пределами корта? К этому вопросу мои chers collegues возвращались постоянно. На допросах у меня не было готового ответа. Гораздо позже я вспомнил, как чувство моральной ответственности, исходившее от Эда, словно бы взывало к моей совести, а затем следовала широкая, несколько пристыженная улыбка, которая как бы всё отменяла. Все вместе это давало мне ощущение, будто я предоставляю убежище вымирающему виду. Что-то в этом роде я сказал Прю, когда предложил позвать его к нам выпить или пригласить на воскресный ланч. Но мою мудрую супругу это не убедило.

— Мне кажется, дорогой, что вы нашли друг друга. Оставь его себе, нечего мне к вам влезать.

Я воспользовался её советом. Наша рутина оставалась неизменной до самого конца. Отбегавшись на корте, мы натягивали куртки, иногда заматывали шею шарфом и шли за свой Stammtisch, где проигравший сразу отправлялся к стойке бара. За столиком мы обменивались парочкой любезностей, порой вспоминали какой-нибудь розыгрыш. Он задавал мне расплывчатый вопрос о моей семье, я спрашивал, хорошо ли он провёл выходные. Следовали вежливые ответы. Потом он умолкал в некотором ожидании, и я быстро научился не прерывать эту паузу, после чего звучал доклад дня. Я с ним соглашался или отчасти соглашался, в крайнем случае говорил: «Эй, тише, Эд», — и сопровождал это смешком старого и умудрённого жизнью человека. Лишь изредка, и то в самом мягком тоне, я позволял себе поставить под сомнение особенно пикантное высказывание, но осмотрительно, помня о его уязвимости.

Иногда казалось, что это говорит не он, а кто-то другой. Голос, в норме довольно приятный, подскакивал на целую октаву и ненадолго зависал на дидактической нотке, но за это время я успевал подумать: знакомый регистр, в духе Стеф. И спорить бесполезно, накатывает волна, а тебя словно и нет, лучше всего покивать в ожидании, что волна спадёт сама собой.

А по существу? В каком-то смысле каждый раз один и тот же замес. Брексит — это самосожжение. Британцев ведёт по краю пропасти кучка преуспевающих элитарных мародёров, выдающих себя за представителей народа. Трамп — антихрист, Путин — такой же. Для Трампа, богатенького мальчика, откосившего от армии, воспитанного в стране великой, хотя и не без изъянов, демократии, не может быть искупления ни в этой жизни, ни в следующей. Для Путина, никогда не знавшего демократии, вдали ещё что-то мерцает. Так нонконформистское прошлое Эда постепенно находило выражение в его словоизлияниях.

Как развивались события, Нат? — интересовались мои chers collegues. Его взгляды менялись? Не было ли у вас ощущения, что он готов сделать некое важное признание? Опять же мне нечем было их утешить. Может, он стал свободнее и разговорчивее, укрепившись в доверии к слушателю, то есть ко мне. Может, со временем я стал более дружелюбной аудиторией, хотя никакой враждебности с моей стороны и так вроде не было.

Но я готов признать: случались у нас за Stammtisch посиделки, когда меня отпускали разные заботы — Стеф, Прю, или что-то начудивший новый агент, или эпидемия гриппа, которая на пару недель оставила нас без передатчиков, — и я был почти весь внимание. В такие минуты я позволял себе поспорить с очередным радикальным утверждением — не столько для того, чтобы его опровергнуть, сколько из желания несколько умерить бескомпромиссный тон Эда. В этом смысле — да… менялись не столько его взгляды, сколько моё отношение — я начал к нему привыкать — и его реакции, готовность иногда, пусть и неохотно, посмеяться над собой.

Но примите во внимание простую вещь, и это не попытка самооправдания, а констатация факта: я не всегда внимательно его слушал, а иногда и вовсе выключался. Если в Гавани была напряжёнка — а это случалось всё чаще, — перед тем как идти за Stammtisch, я обязательно совал в задний карман служебный мобильник и украдкой проверял сообщения, пока Эд разглагольствовал.

А когда его монологи, по-юношески невинные и безапелляционные, совсем уж меня доставали, после прощального рукопожатия я не шёл прямо домой к Прю, а выбирал обходной маршрут через парк, чтобы как-то привести мысли в порядок.

И последнее о том, что бадминтон значил для Эда и что он значит для меня. В глазах неверующих это смягчённая версия сквоша для мужчин с избыточным весом, опасающихся инфаркта. Для истинно верующих это спорт номер один. Сквош — сплошные муки и страдания. Бадминтон — хитрость, терпение, скорость и невероятные спасения. Выпад из засады, пока волан описывает неторопливую дугу. В отличие от сквоша, бадминтону чужды социальные различия. Ему тесно в рамках привилегированной частной школы. Он далёк от теннисного аллюра на открытом воздухе и от мини-футбола. Не начисляет очков за красивый замах. Не прощает ошибок. Бережёт твои колени, но, говорят, ужасно вреден для тазобедренных суставов. Он требует более быстрых реакций, чем тот же сквош, и это доказанный факт. Здесь между игроками нет особой душевности, каждый, в общем-то, сидит в своей скорлупе. В глазах других спортсменов мы выглядим немного чудаками-одиночками.

Мой отец играл в бадминтон, когда служил в Сингапуре. Только одиночные партии. С армейскими, со мной. На нормандских пляжах во время летних отпусков. В Нёйи, через бельевую верёвку вместо сетки, с фляжкой красного дерева, наполненной шотландским виски, в свободной руке. Бадминтон — лучшее, что он мне дал. Когда меня отправили с вещами в Шотландию, в эту ужасную школу-интернат, я там играл в бадминтон, как и он до меня, а впоследствии я выступал за свой университет. А когда уже служил в Конторе и ждал первого назначения в дальние страны, я подбил своих партнёров, и мы под кодовой кличкой «Диверсанты» бросали вызов новичкам.

А Эд? Как он обратился в истинную спортивную веру? Мы сидим за Stammtisch. Он глядит незамутнённым взором в свою пивную кружку, как обычно делал, когда решал мировые проблемы, или гадал, что не так с его бэкхендом, или просто медитировал. Для него простых вопросов не существовало. До всего приходилось докапываться. — В школе у нас была учительница физкультуры, — наконец отвечает он, широко осклабившись. — Как-то вечером повела меня и ещё одного парня в свой клуб. Так и пошло. Короткая юбка и блестящие белые ляжки. Ага.

Вот, для сведения моих chers collegues, вся информация о жизни Эда вне корта, которую я успел почерпнуть до падения. Сейчас, когда я это записываю, меня бы удивил объём, если бы не вошедший в привычку профессиональный навык слушать и запоминать.

Родились они с сестрой, с разницей в десять лет, на севере Англии, в семье шахтёров, издавна принадлежавших к методистской церкви. Его дед в двадцать с небольшим приехал из Ирландии. Когда шахта закрылась, его отец занялся морской торговлей.

Отец, правоверный коммунист, сжёг свой членский билет после вторжения Советского Союза в Афганистан в 1979 году. Похоже, Эд ухаживал за ним, когда тот лежал на смертном одре.

После смерти отца семья перебралась поближе к Донкастеру. Эд поступил в среднюю школу; не спрашивайте меня, как она называлась. Его мать всё свободное от работы время проводила на образовательных курсах для взрослых, пока эти курсы не закрылись.

Лора — его младшая сестра, ребёнок с ограниченными возможностями — испытывала трудности с обучением.

В восемнадцать лет Эд отрёкся от христианской веры ради «общего гуманизма», который я бы назвал нонконформизмом без бога, но из чувства такта помалкивал.

После школы он поступил в университет — какой именно, я не знаю. Компьютерные технологии, немецкий язык факультативно. О полученной степени не докладывал; скорее всего, средняя.

Что касается девушек, то для Эда это была деликатная тема, и без приглашения я в неё свой нос не совал. То ли он им не нравился, то ли они ему. Подозреваю, что живой интерес к международным отношениям и некоторая чудаковатость делали из него непростого спутника жизни. Подозреваю также, что он не понимал силы своего обаяния.

Ну а друзья-мужчины, с которыми он занимался в спортзале, вместе бегал, или крутил педали, или сиживал в пабах? Эд при мне ни разу не упомянул ни одного такого, и я сомневаюсь, что они вообще существовали. Сдаётся мне, своё одиночество он подсознательно носил на груди, как такой знак почёта.

Обо мне он услышал по сарафанному радио, выбрал в качестве своего постоянного оппонента и не собирался ни с кем делить.

Когда однажды у меня появился повод спросить, зачем он пошёл в массмедиа, если ему так не нравится эта работа, первый ответ прозвучал уклончиво.

Я поинтересовался, есть ли у него коллеги близкие по духу, на что он просто помотал головой — видимо, не придавал этому вопросу значения.

Ну а какие-то хорошие новости в одинокой вселенной Эда, на мой взгляд, были? Германия и ещё раз Германия.

Он был основательно повёрнут на Германии. Наверное, я и сам чуток повёрнут в ту же сторону — через мамину неоднозначную генетику. Эд год проучился в Тюбингене и ещё пару лет работал в Берлине на свою медийную компанию. Германия — ммм, пальчики оближешь. Немцы — лучшие европейцы. Никакая другая нация не сравнится с ними в понимании, что такое Европейский союз, вещал Эд. У него была мысль всё обрубить и начать там новую жизнь, но не сложилось с девушкой, аспиранткой Берлинского университета. Именно благодаря ей, насколько я могу судить, он стал изучать историю подъёма германского национализма в двадцатых годах прошлого столетия — её специализация. Можно предположить, что именно из этих поверхностных штудий он вывел пугающие параллели между европейскими диктаторами и Дональдом Трампом. Стоило только коснуться сего предмета, и остановить его было уже невозможно.

В мире Эда не существовало разделительной черты между фанатиками Брексита и фанатиками Трампа. И те и другие расисты и ксенофобы. И те и другие бьют поклоны в одном святилище ностальгического империализма. Оседлав эту тему, он терял всякую объективность. Трамписты и брекситёры сговорились, чтобы лишить его европейского статуса по праву рождения. Одиночка во многих отношениях, в данном вопросе он без всякого стеснения декларировал, что выступает от имени своего поколения, а мог ткнуть пальцем и в моё.

Как-то, подустав после обычного изнурительного поединка, мы с ним сидели в раздевалке. Он достал из шкафчика свой смартфон и настоял на том, чтобы я посмотрел видео ближайшего круга Трампа. Как они сидят за столом и каждый по очереди выражает свою безоговорочную преданность дорогому вождю.

— Это же, блин, клятва фюреру, — пояснил он мне, ещё не успев восстановить дыхание. — Один к одному, Нат. Вы только поглядите.

Я послушно поглядел. Да, вызывает рвотный рефлекс.

Никогда его не спрашивал, но, думаю, именно принесённое Германией покаяние за грехи прошлого сильнее всего откликнулось в душе этого секуляризованного методиста. Великая нация, серьёзно оступившись, смогла повиниться перед миром за свои преступления. Какая ещё страна сделала хоть что-то подобное, хотел он знать. Турция извинилась за геноцид перед армянами и курдами? Америка извинилась перед вьетнамским народом? Британцы покаялись за то, что колонизировали три четверти земного шара и обратили в рабство несметное число людей?

А размашистое рукопожатие? Сам он мне этого не говорил, но догадываюсь, что эту привычку он подцепил в Берлине, где какое-то время жил с прусской семьёй вышеупомянутой девушки, и сохранил из своеобразного чувства лояльности.

В пятницу, в десять утра, залитые солнцем и под птичьим присмотром, мы с Флоренс идём по набережной Темзы в посидеть за чашечкой кофе. Я приехал из Баттерси, а она, наверное, из Пимлико. В прошлом, когда я возвращался с очередной далёкой подстанции на переговоры или в домашний отпуск, меня порой смущало, что наш многобашенный Камелот с его почти бесшумными лифтами и по-больничному светлыми коридорами так откровенно торчит на виду у глазеющих с моста туристов.

Но не сегодня.

Через полчаса Флоренс презентует Лондонскому управлению первую за три года полномасштабную спецоперацию — под эгидой Гавани. На ней стильный брючный костюм и едва заметный макияж. Если она и испытывает мандраж, то внешне это никак не проявляется. Последние три недели мы, как ночные совы, сидя друг напротив друга за шатким столом на козлах в нашей оперативной комнате без окон, изучали городские карты, отчёты наружки, распечатки перехваченных телефонных разговоров и мейлов, а также признания Астры, разочарованной любовницы Орсона.

Именно Астра первой сообщила, что Орсон намерен использовать свой дуплекс на Парк-лейн, чтобы произвести впечатление на парочку владельцев частного банка в Никосии, имеющих словацкие корни и связанных с Москвой, и на их лондонского подельника. Оба отмывателя денег идентифицированы как члены одобренного Кремлём преступного синдиката со штаб-квартирой в Одессе. Узнав об их прибытии в Лондон, Орсон приказал проверить свой дуплекс на предмет электронной прослушки. Никаких жучков не нашли. Теперь внедренцам Перси Прайса предстояло исправить этот недочёт.

С отмашки временно отсутствующего директора Брина Джордана Русский отдел тоже предпринял кое-какие шаги в данном направлении. Один из его сотрудников, представившийся редактором новостей в «Дейли мейл» под началом Флоренс, и вышеупомянутый ночной портье ударили по рукам. Газовую компанию, обслуживающую дуплекс Орсона, заставили заявить об утечке. Команда взломщиков из трёх человек во главе с самодовольным Эриком под видом инженеров компании обследовала дом и сфотографировала замок на армированной стальной двери, ведущей в компьютерную. Британский производитель замков изготовил дубликат ключей и дал инструкцию, как подобрать цифровую комбинацию.

Дело за малым: операция «Розовый бутон» должна получить зелёный свет от воротил Главного управления, входящих в так называемый Директорат по оперативным вопросам.

Хотя наши с Флоренс отношения носят принципиально нетактильный характер — стараемся не коснуться руки, избегать любого физического контакта, — их тем не менее можно назвать близкими. Наши жизни, как выясняется, совпадали чаще, чем можно было бы предположить с учётом разницы в возрасте. Её отец, бывший дипломат, успешно отслужил два срока в британском посольстве в Москве, где с ним жили его жена и трое детей, старшая из которых Флоренс. Мы с Прю разминулись с ними всего на полгода.

Там она училась в международной школе, где и заключила в объятия русскую музу со всей юношеской страстью. В её жизни даже, как и в моей, была мадам Галина, вдова официально признанного поэта советских времён, проживавшая на даче-развалюхе в Переделкине, старом писательском посёлке. Флоренс ещё только готовилась к поступлению в английскую школу-пансион, а искатели талантов от Конторы уже положили на неё глаз. И когда она сдавала экзамены повышенного уровня, они послали своего русиста, чтобы тот проверил её знание языка. Она получила высший балл для иностранки. Ей только исполнилось девятнадцать, когда её завербовали.

В университете она училась уже под покровительством Конторы и часть каникул посвящала тренировочным заездам для начинающих: Белград, Петербург и, в недавнем прошлом, Таллин, где опять же мы могли бы пересечься, но она там находилась под видом студентки, изучающей лесное хозяйство, а я работал под дипломатическим прикрытием. Она, как и я, любила бегать: я в парке Баттерси, она, к моему удивлению, в Хемпстедской пустоши. Когда я ей заметил, что пустошь далековато от Пимлико, она тотчас мне ответила, что есть автобус, который везёт её от дома до места назначения. В свободную минутку я проверил, и точно: номер 24.

Что ещё я знал о ней? Ею руководит чувство всеобщей справедливости — самое время вспомнить Прю. Ей нравится острый привкус оперативной работы, и у неё есть к этому особый талант. Контора часто действует ей на нервы. Свою частную жизнь она оберегает, я бы даже сказал, держит на замке. Однажды вечером, после долгого трудового дня, я случайно заметил, что она сидит поникшая за своим столом, руки сжаты в кулаки, а по щекам текут слёзы. В своё время Стеф преподала мне суровый урок: никогда не спрашивай, что случилось, оставь человека в покое. Вот и здесь: я дал Флоренс побыть одной, не стал её ни о чём спрашивать, и причина тех слёз известна только ей.

И вот сегодня у неё нет других забот, кроме операции «Розовый бутон».

Мои воспоминания о том утреннем собрании конторской элиты немного похожи на сон. Ощущение несбывшегося и набор обрывочных впечатлений: конференц-зал на верхнем этаже со стеклянной, залитой солнцем крышей и медового цвета панельной обшивкой, умные, внимательные лица, обращённые к Флоренс и ко мне, сидящим плечом к плечу в конце длинного стола, на местах для просителей. Каждый человек в этом синклите мне знаком по прошлой жизни, и каждый на свой лад заслуживает уважения: Гита Марсден, моя бывшая начальница Румынского отдела в Триесте и первая цветная женщина, пробившаяся на самый верх; Перси Прайс, глава постоянно расширяющейся службы наружного наблюдения. Далее по списку Гай Браммел, осанистый, лукавый пятидесятипятилетний начальник отдела проверки русской агентуры, который временно замещает застрявшего Брина Джордана; Мэрион, высокий чин, присланный к нам родственной службой. А ещё две особо ценные коллеги Браммела — Бет (Северный Кавказ) и Лиззи (русскоговорящая Украина). И наконец, последний во всех смыслах Дом Тренч, глава Лондонского управления, который входит последним из опасения, что ему предложат не самое почётное место.

— Флоренс? — снисходительно произносит Гай Браммел со своего конца стола. — Давайте послушаем вашу презентацию, да?

И вот она уже не сидит рядом, а стоит в паре метров от меня в своём брючном костюме: Флоренс, моя талантливая, хоть и вспыльчивая стажёрка, проповедует старшим, а в это время наш юный Илья, скорчившись, как гном, в проекционной будке, с памяткой под рукой, ассистирует ей, показывая слайды.

Сегодня в её голосе не слышно пульсирующей страсти, никакого намёка на внутренний огонь, пожиравший её в последние месяцы, никаких слов об особом месте Орсона в её личном аду. Я её предупреждал о необходимости гасить эмоции и не засорять язык. Наш главный наблюдатель Перси Прайс, так сказать, строгий церковник и не сторонник англосаксонских крепких выражений. Как, подозреваю, и Гита, при всей её толерантности к нашим языческим повадкам.

И пока Флоренс держится плана. В её обвинительном приговоре Орсону нет ни негодования, ни выспренности, хотя она может продемонстрировать и то и другое на раз. Полное самообладание, как у моей Прю, чему я не раз был свидетелем, когда заглядывал на заседание суда минут на десять, чтобы получить удовольствие от того, как она со всей учтивостью рвёт на кусочки своего оппонента.

Для начала Флоренс знакомит нас с необъяснимыми богатствами Орсона: огромные офшоры, управляемые из Гернси и Лондона (откуда же ещё?), владения на Мадейре, в Майами, Церматте и на Чёрном море. Потом речь заходит о его странном присутствии на приёме в российском посольстве в Лондоне, устроенном для главных брекситёров, и о его пожертвовании, миллион фунтов стерлингов, в независимый фонд борьбы за выход из Евросоюза. Она описывает тайную встречу Орсона в Брюсселе с шестью русскими кибер-экспертами, которые подозреваются в широкомасштабных хакерских атаках на западные демократические форумы. Всё это излагается без намёка на эмоции.

И только когда она доходит до предложения установить прослушку в его дуплексе, хладнокровие её покидает. Слайд-шоу показывает нам десяток жучков, помеченных красными кружками. И тут её прерывает Мэрион:

— Послушайте, — голос её суров, — я не понимаю, почему вы предлагаете использовать спецсредства против несовершеннолетних детей.

Кажется, я впервые увидел онемевшую Флоренс. И как её непосредственный начальник спешу на выручку.

— Мэрион, видимо, имеет в виду нашу рекомендацию ставить прослушку во всех комнатах, вне зависимости от того, кто там проживает, — театрально шепчу я ей.

Но Мэрион так просто не сбить с толку.

— Я ставлю под сомнение этичность установки аудио- и видеоустройств в детской комнате. И в спальне няни, что мне кажется ещё более сомнительным. Или мы должны исходить из того, что дети и няня представляют интерес для разведки?

Флоренс уже взяла себя в руки. Или, знай вы её так, как знаю я, приготовилась к битве. Она делает вдох и сладчайшим голосом студентки челтнемского женского колледжа ответствует:

— Мэрион, в детскую Орсон приводит друзей, когда надо им сообщить детали повышенной секретности. А в спальне няни он трахает шлюх, пока дети отдыхают в Сочи на море с няней, а жена закупает дорогие цацки у Картье. От источника Астры мы знаем, что Орсон любит хвастаться бабам своими ловкими сделками, когда трахается. И мы подумали, что было бы полезно это услышать.

Обошлось. Все смеются, громче всех Гай Браммел. Даже Мэрион смеётся. Дом тоже — то есть у него трясутся плечи, а на губах улыбка. Все встают из-за стола, образуются группки возле кофейного столика. Гита по-сестрински поздравляет Флоренс. Невидимая рука ложится на моё плечо — вообще-то я не люблю такие вещи.

— Всё было отлично. Браво, Лондонское управление. Браво, Гавань. Браво, Нат.

— Я рад, что тебе понравилось, Дом. Флоренс — многообещающая сотрудница. Прекрасно, что её авторство всеми признано. Такие вещи часто проходят незамеченными.

— И всё время чувствуется твой голос модератора на заднем плане, — продолжает он, пропустив мимо ушей мой маленький выпад. — Я его почти слышал. Такое отеческое покровительство.

— Спасибо, Дом. Спасибо, — отвечаю я со всем радушием, а сам гадаю: интересно, что он там прячет в рукаве?

Купаясь в лучах хорошо проделанной работы и яркого солнца над головой, мы с Флоренс идём обратно по набережной, подытоживая — в основном это делает она: если мы получим хотя бы четвёртую часть от запланированных дивидендов, то Орсону как московской марионетке в Лондоне почти наверняка крышка, и его грязным деньгам, рассованным по всему южному полушарию стараниями круглосуточной лондонской прачечной, тоже хана. О последнем Флоренс мечтала с особым упоением.

После долгих полуночных бдений, сопровождавших подготовку к сегодняшнему заседанию, всё кажется слегка нереальным, к тому же мы не завтракали, вот почему мы не спешим спускаться в подземку и вместо этого ныряем в паб, устраиваемся в уединённом закутке и берём рыбный пирог с бутылочкой красного бургундского — любимый напиток Стеф, о чём я, не в силах удержаться, сообщаю своей визави, а ещё они обе обожают рыбу. Пользуясь подходящим языком иносказаний, мы прокручиваем детали утренних процедур, которые в действительности были куда более затяжными и техническими, чем я это представил выше. Перси Прайс и самодовольный взломщик Эрик высказались по поводу таких моментов, как маркировка и мониторинг объектов наблюдения, прошивка обуви и одежды объекта, использование вертолёта или дрона. Обсуждали, как себя вести, если Орсон со своей свитой неожиданно вернётся домой, когда там ещё будет находиться команда тихушников. Ответ: человек в полицейской форме вежливо их известит, что поступило сообщение о проникновении в дом посторонних, поэтому, уважаемые дамы и господа, пожалуйте в наш микроавтобус на чашку горячего чая, пока мы закончим проверку.

— Ну что, дело в шляпе? — размышляет вслух Флоренс за вторым или третьим бокалом вина. — Мы в безопасности. Гражданин Кейн, вот и пришёл твой день.

— Ещё надо дождаться заключительной арии, — напоминаю я ей.

— Это ещё что за хрень?

— Подкомитет Казначейства. Без его благословения никуда.

— И кто туда входит?

— По одной шишке от Казначейства, Форин-офиса, Министерства внутренних дел и Минобороны. Плюс парочка кооптированных парламентариев, которые сделают то, что им скажут.

— А именно?

— Проштамповать документ — операция такая-то — и вернуть в Главный офис для запуска процедуры.

— По мне, так дурацкая потеря времени.

Мы возвращаемся подземкой в Гавань и узнаём, что Илья нас уже опередил и сообщил всем о великой победе нашей героини на утреннем заседании. Даже сварливый Игорь, шестидесятипятилетний литовец, выходит из своей берлоги, чтобы пожать ей руку, а заодно и мою, хотя в глубине души подозревает, что замена Джайлса — это происки русских. Я вхожу в свой кабинет, бросаю пиджак и галстук на спинку стула и нахожусь в процессе закрытия компьютера, когда звонит мой личный мобильник. Полагая, что это Прю, но слабо надеясь, что это всё-таки наконец-то Стеф, я запускаю руку в карман пиджака. Звонит Эд, и голос его звучит мрачно.

— Это вы, Нат?

— Удивительно, но факт. А вы, надо полагать, Эд? — Я сразу беру легкомысленный тон.

— Ага. — Долгая пауза. — Я по поводу Лоры. В понедельник.

Лора, напоминаю, его сестра, у которой проблемы с обучением.

— О’кей, Эд. Если у вас с ней дела, нет проблем. Сыграем в другой раз. Дайте знать, и я постараюсь выкроить время.

Только он звонит по другому поводу. С Эдом всегда так. Наберись терпения, и ты всё узнаешь.

— Ей нужен четвёртый.

— Лоре?

— Ну да. На корте.

— На корте. Вот как.

— Она помешана на бадминтоне. Хотя играет плохо. То есть вообще никак. Но большая энтузиастка.

— Я понял. Это хорошо. Так о каком четвёртом идёт речь?

— О миксте. С женщинами. Может, ваша жена сможет. — Хотя он знает её имя, почему-то ему трудно произнести его вслух. Я ему подсказываю: Прю. — Ага, Прю.

— Боюсь, не получится, Эд. Бесполезно даже спрашивать. По понедельникам у неё бдения с неимущими клиентами, вы забыли? Может, у вас на работе кто-то есть?

— He-а. Некого попросить. Лора правда рвётся. Ага. Тут мой взгляд падает на дверь из матового стекла, отделяющую меня от каморки Флоренс. Она сидит спиной ко мне и тоже выключает свой компьютер. Я вдруг замолчал, и она словно что-то почувствовала. Она поворачивается, смотрит на меня, потом встаёт, открывает стеклянную дверь и высовывает голову:

— Я вам нужна?

— Да. Вы умеете плохо играть в бадминтон?

Воскресный вечер накануне запланированного парного матча. Ещё один чудесный уикенд у нас с Прю после моего возвращения из Таллина. Реальность моего постоянного присутствия в доме нам всё ещё в новинку, и мы оба отдаём себе отчёт в том, что это дело тонкое. Прю любит возиться в саду. Я согласен стричь лужайку и таскать тяжести. Но больше всего жду момента, когда пробьёт шесть часов, чтобы принести ей джин с тоником. Работа её юридической фирмы по подготовке коллективного иска против крупной фармацевтической компании идёт полным ходом, чему можно только порадоваться. Несколько меньше меня радует известие, что наши утренние воскресные часы теперь будут отданы её «рабочим бранчам» с преданной командой, которая мне больше напоминает заговорщиков-анархистов, чем бывалых юристов. Когда я сообщаю об этом Прю, она разражается смехом: «Дорогой, ты попал в самую точку!»

Днём мы сходили в кино. Уже не помню, что смотрели, но нам понравилось. По возвращении домой Прю объявила, что мы должны вместе приготовить сырное суфле. Стеф называет его гастрономическим эквивалентом старомодных танцев, но мы-то получаем удовольствие. Я натираю сыр, а она взбивает в миксере яйца, слушая на полную громкость Фишера-Дискау.[7] Вот почему я не слышу попискивание рабочего мобильника, пока она не выключает миксер.

— Это Дом, — сообщаю я ей, на что она откликается гримасой.

Я ухожу в гостиную и закрываю дверь. У нас договорённость: Прю предпочитает не слышать наших рабочих разговоров.

— Нат. Ты уж извини меня за воскресное вторжение.

Я его извиняю сквозь зубы. Судя по благодушному тону, он звонит уведомить меня, что Казначейство дало отмашку на операцию «Розовый бутон». Мог бы запросто подождать до понедельника. Но нет, отмашка пока не дана.

— Ответ ещё не совсем пришёл, Нат. Вот-вот придёт, не сомневаюсь.

Не совсем пришёл? Это как понимать? Типа не совсем беременная? В общем, звонит он по другому поводу.

— Нат. — Это обращение, в последнее время предваряющее каждую его фразу, заставляет меня напрягаться. — Могу ли я рассчитывать на огромную любезность с твоей стороны? Ты, случайно, не свободен завтра? Я знаю, понедельник — не самый удачный день, но в виде исключения?

— А что от меня требуется?

— Смотаться в Нортвуд. Межнациональная штаб-квартира. Ты раньше там бывал?

— Нет.

— Тогда вот он, главный шанс твоей жизни. Наши немецкие друзья заполучили горяченький источник по линии московской гибридной военной программы. По этому поводу они собирают натовских профессионалов. Я подумал, что это как раз твоя епархия.

— Я должен, что ли, доклад читать?

— Нет, нет, нет. Зачем? Вот уж точно не надо. Это сугубо общеевропейская встреча, так что британский голос не будет воспринят благосклонно. Хорошая новость: я выделил тебе персональный автомобиль. С шофёром, по первому разряду. Он тебя туда отвезёт, подождёт сколько нужно и привезёт обратно в Баттерси.

— Это зона ответственности Русского отдела, а не Лондонского управления, Дом, — пытаюсь я протестовать не без раздражения. — И уж точно не Гавани, чтоб я так жил. Это больше похоже на вызов «скорой».

— Нат. Гай Браммел посмотрел материалы и заверил меня лично, что у Русского отдела нет особой заинтересованности. Из чего следует, что ты будешь представлять не только Лондонское управление, но и их тоже. Неплохо, да? Двойная честь.

Тоже мне честь. Жуткая скучища. Но, нравится мне это или нет, Дом — мой начальник, ничего не поделаешь. Я только вношу одно уточнение:

— Ладно, Дом. Не морочься с автомобилем. Поеду на своей машине. Надеюсь, у них там есть парковка?

— Глупости, Нат! Я настаиваю. Это важная европейская встреча. Контора должна показать свой флаг. О чём я сказал со всей строгостью нашей транспортной службе.

Я возвращаюсь на кухню. Прю сидит за столом в очках и читает «Гардиан» в ожидании, когда поднимется наше суфле.

И вот он, вечер понедельника, время бадминтона вчетвером ради сестрички Лоры. В каком-то смысле я, пожалуй, даже жду этого матча. Я провёл жуткий день, можно сказать, в заключении — в подземной нортвудской крепости, — изображая неподдельный интерес к германской статистике. В перерывах между заседаниями я стоял возле накрытого буфетного стола, как такой школьник-неудачник, и извинялся за Брексит перед европейской разведывательной элитой. Поскольку мобильный телефон у меня сразу отобрали, только по дороге домой в лимузине с шофёром, под проливным дождём, я позвонил Вив (Дом теперь «недоступен», новый тренд) и узнал, что подкомитет Казначейства принял решение «временно приостановить» операцию «Розовый бутон». В нормальной ситуации я бы особенно не волновался, но слова Дома, что ответ «ещё не совсем пришёл», застряли у меня в голове.

Час пик под дождём. Перед мостом Баттерси образовалась пробка. Я прошу шофёра отвезти меня сразу в Атлетический клуб. Мы подъезжаем в тот момент, когда Флоренс в дождевике с капюшоном поднимается по ступенькам и исчезает внутри.

Дальнейшие события я должен изложить подробно.

Я выскакиваю из лимузина, чтобы её окликнуть, но вспоминаю, что, составляя впопыхах эту четвёрку, мы с ней забыли обговорить нашу легенду. Кто мы, как познакомились и как оказались в одной комнате, когда позвонил Эд? Теперь это надо сделать при первом удобном случае.

В вестибюле нас уже поджидает парочка. Эд скалит зубы в своём старомодном непромокаемом плаще и фуражке, вероятно доставшейся ему в наследство от отца-моряка. Лора прячется за ним, дёргает его за ногу и не решается предстать перед нами. Маленькая, крепенькая, в голубом дирндле, копна вьющихся каштановых волос, лучезарная улыбка. Пока я решаю, как её приветствовать — остановиться и радостно помахать или обойти Эда и пожать ей руку, — к ней подскакивает Флоренс с восклицанием: «Ух ты, какое платье, Лора! Новенькое?» На что та, просияв, отвечает глубоким хрипловатым голосом: «Эд привёз из Германии», — и с обожанием смотрит на брата.

— Где ещё такое купишь? — С этими словами Флоренс берёт её за руку и уводит в женскую раздевалку, бросив нам через плечо: «До скорого, ребята». А мы глядим ей вслед.

— Где вы такую раздобыли? — бурчит Эд, маскируя неподдельный интерес, и мне ничего не остаётся, кроме как выдать свою половину наскоро придуманной легенды, которую ещё предстоит согласовать с Флоренс.

— Чья-то важная помощница, это всё, что я знаю, — отвечаю ему и направляюсь в раздевалку, прежде чем он успевает прицепиться ко мне с новыми вопросами.

Там, к моему облегчению, он предпочитает облегчить душу в связи с трамповской отменой ядерной сделки Обамы с Ираном.

— Американское слово отныне официально объявляется утратившим законную силу. Согласны?

— Согласен, — отвечаю я. А про себя думаю: продолжай в том же духе, пока я не переговорю с Флоренс, и чем раньше, тем лучше. Не дай бог, чтобы Эд во мне, почти отошедшем от дел бизнесмене, заподозрил кого-то другого.

— А своим выступлением в Оттаве он знаете что сделал? — Эд всё полощет Трампа, натягивая длинные шорты.

— Что?

— Выставил Россию в выгодном свете относительно иранского вопроса. Кто б им ещё такой подарочек отвалил, хоть за какие шиши, — объявляет он с мрачной ухмылкой.

— Возмутительно, — соглашаюсь я, думая о том, что чем раньше я увижусь на корте с Флоренс, тем спокойнее буду. Заодно спрошу её про «Розовый бутон» — может, она знает что-то такое, чего ещё не слышал я.

— А мы, британцы, так жаждем свободной торговли с Америкой, что готовы повторять «Да, Дональд», «Так точно, Дональд» и целовать его в задницу до наступления Армагеддона. — Он уставился на меня и даже не моргает. — Согласны, Нат?

Я второй раз соглашаюсь с ним — а может, даже третий — и только попутно замечаю, что обычно мировые проблемы он решает за кружкой пива за Stammtisch. Но он ещё не закончил, и меня это пока устраивает.

— Какой-то ненавистник. Ненавидит Европу, о чём он сам говорил. Ненавидит Иран, Канаду, международные соглашения. Он что-нибудь вообще любит?

— Может, гольф? — спрашиваю.

Третий корт слегка обшарпанный и пронизан сквозняками. Он расположен под отдельным навесом, на задворках — ни зрителей, ни случайных прохожих. Не по этой ли причине, спрашиваю себя, Эд выбрал дальний корт? Всё делается для Лоры, и он не желает, чтобы кто-то на неё глазел. Мы ждём девушек. Не дожидаясь, когда Эд снова спросит, как мы с Флоренс познакомились, я перевожу стрелки на Иран.

Но вот открывается дверь женской раздевалки, и Лора во всём своём великолепии неровно шагает по подиуму: новенькие шорты, чистейшие клетчатые кеды, футболка с Че Геварой, ещё не распакованная профессиональная ракетка.

За ней появляется Флоренс — не в офисной рабочей одежде, не в представительском брючном костюме и не в промокшей кожаной куртке, а свободная, стройная, уверенная в себе молодая женщина в короткой юбке, из-под которой сверкают белые ляжки, мечта юного Эда. Украдкой бросаю на него взгляд. Он изображает полнейшее равнодушие. А моя первая реакция — смешливое негодование: Флоренс, не подобает вам расхаживать в таком виде! Но я тут же беру себя в руки, снова превращаясь в ответственного супруга и отца.

Мы разбиваемся на пары в единственно приемлемом варианте: Лора и Эд против Флоренс и Ната. На практике это означает, что Лора стоит носом к сетке и пытается отбить падающий волан, а Эд всё спасает после её промахов. А ещё это значит, что между розыгрышами у нас с Флоренс появляется возможность тихонько перекинуться словечком.

— Вы — важная помощница босса, — сообщаю я ей, когда она подбирает волан с задней линии. — А я — его приятель. Дальше можете импровизировать.

Ноль реакции, как и ожидалось. Молодчина. Эд присел возле сестры и возится с её обувью — то ли шнурок развязался, то ли она это выдумала, просто ей необходимо его внимание.

— Мы случайно встретились в офисе моего приятеля, — продолжаю я. — Вы сидели за компьютером, когда я вошёл. А вообще мы незнакомы. — Потом шёпотом спрашиваю: — О «Розовом бутоне» были какие-то новости, пока я ездил в Нортвуд?

Реакция опять же нулевая.

У нас подобралась классная троица (Лора у сетки не в счёт). Флоренс спортсменка милостью божьей: идеальные синхронность и скорость, подвижная как газель, умопомрачительно изящная. Эд делает привычные прыжки и выпады, а между розыгрышами старается не поднимать глаз. Подозреваю, что его подчёркнутое безразличие к Флоренс напрямую связано с Лорой, он не желает огорчать младшую сестрёнку.

Ещё один долгий розыгрыш на троих заканчивается причитаниями Лоры, что про неё все забыли и такая игра ей не нравится. Мы берём паузу. Эд падает перед ней на колени и пытается её успокоить. Вот он, идеальный момент для нас с Флоренс, став в непринуждённую позу, поставить точку в легенде о прикрытии.

— Мой приятель, он же ваш начальник, торгует ширпотребом, а вы высококлассный специалист, временно в его распоряжении.

Но вместо того, чтобы отреагировать на мою версию, Флоренс решает принять участие в утешении несчастной. Она идёт к сетке с криком «Эй, вы там, хватит!» и заявляет, что мы меняемся партнёрами: смертельный поединок, женщины против мужчин, она подаёт первой. Флоренс уже готова перейти на другую сторону, когда я касаюсь её обнажённой руки:

— Вы меня услышали? Вы согласны?

Она разворачивается и обдаёт меня ледяным взглядом.

— Мне уже остопи…ло это враньё, — одёргивает она меня громко, с горящими глазами. — Я больше не намерена врать ни ему, ни кому другому. Понятно?

Мне-то понятно, а вот понял ли Эд? Похоже, что нет, и слава богу. Перебравшись на ту сторону, она берёт Лору за руку и отправляет Эда ко мне. Мы играем эпический матч — мировые чемпионы против мировых чемпионок. Флоренс бросается за каждым воланом. В конце концов женщины, не без нашей помощи, доказывают своё превосходство, победно вскидывают ракетки и отправляются в свою раздевалку, а мы в свою.

Что-то не так с её личной жизнью? Я вспоминаю горькие слёзы, оставленные мной без внимания. Или это тот случай, который психологи Конторы изволят называть синдромом спины верблюда? В какой-то момент запретные темы становятся непосильным грузом, и ты ломаешься под этой тяжестью.

Я достаю из шкафчика свой мобильный и, выйдя в коридор, звоню Флоренс. Электронный голос сообщает, что абонент находится вне зоны действия. Пробую ещё пару раз, и всё с тем же успехом. Я возвращаюсь в раздевалку. Эд уже принял душ и сидит полуобнажённый на планчатой скамейке с наброшенным на шею полотенцем.

— Я подумал, — бурчит он, кажется, даже не заметив, что я выходил в коридор. — Если вы, конечно, не против. Может, поужинаем вместе. Бар — это не для Лоры. Посидим где-нибудь вчетвером. Я угощаю.

— Прямо сейчас?

— Ага. Если вы не против.

— С Флоренс?

— Я же сказал — вчетвером.

— А если она не может?

— Может. Я спросил.

После секундной заминки я говорю «да». При удобном случае — желательно до ужина — выясню, что за тараканы распоясались у неё в голове.

— Недалеко отсюда есть китайский ресторан «Золотая луна», — подсказываю ему. — Они работают допоздна. Можно к ним попробовать.

Только я успеваю договорить, как подаёт голос мой зашифрованный мобильник. Флоренс, наконец-то. То она перестаёт играть по правилам Конторы, а то мы уже все идём ужинать.

Пробормотав что-то про то, как я срочно понадобился Прю, я снова выхожу в коридор. Но это не Прю и не Флоренс. Звонит Илья, сегодня он наш ночной дежурный в Гавани. Сейчас мне сообщит, что подкомитет дал-таки добро на операцию «Розовый бутон». Давно пора.

Но звонит он по другому поводу.

— Нат, срочное сообщение. От вашего друга-фермера. Для Питера.

«Друг-фермер»… читай: Камертон. Русский студент в Йоркском университете, достался мне от Джайлса по наследству. «Для Питера»… читай: для меня.

— И что он пишет?

— Вы должны его навестить при первой возможности. Вы лично. Сверхсрочно.

— Это его слова?

— Если хотите, могу вам переслать.

Возвращаюсь в раздевалку. Не бином Ньютона, как сказала бы Стеф. Люди бывают разными: сегодня добрый самаритянин, завтра последний негодяй. А вот с секретным агентом всё однозначно: отказал ему в трудную минуту, и он для тебя навсегда потерян, как любил повторять мой наставник Брин Джордан. Эд по-прежнему сидит на скамейке. Колени расставлены, голова опущена. Я смотрю в мобильном телефоне расписание. Последний поезд на Йорк уходит с вокзала Кингс-Кросс через пятьдесят восемь минут.

— Эд, я с вами, но без вас, — говорю ему. — Сегодня пролетаю мимо китайской еды. Срочные дела, ничего не попишешь.

— Жаль, — говорит он, не поднимая головы.

Я иду к выходу.

— Эй, Нат!

— Да?

— Спасибо вам и Флоренс. Уже ей сказал. Для Лоры это был настоящий праздник. Жаль, что не можете пойти в ресторан.

— Мне тоже. Возьмите утку по-пекински. Её подают с оладьями и джемом. С вами всё в порядке?

Эд театрально разводит ладони и качает головой в полном унынии:

— Сказать?

— Только очень коротко.

— Европа в заднице, разве что кто-то с яйцами найдёт противоядие Трампу.

— Кто, например?

Ответа нет. Он снова погружается в тяжёлые думы, а я отправляюсь в Йорк.

Я поступаю достойно, отвечая на вопль о помощи, а сколько таких воплей мы, кураторы всего мира, уносим с собой в могилы! Варьируются мелодии, слова, но суть песни не меняется: я не могу так больше жить, Питер, этот стресс меня убивает, тяжесть моего предательства невыносима, любовница от меня ушла, жена мне изменяет, соседи меня подозревают, мою собаку раздавила машина, вы единственный, кто ещё может убедить меня не перерезать себе вены.

Почему мы, кураторы, всякий раз бежим на помощь? Потому что мы их должники.

Вот только у меня нет особых обязательств перед преимущественно спящим агентом по кличке Камертон. И не о нём я думаю, сев в опоздавший поезд и слушая в переполненном вагоне крики школьников, возвращающихся после экскурсии в Лондон. Я думаю об отказе Флоренс принять легенду, что в нашей секретной жизни так же естественно, как чистить зубы. И об операции «Розовый бутон», которая всё никак не материализуется. И о словах Прю, когда я ей позвонил сказать, чтобы вечером меня не ждала, и спросил, нет ли новостей от Стеф:

— Она переехала в крутую квартирку в Клифтоне. А с кем — ни слова.

— Клифтон! И сколько же там стоит аренда?

— Вопросы мы не задаём. Это был мейл. Улица с односторонним движением. — Тот редкий случай, когда ей не удаётся скрыть нотки отчаяния.

А когда умолкает печальный голос Прю, мой слух услаждает Флоренс: Мне уже остопи…ло это враньё. Я больше не намерена врать ни ему, ни кому другому. Понятно? И тут я возвращаюсь к вопросу, который не даёт мне покоя с тех пор, как Дом елейным голосом предложил мне по телефону автомобиль с шофёром. Он ничего не делает без причины, подчас довольно извращённой. Я ещё пару раз звоню Флоренс на её рабочий телефон — в ответ всё то же электронное вытьё. Так почему, Дом, ты так хотел убрать меня с глаз подальше? Не из-за тебя ли Флоренс решила больше не лгать ради родной страны, хотя ложь ради родной страны — это суть нашей профессии?

Но вот я наконец в Питерборо, где, прикрываясь бесплатным экземпляром «Ивнинг стандард», набираю в телефоне бесконечную цифровую комбинацию и готовлюсь выслушать нескладный рассказ моего агента Камертона.

Настоящее его имя Сергей Борисович Кузнецов, и далее, вопреки всем правилам моей профессии, я буду его называть просто Сергеем. Он родился в Санкт-Петербурге в семье чекистов: дед — почётный генерал НКВД, похоронен в Кремлёвской стене, а отец, бывший полковник КГБ, погиб от множественных ран, полученных в Чечне. Пока всё звучит хорошо. Но является ли Сергей истинным наследником своих доблестных предков, вот вопрос.

Известные нам факты говорят в его пользу. Но их, пожалуй, слишком много. В шестнадцать лет его послали в спецшколу под Пермью, где помимо физики преподавали «политическую стратегию» — эвфемизм, подразумевающий конспирацию и шпионаж.

В девятнадцать он поступил в Московский государственный университет. Окончил с отличием по физике и английскому языку, а дальше был направлен в спецшколу для спящих агентов с двухгодичным обучением. С первого дня, если верить его признаниям, он собирался стать перебежчиком, в какую бы из западных стран его ни послали. Это объясняет то, что по прибытии в аэропорт Эдинбурга в десять вечера он вежливо попросил о встрече с «офицером высокого ранга из британской разведки».

Очевидные причины, к этому приведшие, представлялись неоспоримыми. С юных лет, по его словам, он втайне восхищался светилами физики и гуманизма — Андреем Сахаровым, Нильсом Бором, Ричардом Фейнманом и нашим Стивеном Хокингом. И всегда мечтал о свободе для всех, науке для всех, гуманизме для всех. Как он мог при этом не ненавидеть автократа и варвара Владимира Путина и его злобную риторику?

Ко всему прочему Сергей, по его собственному признанию, гомосексуалист. Если бы это стало известно сокурсникам или преподавателям, его бы немедленно отчислили. Однако ничего такого не произошло. Ему удавалось сохранять образ «нормального мужчины»: флиртовал с девушками на курсе и даже переспал с парочкой — исключительно, как он утверждал, для прикрытия.

В подтверждение вышесказанного достаточно взглянуть на неожиданные богатства, выложенные на столе перед его зачарованными дознавателями, — два чемодана и рюкзак, содержащие весь набор настоящего шпиона: копировальная бумага для секретных донесений, пропитанная новейшим составом; фиктивная девушка в Дании, которой он должен писать нежные письма, вставляя между строк тайные послания, написанные невидимыми чернилами; миниатюрнейшая камера, вмонтированная в брелок для ключей; триста фунтов стартового капитала в десяти- и двадцатифунтовых купюрах, спрятанные на дне чемодана; пачка одноразовых блокнотов; и на десерт — парижский телефон, по которому можно звонить лишь в исключительных случаях.

Всё у него разложено по полочкам. Яркие портреты и псевдонимы тех, кто его тренировал и с кем он тренировался, профессиональные хитрости, которым его учили, испытательные вылазки и, конечно, его священная миссия в качестве верного родине спящего агента, которую он повторял как мантру: учись не покладая рук, заслужи уважение своих учёных коллег, разделяй их ценности и философию, пиши статьи в научные журналы. В чрезвычайных ситуациях никогда, ни под каким предлогом не пытайся связаться с ограниченной резидентурой российского посольства в Лондоне, где о тебе знать не знают, к тому же резидентура не обслуживает спящих агентов — это элита, выращенная вручную чуть не со дня рождения и контролируемая отдельной эксклюзивной командой в Московском центре. Плыви по течению, выходи на связь раз в месяц, и пусть каждую ночь тебе снится матушка-Русь.

Что вызывало любопытство — а у его дознавателей не просто любопытство, — так это полное отсутствие каких-либо новых и, соответственно, ликвидных разведданных. Каждый предъявленный им болтик уже предъявлялся предыдущими перебежчиками: персоналии, методы обучения, спецподготовка разведчика, даже шпионские игрушки, дубликаты которых лежали в музее криминалистики, в зале для почётных посетителей, на первом этаже Конторы.

Проигнорировав сомнения дознавателей, Русский отдел ныне отсутствующего Брина Джордана оказал Камертону радушный приём: приглашал на ужины и футбольные матчи, помогал писать письма фиктивной подруге в Дании, где он сообщал о работе учёных коллег, прятал жучки в его квартире, влезал в его каналы связи, периодически устраивал скрытое наблюдение. И ждал.

Вот только чего? За шесть, восемь, двенадцать месяцев, которые влетели в копеечку, ни одного сигнала от его кураторов из Московского центра — ни письма с тайным подтекстом, ни мейла, ни телефонного звонка, ни магической фразы, произнесённой в заранее оговорённое время по коммерческому радио. Махнули на него рукой? Вывели на чистую воду? Прознали о его сексуальной ориентации и сделали свои выводы?

Один бесплодный месяц следовал за другим, терпение Русского отдела иссякало, и в один прекрасный день Камертона отправили в Гавань для «технического обслуживания и неактивной деятельности». Или, как выразился Джайлс, «чтобы держать его в резиновых рукавицах на длинных асбестовых щипцах, и если я хоть что-то смыслю в тройниках, у этого товарища симптомов вагон и маленькая тележка».

Симптомы если и есть, то очень старые. Сегодня, как подсказывал мой опыт, Сергей Борисович представлял собой очередного двоечника в бесконечной русской игре с двойными агентами. Москва его использовала и выбросила на помойку. И вот он решил, что пришло время нажать на аварийную кнопку.

Шумные подростки ушли в вагон-ресторан. Сидя в уголке, я звоню Сергею на выданный ему мобильник и слышу всё тот же дисциплинированный, бесстрастный голос, который я запомнил ещё в феврале, когда Джайлс передавал мне с рук на руки своего агента. Я сообщаю, что откликнулся на его звонок. Он меня благодарит. Я спрашиваю про его самочувствие. Слава богу, Питер. Я говорю, что приеду в Йорк не раньше половины двенадцатого. Хочет ли он увидеться в такой поздний час или дело терпит до утра? Я устал, Питер, так что лучше перенести на утро. Вот вам и «сверхсрочно». Я предлагаю «традиционную процедуру» и спрашиваю, нет ли с его стороны возражений. В разведделах последнее слово всегда за полевым агентом, каким бы сомнительным он ни выглядел. Спасибо, Питер, меня она устраивает.

Уже за полночь. Из дурно попахивающей спальни в отеле я снова звоню Флоренс на рабочий мобильный. Всё то же электронное вытьё. Других номеров у меня нет, поэтому я набираю номер в Гавани, чтобы спросить Илью, нет ли новостей насчёт «Розового бутона».

— Ни словца, ни живца. Уж извините, Нат.

— Острослов нашёлся, — огрызаюсь я и обрываю связь.

Я мог бы его спросить, не слышал ли он что-то о Флоренс, может, знает, почему у неё выключен телефон, но Илья молоденький, взрывной, ещё, не дай бог, всполошит всю нашу Гавань. Любой служащий обязан предоставить номер городского телефона для контакта с ним во внерабочее время на случай, если мобильный сигнал по какой-то причине отсутствует. Такой номер у Флоренс зарегистрирован в Хемпстеде, где, насколько я помню, она любит бегать. Похоже, никто не обратил внимания на то, что Хемпстед никак не соотносится с Пимлико, где, по её утверждению, она живёт вместе с родителями. Но, с другой стороны, есть же 24-й автобус, о чём она сама мне говорила.

Я набираю хемпстедский номер и наговариваю на автоответчик, что звонит Питер из клиентской службы безопасности, у нас есть подозрения, что её аккаунт взломали, поэтому в её интересах срочно перезвонить на этот номер. Я выпиваю много виски и пытаюсь уснуть.

«Традиционная процедура», предложенная Сергею, восходит к дням, когда к нему относились как к двойному агенту с серьёзными перспективами роста. Место встречи — перед городским ипподромом. Он приедет на автобусе, с вчерашней газетой «Йоркшир пост» в руке, а я буду его поджидать в казённой машине неподалёку. Он должен некоторое время потереться в толпе, давая наружке Перси Прайса возможность решить, не контролирует ли нашу встречу противник, а такой вариант исключать нельзя, хотя кому-то он может показаться притянутым за уши. После того как наша родная команда даст добро, Сергей подойдёт к автобусной остановке и станет изучать расписание. Газета в левой руке означает отмену мероприятия. Газета в правой — «всё в силе».

Сама процедура передачи агента, разработанная Джайлсом, несколько отличалась от традиционной. Он настоял на том, чтобы мы встретились в общежитии у Сергея на территории университетского кампуса, где нас ждали бутерброды с копчёным лососем и бутылочка водки, чтобы их запить. А наше прикрытие было не толще вафли: Джайлс — заезжий профессор из Оксфорда в поисках талантов, я — его нубийский раб.

Но сегодня мы возвращаемся к традиционной процедуре, никакого копчёного лосося. Я взял в аренду побитый «воксхолл», ничего лучшего прокатная компания не смогла мне предложить. В дороге я всё время поглядываю в зеркальце заднего вида — уж не знаю, что я рассчитываю в нём увидеть, но всё равно поглядываю. Денёк серый, накрапывает, обещали усиление дождя. Еду по прямой, плоская равнина. Вот и ипподром, возможно, здесь ещё древние римляне развлекались. Слева от меня мелькает белое ограждение. Впереди ворота с приспущенным флагом. Я еду с прогулочной скоростью мимо толпы любителей шопинга и искателей приключений под дождём.

И вот, пожалуйста, на автобусной остановке среди ожидающих пассажиров стоит Сергей и изучает жёлтое расписание. В правой руке у него «Йоркшир пост», а в левой — не предусмотренный сценарием музыкальный футляр с продетым сквозь ручки сложенным зонтом. За остановкой я притормаживаю и, опустив стекло, кричу:

— Эй, Джек! Ты меня помнишь? Питер!

Сначала он делает вид, что не услышал. Всё по уставу, недаром два года отучился в спецшколе. Потом поворачивает голову и, увидев меня, изображает удивление и радость:

— Питер! Дружище! Это ты. Глазам своим не верю. О’кей, хорош, садись в машину. Что он и делает. Мы символически изображаем объятия для зевак. На нём новенький бежевый плащ «Барберри». Он его снимает, складывает несколько раз и аккуратно кладёт на заднее сиденье, а вот музыкальный футляр держит между колен. Когда мы отъезжаем, мужчина на остановке кривит лицо, тем самым как бы говоря стоящей рядом женщине: видали? Старый педрила снял красавчика средь бела дня!

Я проверяю в зеркальце заднего вида, не последовала ли за нами машина, микроавтобус или мотоцикл. Вроде всё чисто. По процедуре я не должен сообщать Сергею, куда его везут, я и не сообщаю. Он похудел и кажется затравленным по сравнению с нашей первой встречей. Смоляные волосы растрёпаны, в томных глазах сквозит печаль. Тонкие пальцы проигрывают какую-то мелодию на приборном щитке. Тогда в общежитии они так же барабанили по подлокотнику кресла. Новенький спортивный пиджак из шотландского твида великоват ему в плечах.

— Что в футляре? — спрашиваю я его.

— Записи, Питер. Для вас.

— Только записи?

— Послушайте. Это важные записи.

— Приятно слышать.

Мой грубоватый тон его не покоробил. Возможно, он ожидал чего-то подобного. И всегда ожидает. Возможно, он меня просто презирает, как, подозреваю, презирал Джайлса.

— Есть ли у вас на теле или в одежде или где-то ещё, помимо записок в футляре, нечто, о чём мне следует знать? Микрофильмы, документы?

— Питер, пожалуйста, не надо. Ничего такого. У меня для вас отличные новости. Вы будете довольны.

О делах хватит, остальное после. А то вдруг он что-то важное скажет под шум дизельного мотора и громыхание машины — и я толком не расслышу, и мой рабочий мобильник не сумеет внятно записать и переслать в Гавань. Мы говорим по-английски и будем продолжать, пока я не передумаю. У Джайлса русский язык был никакой. И пусть себе Сергей думает, что у меня ничуть не лучше. Я заранее выбрал вершину холма в двадцати милях от города, откуда предположительно открывается красивый вид на болота. Но когда я останавливаюсь и глушу мотор, всё, что мы видим, — серая туча под нами да струи дождя, хлещущие по ветровому стеклу. По законам жанра мы уже должны были договориться, кто мы такие, на случай неожиданного вмешательства, где и когда мы снова встретимся, а также выяснить, есть ли у него какие-то неотложные проблемы. Но он уже положил футляр на колени, снял лямки и достал незаклеенный коричневый конверт с мягкой подложкой формата А4.

— Московский центр наконец со мной связался, Питер. После года молчания, — объявляет он со смесью академического презрения и сдерживаемого восторга. — Только пришло. Моя Аннета из Копенгагена порадовала меня прекрасным эротическим посланием на английском, а под ним скрывалось письмо от моего куратора из Московского центра. Я перевёл его на английский для вас. — Тут он вручает мне конверт.

— Сергей, минуточку. — Я беру конверт, но внутрь пока не заглядываю. — Давайте разберёмся. Вы получили письмо из Дании от вашей девушки. После чего, применив необходимый состав, вы проявили тайнопись, расшифровали её и перевели содержание для меня на английский язык. Всё сами, так?

— Всё верно, Питер. Наше общее терпение вознаграждено.

— И когда именно вы получили это письмо из Дании?

— В пятницу днём. Я глазам своим не поверил.

— А сегодня вторник. Вы ждали до вчерашнего дня, чтобы связаться с моим офисом.

— Все выходные, пока трудился, я думал о вас. Я был счастлив, что проявляю и мысленно уже перевожу этот текст, и желал только одного: чтобы наш добрый друг Норман мог разделить с нами этот успех.

Норман — псевдоним Джайлса.

— Итак, письмо от ваших московских покровителей находится у вас с пятницы. За это время вы его кому-нибудь показывали?

— Нет, Питер, не показывал. Загляните же в конверт. Я игнорирую его просьбу. Шок ему больше неведом? Академический статус так возвысил его над заурядными шпионами?

— А пока вы проявляли, расшифровывали и переводили тайнопись, вам не приходило в голову, что, согласно действующему приказу, вы обязаны незамедлительно доложить своему куратору о получении любой информации от ваших русских покровителей.

— Разумеется. Я так и сделал, как только расшифровал…

— …прежде чем самостоятельно предпринимать дальнейшие действия? Вот почему ваши дознаватели сразу забрали у вас проявочный материал, когда вы год назад прилетели в Эдинбург. Чтобы вы сами ничего не проявляли. Я понятно выражаюсь?

Подождав, пока мой гнев, который я бы не назвал совсем уж симулированным, уляжется, и не получив ответа, если не считать горько-терпеливого вздоха по поводу моей неблагодарности, я продолжаю:

— И где же вы раздобыли проявку? Заскочили в ближайшую аптеку и прочитали вслух все необходимые ингредиенты, чтобы любой стоящий рядом подумал: «Ага, ему нужно проявить тайнопись»? Или у вас есть аптека в кампусе?

Мы сидим бок о бок в машине и слушаем дождь.

— Питер, зачем вы так? Я же не дурачок. Я поехал на автобусе в город. Ингредиенты покупал в разных аптеках. Платил наличными, ни с кем не говорил. Я был осмотрителен.

Самообладания не теряет. Как и ощущения внутреннего превосходства. Пожалуй, он и в самом деле сын и внук заслуженных чекистов.

Только теперь я соглашаюсь заглянуть в конверт.

Первое: два длинных послания — сопроводительное письмо и тайнопись. Он скопировал и сфотографировал каждый этап проявки, и все распечатанные страницы для меня аккуратно собраны и пронумерованы.

Второе: конверт с проштемпелёванными датскими марками, на лицевой стороне — его полное имя и университетский адрес, написанные женской рукой, явно европейкой, а на обратной стороне — имя и адрес отправителя: Аннета Педерсен, живущая в доме № 5 на первом этаже многоквартирного дома в пригороде Копенгагена.

Третье: текст-прикрытие на английском, занимающий шесть убористых страниц и написанный той же женской рукой, что и адрес на конверте, восхваляет его сексуальную удаль в легкомысленных выражениях и утверждает, что сама мысль о нём доводит автора письма до оргазма.

Далее тайнопись: колонка за колонкой, группы из четырёх цифр. Ниже — русская версия, переписанная из одноразового блокнота.

И наконец, перевод на английский, еп clair,[8] персонально для меня, как бы не владеющего русским языком. Я хмурю брови, с выражением полного непонимания уставившись в русский текст, потом от него отмахиваюсь, беру перевод и перечитываю его дважды, пока Сергей постукивает пальцами по приборной доске, прикидываясь довольным и заодно снимая напряжение.

— Москва говорит, что с началом летних каникул вы должны переехать в Лондон, — бросаю я небрежно. — По какой причине, как вы думаете?

— Она говорит, — поправляет он меня хрипловатым голосом.

— То есть?

— Аннета.

— Вы хотите сказать, что Аннета — это реально существующая женщина, а не какой-то связник из Центра, подписывающийся этим именем?

— Я знаю эту женщину.

— Реальную женщину? Аннету? Вы её знаете?

— Так точно, Питер. Я знаю женщину, называющую себя Аннетой из соображений конспирации.

— И каким же образом, позвольте полюбопытствовать, вы сделали это невероятное открытие?

Он подавляет вздох, давая тем самым понять, что ступает на неведомую мне территорию.

— Каждую неделю, в течение часа, эта женщина учила нас английскому языку в школе для спящих агентов. Она готовила нас к конспиративной работе в Англии. Она приводила разные интересные случаи, давала советы и вселяла в нас уверенность, необходимую в секретной деятельности.

— И её звали Аннета?

— Как у всех преподавателей и у всех студентов, у неё было рабочее имя.

— А поконкретнее?

— Анастасия.

— То есть не Аннета?

— Это несущественно.

Я стискиваю зубы и беру паузу. А он вскоре продолжает всё тем же поучительным тоном:

— Анастасия — женщина большого ума, способная говорить о физике без упрощений. Я описал её во всех деталях вашим дознавателям. Вы, кажется, не знакомы с этой информацией.

Да, он действительно описал им Анастасию. Вот только не в таких конкретных и живописных подробностях и уж точно не как свою будущую корреспондентку под псевдонимом Аннета. По мнению дознавателей, это была просто какая-то аппаратчица Московского центра, заглядывавшая в школу для спящих агентов, чтобы добавить блеска своему образу.

— И вы думаете, что женщина, называвшая себя в вашей школе Анастасией, лично написала вам это письмо?

— Я уверен.

— Только тайнопись или открытое письмо тоже?

— И то и другое. Анастасия стала Аннетой. Для меня это опознавательный знак. Анастасия, наш мудрый инструктор из Московского центра, превратилась в мою несуществующую пылкую любовницу Аннету в Копенгагене. К тому же мне знаком её почерк. Когда Анастасия преподавала в спецшколе, она нас учила европейскому почерку без следов влияния кириллицы. Она преследовала единственную цель: помочь нам ассимилироваться с западниками. Она часто повторяла: «Со временем вы станете ими. Вы будете думать, как они. Разговаривать, как они. Чувствовать, как они. Писать, как они. И только в самой глубине души вы останетесь нашими». Она тоже была из чекистской семьи. Дед, отец. Она ими очень гордилась. После своей последней лекции она отвела меня в сторонку и сказала: «Ты никогда не узнаешь моего настоящего имени, но мы с тобой одной чекистской крови, мы — это Россия, и я тебя от души поздравляю с великим призванием». Она меня обняла.

Не в этот ли момент в моих ушах аукнулось слабое эхо собственного оперативного прошлого? И инстинкт подсказал мне, что следует повернуть разговор в иную плоскость:

— Какой пишущей машинкой вы пользуетесь?

— Самой простой, Питер. Никакой электроники. Так нас учили. Электроника — это опасно. Анастасия-Аннета тоже не электронная. Сама традиционная и такими же хочет видеть своих студентов.

Пустив в ход отработанные навыки самоконтроля, я игнорирую одержимость Сергея Аннетой или Анастасией и продолжаю чтение расшифрованной тайнописи и перевода.

— Вы должны снять комнату или квартиру на июль-август в одном из трёх районов Северного Лондона, которые ваша покровительница… ваша бывшая преподавательница… потом уточнит. Эти инструкции вам о чём-то говорят?

— Так она нас учила. Готовясь к конспиративной встрече, надо иметь запасные варианты. Только так можно обезопасить возможные логистические изменения. Это её оперативные правила.

— Вы когда-нибудь бывали в районах Северного Лондона?

— Нет, Питер, не бывал.

— Когда вы последний раз были в Лондоне?

— На выходные, в мае.

— С кем?

— Это несущественно, Питер.

— Существенно.

— С близким человеком.

— Мужчиной или женщиной?

— Это несущественно.

— Значит, с мужчиной. У него есть имя?

Нет ответа. Я продолжаю чтение.

— В июле-августе в Лондоне вы будете жить как Маркус Швейцер, немецкоговорящий швейцарский журналист-фрилансер, и получите соответствующие документы. Вам известен Маркус Швейцер?

— Я не знаю такого человека, Питер.

— Вы уже пользовались этим псевдонимом?

— Нет, Питер.

— Никогда не слышали о таком?

— Нет, Питер.

— Маркус Швейцер, случайно, не является близким человеком, которого вы брали с собой в Лондон?

— Нет, Питер. И я не брал его с собой. Он меня сопровождал.

— Вы говорите по-немецки?

— Довольно прилично.

— По словам ваших дознавателей, не просто прилично. Бойко. Меня всё-таки интересует, как вы объясняете полученные из Москвы инструкции?

Я снова его потерял. Он погружается в раздумья, наподобие Эда, уставившись в заливаемое ветровое стекло. И вдруг следует громкое заявление:

— Питер, мне очень жаль, но я не смогу выступить в роли этого швейцарца. Я не поеду в Лондон. Это провокация. Я выхожу из игры.

— Я вас спросил, почему Москва желает, чтобы вы прожили два летних месяца в одном из трёх конкретных районов Северного Лондона как независимый немецкоговорящий швейцарский журналист Маркус Швейцер, — настаиваю я, игнорируя эту эмоциональную вспышку.

— Чтобы легче было меня убрать. Это ясно любому, кто знаком с практикой Московского центра. Вам, наверное, этого не понять. Сообщая центру свой адрес в Лондоне, я посылаю им инструкцию, где и как меня ликвидировать. Обычное дело, когда речь идёт о подозреваемом предателе. Москва с удовольствием придумает для меня наиболее изощрённую казнь. Я не поеду.

— Несколько затейливый способ, вы не находите? — говорю я, ничуть не растроганный его признаниями. — Вытащить вас в Лондон, чтобы там убить. Почему бы не привезти в безлюдное место вроде этого, пристрелить и закопать в яме? А потом дать утечку вашим друзьям в Йорке, что вы уже дома, в Москве, после выполненного задания? Что вы молчите? Может, эта смена настроения как-то связана с вашим другом, о котором вы не хотите мне рассказать? С вашим лондонским спутником? У меня такое чувство, что я с ним знаком. Это возможно?

Я включил интуицию. Сложил два и два и получил пять. Я вспоминаю нашу непринуждённую встречу в общежитии, когда Джайлс передавал мне агента Сергея. Мы ещё не успели постучать, как дверь открылась и выглянул весёлый парень с серьгой в ухе и «конским хвостом». Он успел сказать кому-то: «Эй, Серж, у тебя есть..», потом увидел нас и с тихим «упс» закрыл дверь, словно давая нам понять, что мы его не видели.

Я включаю память. Анастасия-Аннета и кто она там ещё — не просто беглая тень из моего полузабытого прошлого, а фигура во плоти, важная и весьма компетентная, очень похожая на ту, кого мне только что описали.

— Послушайте, Сергей, — говорю я неожиданно задушевным тоном, — что мешает вам провести лето в Лондоне под именем Маркуса Швейцера? Может, вы запланировали отдохнуть в другом месте со своим другом? После напряжённого семестра? К таким вещам мы относимся с пониманием.

— Они хотят меня убрать.

— Расскажите мне про свои планы и про вашего друга, и, может быть, мы придём к обоюдному соглашению.

— Нет у меня никаких планов, Питер. Это ваши фантазии. У вас наверняка свои планы. Я про вас ничего не знаю. Норман был ко мне добр, а вы стена. Вы просто Питер. Вы не мой друг.

— Тогда кто он, ваш друг? — напираю я. — Ну же, Сергей. Все мы люди. Только не говорите мне, что за год жизни в Англии вы ни с кем не подружились. Вообще-то вы должны были нам сообщить, но это мелочи. Будем считать, что у вас с ним ничего серьёзного. Просто решили вместе провести лето. Обычный спутник. Почему нет?

Сергей разворачивается ко мне и с русской свирепостью выпаливает:

— Он не обычный спутник! Он мой сердечный друг!

— В таком случае, — вкрадчиво продолжаю я, — именно такой человек вам нужен, и мы постараемся сделать всё, чтобы он был счастлив. Пусть не в Лондоне, найдём другое место. Он студент?

— Аспирант. Он культурный, — Сергей говорит это по-русски и, чтобы я его понял, поясняет: — Прекрасно разбирается в искусстве.

— Изучает физику, как и вы?

— Нет. Английскую литературу. Ваших великих поэтов. Всех поэтов.

— Он знает, что вы русский агент?

— Он стал бы презирать меня, если бы узнал.

— Даже при том, что вы работаете на британцев?

— Он презирает всякий обман.

— Значит, нам не о чем беспокоиться, не так ли? Просто напишите на листке его имя.

Он берёт из моих рук блокнот и ручку и, повернувшись ко мне спиной, начинает писать.

— И когда он родился, это вам наверняка известно, — добавляю я.

Он дописывает, вырывает из блокнота страничку, складывает её и вручает мне величественным жестом. Я разворачиваю бумажку и, бросив взгляд на имя, засовываю её в конверт с другими дарами, а блокнот забираю.

— Итак, Сергей, — говорю я потеплевшим тоном. — В ближайшие дни мы решим вопрос с вашим Барри. Позитивно и творчески, насколько это возможно. И мне не придётся сообщать в Министерство внутренних дел, что вы прекратили сотрудничество с нами. И тем самым нарушили условия вашего проживания. Всё так?

Ветровое стекло обдаёт новая завеса дождя.

— Сергей согласен, — следует ответ.

Я немного проехал и остановился под каштанами, где не так свирепствуют ветер и дождь. Сидящий рядом Сергей ушёл в себя в позе надменной отстранённости и делает вид, что разглядывает пейзаж.

— Давайте ещё немного поговорим о вашей Аннете, — предлагаю я, выбрав самый непринуждённый тон. — Или вернёмся к её изначальному имени Анастасия, под которым она вам преподавала? Расскажите о её талантах.

— Она великолепный лингвист, замечательная женщина, прекрасно образованная, а также мастер конспирации.

— Возраст?

— Я бы сказал, пятьдесят. Может, пятьдесят три. Не красавица, но с достоинством и харизмой. Это отражается на её лице. Такая могла бы верить в Бога.

Сам Сергей в Бога верит, как он признался своим дознавателям. Но его вера — закрытая тема. И как интеллектуал он не питает никаких чувств к церковникам.

— Рост?

— Я бы сказал, метр шестьдесят пять.

— Голос?

— Анастасия говорила с нами только на английском, который знает в совершенстве.

— Вы никогда не слышали, как она говорит по-русски?

— Нет, Питер. Никогда.

— Ни словечка?

— Нет.

— А по-немецки?

— Один раз она заговорила на немецком. Чтобы процитировать Гейне. Это немецкий поэт эпохи романтизма. Еврей по происхождению.

— Как вам кажется, по её выговору, откуда она, географически? Из какого региона?

Я ожидал, что он серьёзно задумается, но ответ последовал мгновенно:

— По-моему, судя по манере держаться, по её тёмным глазам и смуглому лицу, по интонациям, она из Грузии.

Будь поскучнее, настраиваю я себя. Держись как профессионал средней руки.

— Сергей?

— Да, Питер?

— Когда вы с Барри собираетесь отправиться в отпуск?

— В августе. Хотим пройти, как пилигримы, по историческим местам британской культурной и духовной свободы.

— А когда начинается новый семестр?

— Двадцать четвёртого сентября.

— Так, может, перенести отпуск на сентябрь? Скажите ему, что у вас в Лондоне важный исследовательский проект.

— Я не могу. Барри захочет поехать со мной.

Но у меня в голове уже проносятся альтернативные варианты.

— А как насчёт такого? Мы посылаем вам официальное письмо на бланке, ну, скажем, Гарвардского университета, физического факультета, с высокой оценкой вашей работы в Йорке. Вам предлагают двухмесячную летнюю стипендию исследователя в Гарварде, июль-август, с полным обеспечением и гонораром. Вы покажете это Барри. А когда закончите ваши дела в Лондоне в роли Маркуса Швейцера, вы с Барри можете вернуться к изначальному плану и прекрасно провести время, потратив щедрые доллары, которые Гарвард вам заплатил за ваши исследования. Ну как, сработает? Да или нет?

— Если письмо будет выглядеть убедительно, а гонорар — реалистично, мне кажется, Барри испытает гордость за меня, — отвечает он.

Некоторые шпионы-легковесы изображают из себя тяжеловесов. А другие являются таковыми, сами того не желая. Если воспалённая память меня не обманывает, в ту минуту Сергей перешёл в тяжёлую категорию.

Сидя в машине, мы обсуждаем как два профессионала, каким должен быть его ответ Аннете в Копенгагене: черновой вариант тайнописи с заверениями, что Сергей выполнит все инструкции Московского центра, и сопроводительное письмо, текст которого я оставляю его эротическому воображению, с одной оговоркой: и то и другое должно получить моё одобрение, прежде чем будет отправлено.

Напоследок решив — не в последнюю очередь для собственного удобства, — что Сергею будет легче работать с куратором-женщиной, я сообщаю ему, что отныне по всем рутинным вопросам он переходит под начало Дженнифер, она же Флоренс. Я привезу Дженнифер в Йорк для знакомства и обсуждения, под каким прикрытием они будут общаться: вряд ли она станет его девушкой, слишком высокая и хороша собой… ещё, того гляди, Барри обидится. Я остаюсь его покровителем, а Дженнифер будет мне обо всём докладывать. А про себя я тогда подумал: какой бы бес ни вселился в неё на бадминтонном корте, эта многообещающая операция — хорошее испытание, чтобы восстановить её боевой дух и проверить профессиональные навыки.

На заправке при подъезде к Йорку я вкладываю свои денежки в два сэндвича с яйцом и кресс-салатом и две бутылки шипучего лимонада. Джайлс наверняка бы выставил целую корзинку со снедью из «Фортнума». Закончив пикник, мы с Сергеем вытряхиваем крошки с сидений, после чего я его подбрасываю до автобусной остановки. Он делает попытку меня обнять. Вместо этого я пожимаю ему руку. Удивительно, но ещё довольно рано. Я возвращаю арендованный автомобиль и удачно ловлю скоростной поезд до Лондона, даже успеваю сводить Прю в индийский ресторанчик по соседству. Так как обсуждение конторских дел под запретом, за ужином наша беседа сворачивает на постыдные деяния Большой Фармы. Дома мы смотрим новости по Четвёртому каналу и на этой неопределённой ноте отправляемся спать, вот только сразу уснуть мне не удаётся.

Флоренс так и не ответила на запись, оставленную на автоответчике. Вердикт подкомитета Казначейства по операции «Розовый бутон», если верить загадочному мейлу от Вив, «ожидаем с минуты на минуту». Если эти предзнаменования не кажутся мне сейчас чересчур зловещими, то только по одной простой причине: я слишком возбуждён невероятной цепочкой взаимосвязей, которую раскрыл мне агент Сергей со своей Аннетой. Это мне напомнило афоризм моего наставника Брина Джордана: «Когда долго работаешь шпионом, шоу начинает повторяться».

Рано утром в среду, добираясь подземкой до Камден-тауна, я пытаюсь трезво оценить стоящие передо мной задачи. Как поступить с нарушением субординации со стороны Флоренс? Доложить в управление кадров и инициировать полномасштабное дисциплинарное разбирательство под председательством Мойры? Избави бог. Лучше поговорить с ней один на один за закрытыми дверями. И закончить на позитиве, наградив её перспективным делом агента Камертона.

Когда я вхожу в тёмную прихожую Гавани, меня поражает непривычная тишина. Вот стоит велосипед Ильи, но где он сам? Где остальные? Я поднимаюсь на один пролёт — ни звука. Все двери закрыты. Поднимаюсь ещё на один. Дверь в каморку Флоренс заклеена маскировочной лентой. Предупреждающий красный знак «Не входить». Дверная ручка обработана воском. Зато дверь в мой кабинет открыта настежь. На моём столе лежат две распечатки. Первая, служебная записка от Вив, извещает всех, что после надлежащего рассмотрения соответствующим подкомитетом Казначейства операция «Розовый бутон» отменена по причине непропорциональных рисков.

Вторая, служебная записка от Мойры, ставит в известность все заинтересованные отделы, что Флоренс уволилась со службы начиная с понедельника и что запущена процедура разрыва трудовых отношений в соответствии с предписаниями Главного офиса.

Сначала включи мозги, потом будешь разруливать кризис. Если верить Мойре, Флоренс подала рапорт об увольнении за четыре часа до выхода с нами на корт — возможно, это и была причина её ненормального поведения. Почему она уволилась? На первый взгляд из-за отмены операции «Розовый бутон», но не спеши с выводами. Медленно перечитав оба документа по третьему разу, я выхожу на лестничную площадку и, сложив ладони рупором, выкрикиваю:

— Ну-ка, все вышли! Сию минуту!

Мои подчинённые боязливо выползают из-за закрытых дверей. После разговора с ними я мысленно складываю кусочки головоломки — по крайней мере из того, что людям известно или чем они готовы поделиться. В понедельник утром, около одиннадцати, когда я был далеко отсюда, в мрачном Нортвуде, Флоренс известила Илью, что ей предстоит встреча с Домом Тренчем у него в офисе. По словам Ильи, вполне надёжного источника, эта перспектива вызвала у неё скорее озабоченность, чем радостное оживление.

В час пятнадцать, когда Илья наверху отвечал за коммуникацию, а остальная команда на первом этаже в кухне ела бутерброды и сидела в своих смартфонах, в дверях появилась Флоренс после свидания с Домом. Шотландка Дениз, следующая за ней в неофициальной иерархии, которая обычно подхватывала её агентов, когда Флоренс была занята или в отъезде, озадаченно сообщила мне:

— Она стояла на пороге, Нат, очень долго, и таращилась на нас так, словно мы все сумасшедшие.

— Она что-нибудь сказала?

— Ни слова, Нат. Просто смотрела.

Из кухни Флоренс поднялась к себе наверх и закрыла за собой дверь, а «через пять минут, — это уже снова Илья, — вышла с пакетом из супермаркета, куда положила шлёпанцы, фотографию покойной матери с рабочего стола, кардиган, который надевала, когда отключали отопление, и всякие девичьи штучки-дрючки из выдвижного ящика». Как Илье удалось разглядеть такую коллекцию в одну секунду, мне не очень понятно, так что делаем скидку на художественный вымысел.

Она расцеловала меня по-русски, троекратно, — Илью так и распирало, — потом ещё обняла и сказала, что это за всю команду. Я её спросил: «А что случилось, Флоренс?» — помня, что нельзя называть её Фло. И она ответила: «Ничего особенного, Илья. Просто корабль захватили крысы, и я соскочила на берег».

Вот такими, за неимением других свидетельств, были её прощальные слова. Она переговорила с Домом, написала заявление об уходе, вернулась в Гавань, собрала пожитки и примерно в 15.05 вышла на улицу уже безработная. А через несколько минут в зелёном конторском микроавтобусе приехали два молчаливых представителя службы внутренней безопасности — не крысы, захватившие корабль, а «хорьки», как все их называют, — вынесли её компьютер и стальной шкафчик, по очереди допросили всех членов моей команды, не передавала ли им Флоренс что-нибудь на хранение и не обсуждала ли с ними причины своего ухода. И, получив необходимые заверения по обоим пунктам, опечатали её кабинет.

Призвав всех вернуться к текущей работе (пустая надежда), я выхожу из здания, сворачиваю в боковую улочку и, пройдя в хорошем темпе минут десять, устраиваюсь в кафе и заказываю двойной эспрессо. Дыши размеренно. Выстраивай приоритеты. Я звоню Флоренс на мобильный… а вдруг? Мёртвый номер. А её автоответчик на домашнем телефоне в Хемпстеде огорошивает меня презрительным мужским голосом молодого аристократа: «Если вы звоните Флоренс, то она здесь больше не живёт, так что проваливайте». Я набираю номер Дома, но отвечает Вив:

— К сожалению, у него весь день встречи, Нат, одна за другой. Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Боюсь, что нет, Вив, спасибо. А эти встречи, одна за другой, у него в рабочем кабинете или рассредоточены по всему городу?

Она пытается уйти от прямых ответов? Ну конечно.

— Дом не принимает звонки, Нат. — И тут она просто отключается.

— Нат, дружище. — Дом изображает предельное удивление, используя моё имя как оружие (его новая манера). — Всегда рад тебя видеть. У нас назначено? Может, завтра? Если честно, я по уши в делах.

В доказательство сказанного его рабочий стол завален бумагами, и это только подтверждает мою догадку, что он всё утро ждал моего появления. Дом, как известно нам обоим, не из тех, кто идёт на открытую конфронтацию. Его жизнь выстроена как лавирование между проблемами, которые он не в силах решить в открытую. Я опускаю щеколду на двери и сажусь в кресло для важных посетителей. А Дом остаётся сидеть за столом, погруженный в деловые бумаги.

— Ты не уйдёшь, да? — спрашивает он после затяжного молчания.

— Если ты не против, Дом.

Он берёт с подноса очередную папку и погружается в её изучение.

— Жалко «Розовый бутон», — говорю я, выдержав приличную паузу.

Он меня не слышит. Весь погружён в чтение.

— И Флоренс тоже жалко, — размышляю я вслух. — Потеряли одного из лучших специалистов по России. Можно взглянуть на отчёт? Он, случайно, не здесь?

Дом по-прежнему весь в бумагах.

— Какой отчёт? Ты о чём?

— Отчёт подкомитета Казначейства. Где сказано про непропорциональные риски. Можно мне его прочитать?

Голова если и поднялась, то едва заметно. Раскрытая папка по-прежнему значит для него гораздо больше.

— Нат, должен тебе напомнить, что как временный работник Лондонского управления ты не имеешь допуска к документам такого уровня. Ещё есть вопросы?

— Да, Дом, есть. Почему Флоренс подала в отставку? Зачем ты меня отправил в Нортвуд с этим дурацким заданием? Ты что, собирался к ней подкатить?

Голова наконец вскидывается.

— Это скорее по твоей части.

— Так почему же?

Он откидывается назад. Я жду, когда пальцы сложатся свадебной пирамидкой. Что и происходит. А теперь последует заготовленная речь.

— Нат, как ты, вероятно, догадываешься, я заранее получил решение подкомитета. Строго конфиденциально.

— Когда?

— Тебя это никоим образом не касается. Можно я продолжу?

— Пожалуйста.

— Флоренс, как нам обоим известно, трудно назвать человеком зрелым. Это главная причина, почему её придержали. Талантливая, никто не спорит, уж тем более я. Вместе с тем её презентация операции «Розовый бутон» ясно показала, что она эмоционально… я бы сказал, излишне эмоционально… заинтересована в результате, что пошло бы во вред и ей, и нам. Я надеялся, неофициальный намёк, до того как мы получим решение подкомитета, смягчит её разочарование.

— И ты отослал меня в Нортвуд, чтобы я не мешал тебе щёлкнуть её по носу. Очень продуманно.

Но Дом и ирония несовместимы, особенно когда он служит объектом.

— В общем, если говорить о её внезапном уходе из Конторы, то по большому счёту мы можем себя только поздравить, — продолжает он. — На решение подкомитета о приостановке операции «Розовый бутон» из соображений национальной безопасности она отреагировала неадекватной истерикой. Служба от неё избавилась, и слава богу. Расскажи мне про вчерашнюю встречу с Камертоном. Виртуозно проделано. Старый добрый Нат во всей красе. Как ты оцениваешь его инструкции из Москвы?

Привычка Дома быстро менять тему, дабы вывернуться из-под неприятельского огня, мне тоже хорошо знакома. Хотя в данном случае он сыграл мне на руку. Я не считаю себя хитрецом, но благодаря ему мои ставки растут. Единственный человек, который может когда-нибудь мне рассказать, что произошло между ним и Флоренс, — это сама Флоренс, вот только она недоступна. Значит, двигайся в нужном направлении.

— Как я оцениваю его инструкции? Об этом лучше спросить у Русского отдела, — подыгрываю я ему с такой же непринуждённостью.

— То есть?

Я продолжаю легко, но твёрдо. Старый русский жук подливает холодной воды в костерок неопытного коллеги.

— Дом, ты, кажется, забыл. Камертон — спящий агент. Он был к нам заброшен на перспективу. И ровно год провёл в спячке. Пришло время Московскому центру его разбудить, отряхнуть с него пыль, дать ему холостой пробег и убедиться, что он всё ещё под рукой. А когда подтвердит, снова уснёт в своём Йорке.

Дом, похоже, собирается со мной поспорить, но потом передумывает.

— И какова же, по-твоему, должна быть наша тактика? Если принять твою точку зрения, что я пока не готов сделать, — реагирует он несколько раздражённо.

— Ждать и наблюдать.

— А пока мы ждём и наблюдаем, должны ли мы поставить об этом в известность Русский отдел?

— Если ты хочешь, чтобы они прибрали дело к своим рукам и отретушировали его так, чтобы Лондонское управление осталось ни при чём, то сейчас самое время.

Он надувает губы и отворачивается, словно для того, чтобы посоветоваться с вышестоящим начальством.

— Ну что ж, Нат, — в его голосе звучит насмешка, — будем ждать и наблюдать, как ты предлагаешь. Держи меня в курсе будущих событий, какими бы тривиальными они ни казались. И спасибо, что заглянул, — добавляет он и снова погружается в бумаги.

— Однако, — говорю я, оставаясь в кресле.

— Однако что?

— Инструкции Камертону содержат подтекст, намекающий на то, что стандартным холостым пробегом дело может не ограничиться.

— Минуту назад ты утверждал обратное.

— Суть в том, что там содержится элемент секретности, к которой ты не имеешь допуска.

— Глупости. Какой ещё элемент?

— Сейчас не лучшее время, чтобы добавлять твоё имя в список посвящённых. Может вызвать ненужные вопросы у Русского отдела. Тебе это не надо, да и мне тоже.

— Почему мне это не надо?

— Если интуиция меня не подводит, перед нами может открыться, хотя это ещё требует подтверждения, золотая возможность для Гавани и Лондонского управления разработать операцию, у которой будет два автора, ты и я. И никакой подкомитет Казначейства не сумеет её завернуть. Ты готов меня выслушать или мне прийти в более удобное время?

Он со вздохом откладывает бумаги в сторону.

— Может, ты знаком, в общих чертах, с делом моего бывшего агента Дятла? Или тебя тогда ещё не было на свете? — спрашиваю я.

— Разумеется, знаком. Кто ж его не читал! Триест. Резидент, бывший агент КГБ, старый волк, консульское прикрытие. Помнится, ты его завербовал, играя с ним в бадминтон. Позже он принялся за старое и вернулся к оппозиции… если вообще из неё выходил. К твоим большим достижениям я бы не стал его причислять. И почему мы вдруг заговорили о Дятле?

Для зелёного выскочки Дом неплохо проделал домашнюю работу.

— Дятел был нашим надёжным и ценным источником всю дорогу, кроме последнего года, — сообщаю я ему.

— Если ты так считаешь. Есть и другие точки зрения. А по существу?

— Я бы хотел обсудить с ним инструкции, которые Московский центр прислал Камертону.

— С кем?

— С Дятлом. Услышать его мнение. Взгляд изнутри.

— Ты с ума сошёл.

— Возможно.

— Ты потерял голову с последними остатками мозгов. Дятел официально признан токсичным. Это значит, что никто в Конторе не может к нему подойти на пушечный выстрел без личного, в письменном виде, разрешения главы Русского отдела, который как раз сейчас затворничает в Вашингтоне, округ Колумбия. Дятел — абсолютно ненадёжный, двуличный, внедрённый русский преступник.

— То есть твой ответ «нет»?

— Не просто «нет», а только через мой труп. Ныне и присно и во веки веков. Я сию минуту составляю письменный запрет, а копию отсылаю в дисциплинарный комитет.

— А тем временем, с твоего разрешения, я бы хотел недельку поиграть в гольф.

— Мать твою так, ты же не играешь в гольф.

— А если Дятел пожелает со мной встретиться и выяснится, что его взгляд на московские инструкции Камертону представляет интерес, может, ты задним числом решишь, что отдал мне такой приказ. И советую тебе дважды подумать, прежде чем отправлять в дисциплинарный комитет это грубое письмо.

Я уже подошёл к дверям, когда он меня окликает, и я оборачиваюсь.

— Нат?

— Да?

— И что, по-твоему, ты сможешь из него вытянуть?

— Надеюсь, ничего сверх того, что мне уже известно.

— Тогда зачем ехать?

— Затем, что никто не обращается к Директорату по оперативным вопросам по велению интуиции, Дом. Они там любят надёжные разведданные, подтверждённые хотя бы дважды, а лучше трижды. Это, если ты не знал, называется «доказательной базой». То есть их не сильно впечатлят своекорыстные рассуждения бывшего полевого агента, застрявшего в камденской глуши, или толком не проверенного главы Лондонского управления.

— Ты ненормальный, — бросает мне напоследок Дом и утыкается в бумаги.

Я снова в Гавани. Переступив порог и обозрев унылые физиономии сотрудников, я сажусь за стол и начинаю набрасывать письмо своему бывшему агенту Дятлу, он же Аркадий. Пишу как секретарь несуществующего клуба бадминтонистов в Брайтоне. Я приглашаю его привезти смешанную команду игроков в наш чудесный приморский городок. Предлагаю даты, время и обещаю бесплатное проживание. Открытое употребление кодовых слов старо, как Библия, и держится на взаимопонимании между отправителем и получателем. У нас с Аркадием оно основывалось не на каком-то шифре, а на простом принципе: любое утверждение следует воспринимать в обратном смысле. То есть это не я его приглашаю, а жду от него приглашения. На те самые даты, когда он приглашён в несуществующий клуб. Моё радушное гостеприимство читалось как почтительный вопрос, готов ли он меня принять и где именно. А точные временные рамки означали, что меня, в принципе, устроит любое время.

В абзаце максимально близком к реальности, насколько это позволяет прикрытие, я напоминал ему о дружеских отношениях, давно связывавших наши клубы на фоне растущей напряжённости в мире, и подписался: миссис Никола Холлидей. Все эти годы Аркадий знал меня как Ника, притом что моё настоящее имя сверкало на официальной странице консульских представителей в Триесте. Миссис Холлидей не дала своего домашнего адреса. Аркадий знал, куда ей написать, было бы желание.

Закончив, я откинулся на спинку стула и приготовился к долгому ожиданию — этот парень никогда не принимал поспешных решений.

Если затея с Аркадием вызывала у меня некоторое беспокойство, то сражения на корте с Эдом и политические обзоры за Stammtisch всё больше радовали моё сердце, притом что Эд — неохотно в этом признаюсь — укладывал меня на обе лопатки.

Всё произошло словно по мановению волшебной палочки. Он заиграл быстрее, свободнее и веселее, и разница в возрасте стала бросаться в глаза. После двух игр я объективно оценил его прогресс и похвалил себя за внесённый вклад. В других обстоятельствах я бы, наверное, выставил против него кого-то помоложе, но когда я ему предложил такой вариант, он настолько оскорбился, что я тут же сдал назад.

С более важными вопросами всё обстояло не так хорошо. Каждое утро я проверял разные конспиративные адреса в ожидании ответа от Аркадия. Ничего. Но Аркадий, по крайней мере, не был моей личной проблемой, в отличие от Флоренс. Илья и Дениз были с ней в хороших отношениях, но, сколько бы я на них ни нажимал, выяснялось, что они знают о её делах и местонахождении не больше остальных членов команды. Если Мойре и было известно, как с ней связаться, то со мной она уж точно этой информацией не поделилась бы. Всякий раз, когда я пытался себе представить, как не кто-нибудь, а Флоренс могла бросить своих любимых агентов на произвол судьбы, я заходил в тупик. Пытался реконструировать её историческую встречу с Домом Тренчем — и заходил в тупик снова.

После изрядного самокопания я решил проверить удачу на Эде. Маловероятно, конечно. Из моей наскоро придуманной легенды следовало, что мы с Флоренс раз в жизни случайно увиделись в офисе моего приятеля, после чего один раз вчетвером сыграли в бадминтон. А дальше всё держалось на моём интуитивном ощущении, что эти двое с первой встречи положили глаз друг на друга. Но поскольку я теперь знал, в каком эмоциональном состоянии Флоренс тогда пришла в Атлетический клуб, мне трудно было себе представить, что она могла в тот вечер на кого-то положить глаз.

И вот мы с ним сидим за Stammtisch. Мы уже распили по одной кружке, и Эд принёс вторую порцию. А перед тем он меня разделал на корте 4:1, к собственному удовлетворению, чего не скажешь обо мне.

— Ну и как китайцы? — спрашиваю я, улучив подходящий момент.

— Какие китайцы? — переспрашивает он, как всегда погруженный в свои мысли.

— Ресторан «Золотая луна» неподалёку отсюда! Где мы должны были поужинать все вместе, но я в последнюю минуту сорвался спасать сделку, помните?

— Ну да. Отлично. Лоре утка понравилась. Она такой никогда не ела. Официанты её баловали как могли.

— А вторая девушка. Как её звали? Флоренс? Хорошо пообщались?

— Флоренс, ага. Вполне.

Он так меня затыкает или это его обычная грубоватая манера? Как бы то ни было, я делаю следующий заход:

— У вас, случайно, нет её номера телефона? Мне позвонил приятель, у которого она временно работала. Она так ему понравилась, что он хочет ей предложить постоянное место, вот только агентство по трудоустройству на его запросы не отвечает.

Эд задумывается. Морщит лоб. То ли ищет подходящий ответ, то ли делает вид.

— Обычное дело, — соглашается он со мной. — Эти поганцы держали бы её на длинном поводке до конца жизни, если бы могли. Ага. Боюсь, не могу вам ничем помочь.

После чего следует обличительная речь в адрес действующего министра иностранных дел:

— Этот нарцисс, эта итонская элитарная сволочь, ни во что по-настоящему не верит, кроме собственного возвышения… — И дальше, без остановки, всё в том же духе.

Если в период затянувшегося ожидания меня хоть что-то утешало (не считая вечернего бадминтона по понедельникам), то это Сергей, он же Камертон. Нежданно-негаданно он превратился в нашего чудо-агента. На следующий день после окончания семестра Маркус Швейцер, швейцарский журналист-фрилансер, поселился в первом из трёх районов Северного Лондона. Цель его, тотчас одобренная Москвой, заключалась в том, чтобы внимательно изучить эти районы и доложить по инстанции. За неимением Флоренс я назначил его нянькой шотландку Дениз, получившую государственное образование и с детства помешанную на России. Сергей сразу к ней привязался, как к новообретённой родной сестре. Дабы облегчить ей задачу, я разрешил другим членам команды её подменять. Их прикрытие — не проблема. Пусть себя называют начинающими журналистами, или безработными актёрами, или вообще никак. Даже если московская резидентура в Лондоне поставит на уши всю свою кавалерию и средства наблюдения, они останутся с пустыми руками. Бесконечные требования Москвы по уточнению локаций достали бы самого прилежного спящего агента, но Сергей их выполняет, а Дениз и Илья всегда готовы прийти ему на помощь. Затребованные фотографии он делает исключительно со своего мобильного телефона. Ни одна топографическая деталь не ускользает от внимания Аннеты-Анастасии. Когда поступает очередной запрос из Московского центра, Сергей набрасывает ответ на английском и присылает мне на одобрение. Затем он переводит текст на русский, который я незаметно проверяю, прежде чем он его зашифрует, пользуясь одноразовым блокнотом из своей коллекции. Таким образом, Сергей номинально несёт ответственность за собственные ошибки, а его последующая язвительная переписка с Москвой выглядит вполне естественно. Наш отдел фальсификации документов предоставил великолепное приглашение от физического факультета Гарвардского университета. На Барри, дружка Сергея, оно произвело должное впечатление. Благодаря стараниям Брина Джордана в Вашингтоне гарвардский профессор физики ответит на любые вопросы, к месту и не очень, если таковые поступят от Барри или кого-то другого. Я шлю Брину персональную благодарность за его усилия, но моё послание остаётся без ответа.

И ожидание продолжается.

Жду, когда Московский центр прекратит валять дурака и определится уже с районом Лондона. Жду, когда Флоренс выйдет из укрытия и расскажет мне, что заставило её бросить карьеру и своих агентов. Жду, когда Аркадий наконец определится. Или не определится.

И вдруг все разом зашевелились. Аркадий подал голос… без энтузиазма, но всё-таки. Написал он не в Лондон, а на свой излюбленный почтовый адрес в Берне: на простом конверте, направленном Н. Холлидей, наклеена чешская марка, шрифт печатный, а внутри открытка с видом чешского спа-курорта в Карловых Варах и брошюрка на русском языке из отеля в десяти километрах от города. А в брошюрке бланк для заполнения: даты пребывания, тип номера, предполагаемое время заезда, аллергические реакции. Проставленные в квадратах крестики дают понять, что меня ждут в 22.00 в ближайший понедельник. С учётом нашей некогда тёплой дружбы трудно себе представить более нерадушный ответ, но лучше такой, чем никакой.

Используя свой паспорт на имя Николаса Джорджа Холлидея — вообще-то я должен был его сдать по возвращении в Англию, но у меня не потребовали, — я покупаю электронный авиабилет до Праги и расплачиваюсь персональной карточкой. Затем посылаю мейл Эду, мол, наша запланированная игра отменяется, увы. Ответ короткий: «Трус».

В пятницу днём я получаю эсэмэску от Флоренс на личный телефон: «Можем поговорить, если хотите», и далее следует неизвестный мне номер для связи. Я его набираю по предоплатному тарифу и, к своему неожиданному облегчению, натыкаюсь на автоответчик. Я оставляю запись, дескать, позвоню ей через несколько дней, и самому себе кажусь каким-то незнакомцем.

В шесть вечера я делаю общую рассылку для Гавани (копия в отдел кадров): ухожу в отпуск на неделю, с 29 июня по 2 июля. За поиском семейных обстоятельств далеко ходить не нужно: моя дочь Стеф после затяжной тишины в эфире объявила, что она до нас снизойдёт в воскресенье на ланч вместе с «другом-вегетарианцем». В жизни порой наступает минута для осторожного примирения сторон. На мой взгляд, это ещё не она, но я понимаю, что долг есть долг.

Собираясь в Карловы Вары, я внимательно проверяю вещи — нет ли на них меток из прачечной или других знаков, несовместимых с образом Ника Холлидея. Прю, закончив долгий телефонный разговор со Стеф, поднимается наверх, чтобы помочь мне упаковаться и заодно поделиться услышанным. Но её неожиданный вопрос как-то не располагает к гармонии.

— Ты уверен, что надо тащить в Прагу всё снаряжение для бадминтона?

— Это любимая игра чешских шпионов, — отвечаю я. — Друг-вегетарианец — мальчик или девочка?

— Мальчик.

— Мы с ним уже знакомы или будем знакомиться?

Из многочисленных бойфрендов Стеф я только с двумя сумел найти общий язык. И оба оказались геями.

— Это Джуно, если помнишь такое имя. Они к нам проездом в Панаму. Джуно — уменьшительное от Джунаид, как она мне объяснила, что означает «боец». Уж не знаю, делает ли его это более привлекательным в твоих глазах.

— Поглядим.

— Они вылетают из Лутона в три часа утра. Так что ночевать у нас не будут, можешь расслабиться.

Да уж. Новый бойфренд в спальне дочери и запашок дури из-под двери плохо монтируются с моим представлением о семейной идиллии, особенно когда я собираюсь в дорогу.

— Кого, чёрт возьми, интересует Панама? — теперь уже я спрашиваю раздражённым тоном.

— Например, Стеф. Ещё как интересует.

Не разобрав подтекста, я резко разворачиваюсь к жене:

— Что ты хочешь сказать? Она собирается там остаться? На губах Прю заиграла улыбка:

— Знаешь, что она мне сказала?

— Пока нет.

— Мы можем вместе приготовить к ланчу киш. Я и Стеф. Джуно любит спаржу. И не пьёт. Он мусульманин, и при нём мы не должны говорить об исламе.

— Лучше не придумаешь.

— Мы со Стеф лет пять не готовили вместе. Если помнишь, она считала, что на кухне должны работать мужчины. А мы — нет.

Проникшись духом предстоящего события, я отправляюсь в супермаркет, где покупаю несолёное масло и хлеб из пресного теста — две знаковые составляющие гастрономических предпочтений Стеф, а себе, человеку грубому и невоспитанному, бутылку ледяного шампанского, которое гостю пить нельзя. А если ему нельзя пить, то и Стеф, вероятно, не будет — не удивлюсь, если она скоро обратится в ислам.

Вернувшись домой, я застаю эту парочку в прихожей. А дальше одновременно происходят две вещи. Вежливый, хорошо одетый молодой индиец делает шаг вперёд и забирает у меня пакет с продуктами. А Стеф обвивает мою шею и вжимается лицом мне в плечо, потом отстраняется и говорит:

— Это мой папка! Джуно, правда, он классный? Вежливый индиец снова делает шаг вперёд, на этот раз чтобы официально пожать мне руку. У дочери на безымянном пальце я замечаю весьма красноречивого вида кольцо, но, зная Стеф, понимаю, что лучше помалкивать, пока она сама всё не расскажет.

Женщины уходят на кухню готовить пирог. Я открываю шампанское и вручаю каждой наполненный бокал, после чего возвращаюсь в гостиную и предлагаю бокал Джуно, так как не всегда принимаю на веру слова Стеф о её ухажёрах. Он берёт бокал без возражений и дожидается, когда его пригласят сесть. Я ступил на незнакомую территорию. Он извиняется за то, что их неожиданный визит нас наверняка удивил. Со Стеф, говорю я, мы уже давно ничему не удивляемся. Это его успокаивает. Я спрашиваю, почему Панама. Ответ: он студент-зоолог, и Смитсоновский институт предложил ему провести полевые исследования больших летучих мышей на Барро-Колорадо, одном из островов Панамского канала, а Стеф едет с ним.

— Только если на мне нет никаких паразитов, папа, — подаёт голос Стеф, выглядывая в фартуке из кухни. — Меня будут окуривать, мне ни на кого нельзя дышать, я даже не смогу, блин, ходить в своих новеньких туфельках, да, Джуно?

— В туфлях можно, только сверху надо надевать бахилы, — объясняет мне Джуно. — И никого там не окуривают. Это всё твои фантазии, Стеф.

— И, выходя на берег, надо проверять, нет ли там крокодилов. Но Джуно будет брать меня на руки, правда?

— И лишать крокодилов плотного обеда? Ну нет. Мы же едем, чтобы сохранять живую природу.

Стеф, громко расхохотавшись, закрывает дверь.

За ланчем она всем демонстрирует своё обручальное кольцо, но делает это, в сущности, для меня, поскольку матери уже всё выболтала на кухне. Джуно признаётся, что они ждут, когда Стеф окончит университет, а с этим дело затягивается, так как она переключилась на медицину. Нам она об этом ничего не сообщала, но мы с Прю научились спокойно реагировать даже на такие судьбоносные откровения.

Оказывается, Джуно хотел официально попросить у меня её руки, но Стеф твёрдо заявляет, что её рука никому, кроме неё самой, не принадлежит. Он всё равно обращается ко мне через стол за согласием, на что я отвечаю: это ваше решение, и вы можете располагать временем по своему усмотрению. Он обещает так и сделать. Они хотят детей — шестерых, вставляет Стеф, — но это в будущем, а пока Джуно хотел бы познакомить нас со своими родителями. Они оба учителя в Мумбай и планируют посетить Англию на Рождество. Далее он интересуется моей профессией. Стеф толком не смогла объяснить, а родителям наверняка будет интересно. Это государственная или социальная служба? Стеф не могла сказать точно.

Подперев одной рукой подбородок, а другой держа за руку Джуно, дочь ждёт моего ответа. Я не ожидал, что она сохранит наш разговор на альпийском подъёмнике в тайне, и не считал себя вправе от неё этого требовать. Но, как выясняется, сохранила.

— Государственная, какая же ещё, — отвечаю я со смехом. — С иностранным уклоном. Я торговый представитель её величества в скромном дипломатическом статусе. Больше, пожалуй, мне нечего добавить.

— То есть торговый советник? — уточняет Джуно. — Я могу им сказать, что вы британский торговый советник?

— Разумеется, — заверяю я его. — Торговый советник, вернувшийся в родные пенаты и живущий на подножном корму.

Тут в разговор встревает Прю:

— Дорогой, не говори глупости. — И, обращаясь к гостю: — Нат всегда скромничает.

— Джуно, — это уже Стеф. — Он преданно служит короне, и служит классно. Да, папочка?

После их ухода мы с Прю делимся впечатлениями. Всё это немного похоже на сказку, но если завтра молодые разбегутся, наша Стеф, возможно, снова станет прежней. Мы принимаем душ и ложимся раньше обычного, потому что хотим ещё заняться любовью, а на рассвете у меня самолёт.

— И кого ты там припрятал в Праге? — ехидно спрашивает меня Прю на пороге спальни.

Я ей говорил, что лечу на конференцию в Прагу, а не в Карловы Вары прогуляться по лесу с Аркадием.

Если я до сих пор умалчивал о кое-какой информации, полученной во время бесконечного ожидания, то только потому, что поначалу не придал ей значения. В пятницу под вечер, когда наша Гавань уже готовилась к предстоящим выходным, отдел внутренних расследований, обычно пребывающий в летаргическом сне, поделился своими находками по трём северным районам Лондона из списка Сергея. Помимо бесполезных наблюдений, связанных с водными артериями, церквями, линиями электропередачи, объектами исторического значения и архитектурными памятниками, они указали в сноске, что «все три названных района» соединены между собой велосипедной дорожкой от Хокстона до Центрального Лондона. Для удобства они приложили крупномасштабную карту, где пометили эту дорожку розовым цветом. В данную минуту она как раз лежит передо мной.

Не много было написано — и, надеюсь, никогда не будет много — об агентах, которые все лучшие годы своей жизни шпионят на нас, получая взамен зарплату, премии и щедрую пенсию, после чего без лишнего шума, не засветившись и не став перебежчиками, мирно доживают в стране, которую они добросовестно предавали, или в другом столь же приятном мирке.

Вот таким человеком был Дятел, известный также как Аркадий, некогда глава резидентуры Московского центра в Триесте, мой бывший противник на бадминтонном корте и по совместительству британский агент. Его добровольному переходу на сторону либеральной демократии предшествовала бурная жизнь порядочного, в сущности, человека (лично моя точка зрения, отнюдь не общепринятая), с самого рождения раскрученного на карусели современной России.

Незаконнорождённый сын тбилисской проститутки еврейских кровей и грузинского православного священника, он был тайно воспитан в христианской вере. Но потом своими школьными успехами обратил на себя внимание идеологически правильных учителей, отрастил вторую голову и обратился в новую веру — марксизм-ленинизм.

В шестнадцать лет им заинтересовался КГБ, он прошёл подготовку тайного агента и был внедрён в среду христианских контрреволюционных элементов в Северной Осетии. Как бывший верующий (а может, и не бывший) он идеально подходил для поставленной задачи. Многие из тех, кого он выдал, были расстреляны.

За хорошую работу он получил низший офицерский чин госбезопасности и быстро завоевал репутацию исполнительного человека, думающего об «общей справедливости». Это не мешало ему посещать вечернюю школу, где преподавали высшую марксистскую диалектику, и изучать иностранные языки, что в результате позволило ему заняться разведдеятельностью за рубежом.

Он выполнял различные миссии, в том числе «с применением особых мер» — то есть ликвидировал кого надо. Пока он себя не запятнал окончательно, его отозвали в Москву и обучили более тонкому искусству фейковой дипломатии. В качестве полевого агента под дипломатическим прикрытием он послужил в резидентурах Брюсселя, Берлина и Чикаго, поучаствовал в разведоперациях и контрнаблюдении, работал с агентами, которых никогда в глаза не видел, загружал и очищал шпионские тайники, а заодно продолжал «нейтрализовывать» реальных или выдуманных врагов советского государства.

Правда, никакой патриотический запал не помешал ему по зрелом размышлении сделать переоценку пройденного пути — от матери-еврейки и не совсем искреннего отречения от христианской веры к безоговорочному принятию марксизма-ленинизма. Но после падения Берлинской стены его мечты о золотом веке либеральной демократии в русском стиле, народном капитализме и всеобщем процветании снова возродились из пепла.

И какую же теперь роль играет Аркадий в сильно затянувшемся возрождении родины-матери? Он остаётся её верным сторонником и защитником. Он охраняет её от саботажников и мародёров, как иностранных, так и местного разлива. Он отдаёт себе отчёт в изменчивости истории. За всё надо бороться. Что КГБ больше нет, это даже хорошо. Новая идейная шпионская служба защитит российский народ, а не только его вождей.

Окончательному разочарованию Аркадия способствует бывший товарищ по оружию Владимир Путин, который подавляет стремление Чечни к независимости и ссорится с его родной Грузией. Путин, в прошлом третьестепенный шпион, превратился в автократа, воспринимающего жизнь в понятиях конспирации. По мнению Аркадия, благодаря Путину и его банде закоренелых сталинистов Россия, вместо того чтобы идти к светлому будущему, скатывается назад в тёмное, зашоренное прошлое.

— Вы человек Лондона? — лает он мне в ухо по-английски.

Мы, два дипломата — формально консулы, — российский и британский, отдыхаем на ежегодной новогодней вечеринке в ведущем спортклубе Триеста, где за три месяца мы с ним пять раз сыграли в бадминтон. На дворе зима 2008 года. После августовских событий Москва приставила Грузии пистолет к виску. Оркестр с жаром играет хиты шестидесятых. Ни у какого соглядатая или скрытого микрофона шансов нет. Шофёр и телохранитель Аркадия, который всегда внимательно следил с балкона за нашей игрой на корте и даже сопровождал нас в раздевалку, сегодня кружится с новой подружкой на другой стороне танцпола.

Вроде бы я ему ответил: «Да, я человек Лондона», — но из-за шума-гама сам себя не услышал. Во время нашей третьей игры я спонтанно забросил ему удочку и с тех пор ждал этого момента. Оказывается, ждал не только я.

— Передайте Лондону, что он согласен.

Он? То есть тот, кем он должен стать.

— Работать он будет только с вами, — продолжает Аркадий на английском. — А ровно через четыре недели, в обычное время, с яростным напором, он сыграет с вами на корте одиночку. Официально пригласит вас по телефону. Передайте Лондону, что нужны две одинаковых ракетки с полой рукояткой. Чтобы в подходящий момент ими обменяться в раздевалке. Устройте это для него.

— А что он желает взамен? — спрашиваю я.

— Свободы для его граждан. Всех граждан. Он не материалист. Скорее идеалист.

Сомневаюсь, что когда-либо ещё вербовка агента проходила так гладко. Но после двух лет работы на нас в Триесте мы Аркадия потеряли — его отозвал Московский центр, он у них был номером два по Северной Европе. Он отказывался выходить на контакт, пока был в Москве. Когда его отправили в Белград на пост атташе по культуре, моё начальство не захотело, чтобы я засветился где-то рядом с ним, поэтому меня определили консулом по внешней торговле в Будапеште, откуда я им и руководил.

А в последние годы службы наши аналитики стали замечать в его отчётах признаки сначала преувеличений, затем и откровенных фальсификаций. Они это восприняли гораздо серьёзнее, чем я. Для меня это было всего лишь обычным свидетельством того, что агент стареет и устаёт, понемногу сдают нервы, но он не желает обрубать концы. И только после того, как хозяева Аркадия с обеих сторон — Московский центр с размахом, а мы куда скромнее — произнесли тосты в его честь и увешали медалями за бескорыстное служение как одним, так и другим идеалам, мы узнали из независимых источников, что по мере приближения конца обеих карьер он старательно закладывал основание для третьей: отрезал себе жирные куски от родного криминального пирога, да такие, каких ни его российские, ни британские работодатели не могли себе даже вообразить.

Автобус, везущий меня из Праги, ныряет в темноту. Чёрные холмы по обе стороны дороги вырастают на глазах на фоне вечернего неба. Высоты я не боюсь, а вот погружения недолюбливаю и сейчас спрашиваю себя, что я здесь делаю и как я себя уговорил отправиться в это безумное путешествие, на которое десять лет назад и сам бы добровольно не отважился, и сотруднику вдвое моложе такого не пожелал бы. В уже далёком прошлом, когда мы проходили тренировочные курсы для полевых агентов, вечером после долгого дня, попивая виски, мы обсуждали фактор страха: как взвешивать риски, чтобы его минимизировать. Только тогда вместо слова «страх» мы говорили «смелость».

В окна ударяет свет. Мы выехали на главную автостраду Карловых Вар, бывшего Карлсбада, любимого курорта русской номенклатуры со времён Петра Первого, который нынче превратился в её полноценный филиал. Сверкающие отели, купальни, казино и ювелирные магазины с глянцевыми витринами чинно проплывают мимо. А между ними течёт река с солидным пешеходным мостом. Двадцать лет назад, когда я приезжал сюда для встречи с чеченским агентом, проводившим здесь заслуженный отдых с любовницей, город ещё только избавлялся от тоскливой серости советского коммунизма. Самой большой гостиницей была «Москва», а настоящую роскошь могли предоставить только уединённые бывшие дома отдыха, где ещё не так давно важные партийные работники со своими нимфами уединялись подальше от пролетарских глаз.

21.10. Конечная остановка. Я неспешно выхожу из автобуса. Не дай бог иметь вид человека, не знающего, куда идти. Или медлящего с какой-то скрытой целью. Я — турист. Простой пешеход, проще не бывает. Я с интересом озираю окрестности, как полагается. Через плечо перекинута дорожная сумка, из которой торчит рукоять бадминтонной ракетки. Я такой среднеобеспеченный английский зевака глуповатого вида, вот только на шее у меня не висит путеводитель в пластиковом пакетике. Я с восхищением останавливаюсь перед афишей местного кинофестиваля. Может, купить билет? Другая возвещает о лечебных чудесах знаменитых купален. Но почему-то я не вижу афиши, которая бы сообщала, что этот городок — излюбленный водопой элиты российской организованной преступности.

Передо мной всё время притормаживает какая-то пара. Женщина за мной тащит объёмистый ковёр. Я прошёл по одной стороне улицы, и теперь пора по пешеходному мосту перейти на противоположную. Я изображаю иностранца, который никак не может решить, купить ли жене золотые часики от Картье, или платье от Диора, или бриллиантовое ожерелье, или мебельный гарнитур в имперском русском стиле за пятьдесят тысяч долларов.

и вот передо мной открывается сияющий «Гранд-Отель» с казино, бывшая гостиница «Москва». Подсвеченные флаги разных стран колышет вечерний бриз. Я не скрываю своего восхищения перед медными ступеньками, на которых выгравированы имена знаменитых гостей прошлого и настоящего. Здесь останавливался Гёте! И Стинг тоже! Пожалуй, мне пора ловить такси. Только успеваю об этом подумать, как машина останавливается в пяти метрах от меня.

Из неё выбирается немецкое семейство. Как и подобает, чемоданы из шотландки. Два новёхоньких детских велосипеда. Шофёр мне кивает. Я сажусь рядом и бросаю дорожную сумку на заднее сиденье. По-русски говорите? Недовольно морщится. Нет. По-английски? По-немецки? Улыбается, отрицательно качая головой. А я не говорю по-чешски. По петляющим неосвещённым дорогам мы поднимаемся по лесистым холмам, потом уходим круто под гору. Справа открывается озеро. На нас по встречной полосе мчится автомобиль с включёнными дальними фарами. Но мой водитель твёрдо держится своего курса, и нарушитель уступает ему дорогу.

— Россия, — шипит водитель по-русски, — богатая. А чехи нет. Да! — Тут он бьёт по тормозам и съезжает, как мне поначалу кажется, в карман. Но нас ослепляет перекрёстный свет прожекторов.

Водитель опускает стекло и что-то кричит. Подходит блондин двадцати с чем-то лет, на щеке у него шрам, похожий на морскую звезду. Он просовывает голову в окно, утыкается взглядом в мою сумку с логотипом British Airways, а затем в меня.

— Ваше имя, сэр? — спрашивает он на английском.

— Холлидей. Ник Холлидей.

— Ваша фирма?

— «Холлидей и компания».

— Цель вашего приезда в Карловы Вары?

— Поиграть с другом в бадминтон.

Он отдаёт водителю приказ по-чешски. Через двадцать метров мы обгоняем старуху в головном платке, толкающую тележку. Мы подъезжаем к подобию ранчо с мраморными ионическими колоннами, золотой ковровой дорожкой на крыльце и натянутыми перильцами из багряного шёлка. На нижней ступеньке стоят двое мужчин в костюмах. Я расплачиваюсь с шофёром, забираю свою дорожную сумку и под ничего не выражающими взглядами мужчин поднимаюсь по золотой ковровой дорожке в холл, где меня встречают запахи людского пота, солярки, табака и женских духов, так что русскому человеку сразу становится понятно: он дома.

Я стою под канделябром, пока сидящая за конторкой бесстрастная девушка в чёрном костюме изучает мой паспорт. Через стеклянную перегородку виден прокуренный бар с табличкой «Всё занято», там старик в казахской шляпе что-то проповедует благоговейно внимающей восточной пастве, состоящей исключительно из мужчин. Между тем девушка бросает взор куда-то мимо меня. За моей спиной стоит блондин со шрамом. Видимо, поднялся следом по золотой ковровой дорожке. Она передаёт ему мой паспорт, он сличает моё лицо с фотографией и со словами «Мистер Холлидей, пожалуйста, следуйте за мной» ведёт меня в просторный кабинет, украшенный фреской с обнажёнными девицами. А ещё здесь застеклённые двери с видом на озеро, три компьютера, за которыми никто не сидит, два туалетных столика с зеркалами, груда картонных коробок, перевязанных розовой бечёвкой, и два крепких парня в джинсах, теннисных туфлях и с золотыми цепями на груди.

— Это обычная формальность, мистер Холлидей, — говорит мне сопровождающий, пока парни приближаются. — У нас был печальный опыт. Вы уж извините.

У нас — это у Аркадия или у азербайджанской мафии? Если верить досье нашего Главного офиса, с которым я заранее ознакомился, именно она построила этот отель на денежки от работорговли. Примерно тридцать лет назад, согласно всё тому же досье, российские мафиози договорились между собой, что Карловы Вары слишком симпатичное место, чтобы здесь убивать друг друга. Лучше сохранить курорт как безопасную гавань для своих денег, семей и любовниц.

Парней заинтересовала моя дорожная сумка. Один протягивает к ней руки, другой стоит наготове. Инстинкт мне подсказывает, что они не чехи, а русские, возможно, бывшие спецназовцы. Если начнут улыбаться, держи ухо востро. Я отдаю сумку. В настольном зеркале блондин со шрамом выглядит моложе, чем я думал, и его крутизна, скорее всего, напускная. А вот этим двоим, потрошащим мою сумку, наигрывать не надо. Они проверили подкладку, вскрыли электрическую зубную щётку, обнюхали все рубашки, прощупали подошвы кроссовок. Потом взялись за ракетку, частично отодрали тканевую обмотку ручки, простучали, потрясли и даже сделали парочку замахов. Их этому учили или работают на инстинкте? Если что-то прячет, то именно здесь.

Они запихивают вещи обратно в сумку, и парень со шрамом приходит им на помощь, пытаясь уложить поаккуратнее. Пришло время меня обыскать. Я слегка приподнимаю руки — пока не сдаюсь, просто даю им понять: я готов. Что-то в моём жесте заставляет первого взглянуть на меня по-новому, он подходит более настороженно, а второй стоит чуть позади наготове. Руки, подмышки, ремень, грудь, разворачивает, прощупывает спину. Опустился на колени: паховая область, ляжки. Обращается по-русски к парню. Я, простой любитель бадминтона, делаю вид, что ничего не понимаю. Парень со шрамом переводит для меня:

— Они просят, чтобы вы сняли обувь.

Я развязываю шнурки и протягиваю им туфли. Каждый берёт по одной, сгибает пополам, залезает внутрь, возвращает. Я снова зашнуровываю.

— Они спрашивают, где ваш мобильный телефон:

— Оставил дома.

— Почему?

— Люблю путешествовать один, — шучу я. Парень переводит. Никто не улыбается.

— Они просят меня забрать ваши часы, ручку и бумажник, — говорит парень. — Я их вам верну перед вашим отъездом.

Я отдаю ему шариковую ручку и бумажник, потом расстёгиваю наручные часы. Мужчины усмехаются. Японская дешёвка, пять фунтов. Мужчины смотрят на меня оценивающим взглядом: может, чего-то недоглядели?

Парень с неожиданной властностью прикрикивает на них по-русски:

— Всё. Закончили.

Те пожимают плечами с усмешкой сомнения, но всё же исчезают за застеклёнными дверями, оставив нас вдвоём.

— Вы приехали поиграть в бадминтон с моим отцом, мистер Холлидей? — спрашивает парень.

— А кто ваш отец?

— Аркадий. Я Дмитрий.

— Рад с вами познакомиться, Дмитрий.

Мы обмениваемся рукопожатием. У него влажная рука, у меня, наверное, тоже. Я разговариваю с живым сыном Аркадия, который каких-то пять лет назад клялся и божился, что не собирается производить ребёнка на этот гнусный, насквозь прогнивший свет. Может, он Дмитрия усыновил? Или где-то прятал, дабы не подвергать опасности, пока шпионил на нас? Девушка в чёрном костюме за конторкой протягивает мне ключи от номера с болтающимся на цепочке медным носорогом. Но Дмитрий нарочито обращается к ней на английском:

— Мой гость вернётся позже.

Он снова выводит меня на золотую ковровую дорожку и предлагает сесть в поджидающий нас «мерседес».

— Отец просит, чтобы вы не светились, — обращается он ко мне.

За нами следует вторая машина, видны только передние фары. Я обещаю ему не светиться.

Мы едем среди холмов тридцать шесть минут, если верить часам на приборной доске. Дорога пошла круто вверх и запетляла. Спустя некоторое время Дмитрий начинает меня допрашивать:

— Сэр, вы знали моего отца несколько лет.

— Да, довольно долго.

— В это время он служил в органах?

Я добродушно смеюсь:

— Мне было известно только одно: что он дипломат и любит бадминтон.

— А вы? Кем были вы тогда?

— Тоже дипломатом. По торговой части.

— Вы встречались в Триесте?

— И в других местах. Там, где могли найти подходящий корт.

— Но последние пять лет вы с ним не играли?

— Нет, не играли.

— А теперь вы вместе занимаетесь бизнесом. Вы оба бизнесмены.

— Это строго конфиденциальная информация, Дмитрий, — предупреждаю я его, уже догадавшись, что имею дело с легендой, придуманной Аркадием для сына. И спрашиваю в свою очередь, чем занимается он.

— Скоро я отправлюсь в Стэнфордский университет в Калифорнии.

— И что будете там изучать?

— Морскую биологию. Я уже изучал этот предмет в Московском университете и в Безансоне.

— А раньше где учились?

— Отец хотел отправить меня в Итонский колледж, но ему не понравилась их система безопасности. Поэтому я ходил в швейцарскую гимназию, где с этим делом всё хорошо. Вы человек необычный, мистер Холлидей.

— Это почему?

— Мой отец вас очень уважает. Большая редкость. А ещё вы отлично говорите по-русски, но этого не показываете.

— Но вы же, Дмитрий, хотите попрактиковаться в английском! — отшучиваюсь я и почему-то вспоминаю Стеф в защитных очках, едущую рядом со мной на подъёмнике.

Контрольно-пропускной пункт. Двое мужчин машут нам, чтобы мы остановились, проверяют документы и дают добро. Стволов не видно. Карловарские россияне — граждане законопослушные и оружие умеют прятать. Мы подъезжаем к каменным воротным столбам в стиле модерн, ещё с немецких времён. Включаются прожектора, камеры слежения начеку. Из сторожки выходят двое и направляют на нас явно избыточные фонарики, но потом машут руками: проезжайте.

— Вас надёжно охраняют, — говорю я Дмитрию.

— А куда денешься, — отвечает он. — Мой отец любит мирную жизнь, но не всегда ему отвечают взаимностью.

Слева и справа высокие заборы с колючей проволокой скрываются за деревьями. Проезд внезапно перегородил испуганный олень. Дмитрий посигналил, и тот отпрыгнул в темноту. Впереди вырастает вилла с башенками, похожая то ли на охотничий домик, то ли на баварскую железнодорожную станцию. Через незанавешенные окна первого этажа видно, как там ходят солидные люди. Но Дмитрий не едет к вилле. Он свернул на лесную дорогу. Мы минуем домики для персонала и въезжаем на ферму. Двор вымощен булыжником; по одну сторону конюшня, по другую обшитый чёрным сайдингом сарай без окон. Аркадий останавливается и, потянувшись через меня, открывает мне дверцу:

— Поиграйте в своё удовольствие, мистер Холлидей.

Он уезжает. Я стою один посреди двора. Над кронами деревьев показалась половинка луны. Она помогает мне разглядеть двух мужчин, стоящих перед сараем. Дверь открывают изнутри. Мощный луч электрического фонаря на мгновение ослепляет меня, а из темноты раздаётся мягкий голос, обращающийся ко мне по-русски с грузинской интонацией:

— Зайдёшь помахать ракеткой или мне тебя отметелить прямо во дворе?

Я делаю шаг навстречу. Двое мужчин, вежливо улыбнувшись, расступаются и пропускают меня. Дверь за мной закрывается. Я стою один в белом коридорчике. За второй открытой дверью я вижу корт с искусственным газоном. Там стоит щеголеватый поджарый шестидесятилетний мужчина, мой бывший агент Аркадий, кодовая кличка Дятел, в спортивном костюме. Ноги расставлены, руки поднял перед собой и слегка подался вперёд. То ли моряк, то ли боксёр. Коротко стриженные волосы поседели и поредели. Тот же настороженный взгляд и сомкнутые челюсти, горькие морщинки на щеках залегают глубже. Та же сдержанная, нечитаемая улыбочка, что и десять лет назад, когда я к нему подошёл на консульской коктейль-вечеринке в Триесте и предложил сразиться со мной на корте.

Коротким кивком он приглашает меня следовать за собой, бойцовской походкой пересекает корт и начинает подниматься по деревянной лестнице. И вот мы на балконе для зрителей. Он отпирает дверь, пропускает меня вперёд и снова её запирает. По второй деревянной лестнице мы поднимаемся на вытянутый чердак, в конце которого застеклённая дверь. Он отпирает её, и мы выходим на балкон, увитый плющом. Заперев дверь, он коротко говорит в смартфон по-русски:

— Все свободны.

Два деревянных стула, столик, бутылка водки, стаканы, тарелка с чёрным хлебом, и всё это освещено половинкой луны. За кронами проглядывает вилла с башенками. По ярко освещённой лужайке прохаживаются поодиночке мужчины в костюмах. На пруду, увенчанном каменными нимфами, бьют фонтаны. Аркадий точными движениями наливает две порции водки, подаёт мне стакан и показывает на чёрный хлеб. Мы усаживаемся.

— Тебя послал Интерпол? — спрашивает он на своём быстром грузинско-русском.

— Нет.

— Приехал меня шантажировать? Сдашь меня Путину, если я не соглашусь снова сотрудничать с Лондоном?

— Нет.

— Почему нет? Ситуация самая подходящая. Половина моих сотрудников стучат на меня путинскому двору.

— Боюсь, Лондон больше не доверяет твоим сведениям.

Только теперь он поднимает стакан в молчаливом тосте. Я делаю то же самое, а про себя думаю, что ещё никогда за всё время наших взлётов и падений не видел его на таком взводе.

— А как же твоя любимая Россия? — осторожно спрашиваю я. — Мне казалось, ты всегда мечтал о простой даче среди берёзок. Или уж вернуться в Грузию. Что пошло не так?

— Ничего. У меня есть дома в Петербурге и в Тбилиси. Но как интернационалист я больше всего люблю Карловы Вары. Здесь есть православный собор. Набожные русские аферисты молятся там раз в неделю. Когда умру, я к ним присоединюсь. У меня есть номинальная молоденькая жена, которую все мои друзья хотят отыметь, но она по большей части им отказывает. Что ещё мне надо от жизни? — спрашивает он меня тихим голосом.

— А как Людмила?

— Умерла.

— Соболезную. От чего?

— Нервно-паралитический боевой яд высочайшего разряда, именуемый раком. Четыре года назад. Два года я носил траур. А дальше какой смысл?

Никто из наших в Лондоне не был знаком с Людмилой. По словам Аркадия, она была юристом, как моя Прю, и работала в Москве.

— А Дмитрий её сын?

— Понравился?

— Хороший мальчик. Кажется, у него отличное будущее.

— Его нет ни у кого.

Он бьёт себя кулачком по губам — этот его жест всегда был знаком растущего напряжения. Потом переводит взгляд поверх деревьев на свою виллу и ярко освещённую лужайку.

— Лондон знает, что ты здесь?

— Я решил, что сообщу им потом. Сначала поговорю с тобой.

— Ты фрилансер?

— Нет.

— Националист?

— Нет.

— Тогда кто?

— Патриот, я бы сказал.

— Патриот чего? Фейсбука? Гугла? Глобального потепления? Корпораций, которые способны одним махом проглотить вашу сломленную маленькую страну? Кто тебе платит?

— Контора, я надеюсь. Когда вернусь.

— Что надо?

— Несколько ответов. По старой памяти. Если смогу их из тебя вытянуть. Подтверждение, скажем так.

— Ты мне никогда не врал? — Прозвучало как обвинение.

— Пару раз. В силу обстоятельств.

— А сейчас?

— Нет. И ты, Аркадий, мне не ври. Последний раз, когда ты это сделал, ты, чёрт подери, едва не погубил мою прекрасную карьеру.

— Жесть.

Какое-то время мы наслаждаемся ночным пейзажем.

— Скажи-ка мне вот что. — Он отпивает. — Какую хрень вы, британцы, нынче втюхиваете предателям вроде меня? Либеральную демократию как спасение человечества? Почему я повёлся на эту фигню?

— Может, тебе хотелось.

— Вы покидаете Европу с высоко задранными носами. «Мы особенные. Мы британцы. Мы не нуждаемся в Европе. Мы в одиночку выиграли все войны. Ни американцев, ни русских, больше никого. Мы — супермены». Я слышал, великий свободолюб Дональд Трамп собирается спасать вашу экономическую задницу. Вы знаете, кто такой Трамп?

— Расскажи.

— Путинский говночист. Он делает всё, что Володя сам не может сделать: кладёт на Европейский союз, на права человека, на НАТО. Убеждает нас в том, что Крым и Украина принадлежат Священной Российской империи, Ближний Восток принадлежит евреям и саудитам, и плевать на мировой порядок. А что делаете вы, британцы? Вы у него отсасываете и приглашаете на чай к королеве. Вы принимаете наши чёрные деньги и отмываете их для нас. Вы распахиваете перед нами двери, если мы солидные воры в законе. Вы продаёте нам половину Лондона. Вы заламываете руки, когда мы травим наших предателей на вашей земле, и умоляете: «Дорогие русские, вы только торгуйте с нами и дальше, плиз, плиз!» И ради этого я рисковал своей жизнью? Вот уж нет. Вы, британцы, сбыли мне телегу, полную лицемерного говна. И не говори, будто приехал мне напомнить о моём либеральном сознании, и моих христианских ценностях, и моей любви к вашей великой Британской империи. Не совершай ошибку. Я понятно объясняю?

— Закончил?

— Нет.

— Я не считаю, что ты когда-либо работал на мою страну, Аркадий. Ты работал на собственную страну, а она тебя подвела.

— Срать я хотел на то, что ты там считаешь. Я спросил, за каким хреном ты сюда припёрся.

— Всё за тем же. Ты встречаешься со старыми товарищами? Посиделки, вручение медалей. Праздники в честь славного прошлого. Похороны праведников. Ты же заслуженный ветеран, куда ж без тебя.

— Допустим, так, и что?

— Тогда я готов тебя поздравить. Хранишь своё прикрытие как истинный чекист старой школы.

— С прикрытием у меня нет проблем. Я признанный герой России. Мне не о чем беспокоиться.

— Поэтому ты живёшь в чешской крепости и держишь полную конюшню телохранителей.

— У меня есть конкуренты. Это не вопрос беспокойства. Обычная деловая практика.

— Согласно нашему досье, за последние полтора года ты побывал на четырёх собраниях ветеранов.

— И что?

— Ты иногда обсуждаешь с коллегами прежние задания? Или даже нынешние?

— Если кто-то поднимает эту тему… возможно. Сам я никогда её не поднимаю и не провоцирую, как тебе известно. Но если ты рассчитываешь отправить меня в Москву на рыбалку, то у тебя снесло крышу. Давай ближе к делу.

— Охотно. Я приехал спросить, общаешься ли ты ещё с Валентиной, гордостью Московского центра.

Он глядит вдаль, нижняя челюсть царственно выпячена вперёд, спина по-солдатски прямая.

— Никогда о такой не слышал.

— Удивительно, Аркадий. Ты сам однажды мне признался, что это единственная женщина, которую ты любил.

В выражении его лица ровным счётом ничего не изменилось. Как всегда. И только телесное напряжение свидетельствует о том, что он меня слышит.

— Ты собирался развестись с Людмилой и соединиться с Валентиной. Но, судя по тому, что я услышал, сейчас ты в браке с другой женщиной. Валентина не намного тебя моложе. Что как-то не совпадает с описанием твоей номинальной жены.

По-прежнему никакой реакции.

— Мы могли её сдать, если помнишь. У нас был компромат. Ты сам нам его предоставил. Московский центр послал её в Триест с важной миссией. Высокопоставленный австрийский дипломат готов был продать секреты своей страны, но отказывался иметь дело с российскими официальными лицами. Никаких консулов и дипломатов. И тогда Москва прислала твою Валентину. В Центре тогда ещё было мало женщин, и Валентина выделялась на их фоне: умнейшая, красавица, мечта твоей жизни, как ты сам мне признался. Когда она выполнила задание, вы договорились, что не станете в течение недели ничего сообщать в Центр, и провели романтические каникулы на Адриатическом побережье. Помнится, мы вам подыскали подходящее незаметное жильё. Мы, конечно, могли её шантажировать, но это скомпрометировало бы тебя.

— Я предупредил: если её хоть пальцем тронут, я тебя убью.

— Да, предупредил. Она произвела на нас изрядное впечатление. Тоже грузинка и тоже из чекистской семьи, насколько я помню. Хороша во всём. Ты был от неё без ума. Перфекционистка, по твоим же словам. Совершенна в работе, совершенна в любви.

Интересно, сколько мы вот так молча глядим в ночь?

— Слишком совершенная, — наконец едко бормочет он.

— Что пошло не так? Она оказалась замужем? У неё был кто-то другой? Но ведь это тебя не остановило бы?

Опять затяжное молчание. Он вертит в голове бунтарские мысли.

— Считай, что она была замужем за Володенькой Путиным, — бросает он в бешенстве. — Душой, если не телом. «Путин — это Россия, — говорила она мне. — Это Пётр Великий. Он чист, он умён. Он переиграет прогнивший Запад. Он нам вернёт русскую гордость. Тот, кто ворует у государства, обворовывает лично Путина».

— И ты был одним из этих подлецов?

— «Чекисты не воруют, — говорила она. — И грузины не воруют». Узнай она, что я работаю на вас, задушила бы меня струной от рояля. Поэтому не факт, что у нас был бы идеальный брак. — Горький смешок.

— И как всё закончилось, если закончилось?

— Тот случай, когда малого слишком много, а многого слишком мало. Я предложил ей вот это всё. — Кивок в сторону леса, виллы, освещённой лужайки, колючей проволоки и в одиночку прогуливающихся часовых в чёрных костюмах. — А она мне: «Аркадий, ты — Сатана, не предлагай мне своё ворованное царство». Я ей: «Валя, кто в этом долбаном мире не вор, если он сумел разбогатеть?» Я объяснял, что успех — не повод для стыда, это отпущение грехов и божья благодать. Но она в Бога не верит. Как и я.

— Вы с ней видитесь?

Он пожимает плечами:

— Разве я подсел на героин? Я подсел на Валентину.

— А она на тебя?

Вот так мы всегда ходили на цыпочках по тонкой грани, разделявшей его лояльность двум странам. Он — мой непредсказуемый и ценный агент, я — единственный, кому он может безбоязненно довериться.

— Вы с ней видитесь время от времени?

Он напрягся или это плод моего воображения?

— Изредка, в Петербурге, когда она захочет, — отвечает он коротко.

— И чем она сейчас занимается?

— Всё тем же. Она никогда не работала по дипломатической части, или культурной, или журналистской. Валентина — наш заслуженный образец чистоты.

— Но делает-то она что?

— Как всегда. Руководит из Московского центра нелегалами в Западной Европе. Моё бывшее ведомство.

— Её работа включает спящих агентов?

— Это которые зарываются в дерьмо лет на десять, а потом вылезают на двадцать? Ну да, и спящих агентов. С Валентиной если уснёшь, то уже не проснёшься.

— Она может рискнуть собственным спящим агентом ради важного внешнего источника?

— Когда ставки высоки — запросто. Если Центр решит, что местная резидентура — куча дерьма, а обычно так и есть, то ей разрешат задействовать внештатника.

— Даже спящего агента?

— Если он не спит, когда ей надо, то почему нет.

— Значит, она и сегодня, спустя годы, осталась чистенькой, — уточняю я.

— Само собой. Она же лучшая.

— И может отправиться в поле без всякого прикрытия?

— Как угодно и куда угодно. Нет проблем. Она гений. Только попроси.

— К примеру, она могла бы поехать на Запад, чтобы что-то разрулить или завербовать важный источник?

— Если речь идёт о крупной рыбине, то конечно.

— Какой рыбине?

— Я же сказал. Крупной.

— Вроде тебя?

— А то и покрупнее. О чём мы, б…, вообще говорим?

Сегодня дальнейшее кому-то покажется предвидением. Ничего подобного. Просто тогда я так работал. Своего агента я знал лучше, чем самого себя, и читал признаки его спонтанных реакций раньше, чем он сам их осознавал. Я не раз тайком сидел с ним в арендованной машине где-то на задворках богом забытого коммунистического городка и слушал повесть его жизни, такую богатую, что в одиночку носить её в себе ему было не под силу. И самой печальной из всех его историй была вот эта — повторяющаяся трагедия безответной любви человека, казалось бы, непоколебимого мужества, который в решающие моменты превращался в потерянного ребёнка, бессильного, отвергнутого и униженного, когда желание оборачивалось стыдом и всё его существо переполняла ярость. Среди множества его неудачно выбранных партнёрш Валентина была классическим примером: временами притворно откликалась на его страсть и ластилась к нему, а одержав победу, вышвыривала его обратно на улицу.

А сейчас она снова с нами, я это чувствую по подчёркнуто беззаботному тону, с каким он от неё отмахивается, в избыточных телодвижениях, для него неестественных.

— Мужского пола рыбина или женского? — интересуюсь я.

— Откуда мне знать, б…?

— Оттуда, что Валентина тебе сама говорила. Разве нет? Не всё. Намёками. Шепнула на ушко, как водится. Чтобы подразнить, заманить. Произвести впечатление. Рассказом о крупной рыбине, попавшейся в её сети. Она, случайно, не сказала «британская рыбина»? Не об этом ли ты умолчал?

В лунном свете по его измождённому страдальческому лицу текут струйки пота. Он заговорил как прежде: из самого нутра, взахлёб, предавая и ненавидя за это и себя, и объект предательства, смакуя свою любовь к ней, презирая себя, наказывая её за собственные слабости. Да, крупная рыбина. Да, британская. Да, мужчина. Нежданный гость. Идейный, как в советские времена. Средний класс. Валентина берёт его в персональную разработку. Он станет её добычей, её учеником. Может, её любовником, время покажет.

— С тебя довольно? — вскрикивает он, с вызовом развернувшись ко мне всем своим компактным телом. — Так вот зачем ты сюда приехал, кусок имперского английского говна? Чтобы я предал её вторично?

Он вскакивает.

— Ты с ней спал, похотливый кобель! — Он уже орёт на меня. — Думаешь, я не знаю, что ты трахал всех баб в Триесте? Ты её трахал, признавайся!

— К сожалению, не имел такого удовольствия, Аркадий, — отвечаю я.

Он рванул вниз, энергично работая локтями. Я следую за ним по голому чердачному полу и дальше вниз по лестнице. Когда мы выходим на корт, он хватает меня за плечо:

— Помнишь, что ты мне сказал в первый раз?

— Конечно помню.

— Повтори!

— Извините меня, консул Аркадий. Я слышал, вы хорошо играете в бадминтон. Как насчёт дружеского поединка между двумя великими союзниками времён Второй мировой войны?

— Давай обнимемся.

Я его обнимаю. Он жадно прижимает меня к себе и почти сразу отталкивает:

— С тебя лимон в золотых долларовых слитках, на мой швейцарский счёт. Вонючие стерлинги не принимаются. Если не заплатишь, я всё расскажу Путину!

— Аркадий, ты уж меня прости, но мы на мели, — отвечаю я, и мы оба улыбаемся.

— Ник, больше сюда не приезжай, слышишь? Все мечты остались в прошлом. Я тебя люблю, но если снова пожалуешь, убью на месте. Честное слово.

Он снова меня отталкивает. Дверь за мной закрывается. Я снова стою во дворе, освещённом луной. Лёгкий бриз. Я чувствую на щеках мокрые следы от его слёз. «Мерседес» мигает мне передними фарами.

— Ну что, разделали отца? — спрашивает Дмитрий.

— Считайте, что ничья, — отвечаю я.

Он возвращает мне наручные часы, бумажник, паспорт и шариковую ручку.

Двое спецназовцев, которые меня обыскивали, сидят в вестибюле, вытянув ноги. Они не поднимают глаз, но когда я, поднявшись по лестнице, оборачиваюсь, их взгляды устремлены на меня. На спинке моей кровати с пологом на четырёх столбиках дева Мария милосердно взирает на совокупляющихся ангелов. Сожалеет ли Аркадий, что на полчаса впустил меня в свою истерзанную жизнь? Может, подумывает о том, что лучше не отпускать меня целым и невредимым? Он прожил столько жизней, сколько мне и не снилось, и ни одну пока не закончил. По коридору кто-то тихо прохаживается туда-сюда. Мне предоставлена дополнительная комната для охранника, вот только его самого что-то не видно. Всё моё оружие — ключи от номера, английская мелочь в кармане и тело пожившего мужчины, бессильное против этих качков.

Крупная рыбина вроде меня. А то и покрупнее. О чём мы, б…, вообще говорим?.. С Валентиной если уснёшь, то уже не проснёшься… Все мечты остались в прошлом, слышишь?

Москва заговорила. Аркадий заговорил. Я заговорил — и был услышан. Дом Тренч порвал своё письмо в дисциплинарный комитет. Лондонское управление покрыло мои дорожные расходы, но такси до отеля в Карловых Варах им не понравилось. Оказывается, я мог доехать на автобусе. Русский отдел под временным руководством Гая Браммела посчитал агента Камертона действующим и готовым к использованию. А его непосредственный начальник Брин Джордан дал добро из Вашингтона, оставив при себе свои соображения по поводу моего несанкционированного визита к токсичному бывшему агенту. Предатель уровня Аркадия всегда вызывал некоторый переполох в голубятнях Уайтхолла. Агент Камертон, поселившийся в двухкомнатной квартире на первом этаже в Северном Лондоне, переслал аж три шифровки от своей номинальной датской пассии Аннеты, и их содержание взбудоражило нашу Гавань, откуда вибрации немедленно передались по возрастающей Дому Тренчу, Русскому отделу и Директорату по оперативным вопросам.

— Это Божий промысел, Питер, — шёпотом сообщает мне Сергей с благоговением в голосе. — Наверное, так задумал Господь: чтобы я оставался незаметным игроком в большой операции, о которой ничего не ведаю. Для меня это несущественно. Я лишь хочу продемонстрировать свои добрые намерения.

Но Перси Прайс, не желающий расставаться со своими подозрениями, установил наружное наблюдение в облегчённом варианте: вторник и четверг, с 14.00 до 18.00. Это всё, что Перси может сейчас себе позволить. Сергей поинтересовался у своей патронессы Дениз, согласится ли она выйти за него замуж, если он получит британское гражданство. Она подозревает, что его дружок Барри нашёл другого партнёра, и Сергей, не готовый к такому повороту, решил, что он теперь традиционной ориентации. Перспективы их союза представляются мне призрачными. Дениз лесбиянка, и у неё есть жена.

Шифровка из Московского центра одобряет его выбор жилья и требует от Сергея подробной информации о двух других северолондонских районах — наглядное подтверждение перфекционизма Аннеты. Особый упор делается на публичные парки: пешеходный и транспортный доступ, время работы, присутствие охранников, смотрителей и «бдительных элементов». Их также очень интересует расположение скамеек, беседок, эстрады для оркестра и наличие парковки. Наша радиотехническая разведка докладывает о необычно оживившемся дорожном движении вокруг северолондонского представительства Московского центра.

После возвращения из Карловых Вар мои отношения с Домом Тренчем переживают вполне ожидаемый медовый месяц, даже притом что Русский отдел незаметно отстранил его от всего, что связано с операцией под кодовым названием «Звёздная пыль» (ЗП), — так компьютер нашего Главного офиса рандомно окрестил наблюдение за обменом информацией между Московским центром и агентом Камертоном. Но Дом, как всегда, убеждён: всё ещё можно переиграть, и по-прежнему пребывает в возбуждении от того, что под моими отчётами стоит и его имя. Он понимает свою зависимость от меня, и его это напрягает, чему я про себя радуюсь.

Я обещал Флоренс позвонить, да всё откладывал из-за этой эйфории. Вынужденная передышка, пока мы ждём решающих инструкций из Московского центра, даёт мне подходящий момент исправиться. Прю уехала на выходные за город к больной сестре. На всякий случай звоню, чтобы проверить. Её планы не изменились. А вот Флоренс я не стану звонить ни из Гавани, ни со служебного телефона. Придя домой, я съедаю холодный пирог с мясом и почками, выпиваю две порции скотча и, вооружившись мелочишкой, прогуливаюсь до одной из последних в Баттерси телефонных будок, где набираю номер, который она мне дала. Я ожидаю включения очередного автоответчика, но вместо этого слышу голос запыхавшейся Флоренс.

— Подождите, — говорит она и, закрыв ладонью трубку, кому-то кричит в пустом, судя по звуку, доме. Слов я не могу разобрать, зато слышу эхо голосов, словно на морском пляже, сначала женский, потом мужской. И снова мне, чётко и деловито: — Да, Нат?

— Ещё раз привет.

— Привет.

Если я ожидал услышать нотки раскаяния, то их нет ни в её голосе, ни в эхе.

— Я звоню, потому что обещал. У нас остались кое-какие вопросы, — говорю я и сам удивляюсь, что вдаюсь в объяснения, хотя объясняться должна она.

— Какие вопросы? Профессиональные или личные? — спрашивает она, и я чувствую, что начинаю заводиться.

— Вы написали в эсэмэске: «Мы можем поговорить, если хотите», — напоминаю ей. — Принимая во внимание то, как вы ушли, я нашёл это предложение многообещающим.

— А как я ушла?

— Мягко говоря, внезапно. И, если на то пошло, весьма неуважительно по отношению к вашим подопечным, — огрызаюсь я. Следует долгое молчание, и я уже сожалею о своём грубоватом выпаде.

— Как они? — спрашивает она.

— Ваши подопечные?

— А кто ж ещё?

— Очень по вам скучают, — говорю я уже куда мягче. Молчание.

— Бренда тоже?

Бренда — рабочий псевдоним Астры, разочарованной любовницы Орсона, нашего главного источника в операции «Розовый бутон». Я уже готов ей высказать с некоторой суровостью, что Бренда, узнав о её уходе, отказалась с нами сотрудничать, но, услышав спазм в горле, смягчаюсь.

— С учётом обстоятельств справляется неплохо. Спрашивает про вас, но понимает, что жизнь продолжается. Ау?

— Нат?

— Да?

— Пригласите меня на ужин.

— Когда?

— Поскорее.

— Завтра?

— Хорошо.

— Предпочтительно рыбное? — уточняю я, вспомнив про рыбный пирог, который мы с ней ели после презентации «Розового бутона».

— Мне насрать, что мы будем есть, — отвечает она и отключается.

Все известные мне рыбные рестораны входят в доступный перечень финансового отдела, а это означает, что мы можем запросто встретить коллег, пришедших перекусить со своими осведомителями. Спасибо, не надо. Я нахожу модный ресторан в Вест-Энде и забираю из банкомата кучу купюр, так как не хочу, чтобы счёт за ужин засветился в нашем семейном банковском счёте. Иногда ты попадаешься за грехи, которых не совершал. Я заранее выбираю угловой столик, где нас не побеспокоят. Лондон страдает от затяжной жары. По привычке прихожу заранее и заказываю скотч. Ресторан почти пустой, а официанты напоминают сонных ос. Через десять минут появляется Флоренс в летнем варианте рабочей одежды: строгая военная блуза с длинными рукавами и стоячим воротником. И никакой косметики. В Гавани мы начинали с вежливых кивков и дошли до воздушных поцелуев. Сейчас вернулись к холодному «привет». Она ведёт себя со мной как с бывшим любовником, каковым я никогда не был.

Прикрытый огромным меню, я предлагаю ей бокал шампанского. В ответ следует короткое напоминание, что она пьёт только красное бургундское. Против морского языка она не возражает, только небольшого. А для начала согласна на краба и авокадо, если я себе заказал. Я заказал. Меня интересуют её руки. На безымянном пальце, где раньше красовалось массивное золотое кольцо с печаткой, появилось обшарпанное серебряное колечко, усыпанное красными камешками. Оно ей великовато и не совпадает со светлой полоской, оставленной предшественником.

Покончив с заказом, мы возвращаем огромное меню официанту. До сих пор она умело избегала зрительного контакта. И вот наконец смотрит мне в глаза, и в её взгляде ни грана раскаяния.

— Что вам сказал Тренч? — вопрошает она.

— Про вас?

— Да. Про меня.

Вообще-то это я должен ей задавать неудобные вопросы, но у неё на сей счёт своё мнение.

— Что вы излишне эмоциональны и зря вас брали на работу, примерно так, — отвечаю ей. — Я ему сказал, что в моём представлении вы не такая. К тому времени вы уже покинули офис, поэтому разговор носил чисто умозрительный характер. Вы могли мне всё рассказать во время нашей игры на корте. Могли мне позвонить. И не сделали ни того ни другого.

— Вы тоже считали, что я излишне эмоциональна и меня взяли зря?

— Мне повторить? Я сказал Тренчу, что в моём представлении вы не такая.

— Я спросила, что вы считали, а не что вы ему сказали.

— А что я должен был считать? «Розовый бутон» стал разочарованием для всех нас. Но нет ничего экстраординарного в том, что спецоперация отменяется в последнюю минуту. Естественно, я считал, что вы действительно погорячились. И что, возможно, у вас с Домом какие-то личные проблемы. Которые меня на касаются, — добавляю я со значением.

— Что ещё он вам сказал о нашем разговоре?

— Ничего существенного.

— Он не упомянул в разговоре свою милейшую супругу, баронессу Рэйчел, видную представительницу тори, управляющую частными активами?

— Нет. А должен был?

— Вы, случайно, с ней не дружите?

— Даже не знаком.

Она делает глоток красного бургундского, потом глоток воды, оценивает взглядом, можно ли мне доверить столь важную информацию, и, вздохнув, выдаёт:

— Баронесса Рэйчел является генеральным директором крутой компании по управлению частным капиталом с престижным офисом в Сити. Сама её и основала вместе с братом. Только для частных клиентов. Если у вас на счету меньше пятидесяти миллионов долларов, даже не звоните. Я думала, вам это известно.

— Нет.

— Компания специализируется на офшорах. Джерси, Гибралтар, остров Невис. Слыхали про Невис?

— Пока нет.

— Невис — вершина анонимности, о нём мало кто знает. А на самом Невисе никто ничего не знает о владельцах множества компаний, у них зарегистрированных. Чёрт-те что.

Её раздражение адресовано ножу и вилке в бесконтрольно дрожащих пальцах. Она бросает их на стол и делает затяжной глоток бургундского.

— Мне продолжать?

— Пожалуйста.

— Баронесса Рэйчел и её брат осуществляют управление безымянными, не связанными между собой офшорными компаниями общим числом четыреста пятьдесят три, зарегистрированными преимущественно на острове Невис. Ответственности не несут, контролю не подлежат. Вы меня слушаете? У вас такое лицо…

— Исправлюсь.

— За свои инвестиции их клиенты требуют, помимо полной секретности, высоких процентов. Пятнадцать — двадцать… иначе какой смысл. Основная клиентура баронессы и её брата из суверенной Украины. Среди ключевых игроков — украинские олигархи. Из вышеназванного числа сто семьдесят шесть анонимных компаний владеют недвижимостью премиум-класса в Лондоне, в основном в Найтсбридже и Кенсингтоне. В числе прочего и дуплексом на Парк-лейн. Им владеет компания, которой владеет другая компания, которой владеет трастовый фонд, а тот принадлежит — кому бы вы думали? — Орсону. Это неопровержимые факты. С конкретными цифрами.

Я избегаю драматической реакции, Контора этого не поощряет. Поэтому вместо ожидаемого возмущения я обращаю внимание трёх официантов, затеявших бесконечный спор, на то, что наши бокалы пусты. Чем наверняка вызываю её раздражение.

— Вас интересует продолжение или нет? — требует она ответа.

— Ещё бы.

— Когда баронесса Рэйчел не обслуживает своих бедствующих олигархов, она заседает в подкомитетах Казначейства как кооптированный член палаты лордов. Она присутствовала при обсуждении операции «Розовый бутон». Протокол совещания не сохранился. Пришёл мой черёд сделать большой глоток вина.

— Я правильно понимаю, что вы не один день отслеживали предположительные стыковки? — спрашиваю я.

— Возможно.

— Давайте пока отставим в сторону вопрос, откуда вам всё это известно и насколько соответствует действительности. Какую часть данной информации вы донесли до сведения Дома во время вашей очной встречи?

— Значительную.

— А если точнее?

— Например, что его прекрасная леди управляет компаниями Орсона, хотя в этом не признается.

— Если это так.

— Мои друзья знают ситуацию изнутри.

— Вот, значит, как. И давно вы с ними знакомы?

— Какая, на хрен, разница?

— А участие Рэйчел в подкомитетах Казначейства. Об этом вы тоже узнали от своих друзей?

— Возможно.

— И об этом вы тоже сказали Дому?

— Зачем? Он и без меня знает.

— Почему вы так уверены?

— Они муж и жена, вы чего!

Выпад в мой адрес? Не исключено, если допустить, что наш с ней несостоявшийся роман отложился в её воображении сильнее, чем в моём.

— Рэйчел прекрасная дама, — продолжает она с сарказмом. — Женские глянцевые журналы от неё в восторге. Вся грудь в медалях за отличную работу. Фандрайзинговые ужины в «Савое». Благотворительные вечера в отеле «Кларидж». Весь набор.

— Надо думать, глянцевые журналы не сообщают о том, что она присутствует на сверхсекретных заседаниях подкомитета Казначейства. Или это делает даркнет?

— Почём я знаю? — негодует она.

— Вот и я о том же. Откуда вы знаете?

— Прекратите допрос, Нат. Я больше не являюсь вашей собственностью!

— Странно, если раньше вам казалось, что являетесь.

Наша первая любовная размолвка, хотя мы ни разу не занимались любовью.

— И как Дом отреагировал на ваши заявления о его жене? — спрашиваю я, дав разгоревшимся страстям немного остыть — её разгоревшимся страстям. Впервые вижу, как она колеблется в своей решимости видеть во мне врага. Подалась ко мне через стол и заговорила уже спокойнее:

— Первое. В высших кругах осведомлены о её связях. Они всё проверили и одобрили.

— Он не уточнил, о каких высших кругах идёт речь?

— Второе. Здесь нет конфликта интересов. Все стороны готовы к открытому диалогу. Третье. Решение приостановить операцию «Розовый бутон» было принято с учётом национальных интересов после тщательного рассмотрения всех аспектов. И четвёртое. Похоже, я получаю засекреченную информацию, к которой у меня нет допуска, а посему держи свой поганый рот на замке. И вы сейчас мне скажете то же самое.

Она права, хотя мотивы у меня другие.

— И кому ещё вы всё это рассказали? Кроме меня и Дома? — спрашиваю я.

— Никому. С какой стати? — В её голосе появилась прежняя враждебность.

— Вот и не надо. Чтобы мне потом не пришлось давать вам положительную характеристику в Олд-Бейли.[9] Повторю свой вопрос: как давно вы общаетесь с вашими друзьями?

Молчит.

— Ещё до вашего прихода в Контору?

— Возможно.

— Кто живёт в Хемпстеде?

— Так. Пирог ни с чем.

— А точнее?

— Сорокалетний бывший менеджер хедж-фонда.

— Женатый, надо полагать.

— Как и вы.

— Это он вам сказал, что баронесса приглядывает за офшорными счетами Орсона?

— Он сказал, что она в Сити инвестор номер один для богатеньких украинцев. Что все финансовые начальники её марионетки. Что он пару раз лично её использовал и она не подвела.

— Использовал с какой целью?

— Кое-что провернуть. Обойти регуляторов, которые ничего не регулируют. Что тут непонятного?

— Вы передавали эти слухи и толки своим друзьям, а они начали копать. Я вас правильно понимаю?

— Возможно.

— И что, по-вашему, я должен делать с этой информацией? Если предположить, что она верна?

— Насрать на неё. Всё же так делают, нет?

Она встаёт. Я тоже. Официант приносит огроменный счёт. Все смотрят, как я отсчитываю на тарелку двадцатифунтовые купюры. Флоренс выходит за мной на улицу и бросается мне на шею. Мы обнимаемся, как никогда прежде, но без поцелуев.

— Не забывайте про драконовские документы, которые отдел кадров заставил вас подписать при расставании, — напоминаю ей напоследок. — Мне жаль, что всё так плохо кончилось.

— Может, и не кончилось, — говорит она и тут же поправляется, словно поймав себя на оговорке: — Я хотела сказать, что никогда не забуду. Ваших супергероев. Гавань. Вы все классные, — заканчивает она на весёлой ноте.

Выйдя на проезжую часть, она останавливает такси, и дверца за ней захлопывается раньше, чем я успеваю расслышать пункт назначения.

Я стою один на раскалённой мостовой. Хотя уже десять вечера, тёплая волна ударяет мне в лицо. Наше свидание так внезапно оборвалось, плюс эта жара и выпитое вино, что я спрашиваю себя: а было ли оно на самом деле? И каковы мои дальнейшие действия? Переговорить с Домом? Она уже это сделала. Вызвать конторских преторианцев и обрушить гнев Господень на её друзей, которые мне видятся кучкой рассерженных подростков-идеалистов вроде Стеф, думающих только о том, как расшатать систему? Или не торопить события, спокойно прийти домой, выспаться и утром всё обдумать? Я уже готов реализовать последний сценарий, когда раздаётся рингтон служебного телефона, извещающий меня о срочной эсэмэске. Отойдя подальше от уличного фонаря, я набираю кодовые цифры.

Источник КАМЕРТОН получил важные указания. Всем участникам «Звёздной пыли» собраться в моём офисе завтра в 7.00.

И вместо подписи — символ, за которым скрывается Гай Браммел, временный глава Русского отдела.

Все мои попытки выстроить правильную цепочку оперативных, семейных и исторических событий последующих одиннадцати дней обречены на провал. Мелкие эпизоды перемежаются со значительными. Истомлённые зноем лондонские улицы запружены разгневанными демонстрантами с флагами, в рядах которых и моя Прю вместе со своими друзьями-законниками левых взглядов. В воздухе гремят лозунги протеста. Надутые фигуры раскачиваются над толпой. Завывают сирены полиции и «скорой помощи». К району Вестминстера не подступиться. Трафальгарскую площадь не перейти. И какова же причина этого столпотворения? Британия постелила красную ковровую дорожку для американского президента, который приехал поиздеваться над нашими с таким трудом налаженными связями с Европой и унизить премьер-министра, которая его пригласила.

Утреннее семичасовое заседание в офисе Браммела — первое в безостановочной череде совещаний по операции «Звёздная пыль». Кроме незаменимого Перси Прайса, главы службы наблюдения, присутствуют сливки Русского отдела и Директората по оперативным вопросам. Дом отсутствует, и, что характерно, никто не интересуется причиной, поэтому я тоже помалкиваю. Грозную Мэрион из родственной службы сопровождают два солидных юриста в тёмных костюмах, несмотря на страшную жару. Браммел лично зачитывает последнее послание Московского центра Сергею. Ему надлежит обеспечить полевую поддержку для тайной встречи между важным московским эмиссаром (пол не указан) и ценным британским коллаборационистом (никаких подробностей). Собрание формально подтверждает мою роль в операции — и одновременно её ограничивает. Мне в этом видится рука Брина, или просто паранойя зашкаливает? Как руководитель подстанции Гавань я несу «ответственность за здоровье и действия Камертона и его кураторов»; все секретные коммуникации с Московским центром проходят через меня. Но ни одно решение Гавани не получит хода без одобрения Гая Браммела, временного главы Русского отдела.

На этом официально мои обязанности резко обрываются, но как бы не так: не такой я человек, и далёкому Брину это известно лучше, чем кому бы то ни было. Да, я буду присутствовать на утомительных посиделках Сергея и его опекунши Дениз в зачуханной конспиративной квартирке рядом со станцией подземки «Камден-таун». Да, я буду сочинять для Сергея шифрованные тексты и играть с ним в шахматы допоздна в ожидании очередной двусмыслицы в эфире восточноевропейской коммерческой радиостанции, подтверждающей с помощью условленного кодового слова, что наше последнее любовное послание в Копенгаген обрабатывается.

Но вообще-то я полевой агент, а не клерк и не соцработник. Даже будучи изгоем в Гавани, именно я придумал операцию «Звёздная пыль». Кто выпотрошил Сергея и почуял запах крови? Кто перебросил его в Лондон? Кто совершил паломничество к Аркадию и раздобыл исчерпывающие доказательства, что это не какие-то там обычные российские игры по перестановке стульев, а важная разведоперация, построенная вокруг потенциального или уже активного британского источника, возглавляемая Московским центром и персонально царицей нелегалов?

В своё время мы с Перси Прайсом не раз ходили в разведку, точно как в поговорке, и не только за прототипом русской ракеты «земля — воздух» в Познани. Так что вряд ли кто-то на верхних этажах удивится, узнав, что спустя несколько дней после первого оперативного заседания по «Звёздной пыли» мы с Перси, скрючившись в кузове микроавтобуса прачечной, оборудованного новейшими чудесами современной наблюдательной техники, объезжаем все три района Северного Лондона, которые было предписано тщательно изучить московскому агенту Сергею. Перси окрестил их «Территорией Бета»,[10] а я возражать не стал.

Во время разъездов мы вспоминаем старые дела, агентов, коллег и сами выглядим стариками. С подачи Перси я украдкой знакомлюсь с его доблестной командой наружных наблюдателей — привилегия, которую Главное управление категорически не одобряет, ведь в один прекрасный день они могут установить наблюдение и за тобой. Кульминацией нашего путешествия становится бывший храм, ожидающий сноса, на окраине «Территории Бета». Наше прикрытие — мемориальное собрание христианских душ. Перси удалось пригнать добрую сотню.

— Поощрение моих ребят и девчат всячески приветствуется, Нат, — сообщает он со своим уютным лондонским выговором. — Они, конечно, преданы делу, но иногда работа изматывает, особенно в такую жару. Должен сказать, вид у тебя какой-то озабоченный. Имей в виду, мои ребята и девчата предпочитают весёлые лица. Они же просто наблюдатели, понимаешь? Так что ничего удивительного.

Из любви к Перси я пожимаю им руки и похлопываю по спине, а когда он обращается ко мне с просьбой сказать его пастве несколько ободряющих слов, я стараюсь не ударить в грязь лицом.

— Вечером в ближайшую пятницу, — слышу я свой голос, приятно вибрирующий среди стропил из смолистой сосны, — мы все надеемся стать свидетелями срежиссированной на высшем уровне тайной встречи двух особ, никогда ранее не видевших друг друга. Одна, кодовая кличка Гамма, прошедшая огонь и воду оперативница, держащая в рукаве все трюки своей профессии. Второй, кодовая кличка Дельта, человек неизвестного возраста, профессии и пола, чьи мотивы для нас, как и для вас, полная загадка, — предупреждаю я их, как обычно не раскрывая источники информации. — Но вот что я вам скажу. Если разведданные, которые мы в результате получим, что-то значат, великий британский народ будет перед вами в неоплатном долгу, даже если он никогда об этом не узнает.

Гром аплодисментов, которых я совсем не ожидал, тронул меня до глубины души.

Если Перси напрягал мой озабоченный вид, то у Прю таких мыслей даже не возникает. Мы сидим за ранним завтраком.

— Как чудесно видеть, что у тебя горят глаза перед рабочим днём, — говорит она, отложив «Гардиан». — Уж не знаю, чем ты сейчас занимаешься, но я за тебя ужасно рада. А то по возвращении в Англию, когда ты отчаянно соображал, чем тебе здесь заняться, весь погряз в мрачных мыслях. Надеюсь, у тебя там всё не чересчур страшно?

Её вопрос, если я правильно понимаю, указывает на заметный прогресс в нашем постепенном взаимном сближении. Со времён московской эпопеи между нами существует негласное понимание, что даже если я нарушу правила Конторы и всё ей расскажу, её принципиальное неприятие теневой власти не позволит ей порадоваться моим откровениям. В свою очередь я стараюсь — может, даже слишком — не совать нос в её юридические тайны, включая титаническую битву их фирмы с Большой Фармой.

— Как это ни смешно звучит, Прю, но сейчас тот редкий случай, когда совсем не страшно, — отвечаю я. — Мне даже кажется, что ты бы это одобрила. Всё указывает на то, что скоро мы разоблачим высокопоставленного русского шпиона. — Я не просто подминаю конторские правила, а уже, можно сказать, их растаптываю.

— И вы сделаете всё, чтобы он или она предстали перед судом. Открытым судом, я надеюсь.

— Это будет зависеть от властей предержащих, — осторожно отвечаю я. Последнее, чего хотела бы Контора, — это чтобы раскрытый ею вражеский агент предстал перед органом правосудия.

— И ты сыграл ключевую роль в выведении его или её на чистую воду?

— Если честно, пожалуй, да.

— Слетал в Прагу и обсудил всё это с чешским связником?

— Скажем так, в этой истории присутствует чешский элемент.

— Что ж, ты большой молодец, Нат, и я тобой горжусь, — объявляет она после долгих лет мучительного воздержания.

Ну и кстати, похоже, они загнали Большую Фарму в угол. А вчера вечером звонила Стеф и была очень мила.

Ясное солнечное утро. Всё складывается лучше некуда: операция «Звёздная пыль» набирает обороты. В последнем послании из Московского центра Сергею предписывается быть в пивной неподалёку от Лестер-сквер в одиннадцать утра. Он должен занять место «в северо-западном секторе» и заказать себе шоколадное латте, гамбургер и салат с помидорами. Между 11.15 и 11.30, ориентируясь на эти опознавательные знаки, к нему подойдёт человек, якобы старый приятель, обнимется с ним и тут же уйдёт, сославшись на срочную встречу. Это объятие обогатит Сергея на один «незагрязненный» мобильник (московское определение), содержащий, помимо новой сим-карты, микроплёнку с дальнейшими инструкциями.

Стойко справившись с уже знакомой нам толпой и жарой, которые осложняют Перси Прайсу освещение предстоящей встречи, Сергей занимает столик, заказывает всё предписанное и, к радости своей, видит приближающегося к нему с распростёртыми руками не кого-нибудь, а жизнерадостного и вечно юного Феликса Иванова, который под этой кодовой кличкой учился с ним в одном классе в школе для спящих агентов.

Скрытая передача мобильника проходит гладко, однако ситуация неожиданно приобретает социальный размах. Иванов тоже удивлён и обрадован встречей со старым другом, да ещё в отличной форме. И, вместо того чтобы объявить о срочной встрече, он присаживается за столик, и два спящих агента начинают чесать языками, что привело бы их инструкторов в ужас. Несмотря на шум в зале, команде Перси без труда удаётся их расслышать и даже заснять всё на камеру. Наконец Тадзио, как его наугад окрестил компьютер Русского отдела, уходит. Перси отправляет своих людей «проводить его до дома» — в данном случае до студенческого общежития в районе Голдерс-Грин. В отличие от литературного тёзки,[11] этот Тадзио крепыш и весельчак, такой русский медвежонок, в своё время обожаемый студентами и особенно студентками.

Наши проверяльщики вскоре выясняют, что Иванов уже больше не Иванов и даже не русский. По окончании школы для спящих агентов он превратился в поляка по фамилии Стрельски, приехавшего в страну по студенческой визе, и изучает технологии в Лондонской школе экономики. В анкете он указал, что знает русский, английский и в совершенстве немецкий, учился в университетах Бонна и Цюриха, и он не Феликс, а Михаил в честь архангела, защитник человечества. Для Русского отдела он особенно интересен, так как принадлежит к новой волне шпионов, далеко ушедших от старых гебистов с их допотопными методами работы: они болтают на западных языках не хуже, чем на родном, и точно копируют наши манеры вплоть до мелочей.

В запущенной конспиративной квартире в Камден-тауне на продавленном диване устроились рядышком Сергей и Дениз. Сидя в единственном кресле, я вскрываю мобильник Тадзио, который наша техническая служба временно отключила, вытаскиваю микроплёнку и помещаю под фотоувеличитель. С помощью одноразового блокнота мы дешифруем последние московские инструкции. Они на русском языке. По обыкновению я прошу Сергея перевести для меня текст на английский. Сейчас мне не до риска: не дай бог, узнает, что я с первого дня водил его за нос.

Инструкции, как всегда, точны или, как выразился бы Аркадий, слишком совершенны. Сергей вывесит постер «Нет ядерным бомбам» в левом верхнем углу раздвижного окна своей квартиры на первом этаже и подтвердит в ответном письме, что она видна прохожим справа и слева, а также уточнит, с какого расстояния. Поскольку таких постеров в известных протестных магазинчиках сейчас нет — в наши дни предпочтение отдаётся лозунгу «Долой бурение», — служба подделки документов выполнит наш заказ. А ещё Сергей приобретёт декоративного стаффордширского терьера размером от двенадцати до восемнадцати дюймов из викторианского фарфора. На eBay этого добра навалом.

Не поглядывали ли мы с Прю в сторону Панамы в эти счастливые, сумбурные, солнечные дни? Разумеется, поглядывали — несколько раз замечательно поболтали ночью по скайпу то с одной Стеф, пока Джуно рыскал в поисках летучих мышей, то с ними обоими. Даже когда на тебя падает «Звёздная пыль», реальная жизнь, каковой её настойчиво называет Прю, продолжается.

По словам Стеф, обезьяны начинают визжать и бить себя в грудь с двух часов ночи, отчего просыпается весь лагерь. А огромные летучие мыши, определив маршрут, выключают свои радары, вот почему их так легко поймать в сети, растянутые между пальмами. Но когда ты извлекаешь их из сети, чтобы пометить, следует быть предельно осторожным, мама: они кусаются и могут тебя заразить бешенством, поэтому ты должен надевать эти дурацкие толстые перчатки, как работник канализации, а их детёныши не менее опасны. Стеф снова превратилась в ребёнка, с облегчением заключаем мы с Прю. А Джуно, как нам хотелось бы верить, приличный и искренний молодой человек, любящий нашу дочь. Остановись, мгновенье.

Но всё в жизни имеет свои последствия. Как-то вечером — сдаётся мне, за восемь дней до начала операции «Звёздная пыль» — зазвонил наш домашний телефон. Прю взяла трубку. В Лондон с бухты-барахты прилетели родители Джуно. Они остановились в отеле, принадлежащем подруге матери Джуно, в районе Блумсбери, и купили билеты на Уимблдон и на однодневные международные соревнования про крикету между Англией и Индией на стадионе «Лорде». Они почтут за честь познакомиться с родителями будущей невестки «в любое удобное время для вас и для торгового советника». Прю давится от смеха, пытаясь поделиться этой новостью со мной по мобильному. Она-то давится, а я в эту минуту сижу вместе с Перси Прайсом в микроавтобусе, откуда мы ведём скрытое наблюдение за «Территорией Бета», и Перси объясняет мне, где он собирается расставить свои посты.

Тем не менее ещё через два дня — и за шесть до начала операции — я, каким-то чудом исхитрившись выкроить время, стою в отличном костюме перед газовым камином в нашей гостиной, в образе торгового советника, и обсуждаю с будущими сватами, как Британия будет вести торговые отношения с Индостаном после Брексита и как затейливо играл индийский боулер Кулдип Ядав, а стоящая рядом Прю, умеющая при необходимости держать лицо, как любой хороший адвокат, с трудом сдерживает хихиканье, прикрыв рот ладонью.

А что касается наших бадминтонных схваток с Эдом в эти напряжённые дни, то, пожалуй, никогда ещё они не были такими насыщенными, а мы оба в такой отличной форме. Перед тремя последними матчами я специально тренировался в зале и в парке, отчаянно надеясь сдержать на корте напор вышедшего на новый уровень Эда. Но наступил день, когда борьба впервые потеряла смысл.

Особенно памятной датой для нас обоих стало 16 июля. Схватка, как всегда, была горячей. Я снова проиграл, но ничего, уже привык. И вот, с полотенцами на шее, мы идём за наш Stammtisch, предвидя понедельничный гомон и звон стаканов в относительно пустом помещении. Вместо этого нас встречает напряжённая тишина и ёрзающие зады. В баре полдюжины китайцев, членов клуба, уставились в телеэкран, где обычно показывают спортивные передачи из самых разных точек. Но сегодня вместо американского футбола или исландского хоккея с шайбой нам показывают Дональда Трампа и Владимира Путина.

Два лидера дают пресс-конференцию после встречи в Хельсинки. Они стоят плечом к плечу, а за их спинами видны национальные флаги. Трамп вещает словно по приказу: опровергает сведения собственных разведслужб, нарывших неудобный факт вмешательства России в американскую предвыборную президентскую кампанию 2016 года. Путин сопровождает его слова улыбкой гордого тюремщика.

Мы с Эдом практически на ощупь пробираемся за свой столик. Комментатор напоминает нам, если мы вдруг забыли, что вчера Трамп объявил Европу своим врагом и до кучи облил помоями НАТО.

Куда зарулили мои мысли, как выразилась бы Прю? Одна половина с моим бывшим агентом Аркадием. Я вспоминаю его описание Трампа как путинского говночиста: «делает для Володи всё, что тот сам не может сделать». А другая половина — с Брином Джорданом, который сейчас в Вашингтоне вместе с американскими коллегами не верит своим глазам, наблюдая немыслимый акт предательства со стороны президента.

А о чём думает Эд? Он окаменел. Ушёл в себя глубоко и далеко, как никогда на моей памяти. Челюсть отвисла. Он облизывает губы и безотчётно вытирает их тыльной стороной ладони. И даже когда бармен, старина Фред, у которого свои представления о приличиях, переключает канал на велосипедисток, гоняющих по кругу, Эд не в состоянии оторваться от экрана.

— Мы это уже видели, — наконец произносит он в изумлении от собственного открытия. — Тридцать девятый год. Молотов и Риббентроп делят мир.

Для меня это уже перебор. Возможно, Трамп худший из всех американских президентов, сказал я ему, но он не Гитлер, как бы ему этого ни хотелось, и найдётся немало достойных американцев, которые откажутся проглотить его ложь.

Сначала мне показалось, что он пропустил мои слова мимо ушей.

— Ага, — после паузы согласился он со мной отрешённым голосом человека, приходящего в себя после анестезии. — В Германии тоже было немало достойных немцев. И они совершили до хренища добрых дел.

Вот и пришло время ЗП. В оперативной комнате на верхнем этаже Главного офиса всё спокойно. Светодиодные настенные часы над двустворчатыми дверями «под дуб» показывают 19.20. Если у тебя есть допуск к операции «Звёздная пыль», то шоу начнётся через пятьдесят пять минут. А если нет, то парочка бдительных охранников в дверях с удовольствием объяснят, что ты пришёл не по адресу.

Атмосфера расслабленная, и по мере приближения назначенного часа всё ещё больше расслабляются. Никакой паники, каждый занят своим делом. Ассистенты входят и выходят с раскрытыми ноутбуками. На столе горячие термосы, бутилированная вода, бутерброды. Какой-то острослов спрашивает, где попкорн. Толстячок с флуоресцентной стропой проверяет два плоских настенных экрана. Оба показывают роскошную картинку озера Уиндермир осенью. Голоса у нас в наушниках принадлежат наблюдателям Перси Прайса. Эта боевая сотня уже рассредоточилась в роли покупателей, киоскёров, официанток, велосипедистов, водителей такси и безобидных уличных зевак, глазеющих на проходящих девушек и что-то бормочущих в свои мобильники. Никто, кроме них, не знает, что их телефоны зашифрованы и разговаривают они не с друзьями, или домашними, или любовницами, или поставщиками наркотиков, а с командным пунктом Перси Прайса, который этим вечером представляет собой гнездо всевидящих орлов, сидящих от меня по левую руку. Сам же Перси в клубной белой рубашке для крикета с закатанными рукавами и в наушниках тихо отдаёт команды разбросанным по разным точкам подчинённым.

Нас шестнадцать человек, и в полку ещё прибывает. Та же мощная команда, что слушала ораторию провалившейся операции «Розовый бутон» в исполнении Флоренс, плюс приглашённые гости. Мэрион из родственной службы снова сопровождают два копьеносца-юриста в тёмных костюмах. Говорят, она настроена серьёзно. Мэрион возмущена, что её службе не поднесли операцию «Звёздная пыль» на блюдечке с голубой каёмочкой, поскольку, по её мнению, предполагаемое наличие в Уайтхолле высокопоставленного предателя — это прямой путь в суд. Нет, Мэрион, говорят ей наши мандарины. Источники наши, следовательно, разведданные наши, следовательно, и дело наше, так что привет. В Москве, в тёмной утробе Лубянки на бывшей площади Дзержинского, сейчас, я полагаю, происходят такие же нервные перепалки, пока люди из Северного отдела, курирующие внештатных агентов, окапываются в зале на такую же долгую ночь.

Меня, можно сказать, повысили. Напротив меня, на месте Флоренс, в центре торца стола, предназначенного для просителей, восседает Дом Тренч. Со дня последнего обсуждения «Розового бутона» мы с ним ни разу не разговаривали. Поэтому он меня несколько озадачивает, когда, перегнувшись через стол, шёпотом произносит:

— Я надеюсь, Нат, что твоя недавняя поездка с шофёром в Нортвуд не вбила между нами клинья?

— С какой стати?

— Я рассчитываю, что ты выскажешься в мою поддержку, если к тебе обратятся.

— По поводу? Неужели транспортная служба подняла шум?

— По поводу некоторых связанных с этим дел, — отвечает он туманно и снова прячется в свою раковину. Десять минут назад я спросил его словно невзначай, какие неформальные государственные кабинеты украшает сейчас собой его жена-баронесса.

— Она порхает, Нат, — ответил он и вытянулся, словно в присутствии королевской особы. — Моя дорогая Рэйчел самая настоящая бабочка. Если это не какой-нибудь правительственный комитет, о котором мы с тобой даже не слышали, значит, она улетела в Кембридж обсуждать с высшим обществом, как спасать наше здравоохранение. Твоя Прю такая же, я уверен.

Нет уж, Дом, моя Прю, слава богу, не такая же. Иначе у нас в холле не висел бы офигительный плакат с неоригинальным слоганом «ТРАМП — БРЕХЛО», который меня встречает каждый раз, когда я вхожу в дом.

Озеро Уиндермир делается белым, начинает дрожать, а затем принимает прежний вид. Свет в оперативной комнате гаснет. Тени опоздавших участников занимают места за длинным столом. Озеро Уиндермир с нами прощается. Вместо него скрытые камеры Перси Прайса показывают довольных граждан, наслаждающихся солнцем в общественном парке Северного Лондона после знойного летнего дня. Время 19.30.

Вот уж неожиданно — остаются считанные минуты до начала захватывающей операции, а ты вдруг испытываешь чувство восхищения своими соотечественниками. На экранах Лондон, каким мы его любим: подростки разной этнической принадлежности играют в импровизированный нетбол, девушки в летних платьицах загорают в лучах щедрого солнца, пожилые пары ходят под ручку, мамаши толкают детские коляски, на траве под развесистыми кронами люди устроили себе пикник, кто-то играет в шахматы, кто-то бросает шары. А между ними непринуждённо прогуливается дружелюбный полисмен. Когда вы последний раз видели одинокого полисмена? Кто-то играет на гитаре. Я не сразу осознаю, что многие из этой счастливой толпы всего тридцать шесть часов назад слушали мою проповедь в полуразрушенном храме, чей громоздкий шпиль возвышается над пейзажем на экранах.

Команда «Звёздной пыли» знает «Территорию Бета» наизусть, и я, спасибо Перси, тоже. Общественный парк может похвастаться шестью теннисными кортами с убитым гудронированным покрытием, без всяких сеток, и детской площадкой с лазалкой, качелями и тоннелем. Ещё есть дурнопахнущий пруд, предлагающий покататься на лодочке. С западной стороны — автобусная остановка, велодорожка и оживлённая трасса с запретом на парковку; с восточной — микрорайон, застроенный муниципальными башнями; с северной — поднимающиеся террасой реставрированные дома в георгианском стиле. В одном из них, в полуподвальном этаже, живёт Сергей в одобренной Москвой квартире с двумя спальнями. В одной за запертой дверью спит Дениз. В другую, где спит он, ведёт вниз железная лестница. Из раздвижного окна можно видеть детскую площадку и узкую бетонную дорожку, вдоль которой, в семи метрах друг от друга, установлены четырёхметровые скамейки, по три с каждой стороны. Сергей послал в Москву фотографии всех скамеек, предварительно их пронумеровав.

Парк также гордится популярным кафе самообслуживания, к которому можно подойти как с улицы через железные ворота, так и непосредственно через парк. Сегодня в кафе введено временное управление, а постоянный штат получил день отдыха с сохранением содержания — вот где настоящие затраты, мрачно прокомментировал Перси. Шестнадцать столиков внутри и двадцать четыре снаружи под зонтами от дождя и солнца. В кафе длинные стойки с едой. На палатке с мороженым в жаркие дни появляется картинка: счастливая корова лижет рожок с двойной порцией пломбира. На задах — общественные туалеты, в том числе для инвалидов, и помещение для пеленания младенцев. Собачники обеспечиваются пластиковыми пакетами и зелёными урнами. Обо всём этом Сергей, как положено, доложил своей ненасытной датской зазнобе, перфекционистке Аннете, в пространных шифровках.

По просьбе Москвы мы предоставили фотографии кафе, внутри и снаружи, а также подходов к нему. По настоянию покровителей Сергей дважды там отужинал, внутри и снаружи, оба раза между семью и восемью часами, и доложил Москве о количестве посетителей, после чего ему было приказано не светиться там без особого распоряжения. Так что он сидит в своей полуподвальной квартире и ждёт дальнейших указаний.

— Я буду всем сразу, Питер, — пообещал он мне. — Одна половинка торчит на конспиративной квартире, а вторая занимается контрразведывательной деятельностью.

Он употребил слово «половинка», поскольку разделит оперативные обязанности со своим школьным другом Тадзио. А если они случайно пересекутся, то проигнорируют друг друга.

Я присматриваюсь к лицам в толпе — вдруг увижу знакомое? Валентину, подружку моего Аркадия, во время её пребывания в Триесте, а также когда они отдыхали на Адриатическом побережье, постоянно снимали на видео и фотографировали как московского эмиссара и потенциального двойного агента. Но женщина с правильными чертами за двадцать лет могла проделать со своим лицом всё что угодно. Наш отдел компьютерной графики представил целую галерею вариантов. Любой из этих портретов может оказаться новой Валентиной, или Аннетой, или как её теперь зовут. Я присматриваюсь к женщинам разного возраста, выходящим из автобуса на остановке, но ни одна не направляется к воротам в сторону кафе и парка. Скрытые камеры сходятся на пожилом бородатом священнике в лиловом стихаре с пасторским воротником.

— Ты с ним имел дело, Нат? — звучит в наушниках голос Перси.

— Спасибо, Перси, но бог миловал.

Раздаются смешки. А мы снова сосредотачиваемся. Другая, дрожащая камера скользит по скамейкам по обе стороны битумной дорожки. Предполагаю, что она закреплена на дружелюбном полисмене, отвечающем на улыбки сидящих. Камера задерживается на женщине средних лет в твидовой юбке, широкополой соломенной шляпе и добротных коричневых полуботинках, читающей бесплатную газету «Ивнинг стандард». Рядом с ней хозяйственная сумка. Может, она член женского боулинг-клуба. Или Валентина, ждущая, когда её узнают. А может, просто старая дева, не боящаяся жары.

— Возможно, Нат? — очередной вопрос в наушниках.

— Возможно, Перси.

Камера берёт открытое кафе. Мы видим две пышные груди и покачивающийся чайный поднос. На подносе заварной чайничек, чашка с блюдцем, пластиковая ложечка и пакетик с молоком. А ещё ломтик генуэзского фруктового пирожного в целлофане на бумажной тарелке. Движущаяся камера выхватывает ноги, руки, лица, зонтики. Мы приближаемся вместе с подносом к столику. Женский голос, свойский, дружеский, натренированный самим Перси, спрашивает в спрятанный на шее микрофон:

— Простите, мой драгоценный. Этот стул свободен?

К вот на нас глядит дерзкое веснушчатое лицо Тадзио. Он говорит прямо в камеру, на безукоризненном английском. Ну разве что угадывается каденция немецкого или, если вспомнить про Цюрихский университет, швейцарского характера.

— Боюсь, что занят. Дама отошла за чаем, и я пообещал сохранить за ней это место.

Камера выхватывает свободный стул. На спинке висит джинсовая куртка — та самая, в которой Тадзио встречался с Сергеем в пивной на Трафальгарской площади.

Включается камера покруче, так сказать, снайперская, расположенная в верхнем окне сломанного двухэтажного автобуса с отпугивающими треугольниками на боку, который Перси велел установить сегодня утром как один из стационарных постов. Эта камера не дрожит. Она берёт крупный план: Тадзио попивает кока-колу через соломинку, листая сообщения в смартфоне.

В кадр попадает женская спина. Уже не твидовая и не широкая. Элегантная спина, сужающаяся в талии. С намёком на занятия в спортзале. Белая блузка с длинными рукавами, лёгкая жилетка в баварском стиле. Изящная шея. Мужская соломенная шляпа. Голос, долетающий до нас из двух несинхронизированных источников, — один, подозреваю, это солонка на столе, а второй — направленный микрофон, откуда-то подальше, — сильный, забавный, с акцентом:

— Извините, милейший. Этот стул свободен или он предназначен исключительно для вашей курточки?

Тадзио вскакивает, словно по команде, и весело восклицает:

— Свободен, леди! В вашем распоряжении!

С демонстративной галантностью он срывает куртку и, повесив её на спинку своего стула, снова садится.

Другой угол, другая камера. Женская спина с оглушительным грохотом ставит свой поднос, переносит на столешницу бумажный стаканчик с чаем или кофе, два пакетика с сахаром, пластмассовую вилку и бисквитное пирожное, кладёт поднос на стоящую рядом тележку и садится возле Тадзио, так что её лица мы по-прежнему не видим. Не говоря ни слова, она берёт вилку, отрезает кусочек пирожного и отпивает из стаканчика. На её опущенное лицо падает тень от шляпы. Но сейчас мы услышим вопрос, и голова поднимется. А между тем Тадзио бросает взгляд на часы и ахает, словно вспомнив о срочной встрече, тут же вскакивает, хватает свою джинсовую куртку и поспешно ретируется. Вот теперь покинутая им женщина нам лучше видна. Стройная, красивая, темноволосая, около пятидесяти пяти, хорошо сохранившаяся. Она в длинной тёмно-зелёной хлопчатобумажной юбке. Выглядит эффектнее, чем требуется от женщины-агента, путешествующей под естественным прикрытием. Ничего нового. Неудивительно, что Аркадий в неё влюбился. Тогда это была его Валентина, теперь она наша. Команда наблюдателей явно пришла к тем же выводам, что и мы: на экранах красной фосфоресцирующей строкой замигало заранее присвоенное ей кодовое имя «Гамма».

— Хотите присесть, сэр? — спрашивает она с подчёркнутой игривостью практически в камеру.

— Ага. Если здесь свободно, — отвечает Эд и с грохотом ставит свой поднос, после чего садится на стул, который только что занимал Тадзио.

Если сегодня я смело пишу, что Эд был мною тотчас и уверенно идентифицирован, то это не совсем отражает мою тогдашнюю реакцию. Нет, это не он. Это агент под кодовой кличкой Дельта. Только с виду Эд. Его подобие. Вроде того, кто появился, засыпанный снегом, на пороге ресторана «Три вершины», когда мы с Прю баловали себя белым вином и сырным пирогом. Такой же высокий, нескладный, с левым плечом выше правого, не желающий распрямиться до конца. А речь? Ну да, вроде как его: невнятная, с акцентом жителя центрального графства, некрасивая, пока не узнаешь его поближе, речь молодого британца, сразу дающего тебе понять, что он не собирается подставлять уши под твою лапшу. Короче, говорит как Эд. Выглядит как Эд. Но это Эд ненастоящий, точно. Хоть его и показывают сразу на двух экранах.

И пока я в течение десяти — двенадцати секунд, по моим ощущениям, находился в этом состоянии абсолютного отрицания, я не воспринимал — или отказывался воспринимать — дальнейший обмен светскими любезностями между Эдом и Гаммой, после того как он плюхнулся рядом с ней. Хотя я больше никогда не видел этой записи, уверен, что я не пропустил ничего существенного — обычные банальности, как водится. А ещё мою реконструкцию событий сбивает тот факт, что, когда я вернулся к реальности, электронные часы под экранами отставали на двадцать секунд. Это Перси Прайс решил, что сейчас самый подходящий момент угостить нас флешбэком и показать во всей красе нашу новую добычу. Эд стоит в очереди, в одной руке коричневый дипломат, в другой жестяной поднос. Прошаркав мимо бутербродов, пирогов и кондитерской выпечки, он выбирает багет с чеддером и пикулями. А вот он стоит у стойки с напитками и просит чёрный чай с молоком. Благодаря микрофонам мы слышим металл в голосе: — Ага, большую чашку. Салют!

И вот он уже стоит перед кассой, неуклюже балансируя подносом в одной руке, а другой шаря по карманам в поисках бумажника, дипломат зажат между длиннющих ног. А теперь Эд, кодовое имя Дельта, перешагивает порог, по-прежнему вооружённый подносом и дипломатом, обводит взглядом столики во дворе и щурится так, словно надел не те очки. А я вспоминаю, как давным-давно прочёл в одном чекистском руководстве: за едой участники секретной встречи выглядят естественнее.

Вспоминаю, как я пытался прочитать что-то на лицах моих chers collegues, но все как заворожённые дружно пялились на экраны. Я поймал себя на том, что единственный смотрю не туда, и поспешил исправиться. Сидящего напротив меня Дома вообще не помню. Кто-то ёрзал на стуле, как зритель на скучном спектакле, кто-то менял положение ног, кто-то откашливался — главным образом наши мандарины, тот же Гай Браммел. Ещё помню, как вечно обиженная Мэрион широким шагом на цыпочках вышла из комнаты в сопровождении своих юристов-копьеносцев в тёмных костюмах. Как можно так передвигаться, да ещё в длинной юбке, я не совсем понимаю, но у неё это получилось. Три силуэта мелькнули в ярко озарённом проёме, и охранники закрыли за ними двери. Помню, как я хотел сглотнуть слюну, но не вышло, а внутри что-то поднималось, как после пропущенного удара в живот, когда ты не успел напрячь мышцы. Я бомбардировал себя вопросами, не имевшими ответа. Как я сейчас понимаю, теми самыми, что посещают любого профессионального разведчика, когда до него вдруг доходит, что агент обвёл его вокруг пальца. Он лихорадочно ищет разные оправдания — и ни одного не находит.

Разведка не выключается только потому, что выключился ты. Шоу продолжается. Это касалось моих дорогих коллег. Это касалось меня. Я досмотрел кино до конца, в реальном времени, не сказав ни слова, не позволив себе ни единого жеста, который мог бы каким-то образом испортить удовольствие другим зрителям в зале. Хотя тридцать часов спустя, когда я стоял дома под душем, Прю обратила внимание на кровавые следы, оставшиеся от моих ногтей на левом запястье. Она мне не поверила, что это травма, полученная на корте, и даже — редкий случай! — обвинила меня в том, что это следы чужих ногтей.

И я тогда не просто смотрел на Эда, пока на экране разворачивался сюжет. В этом зале я один знал язык его тела — по игре на корте, по нашим посиделкам за Stammtisch. Я знал, как он может меняться в зависимости от приступа гнева, который необходимо выплеснуть наружу, как слова застревают у него во рту, когда он пытается высказать всё разом. Неудивительно, что, когда Перси прокрутил запись назад к моменту, где Эд замешкался на пороге кафе, по короткому кивку я сразу догадался, что он высматривал не Валентину, а Тадзио.

И только после того, как Эд его обнаружил, он подошёл к Валентине. То, что Тадзио уже покидал сцену, лишь подтверждает, что даже в моменты кризиса я сохраняю голову и мыслю как опытный оперативник. Эд и Тадзио предварительно договорились. Представив Эда Валентине, Тадзио выполнил свою миссию и быстро удалился, оставив их вдвоём. Теперь они могли непринуждённо вести беседу — двое незнакомцев, сидящие рядом, попивающие чай и закусывающие багетом с чеддером и бисквитным пирожным соответственно. Подытожим: классическая конспиративная встреча, отлично оркестрованная, или, как выразился бы Аркадий, слишком совершенная. И джинсовая курточка сработала как надо.

Та же история со звуковой дорожкой. И тут я имел преимущество над остальными зрителями. Эд и Валентина говорили всё время на английском языке. Её английский хорош, но не без сладкозвучного грузинского маркера, который так завораживал Аркадия лет десять назад. Было в её голосе ещё что-то — тембр? акцент? — преследовавшее меня, как давно забытая мелодия, но как я ни старался определить этот феномен, он от меня ускользал.

Ну а голос Эда? Вот тут никакой загадки. Та же простецкая речь, с которой он ко мне обращался на первом бадминтонном матче: дробная, ворчливая, сумбурная и временами откровенно грубая. Она будет звучать у меня в ушах до самой могилы.

Гамма и Эд, подавшись вперёд, разговаривают. Она настоящий профессионал, и порой её слова с трудом улавливает даже микрофон на столе. А вот он, напротив, кажется, не в силах говорить тише определённого уровня.

Помахав ему, она направляется к главной аллее. Эд картинно машет ей вслед, откусывает от багета и оставляет недоеденное на тарелке. Отпивает чай, бросает озабоченный взгляд на наручные часы. В течение минуты и пятидесяти секунд мы наблюдаем за тем, как он, опустив голову, крутит в руках стакан — вот так же он любит крутить пивную кружку в Атлетическом клубе. Насколько я его знаю, сейчас он решает вопрос, сделать ли так, как она сказала, или наплевать и поехать домой. По истечении этого времени он хватает свой дипломат, встаёт и после секундного раздумья берёт поднос и, как порядочный гражданин, выбрасывает остатки еды в урну, а поднос кладёт в стопку. Скривив лицо в дальнейшем размышлении, он всё-таки решает принять предложение Валентины.

Вторая съёмка (для удобства назовём её так) происходит в полуподвальной квартире Сергея, но сам он участия в ней не принимает. Согласно предписаниям, полученным по новому «незагрязненному» телефону и тайно скопированным для Гавани и Главного офиса, он должен ещё раз проверить сквер перед домом «на предмет вражеского наблюдения» и после этого слинять. Из чего наши наблюдатели делают вывод, что Сергей остаётся в резерве и не должен иметь прямых контактов с Эдом. А вот Тадзио, уже обменявшийся с ним приветствиями, обеспечит ему необходимую оперативную поддержку. Но Тадзио, как и Сергей, не участвует в тет-а-тет почётного эмиссара Московского центра и моего партнёра по бадминтону Эдварда Шэннона в полуподвальной квартире.

Фарфоровый стаффордширский терьер — сигнал безопасности, инструктирует она его… или мне так кажется, поскольку в ушах звенит. Если на окне нет собачки, значит, операция отменяется. Или, наоборот, можно входить? Плакат «Нет ядерным бомбам» означает, что для вас есть важная информация. Или ждите её в следующий раз? Или больше не проходите мимо? По законам спецоперации агент уходит первым. Эд и Валентина стоят лицом к лицу. Эд выглядит сбитым с толку, уставшим и пристыженным; такой вид он имел, когда мне ещё удавалось его победить в матче на износ из семи игр, после чего мы шли пить пиво. Валентина привлекает его к себе и награждает поцелуями в обе щёки, но от третьего, по русскому обычаю, воздерживается. Эд нехотя принимает эти знаки внимания. С дипломатом в руке он поднимается по железной лестнице и попадает под уличную камеру. Аэрокамера фиксирует его дальнейшие действия: отстёгивает велосипедную цепочку, кладёт дипломат в переднюю корзинку и уезжает в сторону Хокстона.

Открылись двойные двери, и в оперативную комнату возвращается Мэрион со своими копьеносцами. Двери снова закрылись. Пожалуйста, свет. Перси Прайс из своего орлиного гнезда за звуконепроницаемыми стеклянными стенами распределяет войска по предсказуемому сценарию: одна команда остаётся с Гаммой, другая на приличном расстоянии сопровождает Эда до дома. Женский голос из космоса извещает нас, что объект Гамма «успешно помечен», остаётся только догадываться чем. Наверняка так же помечен Эд со своим велосипедом. Перси вполне доволен.

Экраны, помигав, гаснут. Больше никакого осеннего озера Уиндермир. В конце длинного стола встаёт во весь рост Мэрион, похожая на часового, застывшего по стойке «смирно». Она в очках. По бокам копьеносцы в тёмных костюмах. Набрав в лёгкие воздуха, она читает вслух документ, внятно, с расстановкой: — С сожалением должны вам сообщить, что мужчина, идентифицированный как Эд в записи наблюдения, которую вы сейчас видели, является штатным сотрудником моей службы. Его полное имя — Эдвард Стэнли Шэннон, он заведующий делопроизводством категории А, с допуском «совершенно секретно и выше». Имеет диплом с отличием второго класса по вычислительной технике. Специалист первого класса по цифровым технологиям и получает годовую зарплату 32 тысячи фунтов стерлингов плюс премии за сверхурочные часы, работу в выходные и знание языков. В качестве лингвиста-германиста третьего класса он входит в особо секретный европейский объединённый отдел под эгидой Уайтхолла. С 2015-го по 2017-й служил в берлинском отделе и отвечал за общественные связи. В качестве потенциального оперативного сотрудника никогда не рассматривался. Его нынешние обязанности включают просмотр и редактирование документов высокой секретности, предназначенных для наших европейских партнёров. По факту это включает и подготовку, в соответствии с указаниями, эксклюзивных разведматериалов для Соединённых Штатов. Часть этих материалов можно интерпретировать как не отвечающие европейским интересам. Как Шэннон справедливо заметил в записи, кроме него есть ещё один специалист класса А, допущенный к копированию особо чувствительных документов. Шэннон успешно прошёл проверку благонадёжности, и один раз ему повышали категорию допуска.

Лёгкая заминка. Она украдкой облизывает губы и продолжает:

— В Берлине имел место некий инцидент, предположительно из-за употребления алкоголя вследствие разрыва отношений с немкой по её инициативе. После оказанной Шэннону психологической помощи был сделан вывод, что его ментальное и физическое здоровье полностью восстановлено. Больше не было зарегистрировано случаев нарушения дисциплины, инакомыслия или подозрительного поведения. На рабочем месте его считают одиночкой. Цитирую его непосредственного начальника: «друзей не имеет». Не женат, гетеросексуал, о партнёрше ничего не известно. Как и о его принадлежности к политическим партиям.

Она снова облизывает губы.

— Уже проводится оценка ущерба, а также проверка старых и нынешних контактов Шэннона. До получения результатов Шэннон не будет — подчёркиваю, не будет — извещён о том, что он находится под наблюдением. С учётом предпосылок и характера этого дела я уполномочена заявить, что моя служба готова к формированию совместной команды. Благодарю.

— Можно мне добавить два слова?

Я встаю, что для меня самого полная неожиданность. Дом глядит на меня как на умалишённого. Хочется верить, что я говорю уверенным и спокойным тоном.

— Я лично знаю этого человека. Эда. Мы играем в бадминтон по понедельникам вечером. В Баттерси, если быть точным. Недалеко от моего места проживания. В нашем Атлетическом клубе. А после игры обычно выпиваем по кружке пива. Разумеется, я буду рад помочь всем, чем могу.

Видимо, я резко сел, голова закружилась. Помню только слова Гая Браммела, что небольшой перерыв нам не помешает.

Я никогда не узнаю, сколько меня продержали в этой комнатушке (около часа, не меньше), где за неимением книжки я мог только глазеть на голую жёлтую стену, поскольку рабочий мобильник у меня отобрали. И по сей день мне невдомёк, сидел я или стоял в оперативной комнате или, может, расхаживал взад-вперёд, когда ко мне подошёл охранник и, тронув меня за плечо, сказал: «Пожалуйста, пройдёмте со мной, сэр», — не добавив куда.

Правда, я точно помню, что за дверью нас поджидал второй охранник и они вдвоём повели меня к лифту. По дороге мы обсуждали страшную жару и гадали, неужто теперь так будет каждое лето. А в голове у меня, как обвинение, крутилась фраза «друзей не имеет». Нет, я не ругал себя за то, что был другом Эда, но, кажется, других у него не было, и это увеличивало мою ответственность… вот только за что? В этих бескнопочных лифтах желудок не понимает, едешь ли ты вверх или вниз, особенно когда внутри и так всё переворачивается, и ясно одно: из одного заточения меня доставят в другое.

И вот охранник, дежуривший целый час за стеклянной дверью — его зовут Энди, и он поклонник крикета, — оборачивается ко мне со словами «Вперёд, Нат!» и заводит меня в комнату побольше, но тоже без окон, даже фейковых, зато с кольцом совершенно одинаковых мягких стульев — мы же Контора, где все равны. Он предлагает мне выбрать стул на мой вкус, а «остальные придут с минуты на минуту».

Я сажусь, обхватываю себя за плечи и задумываюсь, кто же эти остальные. Когда меня препровождали из оперативной комнаты, кажется, я видел шепчущихся в углу высоких грандов, к которым, как всегда, пытался притереться Дом Тренч, но получил твёрдый отпор от Гая Браммела: «Без тебя, Дом».

И когда вошли мои дорогие коллеги, Дома среди них, понятно, не было, что заставило меня вновь мимоходом подивиться его странной просьбе: замолвить за него словечко в связи с поездкой, которую он мне не так давно организовал. Первой в комнату вошла Гита Марсден. Она мне улыбнулась и сказала: «Снова привет, Нат», — наверное, чтобы помочь мне расслабиться, но почему вдруг «снова», как будто мы заново родились? За ней вошла хмурая Мэрион из родственной службы в сопровождении одного копьеносца, покрупнее и поугрюмее, который мне сказал, что мы незнакомы и что его зовут Энтони, после чего пожал мне руку и только чудом её не сломал.

— Я тоже люблю бадминтон, — заметил он так, словно это решало все проблемы.

На что я ответил:

— Отлично. И где же, Энтони, вы играете?

Но кажется, он меня не услышал.

Затем морщинистое лицо проницательного церковника Перси Прайса, замкнутое наглухо. И это меня изрядно встряхнуло — даже не из-за того, что он меня проигнорировал, а потому, что ему пришлось временно передать командование операцией «Звёздная пыль» своим многочисленным заместителям, чтобы прийти на это собрание. Сразу за ним, с пластиковым стаканчиком чаю, напомнившим мне тот, который нёс на подносе Эд в кафе самообслуживания, с подчёркнуто непринуждённым видом шагал Гай Браммел в компании Джо Лавендера, щуплого серого человечка из скрытного отдела внутренней безопасности. Джо нёс в руках коробку для архивного хранения документов, и, помнится, я ехидно спросил, просто для создания атмосферы, проверили ли охранники при входе её содержимое, он же в ответ смерил меня уничижительным взглядом.

Пока народ собирался, я пытался вычислить, что их всех объединяет, помимо мрачных физиономий. Подобные группы не составляются случайно. Эд, как мы теперь знаем, наш коллега, а это значит, что с точки зрения жёсткой внутрислужебной проверки его разоблачили мы, а накосячили они, нравится это кому-то или нет. А дальше должны последовать межведомственные разборки по поводу того, кому какой кусок пирога достанется. А когда с этим покончат, все поспешат убедиться в том, что система аудио- и видеонаблюдения в комнате, где мы сейчас находимся, функционировала как надо, ибо никому не нужен ещё один провал вроде последнего, как его ни оценивай.

Когда все наконец удобно расселись, два знакомых охранника приносят кофейник, кувшины с водой и бутерброды, к которым во время киносеанса никто так и не притронулся. Энди, любитель крикета, мне подмигивает. А после их ухода вплывает фантомная фигура Глории Фокстон, главного мозгоправа Конторы. Такое впечатление, будто её вытащили прямо из постели, что не исключено, а в трёх шагах за ней я вижу нашу Мойру из отдела кадров с толстым зелёным личным делом в руке — скорее всего, моим, так как она намеренно держит его обратной стороной наружу.

— Нат, случайно, никаких новостей от Флоренс? — спрашивает она с озабоченным видом, останавливаясь передо мной.

— Увы, Мойра. Не слышно и не видно, — твёрдо отвечаю я.

Уж не знаю, зачем я солгал, но кому нужны лишние хлопоты? Со второго взгляда я понимаю, что она заранее знала ответ на свой вопрос и просто проверяла мою честность. Мог бы сразу догадаться, из чего следует, что я не так уверен в себе, как обычно. Надо собраться.

— Как наше самочувствие, Нат? — спрашивает Глория Фокстон с повышенной психотерапевтической симпатией.

— Спасибо, Глория, скверно. А ваше? — весело интересуюсь я и в ответ получаю ледяную улыбку, призванную напомнить мне, что человеку в моём положении, как его ни называй, не пристало задавать психологу подобные вопросы.

— А дорогая Прю? — спрашивает она совсем задушевно.

— Прекрасно. Палит из всех орудий. Сейчас нацелилась на Большую Фарму.

Во мне поднимается волна несправедливой ярости при воспоминании о столь же мудром, сколь и болезненном высказывании Глории пять лет назад, когда я по глупости обратился к ней за бесплатным советом по поводу Стеф: «А вы не исключаете, Нат, такой вероятности, что, бросаясь на шею всем парням в классе, ваша Стефани тем самым отражает проблему отсутствующего отца?» Самое неприятное, что она, видимо, права.

Наконец все заняли свои места, давно пора. К Глории присоединились два мелких мозгоправа, Лео и Франческа, на вид им не больше шестнадцати. В целом, полукругом, чтобы всем было меня видно, расселась добрая дюжина моих chers collegues. Так получилось, что я сижу один-одинёшенек, как мальчик на картине, которого спрашивают, когда он последний раз видел своего папу… вот только их интересует не мой бедный папа, а Эд.

Гай Браммел решил закатить первый мяч (его выражение), что не лишено смысла: он по первой профессии барристер, а в престижном Сент-Олбансе у него собственная команда по крикету. За прошедшие годы он не раз завлекал меня туда поиграть.

— Итак, Нат, — начинает он, как радушный хозяин, угощающий всех портвейном и фазаном. — Если я правильно понимаю, вы хотите нам сказать, что это просто неудачное совпадение. Вы классно играли в бадминтон с парнем, который оказался членом родственной службы и заодно русским шпионом. Начнём с самого начала? Как вы с ним познакомились… что, где, когда, со всеми подробностями.

И мы начинаем с самого начала. Точнее, я. Субботний вечер в Атлетическом клубе. Я наслаждаюсь послематчевым пивом с моим оппонентом-индийцем. Входят Элис с Эдом. Эд бросает мне вызов. Наша первая схватка. Недружественные замечания Эда в адрес его начальников; Мэрион и её копьеносец выслушивают это с повышенным вниманием. Наши первые пивные посиделки за Stammtisch. Его презрительные высказывания о Брексите и Трампе как о двух составляющих общего зла.

— И вы с ним соглашались, Нат? — спрашивает Браммел вполне дружелюбно.

— В меру. Он был против Брексита, как и я. И тогда, и сейчас. Как и большинство в этой комнате, полагаю, — заявляю я решительно.

— А Трамп? — не отстаёт от меня Браммел. — По поводу Трампа вы тоже были с ним согласны?

— Господи, Гай. Вот уж кого трудно назвать хитом сезона, вы не согласны? Это же настоящее ядро для сноса зданий.

Я оглядываюсь в поисках поддержки. Не получаю её, но не сдаюсь. Мою оплошку с Мойрой как-нибудь переживу. Я тёртый калач. В таких делах хорошо натренирован сам и агентов своих учил.

— По мнению Шэннона, если Трамп с Путиным объединятся, это будет дьявольский союз, — продолжаю я как ни в чём не бывало. — Все наезжают на Европу, и ему это не нравится. У него в голове гудит германский шмель.

— Итак, он бросает вам вызов. — Гай Браммел, остановив мои разглагольствования, возвращает меня к матчу. — У всех на виду. Он, видимо, как следует постарался, чтобы на вас выйти.

— В нашем клубе я чемпион в одиночном разряде. Он услышал про меня и захотел проверить себя в деле, — с достоинством отвечаю я.

— Разыскал вас и проехал через весь Лондон на велосипеде, чтобы посмотреть на вашу игру?

— Почему нет.

— Он бросил вызов вам. Не кому-то другому. Не индийцу, с которым вы только что сыграли. Именно вам.

— Если бы индиец меня победил, Шэннон, скорее всего, бросил бы вызов ему, — отвечаю я не вполне искренне, но что-то в тоне Гая мне не понравилось.

Мэрион протягивает ему листок бумаги. Он надевает очки и не спеша изучает.

— По словам вашего администратора в Атлетическом клубе, после того как Шэннон бросил вам вызов, кроме него больше вы ни с кем не играли. Вы стали парой. Справедливое утверждение?

— Парой мы не стали. Партнёрами.

— Ладно. Партнёрами.

— У нас уровень совпадал. Он играл честно, выигрывал и проигрывал с достоинством. Такие игроки большая редкость.

— Не сомневаюсь. Вы с ним ещё и закладывали.

— Преувеличение, Гай. Просто выпивали по кружке пива после игры.

— А играли вы каждую неделю, иногда по два раза, что довольно часто даже для вас, человека, помешанного на тренировках. И вы с ним, я так понимаю, беседовали.

— Да.

— Как долго вы трепались за пивом?

— Полчаса. Может, час. По настроению.

— Шестнадцать, восемнадцать часов в сумме? Двадцать? Или я загнул?

— Может, и двадцать. Какая разница?

— Он ведь самоучка, так?

— Не совсем. Окончил среднюю школу.

— Вы ему сказали, чем занимаетесь?

— Ещё чего!

— А что вы ему сказали?

— Впарил ему, что я бизнесмен. Вернулся из-за границы, ищу вакансию.

— И он, вы считаете, вам поверил?

— Особого любопытства он не проявил и про свою работу высказался не менее туманно. Массмедиа, без подробностей.

— Для вас это обычное дело — двадцать часов обсуждать политику с партнёром по бадминтону, который вдвое моложе вас?

— Если он хорошо играет и ему есть что сказать, то почему нет?

— Я спросил, обычное ли это для вас дело, а не почему вы это делаете. Я пытаюсь установить… простой вопрос: говорили ли вы в прошлом так много о политике с каким-то другим партнёром такого же возраста?

— Бывали такие, после игры мы пропускали по кружечке.

— Но не с такой регулярностью, с какой вы играли, выпивали и разговаривали с Эдвардом Шэнноном?

— Возможно.

— У вас ведь нет сына, насколько нам известно. Хотя вы много времени проводили за границей.

— Нет.

— А на стороне?

— И на стороне.

— Джо. — Браммел разворачивается к Джо Лавендеру, звезде службы внутренней безопасности. — У вас были вопросы.

Джо Лавендеру придётся подождать. Явился шекспировский посланник в образе второго копьеносца Мэрион, и с разрешения Гая он желает задать мне вопросы, только что поступившие из его службы от команды, занимающейся расследованием. Вопросы записаны на тонкой полоске бумаги, которую он держит между пальцев своих здоровых ручищ.

— Нат, во время своих неоднократных разговоров с Эдвардом Стэнли Шэнноном, — агрессивно начинает он, — вы были в курсе того, что его мать Элиза регулярно участвует в маршах и протестах и является активисткой-правозащитницей в борьбе за мир и прочие ценности?

— Нет, не был, — огрызаюсь я, чувствуя, как во мне поднимается желчь, несмотря на мои благие намерения.

— Ваша супруга, насколько нам известно, тоже является принципиальной защитницей базовых прав человека, уж извините. Это так?

— Да. Принципиальная защитница.

— Чему, я думаю, все со мной согласятся, мы можем только поаплодировать. Тогда позвольте спросить: знаете ли вы что-то о контактах или общении между Элизой Мэри Шэннон и вашей супругой?

— Насколько мне известно, никаких контактов или общения между ними не было.

— Благодарю.

— Не за что.

Посланник покидает комнату.

Последовал раунд разномастных вопросов и ответов, кто о чём, этакая общая потасовка, которую я помню смутно, но цель её сводилась к тому, чтобы «покрепче закрутить гайки в истории Ната», как доброжелательно выразился Браммел. Затем установилась тишина, и слово наконец-то взял Джо Лавендер. Его голос не оставляет следов. Ни социального, ни регионального колорита. Нечто бесприютное, заунывное, тягучее, гундосое.

— Я хочу задержаться на моменте, когда Шэннон первый раз склеил вас в Атлетическом клубе.

— Бросил вызов, если не возражаете.

— А вы, дабы помочь ему «сохранить лицо» (ваше выражение), этот вызов приняли. Вы тогда заметили, как опытный сотрудник службы, или, может быть, сейчас вспоминаете, в баре были какие-то посторонние? Новые члены, мужчины или женщины, гости клуба? Люди, которые проявляли особый интерес к происходящему?

— Нет.

— Как мне известно, клуб является открытым заведением. Члены могут приводить гостей. Гости в присутствии члена клуба могут покупать в баре напитки. Вы со всей уверенностью заявляете, что когда Шэннон вас обхаживал…

— Бросал вызов.

— …когда Шэннон бросал вызов, никакие заинтересованные лица не прикрывали его и не наблюдали за вами? Разумеется, мы попросим клуб предоставить нам видеозапись.

— Я не заметил тогда и не вспоминаю сейчас, чтобы кто-то проявлял особый интерес к происходящему.

— Но они не стали бы это демонстрировать, будучи профессионалами, не так ли?

— В баре сидела весёлая компания, но это были знакомые мне лица. А по поводу записи можете не заморачиваться. У нас нет камеры видеонаблюдения.

У Джо от удивления округляются глаза, как у актёра на сцене.

— Как? Нет видеонаблюдения? Господи. В наше время? Это, согласитесь, странно. Серьёзное заведение, большой поток людей, денежные трансферы — и никакого видео.

— Это решение комитета.

— Вы же член комитета, не правда ли? Вы поддержали решение не устанавливать видеонаблюдение?

— Да, поддержал.

— Не потому ли, что вы, как и ваша жена, не одобряете надзорные функции государства?

— Вы не могли бы не впутывать в это мою жену? Интересно, он меня услышал? Похоже, что нет. Думает о своём.

— Почему вы его не зарегистрировали? — спрашивает он, не отрываясь от архивной коробки, лежащей у него на коленях.

— Кого не зарегистрировал?

— Эдварда Шэннона. Вашего партнёра по бадминтону, с которым вы играли раз, а иногда и два раза в неделю. Правила службы требуют информировать отдел кадров о регулярных контактах с представителями обоего пола, вне зависимости от характера деятельности. Согласно журналу Атлетического клуба вы встречались с Шэнноном регулярно не меньше четырнадцати раз. И я спрашиваю, почему вы его не зарегистрировали.

Я изображаю непринуждённую улыбку. Как положено.

— Послушайте, Джо, за прошедшие годы я встречался, наверное, с парой сотен игроков. С некоторыми из них — по двадцать, по тридцать раз. Не думаю, что вам было бы интересно читать про них про всех в моём личном деле.

— Вы приняли решение не регистрировать Шэннона?

— Я не принимал никакого решения. Мне это просто не приходило в голову.

— Тогда я слегка перефразирую, с вашего позволения. Надеюсь получить внятный ответ. Было ли это — да или нет — сознательным решением с вашей стороны не регистрировать Эдварда Шэннона в качестве вашего регулярного партнёра?

— Оппонента, если не возражаете. Нет, это не было сознательным решением.

— Как выясняется, на протяжении нескольких месяцев вы общались с идентифицированным русским шпионом, которого даже не зарегистрировали. «Мне это не приходило в голову» звучит не слишком убедительно.

— Я, чёрт побери, не знал, что он русский шпион, Джо. Как, предполагаю, не знали и вы. И его непосредственные начальники в Конторе. Или я неправ, Мэрион? Может, ваша служба с самого начала знала, что он русский шпион, но не удосужилась сообщить об этом нам?

Мой выпад пролетает мимо их ушей. Сидящие вокруг меня полукругом дорогие коллеги глазеют в свои ноутбуки или куда-то вдаль.

— А к себе домой Шэннона вы приводили, Нат? — словно невзначай спрашивает меня Джо.

— С какой стати?

— Почему нет? Неужели не хотели познакомить его с вашей женой? Такая милая радикальная дама. Я бы сказал, как раз в его вкусе.

— Моя жена — видный юрист и весьма занятой, так что у неё нет времени на тех, с кем я играю в бадминтон, — в запальчивости бросаю я. — Она не радикальная, как вы выразились, и не имеет отношения ко всей этой истории, поэтому ещё раз: прошу оставить её в покое.

— А к себе Шэннон вас приводил?

Моё терпение лопнуло.

— Мы довольствовались тем, что отсасывали друг у друга в парке, только это строго между нами, Джо. Вы это хотели от меня услышать? — Я поворачиваюсь к Браммелу. — Господи, Гай. Что происходит?

— А что не так, старина?

— Если Шэннон русский шпион… на первый взгляд это похоже на правду, согласен… то объясните мне, почему мы тут сидим, как квочки, и обсуждаем меня? Предположим, он обвёл меня вокруг пальца. Ведь так? И ещё как обвёл — обмотал и завязал бантиком. Так же как и своих непосредственных начальников и всю Контору. Почему бы не задаться вопросами: кто нашёл этого талантливого парня? Кто его завербовал? Здесь, в Германии или где-то ещё? Кто эта Мария, мелькающая тут и там, которая его якобы отшила?

Кивнув для вида, Гай Браммел продолжает допрос:

— Мрачноватый тип, да? Ваш приятель.

— Мой приятель?

— Шэннон.

— Бывает мрачным, как любой из нас. Но быстро оживляется.

— А почему такой мрачный с этой Гаммой? — недоумевает Гай. — Он потратил столько сил на то, чтобы установить контакт с русскими. Поначалу Московский центр — моё предположение — решил, что он дерьмо в проруби. И их можно понять. Потом ещё подумали и пришли к выводу, что это настоящее золотое дно. Тадзио останавливает его на улице, сообщает хорошие новости, и вскоре появляется Гамма, которая извиняется перед ним за поведение Марии и жаждет сотрудничества. Отчего ж у него такая кислая физиономия? Должен прыгать до Луны от радости. А он делает вид, будто не знает, что такое богоявление, оно же прозрение. Это как понимать? У нас сейчас прозрения на каждом шагу. Дорогу нельзя пересечь без очередного прозрения.

— Может, ему не нравится то, чем он занимается, — предполагаю я. — С его слов мне кажется, у него оставались некоторые этические надежды на Запад.

— И какое всё это имеет отношение к нашей истории?

— Я подумал: может быть, сидящий в нём пуританин решил, что пора наказать Запад. Вот и всё.

— Давайте уточним. Вы мне говорите, что Запад его разозлил, поскольку не оправдал его этических ожиданий?

— Я сказал: может быть.

— И тут он — скок, к Путину, который вообще не знает, что такое этика. Я вас правильно понял? Забавное пуританство, скажу я вам. Хоть и не считаю себя экспертом.

— Просто мелькнуло в голове. Я и сам не верю в такие побудительные причины.

— Блин, а во что вы тогда верите?

— Одно могу сказать: это не тот человек, которого я знаю. Или знал.

— А когда мы знаем человека?! — взрывается Браммел. — Если предатель не застаёт нас врасплох, какой он, на хрен, профессионал, ну? Вам ли не знать. Сколько таких прошло в своё время через ваши руки. Они ведь не рекламируют на каждом углу свои подрывные взгляды. Иначе бы сразу спалились. Что, не так?

И тут — назовите это растерянностью, или озадаченностью, или вдруг проснувшимся защитным инстинктом — я решил попробовать выступить на стороне Эда. В более трезвом состоянии я бы дважды подумал. Адресатом я выбираю Мэрион.

— Знаете, Мэрион, — в ход идёт раздумчивая интонация, позаимствованная мной у какого-нибудь высокоученого крючкотворца из окружения Прю, — а можно ли считать, что Шэннон совершил преступление, с юридической точки зрения? Все эти разговоры о сверхсекретных шифрованных материалах, которые он якобы подглядел. Что это, реальность или его фантазии? А другие его предложения? Демонстрация его полномочий, не более того. Может, там и не было особой секретности, в нашем понимании. Вот я и думаю, не лучше ли было бы вашим людям вызвать его на ковёр и напомнить закон об охране общественного порядка, после чего передать его в руки психиатров? Тем самым вы бы себя избавили от больших хлопот.

Мэрион вопросительно смотрит на копьеносца, который при рукопожатии чуть не сломал мне запястье. Он всматривается в меня несколько озадаченно:

— Вы это серьёзно?

— Ещё как, — отвечаю я твёрдо.

— Тогда позвольте мне процитировать третью статью Официального секретного акта 1989 года. Она звучит так: «Лицо, являющееся или являвшееся подданным Короны или контрактником правительства, считается виновным в совершении преступления, если оно без законного разрешения наносит ущерб, раскрыв любую информацию, документы или какие-либо материалы, связанные с международными отношениями». Мы располагаем письменной клятвой Шэннона не разглашать государственные тайны плюс распиской, что он в курсе последствий нарушения этой клятвы. Подытоживая, скажу, что его ждёт очень короткий закрытый суд и приговор от десяти до двенадцати или смягчённый вариант — шесть лет в случае полного раскаяния плюс бесплатное психиатрическое сопровождение. Я вообще-то думал, что всё это и так очевидно.

Ещё когда сидел больше часа один в пустой комнате, я себе поклялся, что буду сохранять спокойствие и оставаться над схваткой. Принимай всё как есть, говорил я себе. Живи с этим. Когда ты проснёшься, ничего не исчезнет. Эд Шэннон, новый член Атлетического клуба, застенчивый настолько, что представиться не мог без помощи Элис, оказался действующим сотрудником родственной службы и по совместительству русским шпионом. Попутно, по неизвестным пока причинам, он выбрал именно тебя. Ладно. Классика жанра. Молодец. Отлично сработано. Он тебя обработал, уболтал, обвёл вокруг пальца. И конечно же, он знал. Знал, что ты ветеран, человек ершистый, а значит, потенциально его клиент.

Ну так обольсти меня, чёрт побери! Обработай своего будущего осведомителя! А потом сделай мне предложение или передай в разработку своим русским контролёрам! Почему ты этого не сделал? А хрестоматийные подкаты? Где они? «Как там ваш непростой брак, Нат?» Ни разу не спросил. «В долги не влезли, Нат? Вам не кажется, что начальство вас недооценивает? Не дали очередного повышения? Надули с премиями, с пенсией?» Все тренеры повторяют одну присказку: проблемы есть у каждого. Задача вербовщика их найти! Но ты же, блин, даже не искал! Ничего не предпринял. Палец о палец не ударил.

Да и как иначе, когда с первого дня ты только и делал, что проповедовал свои политические взгляды, и я при всём желании не мог словечка вставить?

Моё ходатайство о смягчении приговора для Эда не нашло отклика у chers collegues. Ничего страшного. Зато я пришёл в себя. Я снова владею собой. Гай Браммел кивает Мэрион, сделавшей знак, что у неё есть новые вопросы к обвиняемому.

— Нат.

— Да, Мэрион?

— Ранее вы дали понять, что ни вы, ни Шэннон не имели ни малейшего представления о том, кто где работает. Верно?

— Боюсь, что в корне неверно, Мэрион, — с вызовом отвечаю я. — Мы имели вполне чёткое представление. Эд работает в медийной империи, которую терпеть не может, я ищу новые деловые возможности, а пока помогаю старому товарищу по бизнесу.

— Шэннон уточнил, о какой империи идёт речь?

— Без лишних подробностей. Он намекнул, что редактирует статьи и рассылает их клиентам. А начальники равнодушны к его потребностям, — говорю я с улыбкой, помня, как важно сохранять гладкие отношения между нашими службами.

— Будет ли справедливо сказать в таком случае, что в основе вашей дружбы лежали ложные представления друг о друге?

— Если вам так угодно, Мэрион. В сущности, эта тема была неактуальна.

— Потому что каждый слепо поверил в чужую легенду, так?

— «Слепо» — слишком сильное слово. У каждого были весомые причины не задавать лишних вопросов.

— От команды внутреннего расследования нам известно, что в Атлетическом клубе у вас с Эдвардом Шэнноном отдельные шкафчики. Это так? — Без паузы, без извинений.

— По-вашему, нам нужен общий? — Никакого ответа. Смеха, на который рассчитывал, я тоже не дождался. — У Эда свой шкафчик, у меня свой. Именно так. — Я представляю себе, как Элис подняли с постели и заставили посреди ночи прочёсывать документы.

— Там ключи? — продолжает она давить. — Я спрашиваю, в этих шкафчиках ключи или наборные замки?

— Ключи, Мэрион. — Я прихожу в себя после короткой потери концентрации. — Маленькие, плоские, размером с почтовую марку.

— Во время игры вы их держите в кармане?

— Они на ленточке. — Перед глазами проплывает Эд во время нашей первой встречи в раздевалке. — Можно её снять и положить ключ в карман, а можно надеть на шею. Вопрос моды. Мы с Эдом ленточки снимали.

— И держали ключи в карманах спортивных брюк?

— Я держал в боковом кармане. Задний предназначен для кредитной карточки и двадцатифунтовой бумажки, чтобы расплатиться в баре и на парковке. Я ответил на ваш вопрос?

— Никак нет. Согласно вашему досье в прошлом вы использовали свои навыки бадминтониста для вербовки по крайней мере одного русского агента. Вы с ним встречались и тайно менялись одинаковыми ракетками. Вам за это официально выражали благодарность. Я права?

— Абсолютно правы, Мэрион.

— Поэтому не без основания можно предположить, — продолжает она, — что при желании вы могли передать Шэннону секретную информацию, воспользовавшись тем же приёмом.

Я медленно обвожу взглядом живой полукруг. Обычно добродушное лицо Перси Прайса кажется непроницаемым. То же относится к Браммелу, Лавендеру и двум копьеносцам. Глория отвернулась, как будто вообще не слушает. Её унтер-мозгоправы напряжённо подались вперёд, скрестив пальцы на коленях в каком-то биологическом взаимодействии. Гита сидит с прямой спиной, как хорошая девочка за обеденным столом. А Мойра смотрит в окно, которого нет.

— Кто-нибудь поддержит столь замечательную версию? — вопрошаю я, чувствуя, как от злости горячий пот течёт по рёбрам. — Я субагент Эда, если верить Мэрион, передаю ему секреты, которые он переправляет в Москву. Мы тут все рехнулись к хренам или только я?

Никакой реакции. Ожидаемо. Нас ведь учили мыслить нестандартно, что мы и делаем. Может быть, версия Мэрион не такая уж фантастическая. Ранее в Конторе уже обнаруживались гнилые яблоки. И вот ещё одно.

Но Нат не желает быть ещё одним гнилым яблоком. Что и пытается им объяснить простым человеческим языком.

— Послушайте меня и ответьте, если сможете. Зачем категоричному, проевропейски настроенному государственному чиновнику добровольно предлагать британские секреты — и не кому-нибудь, а России, стране, которой управляет матёрый антиевропейский деспот по имени Владимир Путин? А поскольку ответить на этот вопрос вы не в состоянии, то объясните мне, за каким чёртом вы избрали мишенью меня? Только потому, что мы с Шэнноном классно играли в бадминтон, а потом болтали о политике за кружкой пива?

И вдогонку, возможно, необдуманно:

— И кстати. Может, кто-нибудь мне прояснит, что такое операция «Иерихон»? Я знаю, что она сверхсекретна и необсуждаема и что у меня к ней нет допуска. Как его нет у Марии и у Гаммы и, полагаю, у Московского центра. И уж точно нет у Шэннона. Так, может, в данном случае нам следует сделать исключение? Ведь именно «Иерихон», насколько нам всем известно, переключил рубильник в голове Эда и отправил его в объятия Марии, а потом и Гаммы. Однако мы здесь сидим и делаем вид, что это идиотское слово ни разу не прозвучало!

А про себя думаю: они-то в курсе. Все сидящие в этой комнате имеют допуск к «Иерихону». Кроме меня. Да нет, конечно. Они так же далеки, как и я, и сейчас все в шоке. Я произнёс вслух непроизносимое.

Браммел первый обретает дар речи.

— Нат, мы хотим это от вас услышать ещё раз.

— Что именно? — уточняю я.

— Взгляды Шэннона. Его мотивацию, вкратце. Всю эту ахинею, которую он нёс о Трампе, Европе и мире, а вы её глотали, не разжёвывая.

Я слышу себя, как и других, словно на расстоянии. Я стараюсь говорить «Шэннон», а не «Эд», но временами сбиваюсь. Его взгляды на Брексит. Его взгляды на Трампа. Как я перешёл с одной темы на другую, не помню. Благоразумие подсказывает валить всё на Эда. В конце концов, их интересуют его взгляды, а не мои.

— Шэннон считает Трампа адвокатом дьявола, выступающим на стороне любого мелкого демагога и клептократа, — говорю я как можно непринуждённее. — В его глазах Трамп полное ничтожество. Оратор для толпы. Но как симптом мирового подлеска, готового отреагировать на любой раздражитель, он само воплощение дьявола. Вы скажете, упрощённый взгляд, который мало кто разделяет. Но глубоко сидящий. Особенно когда ты закоренелый проевропеец. Такой, как Шэннон, — подчёркиваю я, тем самым проводя между нами чёткую разделительную черту.

Кое-что вспомнив, я разражаюсь смехом, странно звучащим в полной тишине. Я выбираю Гиту в качестве адресата. Самую безопасную.

— Гита, вы не поверите, но однажды Шэннон мне сказал буквально: «Как жаль, что все американские киллеры — крайне правые. Пора уже леваку взять в руки пистолет!»

Может ли тишина сгуститься? Эта — может.

— И вы с ним согласились? — спрашивает меня Гита от имени всех присутствующих.

— За пивом, в непринуждённой обстановке, в том смысле, что я впрямую не возражал, заметил вскользь, что без Трампа мир выглядел бы лучше. Я даже не уверен, что он употребил слово «киллеры». Может, «мокрушники» или «ликвидаторы».

Только сейчас я замечаю стоящую рядом со мной бутылку воды. В Конторе принципиально пьют воду из-под крана. А если прислали бутилированную, то, значит, откуда-то сверху. Я наливаю стакан, делаю хороший глоток и обращаюсь к Гаю Браммелу как к последнему разумному человеку:

— Гай, ради всего святого.

Он меня не слышит. Погружён в свой айпад. Наконец отрывается от экрана:

— Так, слушайте все. Указания свыше. Нат, вы едете в свой Баттерси и сидите дома. Ждите звонка в 18.00, как обычно. До этого времени вы под домашним арестом. Гита, с этой минуты вы берёте Гавань под своё крыло: агенты, оперативники, рабочая команда — весь компот. Отныне Гавань не под контролем Лондонского управления, а временно приписана к Русскому отделу. Подписано: Брин Джордан, бедняга, застрявший в Вашингтоне. Вопросы есть? Нет? Тогда по местам.

Народ расходится. Последним комнату покидает Перси Прайс, за четыре часа не промолвивший ни слова.

— Ну и друзья у тебя, — бросает он на ходу, не глядя в мою сторону.

Неподалёку от нашего дома есть захудалая закусочная. С пяти утра там уже подают завтрак. Не скажу вам сегодня, как не смог бы сказать и тогда, какие мысли крутились в моей голове, пока я пил кофе, чашку за чашкой, не слишком вникая в болтовню работяг. Поскольку они говорили по-венгерски, я их понимал не лучше, чем собственные чувства. Было около шести, когда я расплатился. Я вошёл в дом через чёрный ход, поднялся наверх и лёг в постель рядом со спящей Прю.

Иногда я себя спрашиваю, как бы всё сложилось после той субботы, если бы у нас с Прю не был давным-давно запланирован ланч с Ларри и Эми в «Грейт Миссенден». Прю и Эми вместе учились в школе и с тех пор близкие подружки. Ларри — толковый семейный адвокат, чуть постарше меня, любит гольф и свою собаку. Пара, увы, бездетная, отмечала двадцать пятую годовщину брака. После ланча вчетвером мы собирались прогуляться по Чилтернским холмам. Прю купила им в подарок викторианское лоскутное покрывало в красивой упаковке и какую-то смешную косточку для их боксёра. С учётом дневной жары и субботних пробок мы закладывали два часа на дорогу, так что выехать следовало не позднее одиннадцати.

В десять я ещё спал, поэтому Прю ласково меня разбудила, принеся в постель горячего чаю. Я понятия не имел, во сколько она встала и как долго одевалась, не потревожив меня. Но, зная её, мог предположить, что она провела пару часов за рабочим столом, сражаясь с Большой Фармой. Тем приятнее, что она оторвалась от важных дел. Я льщу себе не зря. Разговор ожидаемо начинается с вопроса: «Во сколько ты пришёл домой, Нат?» На что я отвечаю: «Бог его знает, Прю. За полночь, это точно». Что-то в моём голосе или выражении лица её настораживает. Как мне теперь известно, наши параллельные жизни после моего возвращения стали для неё испытанием. Появился страх, в чём она мне позже призналась, что наши войны — её с Большой Фармой и моя с неизвестной целью, которую мне поставила мудрая Контора, — не только не дополняют друг друга, но отбрасывают нас по разные стороны баррикады. Эта её озабоченность вкупе с моим неприглядным видом послужили толчком к простенькому, но судьбоносному диалогу.

— Нат, мы идём или нет? — спрашивает она, и меня в который раз слегка пугает её интуиция.

— Идём куда? — ухожу я от прямого ответа, хотя отлично понимаю, о чём идёт речь.

— К Ларри с Эмми. На двадцатипятилетний юбилей. Куда ж ещё?

— Боюсь, вдвоём не получится. Придётся тебе, Прю, идти одной. Или с Фиби? Её только пальцем помани.

Фиби, наша соседка, наверное, не самая лучшая компания, но всё же лучше, чем пустое место.

— Нат, ты заболел?

— Да вроде нет. Я переведён в резерв, — говорю по возможности твёрдым голосом.

— За что?

— Решение Конторы.

— А поехать со мной, находясь в резерве, нельзя?

— Нельзя. Я должен физически находиться в этих стенах.

— Но почему? Что происходит?

— Ничего.

— Ты не можешь сидеть дома из-за ничего. Тебе грозит какая-то опасность?

— Дело в другом. Ларри и Эми знают, что я шпик. Давай я ему позвоню, — галантно предлагаю я. — Ларри не станет задавать лишних вопросов.

Читай подтекст: в отличие от тебя.

— А как насчёт вечернего концерта? У нас два билета на Саймона Расселла Била, если ты помнишь. В ложу.

— Тоже не могу.

— Потому что ты в резерве.

— В шесть мне должны позвонить. О том, что будет после, можно только гадать.

— То есть мы должны весь день ждать этого звонка.

— Выходит, что так. Во всяком случае, я.

— А до того?

— Я не могу выходить из дому. Приказ Брина. Я под домашним арестом.

— По приказу Брина?

— Лично. Из Вашингтона.

— Тогда я, пожалуй, позвоню Эми, — говорит Прю после небольшого раздумья. — Может, они воспользуются нашими билетами. Я позвоню из кухни.

А дальше Прю делает то, что она делает всегда в тот самый момент, когда мне кажется, что её терпение лопнуло: уходит, обдумывает ситуацию и принимается за её исправление. Возвращается она уже в старых джинсах и довольно нелепой лыжной куртке, которую мы купили во время каникул в горах. Она улыбается.

— Ты поспал? — спрашивает она и, заставив меня подвинуться, садится рядом на кровать.

— Не очень.

Она трогает мой лоб, проверяя температуру.

— Я правда не болен, Прю, — повторяю.

— Нет. Но я подумала, уж не выставили ли тебя за дверь, — звучит не столько как вопрос, сколько как знак озабоченности.

— Похоже на то, — подтверждаю я. — Скорее всего.

— Несправедливо?

— Да нет. Я бы не сказал.

— Ты накосячил или они?

— Все понемногу. Я связался не с теми людьми.

— Я их знаю?

— Нет.

— Они за тобой не охотятся?

— Нет, тут совсем другое, — заверяю я её и понимаю, что не так хорошо владею собой, как мне казалось.

— А где твой рабочий мобильник? Ты всегда его кладёшь рядом с собой на тумбочку.

— Наверное, остался в костюме, — уворачиваюсь.

— Его там нет. Я проверила. Конфисковали в Конторе?

— Да.

— Когда?

— Вчера. Точнее, сегодня утром. Совещание длилось всю ночь.

— Ты на них зол?

— Не знаю. Пытаюсь разобраться.

— Тогда лежи и разбирайся. Позвонят тебе, надо полагать, на домашний телефон.

— Ну да, а как иначе.

— Отправлю мейл Стеф, чтобы она не выходила на связь по скайпу в это время. Тебе надо будет как следует сосредоточиться. — Уже дойдя до двери, она передумывает, возвращается и снова садится на кровать. — Можно мне высказаться, Нат? Без давления. Просто установочка.

— Ну разумеется.

Она берёт меня за руку. На этот раз не для того, чтобы проверить пульс.

— Если Контора вставляет тебе палки в колёса, — произносит она жёстко, — а ты, несмотря ни на что, желаешь там остаться, можешь рассчитывать на мою поддержку, пока смерть не разлучит нас. И пошли они все на три буквы. Я понятно выражаюсь?

— Вполне. Спасибо.

— А если ты в порыве чувств решишь послать их в одно место, и чёрт с ней, с пенсией, — ничего, не пропадём.

— Буду держать это в голове.

— И можешь передать мои слова Брину, если от этого будет какая-то польза, — добавляет она твёрдо. — Или я ему сама скажу.

— Лучше не надо.

Тут мы оба разражаемся смехом, испытывая внезапное облегчение.

Взаимные выражения любви редко способны произвести впечатление на человека со стороны. То, что мы тогда сказали друг другу — особенно слова Прю, — до сих пор звучит в моей памяти как боевой призыв. Она словно распахнула невидимую дверь, разделявшую нас. И мне хочется думать, что именно благодаря открывшемуся проёму у меня в голове впервые начали как-то складываться смутные теории и незрелые догадки в отношении загадочного поведения моего друга Эда. Это было похоже на взлетающие и быстро гаснущие петарды.

«Моя немецкая душа», — любил повторять Эд с виноватой ухмылкой после очередного слишком громкого или слишком дидактичного заявления.

Всегда эта немецкая душа.

Чтобы остановить велосипедиста Эда, Тадзио опять же обратился к нему на немецком.

Почему? Неужели иначе Эд посчитал бы его уличным пьяницей?

И почему у меня в голове всё время звучит немецкий, немецкий, а не русский, русский?

И скажите мне, пожалуйста, поскольку я лишён музыкального слуха, почему всякий раз, когда я вспоминаю беседу Эда с Гаммой, у меня такое ощущение, будто я слышу не ту музыку?

Хотя у меня нет ответов на эти невнятные вопросы, только усугубляющие недоумение, к шести вечера благодаря усилиям Прю я был настроен куда более воинственно и чувствовал себя куда более готовым отразить любой удар Конторы, чем в пять утра.

Шесть на часах соседней церкви, шесть на моих ручных, шесть на настенных часах в холле, доставшихся Прю от дедушки. Очередной пропечённый солнцем вечер, лондонская засуха. Я сижу наверху в своём логове, на мне шорты и сандалии. Прю в саду поливает свои несчастные усохшие розы. Раздаётся звонок, но не телефонный, а от входной двери.

Я вскакиваю и бегу вниз, но Прю меня опередила. Мы сталкиваемся на лестнице.

— Мне кажется, тебе лучше переодеться во что-нибудь более приличное, — говорит она. — За тобой приехал водитель, такой здоровяк.

Я выглядываю в окно. Чёрный «форд-мондео» с двумя антеннами. Прислонившись к нему, тихо покуривает Артур, личный шофёр Брина Джордана.

Церковь стоит на Хемпстедском холме, где Артур меня и высаживает. Брин всегда предпочитал всё решать у себя дома.

— Дальше вы знаете, — прозвучало как утверждение, а не вопрос, и это были первые слова Артура после «Привет, Нат».

— Да, Артур, спасибо, знаю.

С тех пор как я стал новым лицом Московского отдела, а Прю моей благоверной сотрудницей Конторы, Брин, его красавица-жена, китаянка А Чань, и их дети (три музыкальные дочери и трудный сын) жили на этом холме, в огромной вилле восемнадцатого века с видом на Хемпстедскую пустошь. Когда нас вызывали из Москвы на какой-нибудь мозговой штурм или мы просто приезжали отдохнуть дома, именно здесь, в этом кирпичном особняке нежной расцветки за высокими воротами с колокольчиком, устраивались развесёлые семейные ужины, дочки играли песни Шуберта, а самые отважные из нас им подпевали. А под Рождество исполнялись мадригалы, так как Брины, как мы их называли, были католиками, о чём вам напоминал распятый на кресте Христос, висящий в тёмном холле. Как мог коренной валлиец превратиться в набожного католика, мне не понять, но этот человек был загадкой по своей природе.

Брин и А Чань были на десять лет старше нас. Их талантливых дочерей ждала звёздная карьера. Брин встречает меня с всегдашним радушием и с порога сообщает, что его супруга улетела к престарелой матери в Сан-Франциско.

— Старушке на прошлой неделе стукнуло сто лет, и она всё ждёт поздравительной телеграммы от королевы или что там теперь присылают из дворца, — весело сокрушается он, ведя меня по длинному коридору, напоминающему железнодорожный состав. — Мы как добропорядочные граждане сделали запрос, но её величество не уверены, что старушка отвечает необходимым требованиям, поскольку родилась в Китае и проживает в Сан-Франциско. Ко всему прочему, наше дорогое Министерство внутренних дел потеряло её досье. И это, скажу я тебе, только верхушка айсберга. Страну лихорадит. Первое, на что обращаешь внимание, когда приезжаешь домой: ничего не работает, всё тяп-ляп. Такое же чувство, если помнишь, было у нас когда-то в Москве.

«Когда-то» — это в дни холодной войны, которую он, по словам злопыхателей, ведёт до сих пор. Мы подходим к огромной гостиной.

— А ещё, если ты не заметил, мы сделались посмешищем для наших любимых союзников и соседей, — продолжает он так же весело. — Горстка ностальгирующих постимперцев, неспособных управлять даже фруктовой лавкой. Согласен?

В целом да, соглашаюсь я.

— И твой приятель Шэннон, очевидно, думает так же. Возможно, его мотив — стыд. Как тебе такая мысль? Национальное унижение, скатывание вниз, воспринимаемое как личная драма. Могу это понять.

Я признаю, что допускаю такую мысль, хотя Эд никогда не производил на меня впечатление националиста.

Потолок с высокими стропилами, потрескавшиеся кожаные кресла, мрачные иконы, какие-то поделки из минувших времён торговли с Китаем, неровные груды старых книг с бумажными закладками, деревянная сломанная лыжа у камина и большой серебряный поднос для виски, содовой и кешью.

— Автомат по производству льда приказал долго жить, — с гордостью сообщает мне Брин. — Ничего удивительного. В Америке тебе предлагают лёд на каждом шагу, а нас, бриттов, даже на это не хватает. Чего и следовало ожидать. Но ты ведь, кажется, предпочитаешь без льда?

Помнит. Он всё помнит. Брин наливает два тройных скотча, не спрашивая меня, подаёт мне стакан и, сверкая улыбкой, жестом предлагает мне сесть. Садится сам, излучает добродушное ехидство. В Москве он выглядел старше своих лет. И вот молодость его догнала, да ещё как. Бледно-голубые глаза испускают почти божественное сияние, яркое и направленное. В Москве он изображал культурного атташе с такой живостью и демонстрировал такую эрудицию, читая лекции заворожённым русским, что те почти готовы были поверить, что перед ними настоящий дипломат. Прикрытие, мой мальчик, делает тебя почти богом. Проповеди Брин выдаёт легко, как обычный человек — светскую беседу.

Я спрашиваю его про семью. У девочек всё отлично. Энни в Институте Курто, Элиза в Лондонском филармоническом оркестре. Да, играет на виолончели, у тебя отличная память. Внуки есть и ещё ожидаются. Всё прекрасно. Он щурится.

— А Тоби? — осторожно спрашиваю я.

— Полный отстой, — отвечает он со смачным пренебрежением, такая у него манера преподносить плохие новости. — Безнадёга. Мы ему купили семиметровую лодку со всеми приблудами, устроили крабовый промысел в Фалмуте. Если верить последним новостям, сейчас он уже в Новой Зеландии по уши в неприятностях.

Короткое сочувственное молчание.

— А как Вашингтон? — интересуюсь я.

— О господи, Нат, полная хрень, — с ещё более широкой улыбкой. — Междоусобные тёрки распространяются, как корь, невозможно понять, кто в какую сторону тянет и кого завтра зарежут. И никакого Томаса Уолси[12] на ринге. Ещё пару лет назад мы были американским дозорным в Европе. Ну да, с перебоями, не всегда гладко. Но это было наше место в команде, мы, слава богу, отдельно от евро, и никаких поллюций по поводу общей внешней политики, обороны и всего такого, — с прищуром и хохотком. — В этом и состояли наши особые отношения с Америкой. Мы радостно посасывали её заднюю титьку, дрочили себе потихоньку. И где мы сейчас? В конце очереди, за гуннами и лягушатниками. Нам нечего предложить. Полная катастрофа.

Добродушный смешок и, практически без перехода, не менее забавная тема:

— Интересно твой приятель Шэннон рассуждает о Дональде. Дескать, были у него демократические шансы, а он их пустил на ветер. Боюсь, не совсем оно так. Трамп — типичный главарь мафии. Он рождён, чтобы разрушать гражданское общество, а не вписываться в него. Так что тут твой друг Шэннон ошибается. Или я несправедлив?

Несправедлив к Трампу или к Эду?

— А бедного Путина с горшка к демократии не приучали, — снисходительно бросает он. — Вот тут я с Шэнноном согласен. Шпион по рождению, шпион по призванию, со сталинской паранойей. Каждое утро просыпается и не верит своим глазам: неужели Запад ещё не нанёс упреждающий удар. — Пожевав орешки, вдумчиво запивает их глотком скотча. — Мечтатель, да?

— Кто?

— Шэннон.

— Пожалуй.

— Какого рода?

— Не знаю.

— Правда не знаешь?

— Правда.

— Гай Браммел выдвинул теорию фак-протеста. — Он, как мальчишка-хулиган, радуется сочному словцу. — Слыхал о таком? Фак-протест.

— Боюсь, что нет. Я как-то далёк от протестов. Слишком много времени провёл за границей.

— Я тоже. Хотя вроде обо всём наслышан. Кажется, Гай попал в точку. Фак-протестный мужик говорит в постели своей партнёрше, в данном случае России-матушке: «Я тебя трахаю только потому, что жену ненавижу ещё больше, чем тебя». Вот он, фак-протест. К твоему приятелю это может относиться? Взгляд изнутри.

— Брин, мой взгляд изнутри такой: вчера меня здорово потрепали — сначала Шэннон, потом мои драгоценные друзья и коллеги, — и я не совсем понимаю, почему я здесь.

— Да, пожалуй, они немного перестарались, — соглашается он, как всегда открытый разным точкам зрения. — Но никто сейчас не знает, на каком свете находится, правда? В стране разброд и шатания. Не здесь ли ключ к пониманию Шэннона? Британия валяется в осколках, а он, тайный монах, ищет абсолютного спасения, даже если оно означает абсолютное предательство. Но вместо того, чтобы взорвать обе палаты парламента, он перебегает на сторону русских. Это возможно?

Я отвечаю, что всё возможно. Долгий прищур и чарующая улыбка дают мне понять, что он намерен ступить на более опасную территорию.

— Скажи мне, Нат. Только для моих ушей. Что ты лично испытал как его наставник, исповедник, эрзац-папаша, называй как хочешь, когда увидел, что твой молодой протеже внезапно, без объявления войны льнёт к самонадеянной Гамме? — Он пополняет мой стакан со скотчем. — Что проносилось в твоей частной и твоей профессиональной голове, когда ты сидел в оперативной комнате и с изумлением взирал на экран? Без лишних раздумий. Вперёд!

В иные времена, запертый один на один с Брином, я бы, наверное, открыл ему душу. Пожалуй, признался бы, что, как заворожённый слушая Валентину, помимо грузинских и русских интонаций я расслышал нечто третье: пусть не оригинал, а копию. И что в день ожидания, кажется, нащупал ответ. Не назову это ослепительным озарением, больше похоже на опоздавшего на спектакль зрителя, на цыпочках крадущегося в полутьме. Где-то в дальних закоулках моей памяти прозвучал мамин голос: она распекала меня за некий проступок на языке, незнакомом её тогдашнему возлюбленному, после чего немедленно этот язык с себя стряхнула. А вот Валентина-Гамма свой немецкий не стряхивала. Что и уловило моё ухо. Наоборот, она его подчёркивала. Добавила немецких каденций к своему разговорному английскому, дабы очистить его от русско-грузинских следов.

Но в тот момент, когда меня посещает сия мысль — скорее плод моей фантазии, чем достоверный факт, — интуиция подсказывает, что ни в коем случае не стоит этим делиться с Брином. Может, тогда-то в моей голове и зародилась схема, к которой я просто пока ещё не получил допуска? Сегодня именно так мне представляется.

— Мне кажется, Брин, — отвечаю я на его метафору о двух головах, — я испытал ощущение, будто Шэннон страдает умственным расстройством. Шизофренией или тяжёлой биполяркой, мозгоправам виднее. В этом случае мы, любители, напрасно теряем время, пытаясь найти разумные объяснения его поведению. Ну а триггером или последней соломинкой, — кажется, меня немного занесло, — я бы назвал его прозрение, прости господи. Которое сам он отрицал. После чего, как говорится, телега и понеслась.

Брин ещё улыбается, однако улыбка стала жёсткой: слабо шагнуть ещё дальше?

— Давай ближе к делу, — говорит он мягко, словно я и не открывал рта. — Сегодня утром Московский центр попросил Шэннона о новой встрече через неделю, и он ответил согласием. Такая поспешность кому-то может показаться навязчивой, но мне она представляется профессионально взвешенной. Они беспокоятся за долговечность своего источника — и их можно понять, не так ли? — а это значит, что и мы должны действовать так же быстро.

Волна спонтанной обиды приходит мне на помощь.

— Я слышу «мы», как будто всё идёт по плану. — Моя жалоба звучит с весёлой непринуждённостью, принятой между нами. — Но я не очень понимаю, как подобные решения принимаются через мою голову. Операция «Звёздная пыль» — моя идея, если помнишь, так почему же меня не информируют о продвижении моей операции?

— Тебя информируют, дружище. Это делаю я. Для остальной Конторы ты — прошлогодний снег, и их можно понять. Если бы я тогда настоял на своём, ты бы не получил назначения в Гавань. Времена меняются. Ты вступил в опасный возраст. Это и раньше ощущалось, но сейчас особенно. Прю в порядке?

— Спасибо, Брин. Передаёт привет.

— Она в курсе? Истории с Шэнноном?

— Нет, Брин.

— Так будет лучше.

— Да, Брин.

Так будет лучше. В смысле, она не должна ничего знать об Эде? Прю, которая нынче утром поклялась мне в безоговорочной преданности, даже если я захочу послать Контору на три буквы? Прю, верная солдатская жена, о какой Контора может только мечтать и которая ни разу, ни словом, ни делом, не предала её интересы? И вот теперь Брин, не кто-нибудь, говорит мне, что ей нельзя доверять? Да иди ты лесом.

— Наша родственная служба, само собой, громко требует крови Шэннона, что вряд ли тебя удивит, — продолжает Брин. — Арестовать, распотрошить, сделать наглядным примером, получить медали в награду. И что в результате? Национальный скандал в духе «сгорел сарай, гори и хата», и в разгар Брексита мы выглядим как полные кретины. Поэтому, как по мне, этот вариант мы сразу вычёркиваем.

Опять это «мы». Он предлагает мне тарелочку с кешью. Чтобы сделать ему приятное, я беру пригоршню орешков.

— Оливки?

— Спасибо, не надо, Брин.

— Когда-то ты их любил. Из Каламаты.

— Правда не надо.

— Второй вариант. Мы вытаскиваем его в Главный офис и делаем ему классическое предложение. «О’кей, Шэннон, мы тебя вычислили, ты агент Москвы. Либо ты переходишь под наш контроль, либо тебя ждёт суровое наказание». Как думаешь, сработает? Ты ведь его знаешь, а мы нет. И его отдел не знает. Им кажется, что у него есть девушка, но даже в этом они не уверены. Не исключено. Может, его декораторша. Он, говорят, занялся ремонтом. Взял ипотечный кредит и купил квартиру этажом выше. Он тебе об этом говорил?

— Нет, Брин. Не говорил.

— А что у него есть девушка?

Я отрицательно мотаю головой.

— Может, и нет. Некоторые умеют обходиться без женщин. Как? Не спрашивай. Возможно, он из их числа.

— Возможно, Брин.

— Так что ты думаешь по поводу классического предложения?

Я, как водится, обдумываю ответ.

— Могу предположить, Брин, что он вас пошлёт на три буквы.

— Почему?

— Попробовали бы вы сыграть с ним в бадминтон. Он скорее предпочтёт отстреливаться до последнего патрона.

— Но мы с ним не в бадминтон играем.

— Эд не прогибается, Брин. Он не реагирует на лесть, не идёт на компромиссы и не спасает собственную шкуру, если считает, что цель высока.

— Тогда он обречён, — с удовлетворением замечает Брин, уже видя впереди хорошо протоптанную дорожку. — Сейчас уже пошли обычные тёрки, кому он достанется. Разоблачили его мы, и, пока мы его ведём, он наш. А как станет нам не нужен, считай, что игра закончена, и дальше пускай родственная служба запускает в него когти. А теперь я хочу тебя спросить вот о чём. Ты его всё ещё любишь? Не в плотском смысле. Как человека.

В этом весь Брин Джордан — река, в которую нельзя войти дважды. Он тебя очарует, выслушает твои жалобы и предложения, ни разу не повысит голоса, не осудит, всегда над схваткой, будет водить тебя по саду, пока не станешь своим в доску, и только тогда проткнёт насквозь.

— Он мне нравится, Брин. Или нравился до всей этой катавасии, — отвечаю я непринуждённо после хорошего глотка виски.

— Как и ты ему, дружище. С кем ещё он стал бы разговаривать так, как с тобой? Мы можем это использовать.

— Но как, Брин? — настаиваю я с честной улыбкой, играя роль хорошего ученика, несмотря на хор разноречивых голосов, звучащих в моей голове, той, которую Брин изволит называть частной. — Я повторяюсь, но ты не отвечаешь на мой вопрос. Кто эти «мы» в данном уравнении?

Брови Деда Мороза поднимаются до самого верха, и он награждает меня широчайшей улыбкой.

— Ты и я, дружище. Кто ж ещё?

— И что, позволь спросить, мы будем делать?

— То, что ты всегда делал лучше всего! Доведёшь свою дружбу с ним до победы. Полпути ты уже прошёл. Выбери момент и пройди до конца. Расскажи ему, кто ты, укажи на его ошибку, спокойно, без драмы, и завербуй. А когда он скажет: «Нат, я согласен», наденешь на него уздечку и аккуратненько приведёшь в стойло.

— И что потом?

— Мы с ним поиграем в кошки-мышки. Он продолжит вкалывать на своём рабочем месте, а мы будем ему подкидывать тщательно подобранную дезу для передачи в Москву. Используем его по максимуму, а затем передадим нашей родственной службе, чтобы она разоблачила агентурную сеть Гаммы под гром фанфар. Ты получишь благодарность от шефа, а мы устроим тебе овацию. Ты сделал всё, что мог, для своего юного дружка. Браво. Сделать меньше — нелояльно, сделать больше — наказуемо. И вот ещё, — бодро продолжает он, не давая мне ничего возразить.

Брину не нужны шпаргалки. Никогда ими не пользовался. Он никогда не подглядывает факты и цифры в рабочем мобильнике. Он не делает пауз, не хмурится с досадой, пытаясь вспомнить ускользнувшую деталь. Этот человек научился бегло болтать по-русски за один год в римской школе по изучению СССР, а в свободное время освоил мандаринский диалект китайского.

— За последние девять месяцев твой друг Шэннон официально доложил начальству о пяти посещениях европейских дипломатических миссий в Лондоне. Два во французское посольство, в связи с культурными мероприятиями. И три в немецкое посольство: в День объединения Германии, на церемонию вручения наград британским учителям, преподающим немецкий язык. И ещё одно, светский визит неуточненного характера. Ты что-то сказал? — следует неожиданный вопрос.

— Просто слушаю, Брин. Просто слушаю.

Если я что-то и сказал, то про себя.

— Все эти визиты были одобрены его отделом — заранее или задним числом, нам неизвестно, но даты проставлены вот здесь. — Он, как фокусник, демонстрирует мне папку на молнии, доселе лежавшую рядышком. — Ещё был непонятный звонок в немецкое посольство из телефонной будки в Хокстоне. Он попросил к телефону фрау Брандт из отдела путешествий и получил внятный ответ, что такая у них не числится.

Он берёт паузу, дабы убедиться в моём неослабном внимании. Может не сомневаться. Я ловлю каждое его слово.

— Из откровений скрытых камер нам также известно, что вчера, по дороге к «Территории Бета», Шэннон остановил велосипед и провёл двадцать минут в церкви. — Он сопровождает эти слова снисходительной улыбкой.

— Что за церковь?

— Самая простая. Из тех, что ещё держат свои двери открытыми. Ни серебра, ни знаменитых росписей, ни шикарных облачений.

— С кем он там разговаривал?

— Ни с кем. Там была пара бомжей, оба настоящие, а ещё старушка в чёрном через проход и церковный служитель. Если верить последнему, Шэннон на колени не становился. Просто посидел и ушёл. Короче. — Брин снова оживился. — Зачем он приходил? Поручить свою душу Создателю? Не самый подходящий момент, я бы сказал, но у каждого свои заморочки. А может, проверял, нет ли за ним хвоста? Этот вариант мне ближе. Зачем, по-твоему, он ходил во французское и немецкое посольства?

Он подливает нам виски, откидывается на спинку стула и с нетерпением ждёт моего ответа. Я тоже жду, но он приходит мне в голову не сразу.

— Брин, а давай для разнообразия ты выскажешься первым, — решаю я ему подыграть, и, похоже, он это оценил.

— Я бы сказал, что он закидывал невод, — произносит Брин с удовольствием. — Вынюхивал, какими бы ещё кусочками разведданных подпитать свою русскую наркозависимость. Хотя перед Гаммой он изображал из себя простачка, сдаётся мне, что у этого парня большое будущее, если, конечно, не сваляет дурака. Твоя очередь. Можешь задавать любые вопросы.

У меня к нему есть один-единственный вопрос, но инстинкт подсказывает мне, что лучше начать издалека. Я выбираю Дома Тренча.

— Дом! — восклицает он. — Тьфу ты господи! Полное ничтожество. Уволен с сохранением содержания.

— За что? За какие грехи?

— Что его вообще взяли на работу — это наш грех. Иногда наша дорогая Контора чересчур благоволит ворам. Женился не по чину — это уже его грех. Был пойман с поличным любителями сенсаций в сети. В кое-каких деталях они не разобрались, но слишком многое поняли правильно. Кстати, ты трахаешься с девушкой, которая от нас слиняла? Флоренс? — почти со смущённой улыбкой.

— Нет, Брин, я не трахаюсь с Флоренс.

— Никогда не трахался?

— Никогда.

— Тогда зачем ты ей позвонил из телефона-автомата и пригласил на ужин?

— Она слиняла внезапно и бросила своих агентов на произвол судьбы. Девушка запуталась, и я подумал, что смогу ей помочь. В двух словах не объяснишь.

— Впредь будь поосторожнее. Она уже не в обойме, как и ты. Ещё вопросы? Не спеши.

Я не спешу.

— Брин…

— Да, дружище?

— Что за хрень операция «Иерихон»? — осторожно спрашиваю я.

Людям неверующим трудно объяснить святость сверхсекретного материала. Кодовые названия, регулярно меняемые по ходу дела, чтобы запутать противника, требуют такой же секретности, как и само содержание. Для немногих посвящённых произнести вслух кодовое название в присутствии постороннего — это, по выражению Брина, смертный грех. И вот вообразите: я, не кто-нибудь, спрашиваю у легендарного главы Русского отдела, что за хрень операция «Иерихон»!

— Послушай, Брин, — настаиваю я, не позволяя его жёсткой улыбке сбить меня с толку. — Шэннону хватило одного взгляда на выходящую из принтера страницу, чтобы всё понять. Что-то же он там увидел… или нафантазировал. Если он меня об этом спросит, что я ему отвечу? Понятия не имею? Не лучший способ указать на его ошибки. А также надеть на него уздечку и аккуратненько привести в стойло. Шэннон знает, что такое «Иерихон», — добавляю с нажимом.

— Ему так кажется.

— И Москва знает. Гамма настолько возбудилась, что сама выступила на передовую, а Москва ей обеспечивает полную оперативную поддержку.

Хотя улыбка расширяется и как бы подтверждает согласие, губы остаются намертво сомкнутыми, неготовыми выдать лишнего словечка.

— Диалог, — наконец говорит он. — Диалог двух взрослых людей.

— В смысле?

Мой вопрос игнорируется.

— Мы разделённая нация, Нат, как ты мог заметить. И это находит своё отражение в водоразделах между теми, кто стоит над нами. Нет двух министров, которые бы думали одинаково. Поэтому неудивительно, что спускаемые нам требования по ведению разведки меняются в зависимости от текущего момента и порой противоречат друг другу. И одна из составляющих нашей профессии — строить самые немыслимые предположения. Вспомни, сколько раз мы, «бывалые русские», сидя в этой комнате, занимались подобными гаданиями.

Он ищет подходящий афоризм и, как всегда, находит.

— Уличные знаки не идут туда, куда они указывают. И не несут ответственности. Это мы, простые смертные, должны принимать решение, не так ли, Нат?

Нет, Брин, не так. Или так? В любом случае ты вешаешь мне лапшу на уши.

— Но я, по крайней мере, могу предположить, что передо мной сидит KIM/1? Глава нашей миссии в Вашингтоне? Или это предположение притянуто за уши?

— Ты можешь предполагать всё что угодно, дружище.

— И это всё, что ты хочешь мне сказать?

— А что ещё ты должен знать? Подброшу тебе последний кусочек, и всё. Вышеупомянутый сверхсекретный диалог проходит между нами и нашими американскими кузенами. Пока идёт прощупывание. На высшем уровне. Контора служит посредником, обсуждается всё в теории, ничего пока не ясно. Шэннон, по его собственному признанию, увидел лишь одну из пятидесяти четырёх страниц документа, выучил на память — не факт, что в точности, — сделал ошибочные умозаключения и поделился ими с Москвой. О каком фрагменте шла речь, мы не знаем. Он был пойман на горячем — не без твоего участия, добавлю, хоть ты и не ставил такой задачи. Нет нужды вовлекать его в полемику. Просто покажи ему кнут. И скажи, что ты им воспользуешься только в случае необходимости.

— И это всё, что мне позволено знать?

— Это даже больше, чем требуется. На минутку я позволил эмоциям взять верх. На, держи. Только на двоих. Я всё время мотаюсь в Вашингтон, и, пока я в самолёте, связи со мной у тебя не будет.

Резкое «на, держи» сопровождается звяканьем металлического предмета, брошенного на столик между нами. Это серебристо-серый смартфон — точно такую же модель я раньше выдавал своим агентам. Посмотрев на Брина, потом на смартфон, потом снова на Брина, я с показной неохотой беру мобильник и прячу в карман пиджака под его пристальным взглядом. После чего лицо Брина смягчается, а голос вновь становится сердечным.

— Нат, ты будешь спасителем Шэннона, — говорит он мне в утешение. — Никто не сможет проявить к нему даже толики той мягкости, на которую способен ты. Если тебе лезут в голову всякие глупости, подумай об альтернативах. Хочешь, чтобы я передал его Гаю Браммелу?

Я обдумываю альтернативы — правда, не совсем те, какие имеет в виду Брин. Он встаёт, я тоже встаю. Он по привычке берёт меня под руку. Он гордится своей тактильностью. Мы идём назад по длинному железнодорожному составу, мимо портретов, изображающих предков Джордана в кружевах.

— Как семья?

Я сообщаю ему, что Стеф обручена и собирается замуж.

— Господи, Нат, ей же лет девять!

Мы оба похохатываем.

— А моя А Чань всерьёз занялась живописью, — сообщает он мне. — Скоро у неё мегавыставка на Корк-стрит, на минуточку. Больше никакой пастели. Никакой акварели или гуаши. Только масло, только хардкор. Насколько я помню, Прю нравились её работы.

— И по-прежнему нравятся, — преданно подтверждаю я, хотя для меня это новость.

Мы стоим на пороге лицом к лицу. Возможно, мы оба предчувствуем, что больше никогда не увидимся. Я лихорадочно соображаю, что бы такое сказать напоследок. Брин, как всегда, меня опережает.

— А насчёт Дома можешь не волноваться, — снова хохоток. — Этот умудряется запороть всё, к чему прикасается, так что будет очень востребован. Может, его уже ждёт тёплое местечко в парламенте.

Мы, два мудреца, посмеиваемся над тем, как нелепо устроен этот мир. Он пожимает мне руку, похлопывает по плечу на американский манер и, как положено, спускается вместе со мной до середины ступенек. Подъезжает «мондео». Артур отвозит меня домой.

Прю сидит перед ноутбуком. Одного взгляда на меня ей достаточно, чтобы подняться и без лишних слов открыть стеклянную дверь в сад.

— Брин хочет, чтобы я завербовал Эда, — сообщаю я ей под яблоней. — Я говорил тебе об этом парне. Мы регулярно играем в бадминтон. Словоохотливый.

— Завербовать в каком качестве?

— Как двойного агента.

— Против кого?

— России.

— Для начала он должен быть просто агентом, разве нет?

— Формально так и есть. Он делопроизводитель высокого уровня в родственной службе. Его поймали с поличным во время передачи секретов русским. Но сам он об этом ещё не знает.

После затяжного молчания она прибегает к профессиональной логике.

— В таком случае Контора должна собрать все доказательства, за и против, передать их в королевскую прокуратуру и наблюдать за справедливым процессом в открытом суде, а не давить на его друзей, чтобы они его шантажировали. Ты сказал Брину «нет», я полагаю.

— Я ему сказал, что всё сделаю.

— Причина?

— Мне кажется, Эд стучится не в ту дверь.

Рената всегда была жаворонком.

Семь утра, воскресенье, солнце взошло, и жарища явно спадать не намерена. Я шагаю по выжженной тундре Риджентс-парка на север, в сторону Примроуз-вилледж. Если верить моим изысканиям — я по понятным причинам воспользовался компьютером Прю, она же на меня смотрела в некотором изумлении, поскольку остатки верности Конторе вкупе с простительной сдержанностью в отношении моих прошлых грехов не позволяли мне до конца вводить её в курс дела, — мне предстоит увидеть квартал превосходно отреставрированных викторианских особняков с квартирами, обставленными жильцами, что должно было бы меня удивить, так как дипломатическая элита предпочитает устраиваться в непосредственной близости от корабля-матки, а в случае Ренаты это немецкое посольство на Белгрейв-сквер. Но даже в Хельсинки, где Рената была номером два в своём посольстве, а я номером два в нашем, она настаивала на том, чтобы жить подальше и посвободнее от дипломатического сброда — Diplomatengesindel, — насколько это возможно.

И вот я вхожу в Примроуз-вилледж. Эдвардианские особняки в пастельных тонах окутаны священной тишиной. Где-то робко прозвонил церковный колокол. Отважный итальянец, владелец кофейни, вертя рукоятку, опускает полосатый навес, который скрипит в такт эху моих шагов. Я поворачиваю направо, потом налево. Впереди Белиша-корт — шесть этажей из серого кирпича в тёмном глухом переулке. Каменные ступени ведут к вагнерианскому арочному портику. Чёрные створчатые двери закрыты для посторонних. Великолепно отреставрированные квартиры имеют номера, но не фамилии. Единственная кнопка звонка помечена «Портье», а воткнутая сверху записка от руки дерзко предупреждает: «Кроме воскресенья». Войти могут только обладатели ключей, а замочная скважина, к моему удивлению, напоминает черенок трубки. Любой конторский взломщик откроет в считанные секунды. Я потратил бы чуть больше времени, но у меня нет с собой булавки. Личинка замка исцарапана от постоянного тыканья.

Я перехожу на солнечную сторону и делаю вид, что изучаю детскую одежду в витрине, а сам вглядываюсь в отражение двустворчатых дверей. Даже в Белиша-корт найдётся жилец, нуждающийся в утренней пробежке. И вот одна створка открывается, но вместо джоггера появляется пожилая пара в чёрном. Надо полагать, идут на заутреню. С криком облегчения я бросаюсь к ним, моим спасителям.

— Забыл дома, простофиля, ключи от квартиры, — объясняю им.

Они смеются. Конечно, с ними тоже случалось — помнишь, дорогой?

Посмеиваясь, они спускаются по ступенькам, а я направляюсь по коридору к последней двери налево, а дальше уже выход в сад. В Лондоне, как и в Хельсинки, Рената предпочитает большие апартаменты на первом этаже с надёжным запасным выходом.

В двери квартиры № 8 есть полированная медная прорезь для писем. На моём конверте написано «Рени лично». Ей знаком мой почерк. Она сама просила называть её Рени. Я просовываю письмо в прорезь, пару раз стучу заслонкой, нажимаю на дверной звонок и быстрым шагом выхожу из дома, а дальше налево-направо, по Хай-стрит мимо кофейни, где машу рукой и говорю «Привет» владельцу-итальянцу, через железные ворота, вверх по склону холма Примроуз, похожего на опалённый, табачного цвета купол. На вершине индийская семья в ярких одеждах пытается запустить гигантского воздушного змея, но ветерка не хватает даже на то, чтобы пошевелить сухие листья, валяющиеся вокруг уединённой скамейки, которую я выбираю.

Прождав пятнадцать минут, я уже готов на всё махнуть рукой. Её нет дома. Она на пробежке, а может, с любовником или культурно развлекается в Эдинбурге, Глайндборне или где-то ещё, где ей нужно помелькать и пожать руки. Может, нежится на любимом пляже на острове Зюльт. И вдруг новая догадка, потенциально куда более тревожная: она была в квартире с мужем или любовником, он выхватил у неё письмо и сейчас поднимается на холм, чтобы со мной разобраться. Но нет, вместо мстительного супруга или любовника на холм поднимается сама Рената: сжатые кулачки бьют по приземистому коренастому телу, короткие блондинистые волосы вспархивают в такт шагам, голубые глаза горят… Миниатюрная валькирия пришла сказать, что эта битва станет для меня последней.

Увидев меня, она корректирует курс, вздымая за собой облачка пыли. Когда Рената подходит ближе, я галантно встаю, но она проходит мимо, плюхается на скамейку и с недовольным видом ждёт, когда я сяду рядом. В Хельсинки она говорила на сносном английском и хорошем русском, но в порыве страсти отбрасывала чужие языки и переходила на родной северогерманский диалект. Уже по первому залпу становится понятно, что её английский сильно улучшился за восемь лет со времён наших свиданий украдкой по выходным в ветхом домике с двуспальной кроватью и деревянной плитой на балтийском побережье.

— Нат, ты совсем рехнулся? — сверля меня взглядом, спрашивает она на прекрасном разговорном английском. — Что это, чёрт подери, значит: разговор не под запись… наедине… без прослушки? Ты надумал меня завербовать или потрахать? Поскольку ни то ни другое мне не интересно, можешь так и сказать тем, кто тебя послал. Твои действия выходят за всякие рамки, они просто безумны и постыдны во всех отношениях. Так?

— Так, — соглашаюсь я и жду, пока страсти улягутся, зная, что женщина в Ренате гораздо импульсивнее, чем шпион.

— У Стефани всё о’кей? — спрашивает она, мгновенно успокаиваясь.

— Спасибо. Более чем. Наконец крепко стала на ноги, собирается замуж, представь себе. А как Пауль?

Пауль — это не её сын. Рената, как ей это ни грустно, бездетная. Пауль — её муж или бывший муж. Уже не молодой плейбой и по совместительству берлинский издатель.

— Спасибо. У Пауля тоже неплохо. Его женщины становятся всё моложе и глупее, а издаваемые книжки всё паршивее. Так что всё нормально. У тебя были интрижки после меня?

— Я успокоился.

— И ты всё ещё с Прю, я надеюсь?

— О да.

— Итак. Скажешь, зачем ты меня вызвал, или мне позвонить послу и сообщить, что наши британские друзья сделали неприличное предложение его главе отдела в лондонском парке?

— Лучше сообщи ему, что меня турнули из Конторы и я приехал со спасательной операцией. — Я жду, пока она вся подберётся: локти и колени вместе, руки на коленях.

— Правда, что ли? Тебя выгнали? — спрашивает она. — Или это дурацкий розыгрыш? Когда?

— Вчера, насколько я помню.

— Из-за какой-нибудь амурной истории?

— Нет.

— И кого же ты приехал спасать, позволь спросить?

— Вас. Не лично тебя, а всех. Тебя, твоё начальство, твой отдел, твоего посла и шайку-лейку в Берлине.

Когда Рената слушает тебя с широко распахнутыми голубыми глазами, невозможно себе представить, что они способны моргать.

— Ты это серьёзно, Нат?

— Как никогда.

Она обдумывает мои слова.

— И ты, конечно, записываешь наш разговор для потомков?

— Представь себе, нет. А ты?

— Представь себе, тоже нет. А теперь, пожалуйста, быстро нас всех спаси, раз уж ты за этим приехал.

— У моей бывшей Конторы есть сведения, что член британского разведывательного сообщества в Лондоне предлагал вам информацию о тайных переговорах с нашими американскими партнёрами. Что ты на это скажешь?

Ответ следует быстрее, чем я ожидал. Она готовилась, пока поднималась на холм? Или получила указания сверху ещё до того, как покинула квартиру?

— На это я скажу: похоже, вы, британцы, затеяли дурацкую рыбалку.

— Какого рода?

— Может, решили устроить нам проверочку на профессиональную лояльность в свете предстоящего Брексита. От вашего так называемого правительства в ситуации нынешнего абсурдного кризиса можно ждать чего угодно.

— Но ты не отрицаешь сам факт подобного предложения?

— Ты мне задал гипотетический вопрос. Я дала на него гипотетический ответ.

Она смыкает челюсти, тем самым давая понять, что встреча закончена. Вот только, вместо того чтобы встать и уйти, она сидит неподвижно в ожидании новых подробностей, хотя внешне этого не показывает. Индийская семейка, устав от бесполезных попыток запустить воздушного змея, спускается с холма. У подножия целый батальон джоггеров пробегает слева направо.

— Предположим, его зовут Эдвард Шэннон.

Она пожимает плечами.

— И опять же предположим, что этот Шэннон когда-то входил в межведомственную разведкоманду, базировавшуюся в Берлине. А ещё он помешан на Германии. Его мотивы непростые, но для нас с тобой это сейчас несущественно. В любом случае в них нет ничего злонамеренного. Наоборот, у него благие намерения.

— Естественно, я ничего не слышала об этом человеке.

— Естественно. А между тем за последние месяцы он несколько раз посетил ваше посольство. — Я называю ей даты, спасибо Брину. — Поскольку его работа в Лондоне не предоставляла прямой связи с твоим отделом, он не знал, кому предложить эти секреты. Поэтому хватал за пуговицу кого попало в вашем посольстве, пока его не направили к твоему сотруднику. Шэннон — парень неглупый, но в вопросах конспирации Vollidiot.[13] Возможный сценарий? Гипотетически?

— Конечно возможный. Как любая сказка.

— Может, мне стоит упомянуть, что Шэннона приняла твоя сотрудница по имени Мария Брандт.

— У нас нет никакой Марии Брандт.

— Разумеется. Но твоему отделу понадобилось десять дней, чтобы прийти к такому решению. Десять дней лихорадки, прежде чем ответить, что его предложение не вызвало интереса.

— Если мы ему так ответили, что я категорически отрицаю, то почему мы вообще здесь сидим? Вы знаете его имя. Вы знаете, что он хочет продать секреты. Вы знаете, что он Vollidiot. Всё, что вам нужно, — это подослать к нему покупателя и произвести арест. В этой гипотетической истории моё посольство поступило правильно во всех отношениях.

— Подослать покупателя, Рени? — Я не верю собственным ушам. — Ты хочешь сказать, что Эд назвал цену? Мне трудно в это поверить.

Снова этот взгляд, но уже более мягкий и доверительный.

— Эд? — повторяет она. — Ты его так называешь? Твоего гипотетического предателя? Эд?

— Его так все называют.

— И ты тоже?

— Такие вещи заразительны. Это ничего не значит. — Я на секунду ухожу в защиту. — Ты только что сказала, что Шэннон пытался продать секреты.

Теперь её очередь защищаться.

— Я ничего такого не сказала. Мы обсуждали твои абсурдные гипотезы. Торговцы разведданными не называют цену с ходу. Сначала они показывают товар, чтобы завоевать доверие покупателя. И только потом обсуждаются условия. Мы с тобой это отлично знаем, не так ли?

Нам ли не знать. Когда-то такой торговец немецкого происхождения и свёл нас с ней в Хельсинки. Брин Джордан унюхал крысу и распорядился, чтобы я всё перепроверил вместе с нашими немецкими друзьями. А те дали мне Рени.

— Короче, десять долгих дней и ночей, прежде чем Берлин тебе приказал дать ему от ворот поворот, — раздумываю я вслух.

— Полная чушь.

— Нет, Рени. Я просто пытаюсь разделить твою боль. Ждать десять дней и ночей, когда же Берлин наконец снесёт яйцо. А ты сидишь в своём Лондонском отделе, облизываясь на поблёскивающий приз, до которого рукой подать. Шэннон предложил тебе чувствительные разведданные, о которых можно только мечтать. Ну а если он проколется? Какой дипломатический скандал. А что устроит разлюбезная британская пресса: «Провал первоклассного немецкого шпиона посреди Брексита!»

Она собирается протестовать, но я не даю ей передышки, как не даю её и себе.

— Ты нормально спала? Только не ты. А твой отдел? А ваш посол? А Берлин? И через десять дней и ночей сверху приходит инструкция: следует сказать Шэннону, что его предложение неприемлемо. Если он ещё раз подкатится, ты его сдашь соответствующим британским властям. О чём ему и говорит Мария, прежде чем растаять в облаке зелёного дыма.

— Какие десять дней! — следует отповедь. — Вечные твои фантазии. Если бы нам поступило такое предложение, хотя оно не поступало, то наше посольство его бы сразу и бесповоротно отвергло. Если твоя Контора — или бывшая Контора — считает иначе, то она заблуждается. По-твоему, я лгунья?

— Нет, Рени. Ты выполняешь свою работу.

Она злится. На меня и на себя.

— Ты опять пытаешься меня обольстить и подчинить?

— Разве я этим занимался в Хельсинки?

— А чем же ещё. Ты всех обольщаешь. Этим и прославился. Почему тебя и взяли на работу. Ромео. За твой универсальный гомоэротический шарм. Ты был настойчив, я молода. Вуаля.

— Мы были оба молоды и настойчивы, если ты помнишь.

— Такого я не помню. У нас с тобой совершенно разные воспоминания об одном и том же злополучном событии. Так и договоримся, раз и навсегда.

Женщина есть женщина. Я проявляю высокомерие, я на неё давлю. Хотя имею дело с профессиональным разведчиком высокого ранга. Я загоняю её в угол, и ей это не нравится. Я её бывший любовник, и моё место в монтажной на полу вместе с другими нарезками плёнки. Я пусть и маленький, но драгоценный кусочек её жизни, и просто так она меня не отпустит.

— Рени, всё, что я пытаюсь сделать, — я уже не подавляю своей настойчивости, — это объективно представить, насколько возможно, процедуру, как внутри твоей службы, так и за её пределами, на протяжении десяти дней и ночей, в ответ на добровольное предложение Эдварда Шэннона предоставить высококачественные данные о британской разведке. Сколько было созвано чрезвычайных совещаний? Сколько людей передавали документы и вступали в контакты, возможно, не всегда по надёжным средствам связи? Много ли было перешептываний в коридорах между запаниковавшими политиками и государственными служащими, жаждавшими прикрыть собственные задницы? Господи, Рени! — Я вдруг срываюсь. — Молодой парень, живший и работавший среди ваших в Берлине, влюблённый в твой язык и в твоих соотечественников, считающий себя в душе немцем. Не какой-нибудь там жалкий торговец, а думающий человек с безумной миссией в одиночку спасти Европу. Неужели ты это не почувствовала, выступая в роли Марии Брандт?

— Теперь уже я выступала в роли Марии Брандт? Откуда вдруг эта дурацкая фантазия?

— Только не говори мне, что ты отдала его в руки своей помощницы. Кто угодно, только не ты, Рени. Сотрудника британской спецслужбы со списком топ-секретов на продажу?!

Я жду новых протестов, отрицаний и ещё отрицаний, как нас учили. Но вместо этого она то ли немного смягчилась, то ли ушла в себя, вообще отвернулась от меня и обратила взор к утренним небесам.

— Вот почему они тебя выгнали, Нат? Из-за этого парня?

— Отчасти.

— И теперь ты пришёл, чтобы спасти нас от него.

— Не от него. От самих себя. Я пытаюсь тебе объяснить, что в процессе принятия решения, где-то между Лондоном, Берлином, Франкфуртом и бог весть ещё какими городами, где вели переговоры твои начальники, предложение Шэннона было не просто замечено. Оно было перехвачено и присвоено конкурирующей фирмой.

На склоне под нами разом приземлилась целая стая чаек.

— Американской фирмой?

— Русской, — уточняю я, пока она внимательно разглядывает чаек.

— Она выступила в роли нашей службы? Под нашим фальшивым флагом? Москва завербовала Шэннона? — Она требует от меня подтверждений.

И только стиснутые боевые кулачки, пока лежащие на коленях, выдают её бешенство.

— Ему сказали, что отказ Марии принять его предложение был лишь отвлекающим маневром, пока они там всё планируют.

— И он поверил в эту хрень? Господи!

Мы молчим. Её защитная враждебность сошла на нет. Снова, как в Хельсинки, мы с ней братья по оружию, хоть этого и не признаём.

— Что такое «Иерихон»? — спрашиваю я. — Мегасекретная шифровка, заставившая его напрячься. Шэннон прочёл лишь одну страницу, но ему этого хватило, чтобы побежать к вам.

Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, как в старые добрые времена, когда мы занимались любовью. В её голосе уже не звучат официальные нотки.

— Ты не знаешь, что такое «Иерихон»?

— У меня нет допуска. Никогда не было и, похоже, никогда не будет.

Она на минуту отключилась. Вся в раздумьях. В трансе. Потом её глаза медленно открываются. Я всё ещё на месте.

— Нат, ты готов поклясться — просто как человек, какой ты есть на самом деле, — что говоришь мне правду? Всю правду?

— Если бы я знал всю правду, я бы тебе рассказал. А так… это всё, что мне известно.

— И русские его убедили.

— И мою Контору тоже. Они хорошо поработали. Так что такое «Иерихон»? — повторно спрашиваю её.

— Со слов Шэннона? Рассказать тебе грязные секреты твоей собственной страны?

— Уж как есть. Недавно прозвучало слово «диалог». Это максимум, что мне позволено было услышать. Сверхчувствительный англо-американский диалог на высшем уровне по разведывательным каналам.

Она снова зажмуривается, набирает в лёгкие воздух, затем открывает глаза и, глядя на меня, говорит:

— По словам Шэннона, то, что он прочёл, однозначно свидетельствовало об уже развёрнутой англо-американской секретной операции по подрыву демократических институтов Евросоюза и саботажу наших международных торговых тарифов.

Глубокий вдох, а затем продолжение:

— После Брексита Великобритания будет отчаянно нуждаться в развитии торговли с Америкой. И та пойдёт навстречу, но только на своих условиях. Одно из них: совместная секретная операция по перетягиванию на свою сторону — подкуп и шантаж не исключены — официальных лиц, парламентариев и тех, кто формирует общественное мнение в европейском истеблишменте. А также масштабное распространение фейковых новостей с целью усугубления существующих противоречий между членами Евросоюза.

— Ты, случайно, не цитируешь Шэннона?

— Я цитирую близко к тексту то, что он назвал предисловием к документу под названием «Иерихон». Он утверждал, что запомнил три сотни слов. Я всё записала. Поначалу я ему не поверила.

— А сейчас?

— Сейчас верю. Как и моя служба. Как и моё правительство. Похоже, к нам в руки попали побочные разведданные, подтверждающие его историю. Не все американцы еврофобы. Не все британцы горят желанием заполучить торговый союз с трамповской Америкой любой ценой.

— И тем не менее ты сказала ему «нет».

— Моё правительство надеется, что когда-нибудь Соединённое Королевство снова займёт своё место в европейской семье, а потому не желает участвовать в шпионской деятельности против дружественной страны. Спасибо за ваше предложение, мистер Шэннон, но по вышеназванным причинам оно для нас, увы, неприемлемо.

— Ты ему так и сказала?

— Мне поручили, я сказала.

— На немецком?

— Нет, на английском. Его немецкий не так хорош, как ему бы хотелось.

Так вот почему Валентина говорила с ним по-английски, а не по-немецки, внезапно осеняет меня, и тем самым я решаю проблему, которая мучила меня всю ночь.

— Ты спросила о его мотивах?

— Разумеется. В ответ он мне процитировал «Фауста». В начале было дело.[14] Я поинтересовалась, есть ли у него сообщники. В ответ он мне процитировал Рильке: ich bin der Eine.

— Что означает?

— Он один. Или одинок. Или единственный. Или все вместе. Рильке надо спросить. Я искала эту цитату, так и не нашла.

— Это была ваша первая встреча или вторая?

— На второй встрече он был на меня зол. В нашей профессии плакать не принято, но я испытывала позывы. Вы его посадите?

В памяти всплывает афоризм Брина.

— Как говорят в нашем деле, он слишком хорош, чтобы его сажать.

Она снова устремляет взгляд на выжженный склон.

— Спасибо, что пришёл нас спасти, Нат, — наконец говорит она, словно неожиданно вспомнив о моём присутствии. — Жаль, что мы не можем ответить тем же. Думаю, тебе пора домой к Прю.

Одному богу известно, чего я ждал от Эда, когда он ввалился в раздевалку Атлетического клуба перед нашим пятнадцатым бадминтонным сражением, но уж точно не радостной ухмылочки и привычного «Привет, Нат. Хорошие выходные?». Предатели, перешедшие Рубикон и знающие, что путь назад заказан, не светятся от удовольствия, поверьте моему опыту. Радостное возбуждение от того, что ты почувствовал себя центром вселенной, чаще всего сменяется страхом, самоедством и глубочайшим одиночеством: кому отныне я могу доверять, кроме своего врага?

Эд уже должен был осознать, что перфекционистка Аннета не самая надёжная из друзей на все случаи жизни, даже притом что её восхищение «Иерихоном» казалось безграничным. Может, он осознал ещё кое-что, с ней связанное: например, её нестабильный немецко-английский выговор, то и дело невольно соскальзывающий в русско-грузинский? Её немецкие манеры, от которых попахивало стереотипом и вчерашним днём? Пока он стягивает с себя уличную одежду, я тщетно высматриваю хоть какие-нибудь признаки, опровергающие мои первые впечатления: ни помрачнения, когда на него не смотрят, ни неуверенности в движениях или в голосе.

— Выходные прошли хорошо, — отвечаю. — А у вас?

— Отлично, Нат, — заверяет он меня. — Ага.

И поскольку со дня нашего знакомства он никогда не притворялся ни на йоту, мне остаётся только заключить, что изначальная эйфория совершённого предательства ещё не прошла и — с учётом его искренней веры в то, что он способствует продвижению великой роли Британии в Европе, а вовсе не предаёт свою страну, — Эд всё так же доволен собой.

Мы идём на первый корт, он впереди, размахивает ракеткой и хмыкает чего-то там себе под нос. Мы подбрасываем волан — кто будет подавать первым. Головка показывает на его половину. Может, когда-нибудь Создатель мне объяснит, как получилось, что начиная с «чёрного понедельника», с которого пошла беспроигрышная серия побед Эда, подброс волана всегда заканчивался в его пользу.

Но я не даю себя запугать. Да, я не в лучшей форме. Из-за форс-мажора я пропускал утренние пробежки и тренировки в зале. Но сегодня по причинам, которые трудно разложить по полочкам, я себе поклялся, что уделаю его, чего бы мне это ни стоило.

Первые две игры — ничья. Кажется, Эд вошёл в то сумеречное состояние, когда он может спокойно отдать несколько розыгрышей. Если я стану забрасывать его «свечами» под заднюю линию, он начнёт беспорядочно бить смэши. Я даю «свечу». Но вместо того, чтобы ударить в сетку, как я ожидал, он подбрасывает ракетку в воздух, ловит её и объявляет с галантной уверенностью:

— Всё, спасибо, Нат. Сегодня мы оба победители. И к слову, спасибо ещё за кое-что.

За кое-что? За то, что я случайно разоблачил его как русского шпиона? Поднырнув под сетку, он хлопает меня по плечу — впервые! — ведёт через бар к нашему столику и указывает на стул. Вскоре он возвращается с двумя запотевшими кружками разливного «Карлсберга», оливками, кешью и чипсами. Садится напротив, передаёт мне мою кружку, поднимает свою повыше и произносит заготовленный спич, в котором чувствуются его мидлендские корни:

— Нат, я должен вам сказать кое-что важное для меня, как, надеюсь, и для вас. Я собираюсь жениться на прекрасной девушке, которую никогда бы не встретил, если бы не вы. Так что я вам искренне благодарен не только за классный бадминтон последних месяцев, но и за то, что вы меня познакомили с женщиной моей мечты. В общем, спасибо и ещё раз спасибо. Ага.

Задолго до этого «ага» я уже всё понял. Я его познакомил лишь с одной прекрасной женщиной, которую, согласно моей шаткой легенде (тогда на корте разгневанная Флоренс отказалась ей подыгрывать), сам видел всего два раза: случайно в офисе моего фиктивного приятеля, торговца товарами широкого потребления, где она, высококлассный специалист, временно работала его секретаршей, и второй раз, когда она мне сообщила, что больше не намерена никому врать. Интересно, между делом она сказала своему жениху, что его желанный партнёр по бадминтону — бывалый шпион? Судя по его безмятежной довольной улыбочке, сопровождающей наши воздетые кружки, не сказала.

— Эд, какая замечательная новость, — изумляюсь я. — И кто же эта прекрасная дама?

Назовёт ли он меня лгуном и обманщиком, так как отлично знает, что мы с Флоренс проработали плечом к плечу почти полгода? Или, как фокусник, изобразит радостное изумление (что, впрочем, он уже и делает), достанет из шляпы её имя и огорошит меня им?

— Флоренс. Не помните такую?

Я пытаюсь вспомнить. Флоренс… Флоренс? Постойте. Вот что значит возраст. Я мотаю головой. Боюсь, что нет.

— Девушка, с которой мы играли в бадминтон, Нат. Ну вы даёте! — разражается он. — Прямо здесь. И ещё Лора. На третьем корте. Вспомнили? Она временно работала у вашего делового приятеля, и вы привели её с собой четвёртым партнёром.

Я наконец включаю память.

— Ну конечно! Вот какая Флоренс. Девушка что надо. Мои сердечные поздравления. Надо же так опростоволоситься. Эх, дружище…

Я пожимаю ему руку, а сам взвешиваю два несовместимых кусочка шпионского пазла. Флоренс сдержала данную Конторе клятву — по крайней мере, по моей части. А Эд, разоблачённый русский шпион, собирается жениться на нашей недавней сотруднице, что может вывести национальный скандал на небывалый уровень. Эти обрывочные мысли проносятся в моей голове, пока он сообщает мне о планах «зарегистрироваться по-быстрому, без дураков».

— Я позвонил маме, она на седьмом небе. — Зависнув над кружкой пива, он в воодушевлении хватает меня за предплечье. — Она у меня помешана на Христе, как и Лора. Поэтому я ждал, что она скажет: «Если на свадьбе не будет Иисуса, то это конец света».

Я слышу Брина Джордана: провёл двадцать минут в церкви… самая простая… ни серебра, ни облачений.

— Но маму надо предупреждать сильно заранее, к тому же ей трудно передвигаться, — продолжает он. — Больная нога… Лора… Короче, она сказала: делайте как считаете нужным, а потом сделаем как положено: в церкви, с покрывалом, со всеми гостями. Она считает, что Флоренс — девушка первый сорт, а как иначе? Лора тоже так считает. Короче, в эту пятницу, ровно в двенадцать, в регистратуре Холборна. Там очередь перед выходными. Пятнадцать минут от силы на каждую пару, и следующие. А оттуда в паб, если вы и Прю согласны, она ведь у вас занятая, адвокат нарасхват.

Я улыбаюсь отеческой улыбкой, которая так бесит Стеф. Его рука по-прежнему лежит на моём предплечье. Я даю себе несколько секунд, чтобы переварить эти ошеломительные новости.

— Вы приглашаете Прю и меня на свадьбу, Эд, — подытоживаю я с подобающей торжественностью. — Вашу свадьбу с Флоренс. Что я могу сказать, для нас это большая честь. Прю, я уверен, воспримет это так же. Она много о вас слышала.

Я всё ещё пытаюсь осмыслить это неожиданное известие, и тут он меня добивает:

— Раз уж об этом заговорили, я подумал, может, заодно выступите моим шафером. Если вы не против. — Он расплывается в улыбке, которая, вместе с его новообретённой привычкой вцепляться в меня при первой возможности, становится практически константой в сегодняшнем разговоре.

Отведи взгляд. Посмотри в пол. Соберись с мыслями. Снова подними голову. Ответь спонтанной улыбкой удивления.

— Конечно, я не против, Эд. Но неужели у вас нет кого-то примерно вашего возраста? Старого школьного друга? Университетского товарища?

Он задумывается, пожимает плечами, мотает головой с глуповатой ухмылкой.

— Вроде никого, — признаётся он, а я уже перестаю различать, когда испытываю настоящие чувства, а когда только делаю вид. Он освобождает моё предплечье, и мы с ним обмениваемся мужским рукопожатием в английском стиле.

— И мы подумали, что Прю может выступить свидетелем, как они того требуют. Если, конечно, она не против, — продолжает он безжалостно, хотя моя кружка и без того переполнена. — При необходимости они могут сами кого-то назначить, но мы считаем, что Прю лучше справится. Она ведь адвокат, правильно? Она всё сделает как надо и по закону.

— Вы правы, Эд. Если её рабочий график позволит, — осторожно добавляю я. А про себя думаю: ну это уже точка.

И тут он добавляет:

— Опять же, если вы не против, я заказал столик на троих в китайском ресторане на полдевятого.

— Сегодня?

— Если вы не против. — Он близоруко щурится на настенные часы за барной стойкой. Они спешат на десять минут и показывают 20.15. — Жаль, что без Прю, — задумчиво произносит он. — Флоренс очень хотела с ней познакомиться. То есть хочет. Ага.

В этот вечер Прю отменила свидания со своими pro bono клиентами и ждёт дома, чем закончится наша встреча. Но до поры до времени я предпочитаю держать эту информацию при себе, так как мой внутренний оперативник берёт себя в руки.

— Флоренс и с вами хочет познакомиться, Нат, — добавляет он, чтобы мне не было обидно. — По-человечески. Вы — мой шафер, и всё такое. Сколько игр позади.

— Я тоже хочу с ней познакомиться по-человечески. — Тут я извиняюсь, что мне надо отлучиться в туалет.

По дороге я обращаю внимание на столик, за которым сидят две пары. Когда я прохожу мимо, они начинают оживлённо разговаривать. Сдаётся мне, женщина повыше толкала детскую коляску на «Территории Бета». Под гомон, доносящийся из мужской душевой, я в подобающе нейтральных выражениях сообщаю Прю по мобильнику прекрасные новости и предлагаю ей план действий: после китайского ресторана мы принимаем их у себя. Её голос звучит ровно. Она желает знать, что конкретно от неё требуется. Я отвечаю, что мне понадобится пятнадцать минут, чтобы поговорить по телефону со Стеф, я же ей обещал. Да, конечно, дорогой, соглашается Прю, она меня прикроет. Что-то ещё? Пока всё. Я сделал первый непоправимый шаг по осуществлению плана, который, если не ошибаюсь, безотчётно зародился в моей частной голове, как её назвал Брин, когда мы сидели у него в гостиной. А может, и раньше. Если верить нашим психиатрам в Конторе, семена подстрекательства к бунту бросаются в почву задолго до того, как ростки дадут о себе знать.

Насколько я помню этот короткий разговор с Прю, я был сама объективность. А в её представлении я был на грани срыва. В одном сомневаться не приходится: едва услышав мой голос, она поняла, что операция началась, и, хотя мне не позволено говорить об этом вслух, Контора в её лице потеряла ценного сотрудника.

«Золотая луна» счастлива нас принять в свои объятия. Владелец китайского ресторана — пожизненный член Атлетического клуба. Он впечатлён тем, что Эд стал моим постоянным соперником на корте. Флоренс приходит без опоздания, симпатично растрёпанная, и с первой минуты очаровывает официантов, которые её помнят по предыдущему визиту. Только что она встречалась со строителями, что доказывают свежие пятна краски на джинсах.

Строго говоря, у меня сейчас должна бы ехать крыша, но мы ещё не сели за столик, а два моих главных страха уже развеяны. Флоренс решила остаться верной нашей легенде, и мы обмениваемся дружелюбными, но сдержанными приветствиями. Приглашение на кофе после ужина, на которое опираются все мои дальнейшие планы, жених и невеста встречают с радостным одобрением. Мне остаётся только заказать бутылочку игристого вина, за неимением шампанского, и перебрасываться с ними шуточками, пока мы не окажемся у меня дома, где я смогу ненадолго уединиться в своей берлоге.

Я спрашиваю у них — такое ощущение, что я познакомил их вчера, — была ли это любовь с первого взгляда. Оба выглядят озадаченными, и не потому, что не могут ответить на мой вопрос, а потому, что он им кажется риторическим.

— Ну как, мы же в бадминтон поиграли?

Как будто это всё объясняет. Ровным счётом ничего, если верить моей услужливой памяти, сохранившей Флоренс в припадке ярости после отставки из Конторы. А дальше был ужин в китайском ресторане, который я пропустил.

— За этим же столиком, да, Фло? — с гордостью говорит Эд. Палочки для еды в одной руке, другая рука для обнимашек. — А дальше… всё ж было уже понятно, скажи, Фло?

Я правда слышу «Фло»? Никогда не называй её Фло, если только ты не мужчина её жизни? Их брачный щебет и неспособность оставить друг друга в покое эхом вызывают в памяти другую парочку, Стеф и Джуно, за домашним ланчем. Я сообщаю им, что Стеф выходит замуж, и они встречают эту новость дружным восторгом. Я потчую их историей про гигантских летучих мышей на Барро-Колорадо, это теперь мой коронный номер в светских беседах. Одна только сложность: всякий раз, когда Эд включается в разговор, я невольно сравниваю этот жизнерадостный влюблённый голос с его ворчливой версией в беседе с Валентиной, она же Аннета, она же Гамма, тремя днями ранее.

Сделав вид, что мобильный плохо ловит, я выхожу на улицу и второй раз звоню Прю, придерживаясь всё того же беззаботного тона. Через дорогу припаркован белый фургон.

— Какие-то проблемы? — спрашивает она.

— Да нет. Я просто так, — отвечаю, чувствуя себя довольно глупо.

Вернувшись за стол, я сообщаю, что Прю пришла домой с работы и ждёт нас с нетерпением. Меня хорошо слышат двое мужчин, неторопливо ужинающих за соседним столом. Верные правилам профессии, они продолжают жевать, когда мы покидаем ресторан.

В моём досье говорится без обиняков: как оперативник я быстро соображаю, а вот с бумажной работой у меня бывают проблемы. И пока наша троица шагает рука об руку к моему дому — Эд, осушивший больше полбутылки игристого, утверждает, что обязан меня, как шафера, уцепить своей костлявой левой ручищей, — приходится себе напоминать: пусть я сейчас неплохо соображаю на ходу, слишком многое будет зависеть от бумажной работы.

До сей минуты я был лаконичен в описании Прю, но лишь потому, что ждал, когда тучи нашей вынужденной разлуки наконец рассеются и наши чувства друг к другу предстанут в истинном свете, и это произошло, за что следует сказать отдельное спасибо её жизнеспасительной речи наутро после инквизиции, устроенной мне дорогими коллегами.

Наш брак, как и сама Прю, остаётся для большинства загадкой. Прямодушная, левых взглядов защитница прав бедных и угнетённых; бесстрашная поборница коллективных исков; большевичка из Баттерси… все эти навешиваемые на неё ярлыки не дают представления о той Прю, которую я знаю. При всём своём впечатляющем бэкграунде она всего добилась сама. Её отец, по профессии судья, а по жизни сукин сын, не терпел состязательного духа в детях, гнобил их и отказывался материально поддерживать Прю в университете и юридической школе. Её мать умерла от алкогольной зависимости. Её брат отдал душу дьяволу. Её человечность и здравомыслие, на мой взгляд, не требуют доказательств, но в глазах других, особенно моих дорогих коллег, порой всё выглядит иначе.

Радостные приветствия позади. Мы вчетвером сидим на застеклённой террасе и обмениваемся приятными банальностями. Прю и Эд на диване. Моя жена открыла двери в сад, чтобы шёл хоть какой-то воздух. Она зажгла свечи, достала из ящика с подарками коробку дорогих шоколадных конфет для будущих новобрачных. Откуда-то выудила старый арманьяк, о котором я даже не подозревал, заварила кофе в большом термосе для пикников. Однако есть ещё кое-что, от чего, посреди общего веселья, ей необходимо освободить душу:

— Нат, дорогой, извини, что я тебе напоминаю. Вы со Стеф собирались обсудить нечто важное. Ты, кажется, сказал «в девять».

Это та самая реплика, после которой я бросаю взгляд на часы, вскакиваю и со словами «Спасибо, что напомнила, я скоро» поднимаюсь по лестнице в свою берлогу.

Там я снимаю со стены обрамлённую фотографию моего покойного отца в строгом костюме, кладу её на рабочий стол лицом вверх, достаю из выдвижного ящика несколько листков бумаги и кладу по одному на стеклянную поверхность, дабы не оставлять никаких отпечатков. Уже потом до меня дойдёт, что я воспользовался старой практикой Конторы, чтобы нарушить все мыслимые правила игры.

Для начала я резюмирую разведданные против Эда. Потом набрасываю десяток полевых инструкций, один короткий абзац за другим, «никаких дурацких наречий», как сказала бы Флоренс. На первой странице документа я ставлю её конторский рабочий символ, а на последней — мой собственный. Перечитав написанное и не найдя к чему придраться, я складываю листки вчетверо, засовываю в простой коричневый конверт и ученическим почерком надписываю: счёт-фактура для миссис Флоренс Шэннон.

После чего возвращаюсь на террасу и понимаю, что я здесь лишний. Прю уже определила гостью как подружку-беженку из Конторы, хоть это и не было произнесено вслух, а стало быть, между ними не могла не возникнуть мгновенная, пусть и не имеющая названия, связь. Сейчас обсуждается строительная тема. Флоренс, не расстающаяся со стаканом старого арманьяка, хотя всегда твердила о своём пристрастии к красному бургундскому, что-то вещает, а Эд кемарит рядышком на диване, но периодически поднимает на неё восхищённый взгляд.

— Знаете, Прю, когда имеешь дело с польскими каменщиками, болгарскими плотниками и бригадиром-шотландцем, так и хочется сказать: «Дайте мне уже субтитры!»

Она хохочет над собственной шуткой. И тут вспоминает, что ей надо пописать. Прю провожает её в туалет. Эд глядит им вслед, затем опускает голову на колени, перед тем просунув между ними ладони, и погружается в забытьё. На спинке стула висит кожаная куртка Флоренс. Я незаметно подхватываю её и уношу в прихожую, где засовываю конверт в правый боковой карман и вешаю куртку рядом с входной дверью. Вскоре возвращаются дамы. Не обнаружив своей куртки на месте, Флоренс вопросительно на меня смотрит. Эд по-прежнему клюёт носом.

— Ах да, ваша куртка, — говорю. — Я подумал, как бы вы её не забыли. Там из кармана что-то торчало, очень похожее на счёт.

— Блин, — откликается она, даже не моргнув. — Наверное, от поляка-электрика.

Сигнал принят.

Прю выдаёт на-гора историю своей битвы с баронами Большой Фармы. Флоренс откликается решительным: «Подонки. Пошли они все!» Эд кемарит. Я спрашиваю, не пора ли всем на боковую. Флоренс со мной согласна. Они живут в другом конце Лондона, говорит она, как будто я не знаю. На велосипеде в одной миле от «Территории Бета», если быть точным, но об этом она умалчивает. А может, и не в курсе. Я вызываю такси по семейному мобильнику. Машина приходит со скоростью света. Я подаю Флоренс кожаную куртку. Осыпав нас благодарностями, уходят они, слава богу, быстро.

— Всё было замечательно, Прю, — произносит Флоренс.

— Класс, — соглашается с ней Эд, засыпая на ходу после игристого и арманьяка.

Стоя на крыльце, мы машем им вслед, пока автомобиль не скрывается из виду. Прю берёт меня под руку. Как насчёт небольшой прогулки по парку в прекрасный летний вечер?

В северной части парка, между речкой и плакучими ивами, есть скамейка в стороне от пешеходных тропок. Мы с Прю окрестили её «нашей скамейкой». Здесь мы любим посидеть и отдохнуть после приёма гостей, если те ушли не слишком поздно и погода подходящая. Насколько я помню, следуя инстинкту, заложенному ещё в Москве, мы не произнесли ни одного опрометчивого слова, пока не уселись, а дальше наши голоса потонули в плеске реки и шуме ночного города.

— По-твоему, это всерьёз? — спрашиваю я её после долгого молчания.

— То, что они вместе?

Прю, обычно осторожная в суждениях, в данном случае не сомневается.

— Две подхваченные течением пробки нашли друг друга, — заявляет она с присущей ей прямотой. — Так полагает Флоренс, и я разделяю её точку зрения. При рождении они были вырезаны из одного пробкового дерева, и пока она считает, что всё сошлось, у них всё сошлось, поскольку он будет считать так же. Ей кажется, что она беременна, но она пока не уверена. Уж не знаю, что ты там завариваешь ради Эда, но помни, что теперь это ради них троих.

Мы с Прю можем расходиться по поводу того, кто что подумал или сказал в тот вечер, зато я чётко помню, как наши голоса снизились до московского уровня, словно мы с ней сидели на скамейке не в Баттерси, а в Центральном парке культуры и отдыха имени Горького. Я передал ей всё, что мне сказал Брин, а потом Рени, и она выслушала это без комментариев. Я почти не касался Валентины и саги о разоблачении Эда, поскольку всё это уже осталось в прошлом. Теперь, по законам оперативного планирования, вопрос состоял в том, как обратить ресурсы неприятеля против него же. Хотя я был менее склонен, чем Прю, считать Контору неприятелем.

А ещё я помню своё ощущение благодарности, когда мы перешли к шлифовке нашего будущего генерального плана: наши мысли и слова сливались в общий поток, когда уже не важно, кто что придумал. Но сама Прю великодушно не желает этого слышать. Она указывает на уже предпринятые мною шаги и на важнейшие инструкции, которые я дал в своём письме Флоренс. В её глазах я был главной движущей силой, а она всего лишь следовала за мной. Она готова сказать всё что угодно, только бы не признать, что супруга шпиона в молодости и адвокатесса в зрелости хотя бы отдалённо связаны друг с другом.

Одно можно с уверенностью утверждать: когда я встал с нашей скамейки и отошёл на несколько метров вдоль берега, откуда ей было меня слышно, после чего нажал кнопку на полученном от Брина Джордана специально настроенном мобильнике, мы с Прю были в полном и честном согласии по всем важным вопросам, как она бы выразилась.

Брин меня предупредил, что он может находиться в самолёте между Лондоном и Вашингтоном, но доносящийся фоновый шум говорит о том, что он ступает по твёрдой почве, окружён мужчинами и они американцы. Из чего я делаю вывод, что он находится в Вашингтоне, округ Колумбия, и что я прерываю его встречу, а значит, скорее всего, он не сможет мне уделить всё своё внимание.

— Да, Нат. Как дела? — В приветливом, как всегда, тоне слышатся нотки нетерпения.

— Эд женится, Брин, — сообщаю я ему без обиняков. — В пятницу. На моей бывшей помощнице из Гавани. Мы о ней говорили. Флоренс. В бюро записей актов гражданского состояния в Холборне. Они покинули мой дом несколько минут назад.

Он не выказывает никакого удивления. Он уже всё знает. И даже больше, чем я. А когда было иначе? Вот только он больше мною не командует. Я сам себе начальник. Скорее я нужен ему, чем он мне. Так и запомним.

— Он хочет, чтобы я был его шафером, представляешь? — добавляю я.

— И ты согласился?

— А что мне ещё оставалось?

Какие-то слова в сторону, это он сообщает что-то не терпящее отлагательств. И снова мне:

— У тебя с ним был целый час в клубе, — напоминает он мне с раздражением. — Почему, чёрт побери, ты его не прессанул?

— Это как же?

— Сказать, что, прежде чем ты согласишься на роль шафера, ему не мешает кое-что узнать про себя, а дальше по накатанной. Я готов передать это дело Гаю. Он не станет рассусоливать.

— Брин, выслушай меня, пожалуйста. Свадьба через четыре дня. Шэннон сейчас на другой планете. Это не столько вопрос, кто к нему подъедет, сколько когда. Сейчас или после бракосочетания.

Я тоже раздражён. Я теперь свободный человек. Со скамейки Прю кивает мне с молчаливым одобрением.

— Шэннон на седьмом небе, Брин. Если я к нему подъеду сейчас, он меня просто пошлёт, и плевать на последствия. Брин?

— Подожди!

Я жду.

— Ты меня слышишь?

— Да, Брин.

— Я не даю разрешения на новый трефф Шэннона с Гаммой или ещё с кем-то, пока он не будет завербован. Понятно?

Трефф — незаметная передача секретного материала из рук в руки. Немецкий шпионский жаргон в устах Брина.

— Я так и должен прямо ему сказать? — говорю с досадой.

— Ты должен выполнить свою чёртову работу, и хватит тянуть время, — огрызается он. Градус беседы возрастает.

— Брин, повторяю. В данную минуту он совершенно неуправляемый. Я не могу его обрабатывать, пока он не вернётся на землю.

— А что же ты можешь делать?

— Позволь поговорить с его невестой Флоренс. Сейчас это единственный приемлемый подход к нему.

— Она его сдаст.

— Она прошла профессиональную подготовку и работала под моим началом. Она достаточно умна и понимает, каковы ставки. Я объясню ситуацию ей, а она ему.

После фонового бурчания в трубке снова раздаётся его недовольный голос:

— Эта девица понимает, чем занимается её избранник?

— Мне не кажется, что это так важно, Брин. Я объясню ей ситуацию. Если она замешана, то поймёт, чем всё это ей грозит.

Брин чуть-чуть смягчается.

— Как ты намерен с ней встретиться?

— Приглашу её на ланч.

Доносится перебранка. И резкий возврат:

— Что ты сделаешь?

— Она взрослая женщина, Брин. Не склонна к истерикам и любит рыбу.

Голоса за сценой, но он уже не принимает в этом участия.

— Господи. И куда ты её пригласишь?

— Туда же, куда и в прошлый раз. — Пришло время поддать жару. — Послушай, Брин, если не нравится моё предложение, ради бога. Поручи дело Гаю. Или возвращайся и делай всё сам.

Прю жестом перерезает себе горло, давая мне понять, что пора отключаться, но Брин меня опережает, бросив напоследок:

— Как только с ней поговоришь, сразу позвони.

Рука об руку, опустив головы, мы возвращаемся домой.

— Я думаю, у неё могли возникнуть подозрения, — вслух размышляет Прю. — Вряд ли она много знает, но даже того, что ей известно, достаточно, чтобы беспокоиться.

— Теперь это будут не просто подозрения, — говорю я жёстко и мысленно себе представляю, как Флоренс, сидя в квартире посреди разгрома, оставленного строителями, читает моё письмо из десяти пунктов, пока Эд спит мёртвым сном праведника.

Я до сих пор не видел у Флоренс такого лица, натянутого и лишённого всякого выражения, даже когда она сидела напротив меня в этом же ресторане и перечисляла пункты обвинения против Дома Тренча и его филантропической баронессы. Но меня это не удивило; скорее я бы удивился нормальному лицу.

Если же говорить о моём лице, отражённом в нескольких зеркалах, то самым точным описанием будет «непроницаемое», как и положено оперативнику.

Ресторан имеет форму буквы L. В небольшом загоне расположен бар с мягкими диванчиками для гостей, которым сообщили, что их столики ещё не готовы, так почему бы пока не выпить тут шампанского — двенадцать фунтов за фужер. Чем я сейчас и занимаюсь в ожидании Флоренс. Но жду её не только я. Обычных официантов, этих сонных ос, что-то не видать. А новая команда исполнительна до отвращения, начиная с метрдотеля, который жаждет показать мне заказанный столик и узнать, есть ли у меня или у мадам какие-то диетические ограничения либо особые предпочтения. Кстати, наш столик не у окна, как я просил, — «извините, сэр, все эти столики давно забронированы», — но метр очень надеется, что вон тот тихий угловой меня устроит. Он мог бы добавить «устроит Перси Прайса с его микрофонами»; по мнению последнего, заоконный шум может сорвать прослушку ко всем чертям.

Однако даже его чудо-мастера не способны окучить каждый закуток в переполненном баре, вот почему следующий вопрос метра в пророческом будущем времени, как они любят, звучит так:

— Мы прямо сейчас займём наш столик и насладимся аперитивом в тишине и покое или рискнём остаться в баре, который некоторые находят слишком оживлённым?

Слишком оживлённый — это как раз то, что нужно мне, в отличие от микрофонов Перси, поэтому я отвечаю, что мы готовы рискнуть. Я выбираю плюшевый диванчик для двоих и заказываю большой бокал красного бургундского в дополнение к фужеру с шампанским. В ресторан входит большая компания — тоже, надо полагать, с лёгкой руки Перси. Видимо, Флоренс в неё незаметно вписалась, потому что через несколько секунд она уже сидит рядом со мной, даже толком не поздоровавшись. Я показываю ей на красное бургундское. Она мотает головой. Тогда я прошу официанта принести воду со льдом и лимоном. Вместо привычной рабочей одежды сегодня на ней стильный брючный костюм. Потёртое серебряное колечко на безымянном пальце отсутствует.

Я же отдал предпочтение блейзеру тёмно-синего цвета и серым фланелевым брюкам. В правом кармане блейзера лежит японская губная помада в цилиндрическом медном футляре, единственная слабость моей жены. Если срезать нижнюю часть помады, то образуется ёмкость, достаточная для хорошего кусочка микроплёнки, а в моём случае для послания от руки на клочке машинописной бумаги.

Флоренс держится как надо, с нарочитой небрежностью. Я пригласил её на ланч загадочным тоном, и ей ещё предстоит узнать, в каком качестве: как шафер её будущего супруга или как её бывший начальник. Мы обмениваемся банальностями. Она вежлива, но настороже. Понизив голос в общем шуме, я перехожу к делу:

— Вопрос первый.

Она набирает в лёгкие воздуху и наклоняется ко мне так близко, что её волосы щекочут мою щёку.

— Да, я по-прежнему желаю выйти за него замуж.

— Следующий вопрос.

— Да, я советовала ему это сделать, хотя не знала, что именно.

— Но вы его поощряли?

— Он сказал, что должен сделать нечто для пресечения антиевропейского заговора, но придётся нарушить устав.

— А вы что на это?

— Если тебе так подсказывает сердце, посылай устав в задницу.

Не давая мне задать следующий вопрос, она рвётся вперёд.

— Когда всё случилось, это было в пятницу, он пришёл с работы домой и плакал, ничего не объясняя. Я ему сказала: «Что бы ты ни сделал, всё хорошо, если ты сам считаешь это правильным». Да, он так считал. Значит, говорю, всё хорошо?

Позабыв о недавнем отказе, она отпивает бургундского.

— А если бы он узнал, с кем всё это время имел дело? — подсказываю я.

— Он бы во всём признался или покончил с собой. Вы это хотели от меня услышать?

— Это информация.

Она повышает голос, но тут же снова переходит на пониженные тона.

— Он не умеет лгать, Нат. Для него главное — правда. Как от двойного агента от него не будет никакого толку, даже если бы он согласился, что исключено.

— А ваши свадебные планы? — снова подсказываю я.

— Я пригласила кого только можно в паб после церемонии, как вы того требовали. Эд считает, что я сошла с ума.

— Ваше свадебное путешествие. Куда поедете?

— Никуда.

— Закажите отель в Торки, как только вернётесь домой. «Империал» или на этом уровне. Номер для новобрачных. На две ночи. Если потребуют депозита, заплатите. А теперь придумайте повод открыть сумочку и поставьте её между нами.

Она достаёт из сумочки бумажную салфетку, промокает глаз и как бы по рассеянности ставит её открытой между нами. Я отпиваю шампанского, а левой рукой незаметно под столом бросаю в сумочку тюбик с помадой.

— Как только займём свои места, мы в эфире, — предупреждаю я её. — Везде микрофоны и люди Перси. Будьте такой же ершистой врединой, как всегда, даже ещё похуже. Понятно?

Отчуждённый кивок.

— Не слышу ответа.

— Да поняла, б…, — шипит она в ответ.

Метр нас уже ждёт. Мы усаживаемся в нашем уютном уголке лицом к лицу. Метр заверяет меня, что во всём ресторане нет лучше обзора. Не иначе как Перси посылал его в школу, где учат приёмам обаяния. Меню всё такое же огромное. Я настаиваю на закусках. Флоренс против. Я предлагаю копчёного лосося, и она даёт своё согласие. В качестве основного блюда мы сходимся на палтусе.

— Значит, сегодня выбираем одно и то же, сэр, — восклицает метр так, словно раньше мы каждый день поступали иначе.

До сих пор она избегала на меня смотреть. И вот наши взгляды встречаются.

— Вы мне не скажете, за каким хером вы меня сюда притащили? — бросает она мне в лицо.

— Охотно, — отвечаю я на таких же повышенных тонах. — Человек, с которым вы живёте и за которого собираетесь замуж, идентифицирован нашей службой, на которой вы ещё недавно состояли, как добровольный сотрудник русской разведки. Хотя, возможно, для вас это не новость. Или новость?

Занавес поднят. Действо начинается. Как когда-то мы с Прю разыгрывали спектакль для московской прослушки.

В Гавани мне приходилось слышать, что Флоренс девушка горячая, но убедиться в этом я смог лишь однажды — на корте. Если вы меня спросите, было ли её раздражение настоящим или показным, я отвечу так: оно выглядело естественно. Она выдала грандиозную импровизацию на грани высокого искусства — с неожиданными ремарками, вдохновенную, спонтанную, безжалостную.

Сначала она выслушивает меня, застывшая, с каменным лицом. У нас, говорю, есть неопровержимые аудиовизуальные свидетельства совершённого Эдом предательства. Вы, говорю, можете сами в этом убедиться на закрытом просмотре (наглая ложь). У нас есть все основания считать, что на момент ухода из Конторы вы ненавидели британскую политическую элиту, поэтому неудивительно, что вы сошлись с закоренелым одиночкой, который пустился во все тяжкие и передаёт русским наши важнейшие секреты. Но, несмотря на этот акт высшего недомыслия, чтобы не сказать хуже, я уполномочен протянуть вам спасательный трос.

— Объясните Эду доходчиво, что он спалился по полной программе. Что у нас есть железные доказательства. Что непосредственное начальство жаждет его крови. Но есть путь к спасению, если он согласится к сотрудничеству без всяких оговорок. А если у него возникнут сомнения, альтернатива — долгий тюремный срок.

Всё это, как вы понимаете, спокойным голосом, никакой драмы, и лишь однажды меня прервал приплывший копчёный лосось. Она сидит тихо, видимо, готовится к выплеску праведного гнева, однако за всё время нашего общения я не видел и не слышал от неё ничего, что подготовило бы меня к столь масштабному взрыву. Полностью проигнорировав моё недвусмысленное заявление, она кидается с открытым забралом на заявителя, то бишь на меня.

Мол, я себя считаю центром вселенной только потому, что я шпион, а так-то я обычный задрот из частной школы. Бадминтонный рыбак, вот я кто. На корте цепляю на крючок симпатичных парней. Запал на Эда и специально его подставил, выдал за русского шпиона, потому что он отверг мои домогательства.

Слепо кидаясь на меня, она ведёт себя как раненый зверь, яростно защищает своего мужчину и ещё не рождённого ребёнка. Даже если бы она всю ночь собирала накопившийся негатив в мой адрес, вряд ли бы у неё получилось лучше.

К нам зачем-то подходит метр с вопросом, всем ли мы довольны, и после этого она возобновляет атаку. Действуя строго по учебнику, в какой-то момент она совершает первое тактическое отступление.

Ладно, допустим, только для поддержания дискуссии, что Эд действительно проявил нелояльность. Предположим, однажды он напился в слюни и русские пригрозили ему компроматом. Эд пошёл на сделку, хотя он бы этого ни в жизнь не сделал, но допустим. Правильно ли она понимает, что он без всяких оговорок должен подписаться как долбаный двойной агент, прекрасно осознавая, что мы спустим его в унитаз в любую минуту? Тогда скажите ей вкратце, будьте любезны, какие гарантии даёт ваша Контора двойному агенту, который для неё никто и который должен засунуть голову в пасть долбаному льву?

Я отвечаю, что Эд не в том положении, когда можно торговаться, он должен либо довериться нам, либо готовиться к последствиям, и от новой атаки меня спасает появление палтуса, которого она разделывает негодующими короткими ударами, пока обдумывает второе тактическое отступление.

— Предположим, он согласится на вас работать, — допускает она, совсем чуть-чуть смягчив тон. — Предположим такое. Допустим, мне удастся его уговорить, хотя это не так-то просто. А дальше он совершит ошибку или русские его сольют, не важно. Что тогда? Он раскрыт, использованный товар, можно выбрасывать на помойку. Зачем ему эта хрень? Стоит ли ввязываться? Почему не послать вас всех по матери, а самому отправиться за решётку? Что хуже? Стать гребаной марионеткой для тех и других и однажды получить пулю в затылок в тёмном переулке или заплатить по счетам и выйти на свободу честным человеком?

Ну вот, теперь моя очередь.

— Вы сознательно игнорируете масштаб его преступления и гору собранных против него серьёзнейших улик, — говорю я как можно убедительнее и безапелляционнее. — Всё остальное чистой воды спекуляция. Ваш будущий муж сидит по шею в дерьме, и мы даём ему шанс выбраться. Боюсь, что это или — или.

Но мои слова только провоцирует очередную вспышку гнева.

— Теперь вы судья и присяжный в одном лице, так, что ли? Да пошли вы со своим судом! С вашими честными разбирательствами! Мне плевать на права человека или что там защищает ваша граждански продвинутая жёнушка!

Лишь после затяжного обдумывания с её стороны я наконец отмечаю про себя неохотное движение навстречу, ради которого я так старался. Но даже сейчас она умудряется сохранять видимость достоинства.

— Я не собираюсь идти на уступки, ясно?

— Продолжайте.

— Только если Эд скажет: «Ладно, я погорячился, я люблю свою страну и готов сотрудничать. Так и быть, рискну, стану двойным агентом». Повторяю — если. Ещё раз: он получит амнистию или нет?

Я рисую сложную конструкцию. Никогда не обещай того, что потом нельзя забрать назад. Афоризм Брина.

— Если он её заслужит, и мы решим, что он её заслужил, и министр внутренних дел всё подпишет, то да, скорее всего, он получит амнистию.

— И что тогда? Он будет рисковать головой бесплатно? А я? Как насчёт небольшой компенсации за риски?

Ну всё, хватит. Мы оба выдохлись. Пора давать занавес.

— Флоренс, прежде чем с вами встретиться, мы прошли долгий путь. Нам необходимо безусловное согласие. Ваше и Эда. В ответ мы предлагаем оперативное сопровождение на высшем уровне и полную поддержку. Брину нужен ясный ответ. Не завтра. Сейчас. Или: да, Брин, я готова. Или: нет, Брин, и будь что будет. Итак?

— Сначала я должна выйти замуж за Эда, — говорит она, не поднимая головы. — До этого — ничего.

— Но вы ему сообщите до этого, о чём мы с вами сегодня договорились?

— После.

— Когда вы ему скажете?

— После Торки.

— Торки?

— Мы едем туда на два дня в гребаное свадебное путешествие, — огрызается она, подпустив гневных паров.

Мы погружаемся в хорошо оркестрованную паузу.

— Мы ведь друзья, Флоренс? — Я прерываю молчание. — По-моему, да.

Я протягиваю руку. По-прежнему не поднимая головы, она её пожимает, сначала неуверенно, но потом крепко, и я про себя поздравляю Флоренс с её лучшей актёрской работой.

Два с половиной дня ожидания показались мне доброй сотней, и в моей памяти сохранился каждый час. Как бы далеко ни заходила Флоренс со своими колкостями в мой адрес, они были продиктованы самой жизнью, и в те редкие моменты, когда я отвлекался от анализа всех сложностей предстоящей операции, на ум лезли её обвинения в грехах, часть коих я не совершал, но изрядную часть — совершал ещё как.

С тех пор как Прю объявила мне о своей солидарности, она ни единым намёком не сдавала назад. Не припомнила мне горьким словом интрижку с Рени. Для неё все подобные истории давно ушли в прошлое, которого не исправишь. А когда я рискнул ей напомнить об опасности для её юридической карьеры, последовал суховатый ответ: спасибо, знаю. Однажды я поинтересовался у неё, есть ли для британского судьи разница между передачей секретов немцам и русским, и она с мрачным смешком ответила, что в глазах многих наших дорогих судей немцы даже хуже. И всё это время Прю, опытная жена шпиона, как бы она сей факт ни отрицала, безупречно выполняла свои тайные обязанности, а я тактично принимал это как данность.

В профессиональной жизни она пользовалась своей девичьей фамилией Стоунвей, которую и пустила в ход, поручив помощнице взять ей автомобиль напрокат. Если потребуют данные водительского удостоверения, то она их предоставит, когда будет забирать машину.

По моей просьбе она дважды позвонила Флоренс. Первый раз, чтобы спросить, между ними, девочками, в каком отеле в Торки остановятся молодожёны; она горит желанием прислать туда цветы, а Нат намерен отправить Эду бутылку шампанского. Ответ был такой: отель «Империал», мистеру и миссис Шэннон. По словам Прю, Флоренс казалась собранной и успешно изображала предсвадебный мандраж для сидящих на прослушке агентов Перси Прайса. Прю послала цветы, я — шампанское. И то и другое мы заказали онлайн в расчёте на бдительность команды Перси.

Второй раз Прю позвонила Флоренс, чтобы спросить, не нужна ли её помощь в организации весёлой вечеринки в пабе после регистрации, а то она как раз работает неподалёку. Флоренс ответила, что уже арендовала большой отдельный зал, где, правда, попахивает мочой. Прю ей пообещала предварительно туда заглянуть, но согласилась, что менять уже поздно. Перси, ты слушаешь?

Пользуясь ноутбуком и банковской карточкой Прю вместо моих, мы просматриваем рейсы в разные европейские города и выясняем, что, несмотря на высокий сезон, мест бизнес-класса на регулярных авиалиниях предостаточно. В тени яблони мы ещё раз проверяем все детали нашего оперативного плана. Не пропустил ли я какого-то важного звена? Неужели, посвятив всю жизнь секретной службе, я могу споткнуться на последнем шаге? Прю говорит, нет. Она проанализировала всю диспозицию и не нашла никаких огрехов. Хватит уже попусту себя грызть, не пора ли позвонить Эду и пригласить его на ланч? Что без лишних уговоров шафер в моём лице и делает за сутки до бракосочетания.

Я звоню Эду.

Он в восторге. Отличная идея, Нат! У него обеденный перерыв всего час, но, может, получится немного продлить. Как насчёт бара «Пёс и козёл», ровно в час?

Хорошо, говорю. Увидимся на месте. В 13.00.

Бар забит чиновниками, что неудивительно, ведь он находится в каких-то пятистах имперских ярдах от Даунинг-стрит, Форин-офиса и Казначейства. Многие из чиновников в возрасте Эда, и мне странно видеть, что он продирается ко мне сквозь толпу ровесников накануне своей свадьбы, но никто не обращает на него внимания, никто его не признаёт.

Свободного столика не видно, но Эд, поработав локтями, уносит из-под стойки бара два табурета. Мне тоже удаётся продраться к бару, где я покупаю две кружки (не ледяного, но почти) разливного пива и две порции «завтрака пахаря»: чеддер, маринованный лук, хрустящие хлебцы. Заказ мне передают по цепочке, как пожарные.

Добыв себе пропитание, мы кое-как пристраиваемся в хорошо просматриваемом уголке и пытаемся перекрикивать общий шум. Очень хочется верить, что это доходит до ушей Перси, так как каждое слово Эда льётся бальзамом на мои истерзанные нервы.

— У неё просто снесло крышу, Нат! Я про Фло! Наприглашала в паб всех своих шикарных дружков! С детьми и всё такое! А ещё забронировала номер не где-нибудь, а в охренительном отеле в Торки с бассейном и массажным салоном! Хотите знать правду?

— Какую?

— Мы банкроты, Нат! Ни гроша! Всё ушло на ремонт! Ага! После брачной ночи нам придётся самим мыть посуду!

Ему пора возвращаться в Уайтхолл — уж не знаю, в какой тёмный карцер его там определили. Бар пустеет, словно по мановению руки, а мы с ним уже стоим на мостовой в относительной тишине, только транспорт шумит.

— Вообще-то я хотел устроить мальчишник. Вы и я, типа того. — Эд слегка мнётся. — Но Фло прикрыла лавочку. Это, говорит, всё мужские глупости.

— Флоренс права.

— Я забрал у неё обручальное кольцо. Сказал, что она его получит назад, когда станет моей женой.

— Хорошая мысль.

— Своё я не снимаю, чтобы не потерять.

— Если хотите, могу подержать его у себя до завтра.

— Да нет, не надо. Классный бадминтон, Нат. Лучше не бывает.

— Ещё наиграемся, когда вы вернётесь из Торки.

— Здорово. Ага. Тогда до завтра?

На мостовой Уайтхолла не принято обниматься, хотя ему, похоже, хочется. Вместо этого мы обмениваемся двойным рукопожатием: он обхватывает мою ладонь обеими руками и пару раз сильно встряхивает.

Время бежит. Вот уже ранний вечер. Мы с Прю снова сидим под яблоней: она с айпадом, я с экологической книжкой о грядущем апокалипсисе, которую Стеф попросила меня прочитать. Я повесил пиджак на спинку стула и, по-видимому, задремал, ибо не сразу понимаю, что попискивает мой смартфон от Брина Джордана. На этот раз я слишком нерасторопен. Прю уже выудила телефон из моего кармана и приложила к уху.

— Нет, Брин. Его жена, — отвечает она отрывисто. — Голос из прошлого. Как ваши дела? Отлично. А семья? Прекрасно. К сожалению, он в постели. Неважно себя чувствует. И весь район вместе с ним. Чем могу помочь? От этого ему наверняка сразу станет лучше. Скажу ему, как только проснётся. И вам того же, Брин. Нет, ещё не получили, наша почта — это какой-то кошмар. Конечно, придём, если сможем. Она большая молодец. Я тоже однажды попробовала маслом, но без толку. Спокойной ночи, Брин, где бы вы ни находились.

Она отключается.

— Он шлёт тебе поздравления. И приглашает на выставку А Чань на Корк-стрит. Боюсь, что у нас не получится.

Утро давно наступило. На лесистом холме в Карловых Варах; на промокшем от дождя склоне в Йоркшире; на «Территории Бета» и над экранами-близнецами в оперативной комнате; на Примроуз-хилл, в Гавани, на первом корте в Атлетическом клубе. Я заварил чай, выжал апельсиновый сок и вернулся в постель. Лучшее время для принятия решений, чем мы займёмся на выходных или куда махнём на праздники.

Но сегодня мы говорим исключительно о том, что наденем по случаю такого важного события, и как всё пройдёт, и что идея отправить их в Торки гениальна, поскольку дети не способны самостоятельно придумать что-то толковое… Детьми мы называем Эда и Флоренс, а сам этот разговор невольно возвращает нас к суровым московским дням, так как сейчас мы имеем дело с Перси Прайсом, а когда у тебя телефонный аппарат возле кровати, то дружба дружбой, а табачок врозь.

До вчерашнего дня я считал, что браки заключаются на первом этаже, но реальность внесла свои коррективы: возвращаясь из бара, я незаметно пофотографировал целевой объект и выяснил, что бюро записей актов гражданского состояния находится аж на шестом этаже. Только поэтому Эду и Флоренс удалось записаться на столь близкую дату. Чтобы добраться до ресепшн, надо одолеть восемь крутых пролётов каменной лестницы, а затем ещё один короткий пролёт до пещеристой комнаты ожидания со сводчатым потолком, что-то вроде театрального зала, но без сцены: плюшевые сиденья, играет тихая музыка, бродят туда-сюда беспокойные группки, а в дальнем конце блестит чёрная лакированная дверь с табличкой «Только врачующиеся». Есть крошечный лифт, но он для инвалидов.

В процессе рекогносцировки я также установил, что весь четвёртый этаж отдан аудиторской фирме и оттуда есть выход на навесной пешеходный мостик в венецианском стиле, ведущий через улицу в похожее здание; ещё лучше, там есть винтовая лестница, как в маяке, позволяющая спуститься прямо к подземной парковке. В этом антисанитарном чреве лестница доступна любому дураку, желающему подняться наверх. А вот спуститься вниз через мостик на четвёртом этаже не может никто, кроме резидентов жилого комплекса, недаром на крепких электронных дверях висит зловещая табличка: «ЗАКРЫТО ДЛЯ ПУБЛИКИ». На медной табличке при входе в аудиторскую фирму перечислены шесть партнёров. И первым упоминается мистер М. Бейли.

Но вернёмся к следующему утру. Мы с Прю одевались в полном молчании.

Я изложу события так, как если бы писал отчёт о спецоперации. Мы приезжаем заранее, в 11.15. По пути наверх по каменной лестнице мы задерживаемся на четвёртом этаже; пока Прю улыбается в своей шляпе с цветами, я мимоходом завязываю разговор с администраторшей аудиторской фирмы. На мой вопрос она отвечает, что нет, в пятницу они не закрываются пораньше. Я ставлю её в известность, что являюсь давним клиентом мистера Бейли. Она дежурно сообщает, что у него всё утро совещания. Мы с ним старые школьные друзья, говорю, но беспокоить его не надо, я запишусь к нему на приём на следующую неделю. И протягиваю ей визитку времён моего последнего назначения: «Коммерческий советник, Посольство её величества в Таллине». Жду, пока она прочитает.

— Таллин — это где? — нахально спрашивает она.

— Эстония.

— А где Эстония? — Она уже хихикает.

— На Балтийском море, — отвечаю я. — Севернее Латвии.

Она уже не спрашивает, где находится Балтийское море, но, судя по её смеху, я своего добился. Заодно сдал себя с потрохами, но какое это сейчас имеет значение! Мы поднимаемся ещё на два этажа в пещеристую комнату ожидания и занимаем место неподалёку от входа. Крупная женщина в зелёной униформе с генеральскими эполетами расставляет брачные пары в очередь. Окончание каждой церемонии сопровождается музыкальным пассажем из динамиков, после чего запускают следующих. Блестящая чёрная дверь закрывается на пятнадцать минут до очередной мелодии.

В 11.51 появляются рука об руку Флоренс и Эд, как будто для рекламы строительной компании: он в новом сером костюме, который сидит на нём не лучше, чем старый; она всё в том же брючном костюме, как в весенний солнечный день, кажется, тысячу лет назад, когда молодая многообещающая сотрудница разведки представляла операцию «Розовый бутон» мудрым старейшинам из Директората по оперативным вопросам. В руке у неё букет красных роз. Наверняка от Эда.

Мы обмениваемся поцелуями. Прю целует Флоренс, потом Эда, и я как шафер целую невесту в щёчку — наконец сподобился.

— Обратного пути нет, — шепчу ей в ухо как можно веселее.

Только я отпустил её, как вдруг Эд неуклюже обхватывает меня своими длиннющими руками (подозреваю, что это его первый опыт) и через секунду уже держит меня на весу, изрядно придушив в процессе.

— Прю, он скверно играет в бадминтон, но в остальном очень даже ничего, — объявляет Эд.

Он ставит меня на пол, отдуваясь и хохоча, а я присматриваюсь к опоздавшим и пытаюсь по лицам, жестам или силуэту найти подтверждение тому, что и так знаю: Прю уж точно не единственный свидетель на этой брачной регистрации.

— Эдвард, Флоренс и сопровождающие, прошу вас! Эдвард, Флоренс и сопровождающие, сюда, пожалуйста! Вот сюда.

Генеральша в зелёной униформе ведёт нас вперёд, но блестящая чёрная дверь пока закрыта. Мелодия достигает крещендо и смолкает.

— Эй, Нат, я забыл кольцо, — сообщает мне Эд по секрету.

— Ну и балбес.

И тут он наддаёт мне плечом, давая понять, что разыграл меня.

Заглянула ли Флоренс в тюбик с дорогой японской помадой Прю, который я сунул в её сумочку? Прочитала вложенный в него адрес? Отследила по гугл-картам, нашла гостевой домик в Трансильванских Альпах, которым владеет пожилая пара каталонцев, некогда мои агенты? Нет, конечно, она достаточно умна и знает толк в контрразведке. Но может, хотя бы прочла короткое письмецо, написанное на тонкой, свёрнутой в трубочку папиросной бумаге в наших лучших традициях? Дорогие Паули и Франческа, пожалуйста, сделайте что можете для этих добрых людей. Адам.

Регистраторша — крупная дама, непреклонная в своей благой миссии, с копной светлых волос. Она скрепляет пары брачными узами год за годом, что отражается в неспешном ритме произносимых ею слов. Когда она вечером приходит домой, муж спрашивает: «Ну, сколько сегодня, дорогая?», на что она отвечает: «От звонка до звонка Тед». Или Джордж, или как-то ещё… И они садятся перед телевизором.

Церемония достигла апогея. Исходя из моего опыта, есть два типа невест: одни произносят свои реплики почти беззвучно, другие кричат на весь белый свет. Флоренс из второй категории. И Эд тоже кричит по её примеру, при этом сжимая ей руку и не сводя с неё глаз. Пауза.

Регистраторша проявляет недовольство, поглядывая на часы над дверью. Эд, тихо чертыхаясь, роется в карманах нового костюма. Забыл, куда сунул обручальное кольцо. Недовольство регистраторши сменяется понимающей улыбкой. Нашёл! Оно лежало в правом кармане брюк, там же, где он всегда держал ключ от шкафчика, пока уделывал меня на корте. Они обмениваются кольцами. Прю становится слева от Флоренс. Регистраторша добавляет пожелания от себя лично. Она это делает двадцать раз на дню. Радостная мелодия возвещает об их союзе. Открывается вторая дверь. Мы свободны.

Коридор налево, потом направо. Мы бежим по лестнице на четвёртый этаж, и только Флоренс отстаёт. Уж не передумала ли? Администраторша аудиторов при виде нас ухмыляется.

— Я посмотрела, — заявляет она с гордостью. — У них красные крыши. В Таллине.

— Точно. Мистер Бейли заверил меня, что мы можем в любое время воспользоваться пешеходным мостиком, — говорю я ей.

— Без проблем. — Она нажимает на жёлтую кнопку сбоку. Электронные двери вздрагивают, медленно расходятся и так же медленно сходятся за нами.

— Куда это мы? — спрашивает Эд.

— Срезаем дорогу, дорогой, — отвечает Прю. Мы бежим следом за ней по навесному мостику, а под нами пролетают машины.

Я впереди других сбегаю по винтовой лестнице через две ступеньки. Эд и Флоренс отстают на один уровень, а Прю замыкает цепочку. Пока мне непонятно, это за нами бегут люди Перси или я слышу топот наших ботинок. Но вот мы уже на автостоянке. Нас ждёт арендованный «фольксваген-гольф» чёрного цвета. Прю припарковала его здесь час назад. Она жмёт на кнопку, щёлкают замки. Она занимает место водителя, а я держу открытой заднюю дверцу для жениха с невестой.

— Добро пожаловать, Эд. Сюрприз! — с хитрецой говорит Прю.

Он в растерянности смотрит на Флоренс. Та, прошмыгнув мимо меня, садится на заднее сиденье и хлопает ладонью рядом с собой:

— Давай, муж. Не срывай праздник. Мы уезжаем.

Эд забирается внутрь и садится боком, кое-как вытянув ноги. Я сажусь впереди. Прю, заперев двери, доезжает до конца стоянки и вставляет в автомат парковочный талон. Шлагбаум поднимается. Из боковых окон ни автомобилей, ни мотоциклов слежения пока не видно. Но это ещё ни о чём не говорит. Люди Перси вполне могли пометить ботинки Эда, или его новенький костюмчик, или что они там ещё нынче метят.

Прю заранее ввела лондонский аэропорт в спутниковый навигатор, который теперь показывает нашу конечную цель. Чёрт. Как я об этом не подумал. Флоренс с Эдом милуются, но вскоре он подаётся вперёд и недоумённо переводит взгляд с навигатора на жену.

— Что происходит? — И, не получив ответа: — Фло, что ты молчишь? Не надо морочить мне голову. Слышишь?

— Мы едем за границу, — говорит она.

— Как это? Без багажа? А как же все, кого мы пригласили в паб? Чёрт, у нас даже паспортов с собой нет. Это безумие.

— Паспорта я взяла. А багаж придёт позже. Что-то купим.

— На какие шиши?

— Нат и Прю подкинули нам деньжат.

— Почему?

Каждый погружается в своё молчание: Прю рядом со мной, Эд и Флоренс в зеркале заднего вида, глядя друг на друга.

— Потому что там все знают, Эд, — наконец говорит она.

— Что знают? — не отстаёт он.

Какое-то время мы едем молча.

— Что ты сделал то, чего требовала твоя совесть. Они поймали тебя с поличным и имеют на тебя зуб.

— Они — это кто?

— Твоя служба. Твоя и Ната.

— Ната? Какая у него может быть служба? Он просто Нат.

— Родственная служба. Он её сотрудник. Но он тут ни при чём. Нат и Прю помогли нам с выездом за границу. Иначе нам обоим грозила тюрьма.

— Нат, то, что она про вас говорит, это правда? — обращается он ко мне.

— Боюсь, что да, Эд, — отвечаю я.

Дальше всё прошло гладко, лучше не придумаешь. С оперативной точки зрения, идеальная эксфильтрация. В своё время я провернул несколько таких, но только не из родной страны. Никаких заминок, когда Прю в последний момент покупала по своей карточке билеты до Вены. Ни объявления имён по громкой связи во время регистрации. Ни вежливого «прошу вас пройти с нами», пока мы с Прю махали вслед счастливой паре, направившейся к паспортному контролю. Они нам в ответ не помахали, но что взять с молодожёнов.

Если уж говорить всю правду, после того, как Флоренс вывела меня на чистую воду, Эд ни словом со мной не обмолвился, даже не попрощался. Моей жене он нормально сказал «Пока, Прю» и, больше того, чмокнул её в щёчку. Когда же пришёл мой черёд, он глянул на меня сквозь большие очки и отвернулся — мол, с него достаточно. Я хотел ему сказать, что я порядочный человек, но не успел.

JOHN LE CARRE

AGENT RUNNING IN THE FIELD

2019

MASTERDETECTIVE

ДЖОН ЛЕ КАРРЕ

АГЕНТ НА ПЕРЕДОВОЙ

роман

Перевод с английского Сергея Таска

издательство ACT

Москва

Главный редактор Варвара Горностаева

Художник Андрей Бондаренко

Ведущий редактор Екатерина Владимирская

Ответственный за выпуск Ольга Энрайт

Корректор Ольга Иванова

Технический редактор Наталья Герасимова

Вёрстка Алексей Никифоров

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

УДК 821.111–312.4

ББК 84(4Вел)-44

Л33

Бесплатно (лат.).

Оксбридж — Оксфордский и Кембриджский университеты, старейшие и самые престижные в Великобритании. (Здесь и далее — прим. перев.)

Профессиональная деформация (фр.).

Стал для завсегдатаев (нем.).

Дорогие коллеги (фр.).

До тошноты (лат.).

Дитрих Фишер-Дискау (1925–2012) — немецкий оперный и камерный певец.

Открытым текстом (фр.).

Центральный уголовный суд Лондона.

Название тренировочной игры, воссоздающей передвижения в реальных городских кварталах.

Тадзио — юный герой новеллы Томаса Манна «Смерть в Венеции».

Томас Уолси (ок. 1473–1530) — архиепископ Йоркский, кардинал, блестяще справлявшийся с любыми задачами, в том числе дипломатическими.

Круглый дурак (нем.).

Фауст даёт несколько интерпретаций первой строки Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово», «В начале мысль была», «Была в начале сила» и, наконец, «В начале было дело» (перевод Б. Пастернака).