Они пришли утром. Еще сонный, я вышел в коридор попрощаться с женой Любаней — вчера закончился наш медовый месяц. Она стояла уже одетой, уходя в институт. Звонок в дверь:

— Соседи…

Любаня на автомате открыла дверь.

Я рванулся к двери — но не успел.

Память сохранила кадры, как в замедленной съемке:

— рука Любани вращает по часовой стрелке ручку замка,

— дверь плавно открывается,

— за ней трое мужчин в меховых шапках и еще кто-то у них за спиной,

— один из них делает резкий шаг за порог, мимоходом — как неодушевленную вещь — втирает Любаню в стену и нависает надо мной.

— Комитет государственной безопасности СССР.

Ощущение удара в солнечное сплетение, двинуться невозможно.

Трое дюжих парней, как из футбольной команды, представляются:

— Капитан КГБ Саврасов, капитан отдела уголовного розыска милиции Кролл, следователь городской прокуратуры…

Саврасов — типичный молодой чекист, высокий блондин с неопределенными чертами лица. Он в пыжиковой — «фирменной» чекистской — шапке. Кролл — усатый брюнет, он пониже, и шапка у него потрепанней и хуже. Следователь прокуратуры — вообще какой-то «человек без свойств».

Показывают лист бумаги: «Постановление о проведении обыска…»

— Одну секунду, пожалуйста, оденусь — прочту.

Стараюсь быть максимально вежливым, но в голове только мысли о том, как спасти книги, можно ли спрятать рукописи. Думать некогда, времени — лишь на экспромт, пока они топчутся в коридоре.

Книгу Надежды Мандельштам, которая лежит прямо на столике около постели, просто засовываю под матрас. Кое-как натянув рубашку, запрыгиваю на подоконник и запускаю в форточку эмигрантский «Новый журнал» — пусть любому прохожему, только не им. Увы, к этому времени Саврасов уже догадывается, что что-то не так, и я слышу за спиной его крик: «Отойдите от окна!» Звучит грубо, почти как: «Оторвись от окна, сука, убью!»

Появляется четвертый — это привезенный чекистами с собой «понятой», молодой парень студенческого вида (он и был студент-юрист, как выяснилось чуть позже). Саврасов приказывает парню:

— Быстро сходи вниз, проверь, что там.

Тем временем я успеваю одеться, они милостиво разрешают воспользоваться туалетом в моем собственном доме (хотя Саврасов не позволяет закрыть дверь и бдительно стоит в проеме). Ограниченный в движении по квартире, я прошу Любаню заварить чай, но тут вмешивается безликий следователь прокуратуры:

— Вас, Любовь Аркадьевна, приглашаем в городскую прокуратуру. На допрос. Вот повестка.

Операция явно была продумана: забрать Любаню на допрос, дома — только мама да я. Отец еще рано утром уехал читать лекцию в университет. И пока Любаню будут держать в прокуратуре, а меня здесь — не допуская, конечно, к телефону, — никто не будет знать об обыске. Это еще полбеды: больше всего боюсь, что могут подкинуть патроны или наркотики — прецеденты известны.

Любаня отказывается, начинает препираться, говорит: «Не пойду».

— Не соглашайся, — поддерживаю ее я.

— Наряд милиции вызовем, доставим силой, — кроет Саврасов.

Спорить с ними, конечно, бесполезно. В конце концов, следователь прокуратуры Любаню уводит. Чай заваривает мама. Она как будто бы ничуть не удивлена происходящим, что в свою очередь удивляет меня. Только молчит, и носик чайника, из которого она наливает чай, стучит о край чашки.

Саврасов торжественно произносит ритуальную фразу:

— Предлагаем сдать все антисоветские и клеветнические материалы.

— Ничего нет, — доносить на самого себя бессмысленно, обыскивать они будут независимо от того, что я им подарю.

Как раз в этот момент возвращается посланный на улицу «понятой», в руках — «Новый журнал».

— А это что? Вот с него и начнем.

И «Новый журнал» становится первой изъятой книгой.

Тот, кто родился в России, знает, что такое подполье. Подполье описывали классики — Достоевский, Чехов, Тургенев, — о подполье нам рассказывали на уроках истории. Это было мрачное подполье вооруженных революционеров — там делались бомбы, шла охота на царя и министров и свои жизни отдавались так же легко, как забирались чужие.

В нашем подполье 1970-х ничего этого не было. Были широкие бобины магнитофонных лент с текстами политических статей, запрещенными песнями и стихами. Были тонкие папиросные листочки антисоветских книг и журналов, которые мы перепечатывали на пишущих машинках или же копировали фотоспособом, — готовая, такая книга выходила увесистым кирпичиком фотобумаги. Фотоспособом печатались и листовки, подверстанные под советскую праздничную дату, которые затем темными вечерами разносились по почтовым ящикам домов и подъездов. Серьезные разговоры, во время которых планировались акции, из опасения прослушек в стенах записывались, как пьесы, в блокнотах. После разговора эти блокноты сжигались, и они горели, наполняя квартиру едким дымом.

Мы не хотели никого убивать и не хотели умирать сами. Нам всем было от семнадцати до двадцати пяти, мы любили рок-н-ролл и читали Ричарда Баха, танцевали и пили вино. Однако этих скромных и дозволенных удовольствий нам было недостаточно. Мы хотели большего: путешествовать по миру, жить там, где хочется, а не там, где предписывала крепостная прописка, слушать музыку с настоящих пластинок, а не с плохого качества пленок, читать то, что интересно, а не партийную пропаганду. Мы хотели свободы — наверное, этим и отличались от остального населения СССР — страны, которой больше не существует на картах.

Арест был внезапен, но ожидаем. Этот прыжок с обрыва стал как бы завершением дороги, по которой я уже несколько лет к тому времени с маниакальным упорством шел, — хотя вряд ли мог и ответить на вопрос «Почему?»

Впрочем, кто и почему не любил советскую власть — вопрос риторический. Эта власть сама делала так, что ее не любил никто. Даже если родился в благоприятном месте и в благополучной семье.

Я вырос в Самаре и, хоть давно там не живу, все равно считаю этот город своим. Навещая его, обязательно переправляюсь чуть выше по течению на другую сторону Волги. После полудня оттуда открывается немного сюрреалистический вид на белые здания города, как будто парящего над водой — как рисовали небесный Иерусалим на средневековых гравюрах.

До революции Самара была большим купеческим городом, известным своей черной икрой и маркой местного пива, готовившегося, впрочем, австрийскими пивоварами по австрийским же рецептам и потому именовавшегося тогда «венским». Вода для него завозилась с Жигулевских гор, в советское время «Жигулевское» варили уже без всяких сложностей, тем не менее для жителей оно продолжало оставаться предметом патриотической гордости.

В середине 1930-х город стал называться Куйбышевом — по имени большого партийного начальника, столь же серого и бесталанного, как и прочая «сталинская гвардия». Единственным выдающимся поступком Валериана Куйбышева может считаться разве что только его смерть. Догадываясь, что террор, начавшийся после убийства Кирова, может добраться и до него, Куйбышев предпочел смерти от пули добровольную и стоическую смерть — от водки[3].

Во время Второй мировой войны Куйбышев стал второй столицей страны, здесь была резиденция правительства и располагались иностранные посольства. Сегодня любому желающему за небольшие деньги могут показать так называемый бункер Сталина — циклопическое двенадцатиэтажное подземное сооружение.

Сталин, однако, в Самару не приехал, и его нога в бункер не ступала никогда. Россия на редкость богата дисфункциональными национальными символами вроде кремлевских — и тоже циклопических

— Царь-колокола и Царь-пушк

и. Царь-колокол никогда не звонил, и историки никак не могут решить, стреляла ли когда-то Царь-пушка. Так что самарский бункер Сталина занимает свое законное место где-то между ними.

Мои родители происходили из других мест и оказались в Самаре по совершенно разным причинам. Отец родился в Тверской области, его деревня с польским названием Видогощи в 1930-е годы почти полностью ушла под воду, оказавшись на дне разлившегося водохранилища. Когда я был школьником, отец возил меня в те места, и в памяти навсегда осталась картина: посредине реки поднимается купол церкви этого никому не известного града Китежа[4].

Семья переехала в Украину, где прожила недолго, вовремя успев бежать от Голодомора и поселившись в Подмосковье, в Орехове-Зуеве. Дед умер в возрасте сорока с небольшим лет еще до войны. Оставшись вдвоем с сыном-подростком, бабушка устроилась на работу в горячий цех торфоперерабатывающего завода. Работа была не только грязной и физически тяжелой, но и опасной. Бабушка как-то упомянула, что ее дважды взрывами торфяной пыли выбрасывало из окна цеха со второго этажа. Однако ей нужно было не только кормить себя и сына, но еще и платить за его учебу в старших классах — обучение в них с 1940 года было платным. Мой отец получил полное школьное образование и окончил школу летом 1941 года — кажется, за день до начала войны.

Из двух возможностей, которые только и были у того поколения — идти в армию простым солдатом или становиться офицером, — отец разумно выбрал второе. Триста с лишним километров до Нижнего Новгорода[5] он прошел пешком — пассажирские поезда не ходили — и поступил в военное училище. Однако офицером он не стал. Летом 1942 года, когда ситуация стала угрожающей, всех курсантов отправили простыми солдатами на фронт, большей частью в Сталинград.

Отец попал в другую — столь же жестокую, хотя и менее знаменитую — мясорубку на Ржевском плацдарме, где советские войска долго и безуспешно пытались перейти в наступление.

Судя по тому, что рассказывал отец, наступление и не могло быть успешным. Операцией командовал лично массовый убийца маршал Жуков. По его приказу советские командиры так же массово уничтожали собственных солдат, устраивая по пять-шесть бесцельных пехотных атак каждый день. Каждое утро солдаты с изрядной долей фатализма гадали, в ведомство какого министерства переведет их новый день — «в Наркомзем или в Наркомздрав?»

Отца очень удачно ранило — навылет снайперской пулей в легкое. Он упал, даже не почувствовав пули, лишь потом заметил красное пятно на гимнастерке на груди. В 1942 году подо Ржевом снайперская пуля была аналогом лотерейного билета — и шансом на жизнь. Обычно немцы стреляли разрывными, и те раны в отсутствие антибиотиков были фатальны.

После госпиталя отец служил уже в зенитной артиллерии, куда попал только по одной причине — десятиклассного обучения. Это спасло отцу жизнь. Так усилия бабушки дать сыну образование оказались оплаченными сторицей.

Думаю, поступок, равный по смелости военному, отец совершил уже в 1947 году. Тогда ему предложили служить в НКВД — отец отказался. Это было не принято и чревато последствиями, но у отца было крепкое «алиби»: он отговорился тем, что собирается продолжить учебу. Это была чистая правда, он поступил в Московский юридический институт.

Учился он не без приключений. Студенту-юристу постоянно приходилось нарушать закон. Ездить в Орехово-Зуево за 90 километров каждый день было утомительно и дорого, отец ночевал в Москве у двоюродного брата Коли. Ночами по квартирам с проверкой документов ходили патрули. Отец с Колей отодвигали диван от стенки, спали на нем вдвоем, отец ложился у стены, и если раздавался звонок в дверь, то отец нырял на пол, под диван.

Отец упоминал и о политическом деле в институте в конце 1940-х, арестовали трех человек преподавателей и аспирантов. Отца это никак не затронуло, да и не могло — все арестованные были евреи, или же «космополиты».

Диссертацию отец защищал уже в МГУ. Специализацией его было международное право и государственное право западных стран. Думаю, его привлекала дипломатическая карьера: диссертация была посвящена конституции Франции — однако, не имея связей, о работе в МИДе нечего было и думать.

Другие варианты в Москве тоже ничего привлекательного не сулили. Отцу было уже 30 лет, но он так и продолжал ютиться в девятиметровой комнатушке коммунальной квартиры вместе с бабушкой. Получить свою квартиру в столице было нереально. Считая, что сделать это в провинции будет легче, отец согласился поехать в Самару, где вскоре стал деканом местного факультета Всесоюзного юридического института. Там же он познакомился с мамой, преподававшей на факультете английский язык.

Мама происходила с другого социального полюса и принадлежала к некогда известной в Уфе еврейской купеческой фамилии Берштейн. Подобное обстоятельство в то время считалось серьезным недостатком. В автобиографиях, обязательных при приеме на преподавательскую работу, мама писала, что родилась в семье «служащих», что не было ложью, но не было и всей правдой.

Маминому деду Дмитрию Берштейну принадлежали «торговые ряды», или, на современном языке, торговый центр, и три фабрики, наиболее известной из которых была кондитерская. Конфеты фабрики Берштейна получали медали на московских ярмарках, их реклама встречается в уфимских газетах, сегодня жестяные коробочки от них демонстрируются в местном музее.

Кроме бизнеса, прадедушка занимался и политикой: он был гласным, или спикером, городской думы. Дмитрию Берштейну повезло: он умер незадолго до начала Первой мировой войны, ничего не узнав ни о ее катастрофических результатах, ни тем более о революции.

Революция лишила Берштейнов всего: фабрик, торговых рядов и даже дома. Впрочем, «кондитерская фабрика Берштейна» работает и поныне. Не знаю, кто ее хозяин, скорее всего, потомок одного из тех, кто фабрику и национализировал, — что еще раз доказывает правоту Милтона Фридмана, который сказал: «Коммунизм — это самый долгий путь от капитализма к капитализму».

Из дочерей Дмитрия Берштейна одна переехала в Ленинград, где чудесным образом пережила и высылки, и блокаду. Другая дочь, Нина, вышла в 1920-е годы за поляка и уехала с ним в Лодзь. Скорее всего, она погибла в Холокост. Я помню красивые открытки, которые она присылала из Польши в 1930-е годы, после войны открыток больше никто не присылал.

Моя бабушка Ирина назвала дочь в честь сестры Ниной. Мама родилась в Бийске, в Алтайском крае — чего я долго не мог понять. Лишь относительно недавно, узнав, что в тех местах обитала крепкая община старообрядцев, понял, почему семья оказалась во время Гражданской войны там.

Предками дедушки, Андрея Некрасова, были купцы-старообрядцы, занимавшиеся лесным бизнесом на Урале. Судя по сохранившимся фотографиям, бизнес шел неплохо. В детстве я очень любил рассматривать старые семейные фотографии, сделанные на твердом картоне: мужчин с моноклями, в сюртуках и штиблетах, женщин в боа и красивых — как букеты цветов — шелковых платьях.

Ирина и Андрей поженились в самый разгар Гражданской войны. В Уфе после отступления Колчака оба почти неизбежно должны были попасть в расстрельный подвал ЧК. Спасаясь, они, видимо, и бежали в Сибирь. Никто в семье никогда не рассказывал про то время, но воображение рисует картину из «Доктора Живаго»: молодая пара, беременная жена, домик, окна которого покрыты узорами изморози.

Дедушка умер, когда мне было девять лет. Судя по рассказам мамы, это был интересный персонаж, которого лучше всего характеризует то, что за свою жизнь он терял состояние три раза. Первый раз имущество его семьи пропало во время национализации в 1917 году.

Остались драгоценности и золото — большая стеклянная банка, как ее описывали, объемом примерно в три литра. Брат деда, офицер армии Колчака, закопал эту банку во дворе их дома перед самым отступлением от красных. На общую беду, перед тем, как закопать, брат принял участие в прощальном офицерском банкете — так что наутро совершенно не помнил, куда закопал драгоценности.

Еще до того, как пришли красные, Андрей перекопал весь сад — но так ничего и не нашел. Тайна открылась лишь в 1935 году, когда деда вызвали в НКВД. Представляю, с какими чувствами он туда шел: ничего хорошего подобный вызов в год начинавшегося Большого террора не обещал. Однако оказалось, что там просто хотели узнать, чьи драгоценности нашли на месте их бывшего дома во время новостройки. Тогда и выяснилось, что брат закопал ту очень дорогую банку в земляной пол сарая, где хранились инструменты садовника. Дед радостно подписал бумагу, передававшую находку государству, тем и откупился.

Бывший миллионер служил всю свою вторую жизнь скромным бухгалтером — однако умудрился при этом стать еще раз если не миллионером, то богатым человеком. Во время войны дед сумел получить работу на водочном заводе под Самарой — а водка в те годы была второй валютой, если не первой. Не знаю деталей, но могу догадаться, что деду как бухгалтеру полагались какие-то крохи с обильного стола заводского начальства — хотя бы за молчание.

Как бы там ни было, но дед составил себе новое состояние, которое, к сожалению, держал исключительно в наличности, разве что купил большое зеркало — провисевшее потом в доме родителей до самых 1990-х годов — и мандолину. Все остальное пропало в 1947 году в ходе обмена банкнот — грабительского, как это и было обычно принято в СССР. Тем не менее, когда мой отец покупал свою первую машину в 1963 году, половину требуемой суммы в четыре тысячи рублей он занял у деда (банковского кредита на автомобили в СССР не было).

Бабушку Ирину Берштейн я видел только на фотографиях — через год после начала войны в возрасте 42 лет она умерла от туберкулеза. Вместе с мамой они жили тогда в деревне под Самарой. «Лечение» состояло исключительно из свежего воздуха и нормального питания, доступного лишь в деревне, — хотя бабушка уже почти и не ела. Через день мама готовила ей либо один беляш, либо один пельмень, бабушка любила беляши и не любила пельменей.

— Нина, сделай мне беляшик, — попросила однажды бабушка.

— Сегодня я уже сготовила пельмешек, беляшик сделаю завтра, — сказала мама, но назавтра бабушка умерла, и маму до конца жизни мучили угрызения совести, что она не откликнулась тогда на просьбу. Эту историю я слышал в детстве, гораздо позднее понял, что свой «беляшик» в отношениях с близкими есть у каждого из нас.

После войны мама сама переболела туберкулезом, долго лечилась. Потом переехала к тете в Ленинград, играла эпизоды на «Ленфильме», преподавала в школе, потом работала на заводе — простой работнице платили больше, чем учителю, — наконец, вернулась в Самару, где и встретилась с отцом.

Они прожили вместе 48 лет, до самой ее смерти, и этот брак был, безусловно, счастливым. Особенно, думаю, повезло маме: к замужеству ей исполнилось 32 года, и этот вариант был лучшим из всех имевшихся. Из десяти мальчиков ее класса с войны вернулись лишь двое, и те были сильно покалечены. Отец же был красив, высок, крепок и всегда на редкость спокоен. Ну, собственно, посидев под обстрелами и получив пулю навылет, другим и быть нельзя.

Однако жилищные условия молодоженов оставляли желать много лучшего. Первые четыре года моей жизни прошли в доме деда. Это была тесная двухкомнатная квартирка на втором этаже дореволюционного дома, не имевшая никаких удобств, кроме электричества — ни воды, ни газа, ничего. В прихожей — она же кухня — стояли умывальник со сливом в ведро и керогаз, там всегда пахло керосином и мылом. В комнате классическая печка-голландка в бело-синих изразцах топилась дровами.

Наша первая собственная квартира была маленькой двушкой в хрущевских новостройках. Для семьи из троих это уже было неплохо. Точно в такой же двушке проживала семья моего детского друга из восьми с половиной человек. Там жили: мать семейства, простая работница на заводе, семь братьев и сестер — за половинку можно было считать отца, который появлялся дома лишь эпизодически в кратких перерывах между лагерными отсидками.

Сегодня рядом есть станция метро, но тогда это был окраинный пролетарский район, куда селили переселенцев из рабочих бараков. Место было небезопасное, подростки постарше ходили поголовно с ножами и на досуге занимались вивисекцией бездомных животных. Мама старалась с переменным успехом зверей спасать, потом они обычно оставались у нас жить.

Жизнь была суровой не только в нашем районе. Я пошел в школу в апогей хрущевского голода в 1963 году. Собственно, настоящего голода не было, но не было и продуктов в магазинах. Без талонов можно было купить только серые, цвета советской туалетной бумаги, макароны, крупы и черный кислый хлеб. В школе каждому ученику давали треть белой булки. Мама сшила мне холщовый мешочек, в нем я нес булку домой отцу — он не мог есть черный хлеб из-за язвы желудка. Отец оставлял мне корочку — это была моя законная «комиссия», в остальном же я вырос на черном хлебе.

Позднее жизнь наладилась, мы получили считавшуюся хорошей двухкомнатную квартиру в центре города — из окна можно было видеть противоположный зеленый берег Волги. Была машина «Жигули-копейка», ценная тем, что все детали в ней были еще итальянскими, и даже была дача. По советским меркам, это было абсолютное благополучие — хотя с точки зрения как сегодняшнего, так и позавчерашнего дня это была, скорее, благородная бедность. Бабушка моей мамы каждый год зимой выезжала в Ниццу — тогда как мама лишь раз в два года могла позволить себе отдыхать на Черном море.

Родители брали и меня на море в Абхазию. Как раз где-то там — мне было, наверное, 12 лет — я впервые почувствовал в себе осознанный протест против советской системы. Я загорал на пляже, читая «Остров сокровищ» Стивенсона, но в какой-то момент отвлекся от книги: прямо по берегу, гремя сапогами по гальке, с неизвестными целями протопал наряд из четырех пограничников с овчаркой.

Глядя на солдат, я как-то догадался, что они здесь не для того, чтобы защищать меня от невидимых врагов, а как раз наоборот — чтобы не пустить меня за границу, проходившую где-то совсем недалеко по морскому горизонту. Они ходили по пляжу, чтобы я никогда не смог увидеть те самые тропические острова, которые описывал Стивенсон и где до головокружения хотелось побывать.

Столь же фантастической, как для меня, заграница была и для родителей. Несмотря на свою принадлежность к элите, за всю свою жизнь они ни разу не выезжали из страны. Мама несколько раз пыталась съездить то во Францию, то в Финляндию, но ее не пустили даже в Венгрию. Возможно, ей мешало социальное происхождение ее родителей, возможно, еврейское происхождение, скорее всего, и то и другое вместе.

Другим источником стихийного, чисто психологического протеста было социальное неравенство. Я учился в элитной школе, где давали хороший курс английского языка. Большей частью там учились дети партийных чиновников, интеллигенции и генералов, но каким-то образом в наш класс попал и мальчик из бедной семьи — его мать, одиночка, кажется, была простой уборщицей. Однажды мальчишка порвал свои единственные брюки и пришел в школу — нарушая правила нашего самарского Итона — в спортивных черных сатиновых шароварах. Подростки — жестокие существа, и несколько парней после уроков долго гоняли несчастного по пустырю вокруг школы, а он только старался убежать, размазывая по лицу слезы.

Занимались этим те, кто, в общем-то, по праву считал себя хозяином жизни — сын майора МВД и сын генерала, начальника военного округа. Первый потом служил в КГБ, второй сделал еще более значительную карьеру и долго представлял Россию в Комитете по правам человека ООН.

Возможно, если бы я родился в другой стране, то относился бы к человеческому неравенству более спокойно — как к вечному явлению и главному двигателю социального прогресса. Однако советская пропаганда тупо пыталась выдать черное за белое, утверждая, что социального неравенства в СССР нет, — и ложь пропаганды вызывала сильный протест.

От пропаганды было некуда деться, она была повсюду. В натыканных по городу ленинских монументах, в плакатах на крышах зданий, в телевизоре, где в прайм-тайм говорящие головы вещали о радостях советской жизни. И даже толстая поваренная книга, купленная мамой вскоре после свадьбы, начиналась цитатой из Сталина[6].

Пропаганда была постоянным фоном жизни. В конце концов, к ней можно было бы привыкнуть, как к фоновому шуму, и не обращать внимания — если бы от каждого еще не требовалось в ней участвовать. Школьники и студенты были обязаны присутствовать на праздничных демонстрациях поголовно. На практике это означало сбор рано утром в какой-то точке на холоде, многократные перебежки, долгое ожидание и трехминутное дефиле мимо трибуны партийного начальства и цепи чекистов, разделявшей колонны демонстрантов.

Всех силком сгоняли на собрания, где выносились какие-то резолюции — все дружно зевали, поглядывая на часы, но на другой день в комсомольской газете рассказывалось, что «в обстановке душевного подъема, вызванного историческими решениями съезда КПСС…». После этого надо было как-то определить для себя, где виртуальная реальность, а где реальность сама.

Почти треть школьного времени была занята пропагандой в ее разных видах и упаковках. Чистой пропагандой был курс истории. В истории после 1917 года вообще ничего не было понятно. Я изводил учителя, домогаясь от него хоть какого-то внятного рассказа о «культе личности Сталина», пакте Молотова — Риббентропа, Холокосте и многом другом, о чем в учебниках говорилось одной строчкой — если говорилось вообще. Учитель — тихий молодой еврей, имевший на руках больную жену, — бледнел уже только от одних вопросов.

Отчасти в надежде ответы на эти вопросы услышать, отчасти из простого любопытства я стал ловить западные радиопередачи. Делать это было легче всего летом, когда мы жили на даче: в самом городе западные радиопередачи довольно сильно глушили.

Слушать радио в целом довольно утомительное занятие — ум настойчиво пытается выстроить из потока слов какие-то зрительные образы. Но делать это в СССР для подростка было даже более интересно, чем летать самолетом. Сразу открывался другой, обширный и, главное, понятный — свободный мир.

Конечно, представление о нем было идеализированным, но контраст все равно поражал воображение. В том мире никого не травили пропагандой, там можно было писать эссе, в которых выражались свои, а не вложенные чужой рукой мысли. Там можно было носить длинные волосы — в моей школе завуч, бдительно измерявшая длину волос мальчиков и длину юбок у девочек, пару раз вылавливала меня в дверях школы и отправляла в парикмахерскую стричься. В том мире можно было даже выбирать предметы, которые хочешь изучать, и вообще слово «выбор» было ключевым. Выбор книг, которые хочешь читать, музыки, которую хочешь слушать, выбор места жительства — и так вплоть до выбора политического — выбора тех, кто будет управлять государством. Ничего из этого и многого другого мы выбирать не могли.

Суть дела была даже не в политических идеях, которых в шестнадцать лет толком нет. Было нечто оскорбительное в том, что твоей жизнью управляет компания мрачных мужчин, именуемая «Политбюро». Их портреты, как иконостасы, висели повсюду, и ни одно лицо не выражало ничего, кроме милицейского упрямства, — пусть все портреты и были примерно двадцатилетней давности. И в дни демонстраций было смешно смотреть, как дряхлые старикашки приветливо махали с трибуны Мавзолея своим собственным фотографиям, изображавшим их в расцвете сил. Оруэлловская реальность, в которой ложь считалась за правду, была не только глупа — она была еще и унизительна.

Собираясь вместе с друзьями — одноклассниками, а затем однокурсниками, — больше всего мы, конечно, обсуждали девушек и новые альбомы Дэвида Боуи, но также говорили и о политике, часто вместе слушали западное радио. Все из нас — кто больше, кто меньше — переживали как несправедливость и унижение то, что мы были лишены простых возможностей, доступных людям нормального мира просто по праву рождения.

Летом «неформальная молодежь» собиралась в Пушкинском скверике, у здания Драмтеатра, откуда открывается красивый вид на Волгу. Однажды кто-то написал там краской на асфальте вроде бы безобидный постмодернистский лозунг, пародировавший официальную пропаганду: «Поддерживаем решения съезда КПСС и Брежнева Л. И.-чно!» Милицейский патруль заметил надпись, на черных «Волгах» приехали чекисты. Надпись сначала терли, потом закатали в асфальт, потом милиция стала регулярно разгонять парней и девушек, установив там своего рода «комендантский час».

Кто сделал надпись, осталось неизвестным. Возможно, это был парень из Тольятти, который продолжил свои акции надписью на тамошнем горкоме партии: «Да здравствует Хрущев и Берия!» Автора нашли, осудили за «хулиганство» на два года лагерей. Рассказывали, что там его избивали, он пытался повеситься.

Для того чтобы получить неприятности, не обязательно было писать лозунги. Вечерами патрули из милиции и добровольцев-дружинников вылавливали на улицах длинноволосых. Обычно дружинники их просто били, иногда «полиция нравов» ходила с ножницами и вырезала у пойманной жертвы клок волос.

Наверное, не случайно среди проповедников анархизма было так много выходцев из России — Бакунин, Кропоткин, Эмма Голдман. В России традиционно от встречи с государством ничего хорошего ожидать нельзя.

Моя первая встреча с ним в лице Комитета государственной безопасности произошла в девятнадцать лет. Почти за два года до того, в 1974 году, я записал на магнитофон серию радиопередач «Немецкой волны» с текстом «Архипелага ГУЛАГ». Книга только что вышла за границей, только что был выслан сам Солженицын, и об этом писали все советские газеты. Газеты не цитировали ни строчки, но обвиняли автора во всех смертных грехах, главным из которых была «реабилитация фашизма». «Литературным власовцем» прозвала Солженицына «Литературная газета».

Загадочность сама по себе вызывала любопытство. Поэтому я и принялся записывать передачи на пленку, потом перепечатал их на бумагу. Как оказалось, книга была не о войне и даже не о лагерях, а о самом СССР. Нельзя сказать, чтобы описанное Солженицыным было совсем до него неизвестно, но он свел воедино все кусочки пазла, и выяснилось, что мы живем совсем в другой стране, чем нам казалось.

Получалось, что это была самая жестокая и кровавая империя за всю историю — по крайней мере в Европе. Это была страна геноцида, уничтожившего людей, культуру и традиции народов, имевших несчастье оказаться на ее территории.

Первый опыт политической деятельности оказался очень неудачным. Я дал книгу почитать — под честное слово никому больше не показывать — нескольким друзьям и одногруппникам по Политехническому институту. Лучший друг Ш. держал ее две недели, потом пришел и с испуганным видом рассказал, что вернуть ее не сможет. Он решил похвастаться и дал почитать «Архипелаг» другому нашему однокурснику, тот дал третьему — дальше было не совсем понятно. По одной версии, последний устроил чтение прямо в аудитории, после чего его вызвали в КГБ. Более правдоподобным было, что третий был стукач сам и от него КГБ узнал о книге.

Так я стал «Объектом оперативной разработки». Больше года я ожидал вызова в КГБ, но чекисты не торопились. Они методично допрашивали всех друзей и знакомых — дойдя и до школы, которую я окончил за два года до того. Поставили прослушки на телефон — о чем он сигналил характерным пощелкиванием, — провели тайный обыск и поставили жучки дома. Ну а Ш. каждый месяц писал отчеты в КГБ, о чем мы разговаривали, — мне он об этом ничего не говорил.

За то время я оставил Политехнический институт, поступил в Самарский университет на отделение истории — первый семестр начался с вызова на допрос в КГБ.

Допрос в КГБ в 1975 году звучал как «большой трабл». Никто не мог сказать, кем выйду я из здания управления — еще студентом или уже нет и скоро стану солдатом. И вообще выйду ли оттуда — либо отправлюсь в психиатрическую больницу или тюремную камеру, где руки надзирателя будут шарить по телу и отбирать пояс и шнурки.

Я вышел оттуда свободным.

До самого конца рабочего дня трое чекистов — двое с рифмующимися фамилиями Бабков и Левков и куратор Политехнического института Дымин, который, собственно, и изловил «Архипелаг ГУЛАГ» — допрашивали меня нон-стоп. Под занавес Дымин напутствовал: «Иди учись, но имей в виду — ты у нас под колпаком», и я вышел.

Из телефона-автомата с угла позвонил домой, сказав в двух словах, что все нормально — что было неправдой. После этого спустился вниз на набережную Волги и в одном из еще открытых летних кафе выпил стакан итальянского кьянти. Вино в предыдущие годы завезли для итальянских инженеров, строивших в Тольятти автозавод. Итальянцы уехали, остатки достались советским гражданам. Граждане в большинстве своем предпочитали крепкие напитки, так что кьянти свободно продавалось чуть ли не на каждом углу.

Вино сняло напряжение, я сел на скамейку, наблюдая реку и закат — на самом деле мысленно прокручивая фильм о событиях сегодняшнего дня. И это кино мне совсем не нравилось.

Теперь я видел, что чекисты играли со мной, как кот с пойманной мышью. Они изображали «доброго копа» и «злого копа», я ловился на их обычные приемы: «мы все знаем» (ничего они не знали), «N нам все рассказал» (ничего N не говорил). В итоге я подтвердил имена двух человек, которые читали «Архипелаг ГУЛАГ» (хотя санкций и не последовало, это было даже не криминально), и отдал в руки чекистам четыре копии самиздата. К тому времени там было больше, чем только «Архипелаг ГУЛАГ»: политический сборник «Из-под глыб», интервью писателя-диссидента Владимира Максимова, письма Сталину Родиона Раскольникова и Михаила Булгакова. (Впрочем, последнюю, пятую, копию всего этого я оставил себе, правильно рассудив, что число отпечатанных копий чекисты определить не смогут.)

Ничего удивительного. На первом допросе в КГБ кололись почти все. Такова была зловещая магия самой аббревиатуры — и память о сталинском терроре, помноженная на всесилие организации.

Вся эта картина вызвала только злость — и желание реванша. Направляясь к дому, я повторял себе под нос что-то вроде «Игра еще не кончилась. Игра только началась…».

Среди имен тех, о ком меня спрашивали чекисты, несколько раз прозвучало имя Вячеслава Бебко. По тону можно было догадаться, что это был не блеф и человек действительно их интересует. Я отвечал, что видел такого, но не знаю — и это была правда. С Бебко мы были знакомы лишь шапочно.

Славу вообще было сложно не знать. Он был довольно популярной личностью в городе. Внешне выглядел точной копией Джорджа Харрисона с обложки Abbey Road, и его худую фигуру с бородой и длинными волосами можно было встретить в самых разных местах, включая районы, заселенные гопниками. Гопники ненавидели «хиппей» и обычно в темный час избивали, но Слава, как ни странно, как-то умел с ними договариваться.

Ровно на следующий вечер я разыскал Славу в одной из точек сбора «неформальной молодежи» и рассказал ему о допросе в КГБ. Разговор на политические темы мы заканчивали уже у Славы дома, где засиделись за полночь. Через несколько дней я принес ему сохраненную копию «Архипелага ГУЛАГ». Это стало началом диссидентского подполья в Самаре.

В холодное время года собирались обычно у Бебко. Он жил с родителями в старом доме в центре города, что было всем удобно, по этой и другим причинам Слава считался лидером кружка. Слава не был ни особо начитан, ни красноречив — но простота и была его положительным качеством. Слава умел говорить так, что даже самая радикальная идея начинала выглядеть вроде бы совершенно очевидной.

Бебко выстроил свою политическую теорию, которая переносила в СССР весь комплекс идеологии западных «новых левых» — разве что за вычетом их антиконсьюмеризма, совершенно нерелевантного в нищей стране. Главным инструментом преобразования общества должна была стать сексуальная революция — свобода отношений полов, исключавшая существование традиционной нуклеарной семьи.

Мы все уже выучили, что в тоталитарном обществе и его ячейка, семья, является инструментом подавления. Все получали главные уроки сервильности, конформизма и двоемыслия у себя дома, дом был микрокопией репрессивного социума. В Славиных фантазиях идеальное общество выстраивалось из коммун, внутри которых не существовало устойчивых отношений между парами и торжествовала идея «сексуальной революции». Воспитание детей было общим, так что не могло быть и подавления развивающейся личности. Свободная личность являлась необходимым условием свободы в обществе — в 1975 году самарский хиппи Слава Бебко понимал это гораздо лучше, чем политики сегодня.

В целом, теория была еще одним вариантом утопического коммунизма. С поправкой на то, что абстрактный коммунизм в условиях жесткого коммунистического общества был уже не просто утопией, а утопией в квадрате.

В то время Славе было 24 года — то есть больше, чем большинству из нас. Ранее он учился в Политехническом институте, потом бросил учебу и предпочел работать на заводе за станком. Летом бросал работу и переезжал в хипповскую коммуну за Волгой. В июне там стихийно вырастал палаточный лагерь, где кто-то обитал постоянно, кто-то приезжал на несколько дней, привозя с собой еду и книги.

Коммуна выглядела торжеством идей сексуальной революции, оазисом свободы в царстве «нельзя». Обитатели палаток и самодельных домиков из фанеры и пластиковой пленки бродили полуголыми или вообще голыми, дружно плескались на песчаных отмелях, вместе варили обед. Все было общим, тут же бегали голышом и дети.

Отчасти коммуна обеспечивала себя сама ловлей рыбы и сбором лечебных трав (недалеко бурно росла и конопля, но настолько слабая, что ценности не имела). Все это продавалось в городе, и на вырученные деньги закупались хлеб, крупа и вино. Вечером танцевали у костра под Hotel California и Марка Болана. Большей частью, конечно, здесь обитали устойчивые пары, но и свинг был нормой.

Студенты институтов и техникумов составляли большинство населения коммуны. Было много парней с рабочих окраин, живших там между молотом и наковальней — между милицейским беспределом и агрессией гопников.

Появлялись иногородние хиппи, которые потом исчезали, отправляясь автостопом куда-нибудь в Прибалтику или в Крым. Потом выяснялось, что половина оседала в милицейских отделениях по дороге и проводила там большую часть лета. Конечно, была представлена и богема — не выставлявшиеся нигде фотографы и художники, никогда не печатавшиеся поэты. Какого бы уровня ни были таланты, прозябать в андеграунде им приходилось исключительно по причине стилистических разногласий с эстетикой социалистического реализма.

В этой толпе исповедовались совершенно различные политические убеждения — а у кого-то их толком и не было, — но у всех был сильный иммунитет к пропаганде, и никто не чувствовал себя комфортно внутри советской системы. Неприятие тупого и агрессивного советского мира делало нас единомышленниками даже больше, чем общие политические взгляды.

К сентябрю в палаточном городке становилось холодно и неуютно, чуть позднее пустел и Пушкинский сквер. Постепенно от утопии приходилось возвращаться в неуютную советскую реальность. Доступных кафе не было, в ресторанах все было дорого, там висел дух пьяного разгула и гремела попса. Снова собирались у Славы, разговаривали и спорили, вместе слушали западное радио.

Слава записывал с радио на магнитофон тексты запрещенных книг и интервью диссидентов. Я добровольно взял на себя функции «издателя», перепечатывая записанные тексты на пишущей машинке. К спасенной копии «Архипелага» вскоре добавился другой самиздат — почему-то очень популярные тогда «Зияющие высоты» Александра Зиновьева, публицистика Владимира Войновича. Тексты циркулировали среди «внутреннего круга» участников кружка — тех, кому можно было доверять. Это были уже только избранные: дом Бебко был открытым, так что среди гостей часто паслись и заведомые стукачи.

То, что мы начали делать, был уже криминал, и КГБ это мог бы легко определить как «изготовление антисоветской литературы». Однако первые аресты случились по другому поводу. В 1976 году мы устроили первую в советское время неофициальную демонстрацию в Самаре. Сами мы ее называли «хэппенингом» — импровизированным публичным перфомансом, — сегодня это называют монстрацией. Она стала плодом долгих разговоров и споров на извечную русскую тему «Что делать?»

Мы хорошо понимали, что представляет собой советская система, и мы хотели ее изменить. Естественным следующим шагом было найти такую форму действия, которая была бы эффективной, массовой — и при этом не привела бы нас в тот же день в тюрьму. (Конечно, мы были по-детски наивны в своих расчетах — в оправдание могу только сказать, что очень быстро поняли, насколько взаимоисключающими были эти оба желания.)

Споры были горячими и резкими, спектр предложений широк. Один рабочий парень даже убеждал начать партизанскую войну с милицией, мстя за каждый случай насилия. Я предлагал устроить демонстрацию по типу ежегодной диссидентской акции 5 декабря у памятника Пушкину — с лозунгами из советской Конституции. Впрочем, я и сам отлично понимал, что на политическую демонстрацию много участников мы не наберем. В итоге лучшим сочли предложение студента-медика Володи Ф.: провести демонстрацию — но не политическую. Советская жизнь была скучна, отмечались только коммунистические праздники и Новый год, но мы прочитали в газете, что 1 апреля в Одессе стали проводить карнавал, названный «юмориной». В Одессе он был, конечно, официально санкционирован, но в Самаре мы решили проявить инициативу сами.

Нам со Славой идея очень понравилась, мы считали, что это будет хороший эксперимент, который покажет более робким, что выйти на улицу, не спрашивая разрешения у начальства, достаточно безопасно. В конце концов, ничего противозаконного в гулянии по улице нет. И уже после этого мы сможем перейти к организации политических акций.

Увы, эксперимент обернулся катастрофой. Человек сорок действительно собрались на площади, у строящегося здания обкома (сейчас это областная администрация). У нас был большой знак Pacific и милый всякому юному сердцу лозунг «Make Love not War». Мы кое-как украсили себя искусственными цветами и выстроились в цепочку, держась за длинную ленту. После этого отправились к Пушкинскому скверу, где предполагалось торжественно ленточку и перерезать, открыв тем самым вопреки всей советской милиции новый сезон.

Однако милиция ждала нас именно там.

Приближаясь к скверу, мы шли, держась за руки, с моей девушкой, шутили и чему-то веселились. Внезапно я увидел группу милиционеров, стоявших на входе в сквер. Тут же оказалось, что те два или три человека, которые ранее шли перед нами, куда-то исчезли — они тихо шмыгнули в ближайшую подворотню. И теперь я шел первым — прямо на милицейский кордон.

Несмотря на календарь, 1 апреля 1976 года было холодным днем. Вокруг еще лежали сугробы, шел свежий легкий снег. Я смотрел на пространство нетронутого чистого снега, разделявшее меня и серую кучку милиционеров, и с ужасом наблюдал, как оно быстро сокращается. Идти туда не хотелось, ноги с трудом сгибались, и все же я шел. Похоже, что шел именно для этого — чтобы преодолеть страх.

Окружив нас неплотным кольцом — милиции было не более восьми человек, — нас провели квартал к зданию обкома, куда вызвали автобус. Мы с моей девушкой еще продолжали веселиться и, поднимаясь по ступенькам автобуса, зависли в долгом поцелуе, как бы подражая известной французской фотографии студенческих баррикад 1968 года — чем вызвали восторг женщин-милиционеров.

Однако дальше уже было совсем не смешно. В ближайшем отделении милиции нас встретили «люди в штатском».

— Здравствуйте, Виктор Викторович, — приветствовал меня Бабков прямо в дверях. — Вы меня помните?

— Помню. Только, извините, забыл фамилию, — соврал я, чтобы сбить с него спесь.

— Ничего, теперь мы будем встречаться часто, — успокоил меня Бабков.

Целая команда чекистов допрашивала задержанных по одному до поздней ночи, наконец, выделили трех организаторов — Славу, меня и Володю Ф. Нас оставили в отделении, и утром судья в пять минут оформила всем административный арест.

Слава получил пятнадцать суток, мы с Володей — по десять. Половину этого времени провели на нарах КПЗ среди мужиков, поголовно сидевших за безобразия, совершенные в пьяном виде, — большая часть оказалась там из-за того, что била собственных жен. Тут же находились и немытые вшивые бродяги — ни бани, ни душа, ни мыла в КПЗ не присутствовало. Уголовники, ожидавшие перевода в тюрьму, тоже сидели по соседству. В первую ночь нас заперли именно с ними, они пытались избить Славу и поджечь ему волосы. Ограничилось, правда, тем, что какой-то раскрашенный татуировками крепыш в матросской тельняшке отобрал у него туфли. Наутро Слава пожаловался ментам, туфли вернули. (Очень странно, но через несколько лет я встречу крепыша в ГУЛАГе, и мы даже станем друзьями.)

На пятый день ареста, как из ниоткуда, снова возник целый взвод офицеров КГБ. Они по-хозяйски заняли кабинет начальника КПЗ, приведя в состояние тяжелого испуга милицейскую охрану, которая на какое-то время даже перестала материться. Менты терялись в догадках, кто эти люди.

— Кто к вам приехал? — шепотом спросил меня мент, выводя в коридор в положении «руки за спину».

— Родственники, — пошутил я. Судя по неожиданно появившейся уважительной манере обращения, мент поверил.

«Родственники» выдергивали нас по одному в кабинет и изнурительно-долго допрашивали. Демонстрация чекистов не интересовала — им нужно было знать все о литературе и магнитозаписях «голосов». Как оказалось, самиздат все-таки попал в поле зрения кого-то из стукачей. Дело приобретало плохой оборот.

Теперь против нас у чекистов были как минимум две статьи Уголовного кодекса: «организация массовых действий, нарушающих общественный порядок» и «антисоветская пропаганда и агитация». Нас изолировали, посадив в отдельную камеру, и это было плохим знаком, ибо показывало, что КГБ взялось за дело серьезно. Мы мрачно досиживали последние дни, гадая, выйдем ли в срок или поедем отсюда прямо в СИЗО.

Однако 11 апреля ровно в пять часов вечера — как и задержали — нас с Володей выпустили на свободу, Слава остался досиживать еще пять дней. Мы шли по улице, щурясь от клонившегося к закату, но все еще яркого солнышка. Как оказалось, пока мы сидели, наступила весна. Среди легко одетых людей мы выглядели, как чукчи, нечистой силой переброшенные в тропики. Небритые, со спутанными волосами — в КПЗ расчески отбирали, — в зимней одежде и меховых шапках. Ну, и поскольку все десять дней у нас не было возможности мыться, то и пахли мы, наверное, как чукчи после долгой зимовки.

Это было воскресенье, а в понедельник с утра раздался телефонный звонок и строгий мужской голос потребовал от меня явиться в КГБ. Они даже прислали к подъезду машину. Более «Волгу» не присылали, но всю неделю я ходил на допросы в КГБ, как на работу — с девяти утра и до пяти вечера. За эту неделю я перезнакомился, наверное, почти с половиной личного состава Пятого антидиссидентского отдела КГБ.

Там были старые знакомые со своими рифмующимися фамилиями — Бабков и Левков. Естественно, меня допрашивал Дымин. Периодически в кабинет заходили некие более высокие чины, перед которыми капитаны вытягивались во фрунт. Чины молча садились за стол за моей спиной и через какое-то время тихо исчезали.

Тот же фокус проделывал и сам начальник самарской «Пятерки» — антидиссидентского отдела — подполковник Василий Лашманкин. Это было удивительной мерзости существо, похожее на какого-то генетически модифицированного ящера с острова Комодо. Он гипнотизировал меня в спину своими маленькими стеклянными глазками, редко что-то говорил и делал это в какой-то особой манере, не открывая рта. При этом все, что он говорил, почему-то звучало оскорбительно и неприятно.

Последний день принес неприятный сюрприз, потому что вместо меня в КГБ вызвали отца. С ним разговаривал Левков. Деталей беседы отец мне не передавал, но вернулся он из КГБ в полной панике. Я никогда в жизни не видел отца в таком состоянии. Было странно видеть, как фронтовик совершенно потерял контроль над собой и метался по квартире из угла в угол.

Во избежание прослушек мы отправились разговаривать в парк. По мнению отца, ситуация была катастрофической. КГБ готовило групповое уголовное дело, фигурантами которого должны были стать я, Слава Бебко и еще один участник кружка, который хоть и не участвовал в демонстрации, но был уличен в распространении запрещенной литературы, — студент Института культуры Михаил Богомолов. Уголовный кодекс сулил срок до семи лет, отец пытался найти какие-то ходы, чтобы отвратить вроде бы неотвратимое. Он даже предложил на какое-то время уехать, хотя толком и не мог сказать куда. Позднее отец там же, на улице, переговорил с мамой, и они вместе догадались, что от КГБ не убежишь. Нужно было искать легальное решение — и родители предложили мне лечь в психиатрическую больницу.

В нашем диссидентском кругу пребывание в психбольнице никак не стигматизировалось — по одной простой причине. Поскольку над каждым существом мужского пола как дамоклов меч висел военкомат, то для человека, не желавшего отдавать два года жизни советской армии, не было другого выхода, как прикинуться ненормальным. Требовалось только прямо заявить в военкомате, что не желаешь служить в армии — после чего призывника отправляли в психбольницу. Через месяц он обычно выходил оттуда со штампом в военном билете «Статья 76» — «Негоден к строевой службе в мирное время». После этого о военкомате можно было забыть — по крайней мере до начала мировой войны.

Прошедшие этот путь, в том числе и Слава Бебко, вполне терпимо отзывались о психбольнице, по их описаниям, она походила на санаторий. (Позднее я понял ошибку восприятия: почти все они находились в военно-экспертных отделениях, где были самые лучшие условия, так что по-настоящему психбольницы и не видели.) Мне действительно требовался отдых после мытарств в КПЗ — и еще в большей степени после допросов. Я был взвинчен и одновременно угнетен, постоянно проигрывал в голове сказанное чекистам, падал духом, когда понимал, что что-то было сказано зря, а где-то, как и в первый раз, я снова слишком легко поддавался на блеф.

Наконец, даже если бы уголовное дело и не состоялось, исключения из университета было не избежать. А вслед за ним с неизбежностью появления луны на небе должна была прийти и повестка в военкомат. Поэтому, несмотря на то, что предложение родителей сыну отправиться в сумасшедший дом и напоминало чем-то историю Авраама и Исаака, оно вызвало у меня не столько протест, сколько удивление.

В понедельник мы вместе с мамой пошли в городской психдиспансер, благо он находился в нескольких кварталах от дома. Там мама нашла знакомого — доцента мединститута Геннадия Носачева, который преподавал у отца судебную психиатрию. За пару часов Носачев собрал консилиум из трех врачей, которые меня выслушали — вернее, допросили — и выставили из кабинета. На своем первом «кастинге» я безнадежно провалился: никто из психиатров не заметил симптомов, требовавших госпитализации, да и вообще патологий.

Однако на следующее утро ситуация изменилась. Из диспансера неожиданно позвонила сама участковый врач, пригласила на прием и там, не задав почти ни одного вопроса, написала направление в стационар. Вообще-то уже тогда можно было догадаться, что если все пошло так гладко, то это значило только то, что психиатры действовали по команде из КГБ. Тем не менее неопытность загнала меня в ловушку — как и на допросах из-за неопытности приходилось попадать в ловушки, поставленные чекистами.

Эта ошибка мне стоила очень дорого, она стала своего рода развилкой, с которой начиналась дорога в направлении, где всюду висели указатели «В ад». Однако в 1976 году я ничего этого не мог предсказать и отнесся к своей первой госпитализации достаточно спокойно.

Отчасти это объяснялось легкими условиями существования в психбольнице. Меня поместили в хорошее отделение, не давали лекарств, если не считать слабых транквилизаторов. В том отделении не было буйных — наоборот, некоторые из пациентов были довольно интересными людьми. Там лежал мой ровесник Саша Рязанов — обладатель первого разряда по шахматам. Саша страдал от серьезного заболевания, его мучили голоса. (Через несколько лет я встречу его опять — в той же больнице, но тогда он будет уже в таком состоянии, что не сможет сыграть ни одной партии дальше дебюта.)

Там же мы познакомились с Анатолием Сарбаевым, который сам интересовался политикой и уже слышал разные — большей частью совершенно невероятные — слухи о демонстрации. По одной версии, мы устроили ее по прямому приказу из Вашингтона, и «Голос Америки» сообщил о ней заранее за несколько дней. По другой — студенты университета объявили забастовку и вышли на улицу, требуя повышения стипендий и легализации «свободной любви». Что из этого было стихийными слухами, а какие слухи намеренно распускали чекисты, понять было невозможно.

Сарбаев был родом из Самары, учился в Ленинграде, в психбольнице находился на принудительном лечении, как он сказал, из-за политического дела. Уже позднее выяснилось, что дело было не политическим, а банально уголовным: в пьяном виде и в состоянии аффекта, вызванным ревностью, Сарбаев полез на кого-то с бритвой. Отрезвев, пытался покончить с собой, и так попал в психбольницу.

Мы долго к нему присматривались, но, в конце концов, приняли в свой кружок, поняв, что он абсолютно нормален, разве что ему категорически нельзя было пить. Политически Сарбаев определял себя как сторонника «еврокоммунизма» — популярного в то время, а ныне совершенно забытого течения.

Психиатры в областной психбольнице вели себя достаточно корректно и политическими допросами не занимались. Иногда в отделение приходил главный врач психбольницы Ян Абрамович Вулис — дородный остроумный еврей со шкиперской бородкой, — и вместе мы бродили по больничным аллеям, беседуя на популярные философские темы. От политических тем, не доверяя Вулису, я все же старался увильнуть.

Через месяц, прощаясь со мной перед выпиской, Вулис сказал: «Вам госпитализация не требовалась, но вот если бы я был врачом вашей мамы, то настоятельно бы ей рекомендовал». Мама, действительно, сразу как-то постарела и приходила на свидания в психбольницу с заплаканными глазами. Отцу за это время пришлось пройти сквозь череду партийных собраний и «пятиминуток ненависти», он получил партийный выговор — «за серьезные упущения в идейно-нравственном воспитании сына», что было не только унизительно, но и поставило преграду дальнейшей карьере.

Однако уголовное дело против меня и других участников кружка не состоялось. Мы все остались свободны.

Как стало известно позднее, чекисты действительно планировали посадить нас надолго, и если это у них не получилось, то по не зависящим от них обстоятельствам. По версии, которую донесли отцу из партийных кругов, нас спасло партийное начальство, которое прикрыло дело, испортив чекистам праздник. В отличие от сталинских времен, когда чекисты арестовывали кого угодно по желанию — и в результате отправили в ГУЛАГ полстраны, — в семидесятые годы продолжало действовать секретное правило, введенное Хрущевым: разрешение на политический арест давал обком. Получив представление из КГБ, тогдашний первый секретарь Куйбышевского обкома, видимо, хорошо подумал и решил, что групповой политический процесс принесет его карьере больше вреда, чем пользы, и согласия не дал. В итоге КГБ пришлось ограничиться тем, что на чекистском жаргоне называлось «профилактикой».

Профилактика официально была введена Хрущевым, но окончательно все ее элементы свел в систему Андропов. Обычно считается, что профилактика — это допросы в КГБ с угрозами посадить в будущем, что отчасти правда. Допросы с угрозами были обязательной частью сценария, но весь сценарий был гораздо сложнее.

Мои допросы закончились тем, что мне вынесли «официальное предупреждение» по Указу от 25 декабря 1972 года. Это был довольно мутный с юридической точки зрения документ. С одной стороны, он признавал, что в моих действиях не было состава преступления, но с другой — объяснял, что в случае повторения подобных действий я буду подлежать уголовному преследованию[7]. Ни сами действия, ни грядущие статьи Уголовного кодекса не перечислялись, так что оставалось совершенно неясным, что можно, а чего нельзя делать. Впрочем, кто в СССР этого не знал?

Точно такое же предупреждение получили Слава Бебко и два других участника кружка. Вслед за нами под профилактику попали и родители. Логика, по которой за действия совершеннолетних сыновей наказывали отцов, была довольно хлипкой, но как в античных мифах какое-нибудь весьма легкомысленное деяние героя могло вызвать разящий гнев богов, так и здесь нелепые бюрократические бумажки привели к настоящей трагедии.

Мой отец уже не был деканом, так что партийный выговор позволял ему сохранить преподавательскую работу. Ситуация в семье Миши Богомолова была гораздо хуже. Его отец был полковником, служившим в штабе военного округа. Чем ему угрожала профилактика, осталось неизвестным, но дело, наверное, было настолько плохо, что однажды в конце мая, вместо того чтобы идти на службу, он отправился на окраину города — туда, где проходили железнодорожные пути — и бросился под поезд.

Как рассказывал мне Дымин, по наивности, видимо, плохо понимая значение своих слов: «Там мост, и у нас там человек стоит. Мы спрашиваем его: «Как так случилось?» Он говорит: «Я видел, мужчина ходит — но в офицерской форме. Я и не среагировал»».

У чекистов хватило наглости явиться на похороны — видимо, они опасались антисоветских речей на кладбище. Однако Мишу они оставили в покое и не стали исключать из института. Меня же в июне из университета отчислили.

Происходило это по всем правилам сценического искусства. Сначала созвали собрание историков курса — там, правда, постановка сорвалась, и некоторые студенты выступили в мою защиту. Тогда в актовом зале собрали уже весь гуманитарный факультет. Почетными гостями на шоу была группка чекистов, занявших места во втором ряду. Старшим в группе был Бабков, все они держали в руках виниловые папочки с какими-то бумагами и делали заметки. Резолюцией собрания было «ходатайствовать об исключении по причине профнепригодности». Подразумевалось, что профессиональным историком может быть только историк-марксист.

Теперь мне предстояло искать работу. Можно было попробовать найти что-нибудь из стандартного набора «диссидентских профессий» — место осветителя в театре или лаборанта, — но я уже устал бодаться с КГБ и решил пойти простейшим путем, устроившись на завод.

Задача выглядела несложной — у проходных любого завода висел длинный список «Требуются». Однако я почему-то никому не требовался — пусть сначала и обещали взять для обучения на любую специальность.

После нескольких попыток меня все же приняли на завод имени Масленникова.

Каждый день над рабочей слободкой, в дымном, масляном воздухе, дрожал и ревел фабричный гудок, и, послушные зову, из маленьких серых домов выбегали на улицу, точно испуганные тараканы, угрюмые люди, не успевшие освежить сном свои мускулы… Раздавались хриплые восклицания сонных голосов, грубая ругань зло рвала воздух, а навстречу людям плыли иные звуки — тяжелая возня машин, ворчание пара. Угрюмо и строго маячили высокие черные трубы, поднимаясь над слободкой, как толстые палки[8].

Работа начиналась в семь часов утра, и каждым темным, холодным утром я вспоминал роман Горького «Мать» с его описанием безрадостной рабочей жизни. Паровых машин, конечно, не было, но в остальном все оставалось таким же, как описывал Горький, тем более что главное здание завода было еще старым, дореволюционным. По его долгому коридору в молчании двигалась толпа рабочих, расползаясь по сторонам в цеха, а в торце коридора, над головами висел рисованый угрожающий молот в напряженной руке. Позднее, посмотрев фильм «1984», я не мог отделаться от дежавю: «Где-то я уже это видел». Потом вспомнил: да, видел на заводе имени Масленникова.

Даже летом в цеху с утра было обычно холодно, резко пахло машинным маслом. Потом начинали стучать и ухать огромные прессы, штамповавшие головки артиллерийских снарядов, воздух наполнялся грохотом.

Формально завод имени Масленникова считался часовым. На самом деле часы были его побочным производством, тогда как основным продуктом было все, что могло убивать: авиационные бомбы, артиллерийские снаряды, мины. Все это собиралось в открытых цехах, после чего грузилось на покрытые брезентом тележки и ехало в секретные цеха, отделенные от остальной территории забором-сеткой. Там их начиняли смертоносным содержимым.

В цеху я занимался сборкой каких-то круглых составных колец защитного цвета, долго не догадываясь, что, собственно, я произвожу. Потом выяснилось, что кольца были не чем иным, как крышками противотанковых мин. Не знаю, кто в КГБ это придумал, но план сработал: антисоветчика отправили укреплять военную мощь СССР.

Как-то в соседнем цеху я заметил ящики, очевидно, бракованных деталей — алюминиевых полусфер со стальными шариками, впрессованными в корпус. Особо не думая, я прихватил одно из полушарий, сточил донышко — получилась ладная пепельница, которая долго стояла на балконе.

Она спокойно пребывала там ровно до того дня, пока на глаза не попался журнал «За рубежом». В нем с благородной яростью описывались очередные подлости американских империалистов, и доказательством являлась фотография кассетной бомбы — оружия, поражающего живую силу противника на широкой площади, а заодно и гражданских, которым не повезло. Тут в голову пришло, что точно такое оружие массового поражения стоит у меня на балконе — с бычками от болгарских сигарет «Солнышко».

Пепельницу от дьявола я сразу выкинул, и это было верным. Найди ее потом чекисты на обыске — дело запахло бы и «шпионажем».

Единственной радостью и одновременно наказанием было то, что редко когда в первой половине дня имелась работа. Главным занятием в это время было ожидание, когда из других цехов привезут детали. Обычно я уходил в раздевалку и там у теплой батареи досматривал сны. Платили, однако, сдельно, так что я спал за свой счет.

Я никого не собирался здесь агитировать, но даже если бы и собирался, для этого не было повода: никакие разговоры в цеху не выходили за пределы Бермудского треугольника продукты — футбол — водка. Другой причиной, побуждавшей держать рот на замке, был собригадник, появившийся примерно через месяц после меня. Этот парень приходил на работу с опозданием на час, уходил раньше времени и редко когда вырабатывал половину нормы. После того как он взялся заводить политические разговоры, я понял, что была причина, почему начальство смотрело на его фокусы сквозь пальцы.

Слежка была обязательным элементом профилактики. Велась она нерегулярно, и никогда нельзя было сразу угадать, идет ли мужик в лохматой ушанке по улице по своим делам или это сотрудник наружки, который за тобой следит. Обычно они прятались на приличном расстоянии, но часто, когда я садился в трамвай или автобус, можно было обнаружить еще и машину, которая не торопясь следовала сзади и тормозила на всех остановках. Иногда это было более психологическое давление, чем просто слежка: пара топтунов располагалась на скамейке прямо у моего подъезда и следовала, не таясь, в трех — четырех шагах за мной.

Чекисты не стеснялись периодически допрашивать кого-нибудь из знакомых. Бывшая однокурсница неосторожно пригласила меня на свой день рождения и уже через неделю давала объяснения Бабкову. Я перестал удивляться, когда кто-то из друзей, встретившись на улице, переходил на другую сторону, сделав вид, что мы не знакомы. Реже стал звонить телефон, вокруг как будто возникло кольцо пустого пространства.

У Славы дома стали появляться какие-то непонятные и подозрительные люди. Их присутствие напрягало, и кружок фактически перестал собираться до самой зимы. Теперь, правда, мы приезжали чаще к Сарбаеву. Дом, в котором он жил, был расположен в новом микрорайоне на самой дальней окраине города. Далее стояла только ТЭЦ, от которой до самого Оренбурга простиралось пустое заснеженное пространство. Мы заваривали крепкий чай, и бывало всю ночь напролет спорили, обсуждая новое сочинение Сарбаева о «еврокоммунизме».

В Оренбург я начал ездить с лета 1977 года, когда поступил там на заочный факультет юридического института. Я отправился на вступительные экзамены, соблюдая все правила конспирации, «отрезая хвосты», и даже садился в поезд не на вокзале, а на следующей станции. Как выяснилось позднее, чекисты догадывались, что я где-то учусь, но примерно год не могли узнать, где, и спрашивали об этом каждого, кто попадал к ним на допрос. Потом, видимо, узнали, но махнули рукой — в конце концов, они могли в любой момент отчислить меня и оттуда.

В пыльном степном городишке Оренбурге по улицам бродили куры и в двух кварталах от главной улицы стоял неприметный деревянный домик, похожий больше на деревенскую избу. В середине XIX века там жил ссыльный Тарас Шевченко, и его дом особо не отличался от тех, в которых жили люди конца века двадцатого. Я приезжал в Оренбург дважды в год сдавать экзамены — и возвращался со странным чувством, будто бы совершил путешествие во времени.

Поезд из Оренбурга в Самару шел медленно по бескрайним ровным полям, засеянным пшеницей, и останавливался в каждой деревушке. На то была экономическая причина: в поезде был специальный вагон, из которого жителям этой хлебной области продавали хлеб. Своих пекарен в селах не было, и люди заранее толпились на станциях в очередях, иногда приходилось видеть расстроенное лицо какой-нибудь бабки, которая опаздывала к поезду, а значит, оставалась на целый день без хлеба.

Осенью 1977 года вместе со Славой Бебко мы сыграли в новую и куда более опасную игру. Перед принятием новой Конституции — вернее, новой редакции старой сталинской Конституции — мы раскидали по почтовым ящикам 70 листовок, в которых критиковали проект за отсутствие в нем каких-либо гарантий прав человека и за Статью 6, закреплявшую монополию КПСС на власть.

Я до сих пор не понимаю, как мы на этом не попались. По статистике КГБ, примерно две трети всех политических листовок в итоге оказывались у него в руках. Чекисты, как и прочие советские бюрократы, любили приукрашивать реальность, но граждане, действительно, часто несли такие находки в «компетентные органы». Кто-то делал это по советской привычке повиноваться, кто-то — из страха и боязни стать жертвой провокации органов. Листовки были написаны стандартным чертежным шрифтом и скопированы фотоспособом, но вряд ли КГБ было сложно установить авторство. Тем не менее ни тогда, ни позднее листовки в ходе допросов не упоминались.

На следующий год, используя на практике теорию «шести рукопожатий», Сарбаев смог найти контакт с московскими диссидентами. Собственно, рукопожатий оказалось достаточно двух: кто-то из знакомых Толи по Ленинграду оказался другом поэта Владимира Алейникова. Еще в начале 1960-х годов он стал одним из основателей известного поэтического сообщества СМОГ и для нас был личностью уже исторической (Евгений Рейн даже назвал его классиком новейшей русской поэзии). Похожий на лесного гнома, невысокий, бородатый Алейников встретил нас с Толей в Москве и отвел к Петру Якиру.

К тому времени Якир уже давно отошел от диссидентского движения, однако его дочь Ирина — жена Юлия Кима — и подруга Якира Люда Кардасевич продолжали работать и в «Хронике текущих событий», и в Фонде помощи политзаключенным.

Так, к лучшему или худшему, наш самарский кружок вышел из провинциальной изоляции и стал частью демократического движения. Главной выгодой от этого стал доступ к самиздату и тамиздату, который можно было читать в Москве и что-то забирать к себе в Самару. Московские диссиденты раздавали запрещенную литературу очень либерально, с отдачей или без. Возврат зависел не от читателя, а от КГБ — если книгу изымали на обыске, то получалось, что «без отдачи».

Вскоре естественным образом в Самаре возник небольшой филиал издательского дома запрещенной литературы. Мы распечатывали «Хронику текущих событий» в пяти машинописных экземплярах и отвозили назад в Москву, там получали новый выпуск — после чего начинался новый цикл.

Смысл обмена заключался в том, что так КГБ не мог выявить «издателя». Самарский КГБ знал только местные пишущие машинки, в Москве не знали самарских — ну, и из Москвы наша «Хроника» вообще могла отправиться куда-нибудь в Сибирь или на Украину. До ареста мы успели «издать» два выпуска, незаконченный выпуск «Хроники» № 50 был изъят на обыске. Другим нашим изданием стала еще совсем не известная тогда за пределами столиц поэма «Москва — Петушки»[9].

Самой сложной частью работы была перевозка литературы. Нужно было выйти из дома часа за полтора до отхода поезда. Отрезать все хвосты, сменить несколько автобусов, добраться до вокзала. Заскочить в поезд за несколько минут до отправления и проскользнуть в вагон. Не выходя из купе дальше туалета, проехать почти до самой Москвы.

Сойти на одной из ближайших станций, добраться до Москвы уже на электричке — и к диссидентам. Там всегда ждали, радушно встречали, рассказывали новости, о которых никогда не писали в советских газетах, и даже поили кофе (в Самаре настоящего кофе уже давно нельзя было купить). И конечно, там можно было найти свежие копии самиздатовских журналов и новые, еще пахнущие типографской краской книги, изданные в Нью-Йорке или Франкфурте-на-Майне.

В Москве я обычно останавливался у Петра Якира. Самарцы обожали Петю — как его называли по диссидентской привычке обращаться друг к другу уменьшительными именами. Для меня, как для историка, пусть и «профнепригодного», знакомство с Якиром было встречей с самой историей — во всей ее жестокости.

Жизнь Якира была трагедией — к сожалению, отчасти ее персонажем Ионыч сделал себя сам. Он родился в семье сталинского командарма, расстрелянного во время Большого террора. Через год после смерти отца пятнадцатилетнего Петю вместе с братом тоже арестовали. Отсидев какое-то время без допросов, братья объявили сухую голодовку с требованием «Или судите, или отпускайте». На восьмой день голодовки им пришел ответ: «Ваше требование удовлетворено. Вы осуждены на пять лет». Своего брата Петя больше никогда не увидел — тот погиб в лагерях.

Через пять лет никто его, конечно, не выпустил. Якиру удалось пережить в ГУЛАГе самое жуткое военное время. Он рассказывал, как выживали зэки, делая подкопы — не на волю, а в хлеборезку, откуда крали хлеб. В 1944 году Якир получил еще восемь лет и окончательно вернулся из ГУЛАГа только после смерти Сталина. Он был реабилитирован, окончил историко-архивный институт и в 1960-е годы числился на какой-то должности научного сотрудника. Больше времени Якир, однако, посвящал полуофициальным лекциям о сталинском терроре и стал одним из первых диссидентов, которые выступили против громких политических процессов и реабилитации сталинизма.

Отчасти благодаря биографии, отчасти из-за своей непоседливой активности Якир быстро стал одним из лидеров правозащитного движения. Наполовину в шутку, наполовину всерьез его называли «королем демократического движения». В шутке была доля эстетической истины: постоянно обитавший в тяжелом кресле с подлокотниками, Якир со своей бородой иудейского пророка действительно выглядел почти как король на троне.

Главной заслугой Якира стало создание Инициативной группы по защите прав человека в СССР — первой известной правозащитной организации в Советском Союзе. О ее создании было объявлено в 1969 году, а через несколько лет из пятнадцати членов Группы одиннадцать уже сидели за решеткой, в 1972 году арестовали и самого Якира.

На следствии под давлением угрозы максимального срока и угроз посадить дочь Якир быстро сломался. «Покаяние» Красина и Якира было столь громким, что впервые в истории репортаж о диссидентах даже показали по государственному ТВ — вернее, кадры пресс-конференции (видел их и я, будучи школьником). В то время КГБ еще выполнял свои обязательства по «мефистофельским контрактам»: Якир получил символической срок ссылки в Рязань, а вскоре вообще был помилован и вернулся в Москву.

После «покаяния» многие диссиденты из принципа с ним категорически не общались, но кто-то и сохранял дружеские отношения, все же помня о том, что сделал Якир для Движения. Не будет преувеличением сказать, что Якир был одним из тех, кто его и создал. Чекисты тоже ничего не забывали. Однажды квартиру Якира ограбили — явно по наводке КГБ, украв книги и радиоприемник. Уже во время моего следствия одним из людей, о которых задавали вопросы, был Якир.

В его крошечной однушке в доме на Рязанском проспекте всегда имелся тамиздат. Мы приспособились проглатывать толстые тома Солженицына и Авторханова за одну ночь, на все книги времени никогда не хватало. Своего рода живой книгой был сам Якир. Он рассказывал о лагерях, кремлевских интригах, сталинских палачах и жертвах, о диссидентах, перечислял имена, которые выплывут из небытия только через много лет.

Проведя ночь за чтением, утром с Рязанского проспекта мы выезжали вместе с любимой женщиной Якира Людой — Люкен — Кардасевич и ехали к ней на работу в научно-популярный журнал «Квант». Там же работал и тогдашний выпускающий редактор «Хроники текущих событий» Юрий Шиханович. «Квант» помещался в каком-то дореволюционном убитом особняке. Антураж сильно контрастировал с содержанием журнала, который рассказывал о квантовой механике и прочих достижениях человечества, суливших ему светлое будущее где-то в межпланетном пространстве.

Там же, в одном из темных закутков особняка, я отдавал Шихановичу листочки уже записанной информации. Юра читал их, задавал вопросы, ставил карандашом отметки и засовывал глубоко в карман. Делал это четко, без эмоций, и было заметно, что эта работа не доставляла ему особого удовольствия. Шиханович уже сидел в начале 1970-х, так что, чем она грозила, он знал. Те времена, правда, были относительно либеральные, и в обмен на признание вины Шихановича отправили на недолгий срок в подмосковную психбольницу. Он будет снова арестован в 1983 году и тогда получит уже полновесный срок в десять лет — пять лагерей и пять ссылки.

Главное дело было сделано. А уже вечером можно было пойти в гости к диссидентам — Ире Якир и Юлию Киму, Ларисе Богораз, члену Хельсинкской группы Софье Каллистратовой или к Татьяне Михайловне Великановой. Великанова была сухой строгой женщиной со сжатыми губами, похожей на учительницу — учительницей математики она, собственно, и была. По крайней мере до того, как стала участницей Движения — позднее могла только подрабатывать репетиторством, хотя приходилось работать и уборщицей в детсаду. Среди диссидентов она была исключением, и даже за глаза ее именовали только по имени-отчеству — настолько сильное уважение она внушала.

В обществе диссидентов было не только приятно оказаться среди единомышленников — в оазисе разумной жизни среди океана оруэлловского безумия — и не только пить хороший кофе. Всюду, где можно было, мы набирали сам- и тамиздат.

Обратная дорога всегда проходила в каком-то странном раздвоенном состоянии. Вокруг на сотни километров простирался сюрреалистический мир. Поезд проезжал мимо циклопических ленинских монументов, по улицам маршировали пионеры в красных галстуках, из дверей продуктовых магазинов тянулись длинные очереди. Очереди, казалось, стояли на одном месте уже десятилетия, да и люди были одеты примерно так же, как одевались лет двадцать назад. Здесь время не двигалось, СССР казался незыблемым и вечным — однако у меня в портфеле лежала книга, автор которой утверждал, что недовольство в обществе велико и если не будут проведены реформы, то Советский Союз не просуществует и до 1984 года.

Верить в это очень хотелось, но было сложно. В Самаре начались аресты.

Про недовольство мы догадывались, а также о том, что люди нашего кружка были не единственными диссидентами в Самаре.

Не только мы издавали самиздат, хотя тот, который попадался, был чисто литературным, вроде «Доктора Живаго». Слухи рассказывали о периодических забастовках, в городе появились евреи-отказники, которые собирались на шаббаты, а потом садились учить иврит по запрещенным учебникам. Мы не знали, что где-то в тихом деревянном домике, на окраине города, действовала тайная типография баптистов. А еще где-то кто-то делал бомбы.

Бомба взорвалась в ночь на 12 октября 1978 года у дверей Октябрьского райвоенкомата. Вход в здание был разворочен, дверь и стекла первого этажа — выбиты напрочь. Все быстро починили, установили круглосуточное дежурство, но через две недели там же обнаружили еще одну неразорвавшуюся самодельную бомбу.

Тридцатого октября на Самарской площади торжественно открыли бюст уроженца Самары — военного министра Устинова — по случаю награждения его вторым орденом Героя Советского Союза. Через четыре дня бюст взрывом снесло на землю и откололо кусок от его постамента.

Взрывы стали большим событием в городе. О них, конечно, не написали ни строчки в газетах, но шепотом теракт обсуждался на каждой кухне, и чекистов он напугал очень серьезно. Привыкшие ловить мирных студентов и верующих «дети Дзержинского» впали в панику и ввели в городе нечто вроде военного положения, тем более что близился праздник — годовщина Октябрьской революции.

КГБ установил круглосуточное дежурство в кустах, окружавших наспех залатанный монумент (на памятнике еще долго зияла позорная трещина). За три дня чекисты похватали с дюжину любопытных, подходивших к нему слишком близко, но это были, конечно, не террористы.

Один из наших друзей отправился провожать девушку, жившую в офицерском доме — ее отец был военный, — и в подъезде напоролся на засаду из двух солдат, вооруженных автоматами (благо, обошлось без последствий). Я уже привык, что в дни государственных праздников во дворе моего дома дежурят пара-тройка чекистов в штатском — но с утра 7 ноября 1978 года их топталось там, кажется, человек шесть. Благо, дом стоял совсем рядом с площадью, где проходили демонстрация и военный парад.

Вечером того же дня арестовали Славу Бебко. Он подставился, конечно, сам. Вместе со своей девушкой и одним парнем — тот оказался позднее агентом ГБ — они тихо сидели у Славы дома, пока в десять часов вечера не решили прогуляться и заодно купить вина (в то время для этого надо было знать места и долго идти).

На обратном пути Слава порезал перочинным ножом-брелоком красную тряпку праздничного плаката, висевшего на общежитии мединститута. Случилось это на темной безлюдной улице, и если бы не наружка, то наверняка осталось бы незамеченным. Однако КГБ, конечно, считал нас главными подозреваемыми во взрывах, так что за Славу взялись всерьез.

Уже через час после задержания оперативники КГБ явились к нему с обыском домой — искали взрывчатку, которой не нашли, зато забрали самиздат и магнитофонные пленки записей с радиоголосов. Славу обвинили по статье 190-1 — «распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». Заодно за порезанный плакат довесили «злостное хулиганство». Видимо, для того, чтобы «хулиганство» выглядело действительно злостным, в отделении милиции еще сломали и реечную раму плаката, — что тоже приписали Бебко.

Начались беготня и поиски адвоката — никто из местных адвокатов брать на себя защиту по политическому делу не хотел. Удалось пригласить адвоката из украинского Луганска Нинель Нимиринскую, хорошо зарекомендовавшую себя в нескольких диссидентских процессах. Потом пришлось ходить на допросы как свидетель по делу.

«Пока как свидетель», — многозначительно добавлял тяжелый грубоватый мужик, более похожий на крепко выпивающего мента, чем на следователя, Коростелев. Коростелев писал протокол очень медленно — его неповоротливые пальцы по виду были больше приспособлены заламывать руки или застегивать наручники, чем держать ручку. Выйдя из прокуратуры, я вздохнул полными легкими — не зная еще, что через какое-то время Коростелев будет обвинителем на суде уже по моему делу.

В начале 1979 года нашли настоящих террористов — инженера Политехнического института Андрея Калишина и восемнадцатилетнего солдата Ивана Извекова. Их арестовали на стадии планирования нового взрыва, на этот раз в здании Госкомитета цен в Москве — в знак протеста против повышения цен.

Я чувствовал, как вокруг постепенно сжимается круг и становится все сложнее дышать. Утром 28 марта 1979 года в дверь неожиданно раздался звонок, и на пороге появились трое: медсестра, санитар и участковый милиционер. Не обращая внимания на протесты родителей и еще меньше на мои собственные, они довольно грубо потребовали поехать с ними — в психиатрическую больницу.

Сопротивляться было бесполезно. Езда заняла, правда, несколько минут — меня госпитализировали в клинику мединститута, находившуюся в нескольких кварталах от дома.

Там я оказался в палате вместе с разными интересными людьми. Ближайшим соседом был безобидный идиот, ставший таковым после тяжелого менингита, и парня было действительно жалко. Присутствовал художник, находившийся на пути от предыдущего излечения от алкоголизма к следующему. Имелся также спортивного типа блондин, косивший от призыва в армию, ну, а звездой палаты — да и всей клиники — был психиатр, доцент Рафф, периодически сам обращавшийся в пациента.

Среди всех нас Рафф был самым несчастным человеком. Идиот был в худшем состоянии, что его и спасало. Самооценки у него уже не было, так что вполне хрестоматийно большую часть дня он мирно лежал на койке и улыбался. Рафф, наоборот, вечно ходил с мрачным выражением лица. Коренастый брюнет с внешностью Калибана, он ни с кем не общался, пациенты тоже обходили его стороной. Если кто-то из новичков по неопытности и вступал с ним в разговор, то через минуту Раффа начинал бить столь сильный приступ немотивированной ярости, что лицо его краснело и он сам шел в процедурку, чтобы взять у медсестры дополнительную дозу лекарств. В клинике он был как бы на самообслуживании.

Как выяснилось, в тот же день и тоже с милицией в областную психбольницу принудительно госпитализировали Толю Сарбаева. Это прояснило картину.

Каждый день в годовщину демонстрации, 1 апреля, мы организовывали новую. Вернее, пытались. Писали на ватмане текст статей Конституции, гарантировавших свободы, и отправлялись к зданию обкома. Увы, конституционные свободы заканчивались еще до прибытия на место. Всех — человек пять — превентивно забирали и отправляли в отделение милиции. Потом выбирали кого-то одного, которого отправляли на сутки, прочих отпускали без объяснений (и извинений, конечно).

В 1978 году Толя Сарбаев получил 15 суток, сбежал домой и получил за это еще 15 суток довеском. Сцена его возвращения была как будто списана со сценария Бунюэля. Мы ждали его дома у Толиной жены. Раздался звонок в дверь, на пороге стоял Толя. Не заходя в дом, он там же, в подъезде, начал молча раздеваться — под удивленными взглядами жены и друзей. Разделся — и абсолютно голый сразу побежал в ванную. Сброшенную одежду положили в таз, залили водой — вся поверхность покрылась ровным слоем серых вшей.

Ну, а в 1979 году КГБ решил не тревожить милицию и госпитализировал обоих организаторов демонстрации превентивно.

Сарбаев отделался легко, его выписали через неделю. Я же провел в больнице весь апрель, пропустив самое лучшее время скоротечной русской весны. Лечащим врачом мне назначили доцента мединститута Геннадия Носачева — что придавало акту политической репрессии привкус абсурда. Носачев читал у отца судебную психиатрию, был другом дома и сидеть по другую от него сторону стола во врачебном кабинете было странным — после того как мы почти точно так же сидели у нас за домашним столом.

Носачев для проформы выписал мне какой-то слабый транквилизатор, ни одной таблетки которого я, конечно, не выпил.

Славу Бебко осудили в июне. Он был признан виновным в том, что порвал праздничный плакат, а главное — «изготовлял магнитные записи западных радиопередач… отрицательно высказывался об основателе советского государства». В соответствии со сталинской судебной традицией священное имя Ленина не могло быть упомянуто в приговоре. Сам эпизод заключался в том, что Слава, который летом вновь поступил в Политехнический институт, в разговоре со студентами назвал Ленина «авантюристом». Кто-то из студентов дал показания о другом эпизоде «распространения устных клеветнических измышлений». Слава прочитал всем известную тогда частушку:

На весах Фемиды плакат, магнитозаписи, Ленин, серп, молот и хуй, вместе взятые, потянули на три года лагеря общего режима.

Смотреть на изможденного Славу было невыносимо. После суда мы окружили воронок, который подогнали к заднему выходу из суда. Конвойные солдаты встали цепью, ограждая несколько шагов пространства, которым должен был пройти осужденный.

Как только Слава появился, держа руки за спиной, кто-то из девушек бросил ему цветы — они упали на землю, и конвойный тут же сапогом растоптал букет. Воспользовавшись замешательством, Слава быстро кинул над головами конвоя бумаги, свернутые в плотный жгут, — это было его обвинительное заключение.

Толя Сарбаев подхватил бумаги — конвойный солдат бросился к нему и ухватил за рукав. Свободной рукой в баскетбольном броске Толя кинул бумаги дальше, я схватил их в воздухе и тут же кинулся из двора суда на улицу. Конвойный погнался и за мной, но не догнал. Так документ попал в «Хронику текущих событий», а Толя — снова на 15 суток ареста за «неповиновение законным требованиям сотрудника милиции».

«Следующим пойду я», — пришло мне в голову. Нет, проходило лето 1979 года, а меня не брали. В мой отпуск жили с месяц в палаточном городке на маленьком островке посередине Волги — версии-лайт нашей прежней хипповской коммуны. Создателем «территории свободы» был студент-психолог из Ленинграда Борис Зубахин, с ним была семья — жена Ольга и двухлетний карапуз-сын. Вместе со мной на остров ездила моя девушка Люба — или Любаня, как ее ласково все звали.

С Любаней мы познакомились весной прошлого года, и она мне очень нравилась тем, чем сильнее всего привлекают женщины — своей необычностью. Любаня была из той категории людей, которые могут вполне естественно делать, казалось бы, совершенно странные вещи.

Случайно познакомившись в больнице с подростком, умиравшим от туберкулеза, она долго навещала его — и очень переживала, когда стало некого навещать. Она собирала бездомных кошек — их количество у них дома ограничивалось только авторитетом мамы — весьма деловой женщины, адвоката по профессии. Юридические гены не останавливали Любаню от совершения какого-нибудь мелкого преступления — например, она легко могла сорвать какой-то особенный цветок с клумбы у здания обкома. Уговоры подарить ей вместо него целый букет легальных цветов не действовали — ей почему-то был нужен именно тот. Потом до самой зимы он стоял, уже ссохшийся, у нее на столе в тонкой и высокой вазе — напоминавшей этим свою хозяйку.

Мне нравились письма, которые она для меня писала — нередко сидя тут же в комнате. Она хорошо владела пером в буквальном и переносном смыслах — и ее куртуазный почерк был похож на тот, каким писали любовные письма французские аристократы XVIII века. Любаня хорошо рисовала, что было неудивительно, ибо училась на архитектурном факультете. Она обладала поразительным пренебрежением к проблемам и неприятностям: так, однажды по пути в институт сломала довольно высокий каблук и, вместо того чтобы постараться его быстрее починить, ходила полдня каким-то загадочным образом на одном — ступая на цыпочках.

Нельзя сказать, что не было дней, когда мне приходилось ее развлекать, но гораздо чаще она развлекала меня. Она придумывала какие-то занятия, необычные прогулки, знакомила с множеством людей — от богемных художников до сверхначитанной сухонькой старушки-библиотекаря, она же познакомила меня с харизматичной и наглой, как легендарная Фаина Раневская, одной из княжон Голицыных. Наглость имела объяснение: княжна семнадцать лет провела в сталинских лагерях.

Летом 1979 года на острове мы ловили рыбу, говорили по вечерам о поэзии, книгах, психологии масс и роли церкви — Зубахин серьезно увлекался русскими религиозными философами. Читали самиздат, привезенный Зубахиным из Питера. Время от времени наезжали друзья-студенты — тогда мы пили вино и долго сидели у костра, слушая песни под гитару. Среди гостей встречалась и пара каких-то довольно сомнительных знакомых — как оказалось впоследствии, действительно информаторов КГБ.

Одним из них был Гена Константинов — тот самый парень, который был со Славой Бебко в день ареста. Персонаж был настолько мерзок, что я сразу поставил перед Славой вопрос, почему он пускает его к себе в дом. Гена был грязненьким существом с круглым лицом дурака и нелепыми длинными бакенбардами. Совершенно случайно от соседа по клинике — того самого парня, косившего от армии, — стало известно, что Гена учился в швейном техникуме, хотя и не окончил его. На моей памяти он тоже ничего не шил — пусть в то время это и был весьма прибыльный бизнес.

Слава отделывался довольно стандартным объяснением: до тех пор, пока не доказано на сто процентов, что человек — агент, действует презумпция невиновности. Эта глупость популярна и доныне, и никто не понимает, что на сто процентов разоблачить агента можно только post factum — когда уже будет поздно. На следствии «свидетель» Константинов дал показания против Славы, на суде забрал их назад — что никак не повлияло на приговор. На острове я тоже пытался объяснить Зубахину, что Константинова надо отослать подальше, и тоже безуспешно. Зубахин отвечал той же формулировкой: «пока не доказано на сто процентов…». Зубахину она стоила ареста. Собственно, как и мне.

Как выяснилось позднее, на острове Константинов занимался тем, что обыскивал оставленные без присмотра палатки в поисках самиздата, что было несложной задачей. Когда и как он передавал информацию своим кураторам из КГБ, осталось неизвестным, но он не раз уплывал на лодке с острова на берег. Видимо, тогда это и происходило.

Было ясно, что за нами следили на острове, но меня не брали.

Отпуск кончился, я вернулся в город, оставив у Бориса дома рукопись «Феномена тоталитаризма».

Книгу я планировал пустить в самиздат или попробовать опубликовать за границей — так ей было бы легче дойти до большего числа читателей в СССР. Однако завершение книги требовало еще работы — а, как оказалось, времени мне было отпущено считаные дни.

Четвертого сентября на остров к Борису приплыл на катере целый отряд милиции с чекистами, они обыскали палатки, а самого Бориса отвезли на берег в околоток. Там с него взяли подписку-предупреждение устроиться на работу в месячный срок. Борис попал в классический замкнутый круг, в который попадали многие диссиденты. Советская Конституция — что всегда вызывало восторг социалистов всех стран — провозглашала право каждого гражданина на труд. Увы, платонические любители социализма не замечали, что та же Конституция провозглашала труд не только правом, но еще и обязанностью.

Поэтому в Уголовном кодексе существовала скромная статья 209 — «ведение паразитического образа жизни», — каравшая любого, кто не был занят на работе и не учился full-time, лагерным сроком в один год. Эта статья довольно часто использовалась против диссидентов — КГБ было достаточно лишь уволить такового с работы и не дать ему устроиться на новую.

Борис учился заочно, поэтому обязан был трудиться под угрозой лагерей. Собственно, он и трудился в Ленинграде на классической диссидентской должности дворника, беря себе перерыв только на лето, когда приезжал в Самару. Однако и трех месяцев было достаточно, чтобы угодить в тюрьму.

Борис предупреждению внял, однако со свойственной ему созерцательной медлительностью замешкался — и был арестован 5 октября прямо в аэропорту перед отлетом в Ленинград. Пришла его плачущая жена Ольга, сама юрист по образованию, принесла протокол обыска — на квартире бабушки Бориса. Кроме прочего, изъяли почему-то «Историю одного города» Салтыкова-Щедрина. Изъяли и мой — уже без «почему-то» — «Феномен тоталитаризма». Рукопись была анонимной, но я понимал, что установить автора для КГБ — легкая задача.

Мы — Ольга, Любаня и я — поехали в дальнее отделение милиции, где еще в неопределенном статусе «задержанного» содержался Борис. Первыми же у входа встретили двоих знакомых чекистов и их сотрудника — молодую женщину. Как ни в чем не бывало пару часов она крутилась вокруг нас, навязчиво изображая придурочную и не отходя ни на шаг.

Все же мы смогли увидеть Бориса: толстый татарин-милиционер вел его из подвальной камеры наверх к прокурору — подписывать ордер на арест. Борис поднимался по лестнице с руками за спиной. Высокий блондин с длинными волосами на прямой пробор и светлой бородкой, он был бы похож на Христа, восходящего на Голгофу, — если бы не испуганное выражение лица и удивленно поднятые брови. Так же, с руками за спиной и еще более испуганного, его свели вниз. Статус Бориса определился — теперь он считался уже арестованным и завтра должен был быть отправлен в следственный изолятор.

В обратной долгой дороге на автобусе Ольга перечисляла юридические основания, почему Борис не может быть арестован — хотя бы потому, что ему требовалось ухаживать за ребенком, страдавшим замедленным развитием. Я глядел за окно в промозглый осенний вечер и думал: «Что надо взять с собой в тюрьму?»

Любаня, видимо, тоже думала о чем-то похожем. Когда мы шли мокрой дорогой с автовокзала под дождем, она завела разговор о нашем будущем и неожиданно — сделала мне предложение. Все происходило совсем не так, как должно было быть. И сделать предложение, конечно, должен был я, и аргументы, которые привела Любаня, тоже были, мягко говоря, не совсем обычными в разговоре любовников.

За 150 лет до того жены осужденных мятежников-декабристов вписали свои имена в историю — когда отказались развестись со своими осужденными мужьями и последовали за ними в Сибирь. Для политического заключенного в СССР брак был не только источником сил и надежд — но и чисто практической ниточкой спасения. До суда арестованных диссидентов содержали в жесткой изоляции, к ним не допускались адвокаты, и даже после приговора положение особо не улучшалось, ибо контакты, переписка, свидания были разрешены только с близкими родственниками и супругами.

В случае ареста, что бы ни произошло со мной, — это могло стать известным только родителям. Однако они были людьми другого, «пуганого поколения», заученные ими в сталинские годы рефлексы нельзя было перебороть. Так что я был уверен, что они постарались бы хранить любую информацию в тайне. А мы уже выучили, что только гласность и кампании правозащитных организаций могли улучшить положение политзаключенного, пусть даже если и ненамного. Именно об этом и говорила мне Любаня, добровольно пожелавшая стать моим законным представителем — как жена она имела бы юридическое право обращаться к советским властям и правозащитным организациям в мою защиту.

Любаня приводила аргументы, которые странным образом звучали одновременно романтично и весьма юридически. Она обещала писать письма, приезжать на свидания, тайно увозить мои записки и сообщать информацию в «Хронику».

Слова Любани выглядели как единственная светлая точка во всей кромешной тьме, которая надвигалась на меня из будущего. В конце концов, я подумал, в этой стране и так все вверх ногами. В ней людей сажают в тюрьму за то, за что в нормальном мире дают Нобелевскую премию, и награждают тех, чьи руки по локоть в крови. Так что и у нас, наверное, тоже все должно быть наоборот, и женитьба должна случиться не в предвкушении совместной жизни, а перед разлукой. На войне как на войне.

Тем не менее я попытался Любаню отговорить — статус «декабристки» был далеко не самым завидным в СССР. Это означало, что КГБ будет давить на нее вдвое сильнее, чем на других, и будет добиваться инкриминирующих мужа показаний. Весьма вероятным было исключение из института — и дальнейшие сложности с поиском работы. Мы долго говорили обо всем этом с Любаней и вернулись по домам уже за полночь, продрогнув до костей. Однако наутро подали заявление в ЗАГС.

Мы поженились 27 октября. Это было странное бракосочетание — без обычной для русской свадьбы и пьяной от одного предвкушения пьянки толпы, ну и без глупых возгласов «горько». Горько было и так, и поцелуи не делали перспектив более сладкими.

Вечером, правда, мы все же частично уступили традиции, обзвонили друзей и просидели у меня допоздна за шампанским. Родители были шокированы этим казавшимся им скоропалительным решением. Дело было даже не в том, что для родителей женитьба детей почти всегда случается «слишком рано». Кажется, они начинали догадываться, что существуют не только романтические причины для брака и что все приняло плохой оборот. Щадя их нервы, я не хотел вводить их в курс событий: все-таки крошечная надежда — «а вдруг обойдется» — продолжала теплиться где-то в глубине души.

Тем не менее наутро я собрал вещи: зубная щетка, мыло, носки и белье, сигареты, книги — сборник кодексов, сборник поэзии, английский учебник со словарем. Еще я подобрал антологию древневосточной философии — в той чисто научной книге, кажется, впервые в советское время были напечатаны Книга Экклезиаста и буддистские сутры.

Родители разрешили нам с Любаней пожить в моей комнате, что было удобнее, чем жить в ее семье. Удобнее было Любане — ее институт находился в трех кварталах. Удобнее было мне: в своем районе я гораздо лучше знал все ходы и выходы, позволявшие в случае чего уходить от наружки.

Делать это приходилось все чаще. С начала октября машина гэбистов следовала за мной повсюду — от дома до магазина, от своего дома и до дома друзей, и даже в кино с Любаней мы ходили с этим эскортом. Мне стоило больших трудов тайком избавиться от компрометирующих материалов: запрещенных книг, личных фотографий (их КГБ отбирало на обысках), копий «Феномена» и других рукописей. Все это я развез по дальним знакомым, согласившимся принять «криминал» на хранение, что-то положил в тайник, оборудованный на чердаке собственного дома.

Тем временем следствие по делу Бориса шло в crescendo и по партитуре, звучавшей для меня неприятно. Дело сразу передали из районной милиции выше — в областную прокуратуру, что было необычным, учитывая незначительность преступления. Там, вместо выяснения обстоятельств, почему Борис не работал, принялись выяснять, кто автор «Феномена».

— Если не скажете, кто автор, будем считать, что автор вы. Тогда привлечем за антисоветскую агитацию, — перед такой дилеммой поставил Бориса следователь Григорий Иновлоцкий. Однако, судя по тому, о чем спрашивали других свидетелей, Борис крепился и показаний против меня не давал.

И меня не брали. Ждать тихо и покорно ареста не хотелось. Я думал о побеге — хотелось скрыться, стать невидимым, укрывшись чем-то вроде эльфийского плаща, — но ни одно из размышлений не открывало реальных возможностей побега. В «Архипелаге ГУЛАГе» Солженицын размышляет над тем, почему люди, обреченные в годы Большого террора, казалось бы, на неизбежный арест, не бежали. В первую очередь они до последнего момента не верили, что их могут арестовать «ни за что» — политзаключенные того времени были жертвами, но не противниками режима. В моем случае проблемы были чисто техническими: побег требовал изрядных денег и надежных мест, чтобы спрятаться от всевидящего ока КГБ. Об этом мы почему-то никогда не думали, тем самым нарушая правило подполья номер один: «План А должен включать в себя и План Б — план побега».

Все же маленькая диссидентская мышка еще пустилась в последнюю игру с гэбистской кошкой: скромно собрав рюкзачок, после часа перебежек через проходные дворы и подъезды, перескоков с одного транспорта на другой я выбрался на шоссе и за двое суток на попутках доехал до Москвы незамеченным.

В октябре ночами уже подмораживало. «В багрец и золото одетые леса» облетали, над селами струился ароматный дымок печей. В городе Беднодемьянске Пензенской области[11], где пришлось остановиться на ночлег, в центре, на главной луже города блестели льдинки. Здесь же стояло некое заведение с лаконичным названием «Ресторан». Туда заходили поодиночке молчаливые мужики и бросали на стойку смятый рубль. За него барменша в пуховом платке и валенках выставляла им полстакана водки и конфету. Не снимая шапок, мужики выпивали водку залпом, оставляли конфету и так же молча уходили.

В Москве мне нужно было встретиться с правозащитниками, сообщить о происходящем в Самаре и расспросить, что делать в случае ареста. С их подачи я встречался с людьми, бывшими дважды и трижды под политическим следствием, с людьми, которых допрашивали в КГБ по доброму десятку дел, я читал специфического жанра литературу, которая отвечала на вопрос «Как вести себя на политическом следствии?» Потом я перешел к книгам о политическом применении психиатрии. Из правозащитной литературы я уже много знал о тюрьмах и лагерях, но то, что узнал о специальных психиатрических больницах МВД — психиатрических тюрьмах, — было по-настоящему страшно.

Весной 1921 года первый шеф советской политической полиции Феликс Дзержинский решал проблему. Что делать с известной революционеркой, одним из лидеров левых эсеров Марией Спиридоновой? Какое-то недолгое время левые эсеры были союзниками большевиков, их лидеры даже входили в советское правительство. Поговорка, однако, верно гласит, что «два медведя не уживаются в одной берлоге». Следуя ей, большевики быстро отпихнули левых эсеров от власти и запустили против них свою новую и уже весьма эффективную репрессивную машину.

К 1921 году Дзержинский был по уши в крови и вряд ли бы задумался хоть секунду перед тем, как подписать еще один смертный приговор, пусть и женщине. Однако суть проблемы Спиридоновой заключалась в том, что западные социалисты в те годы еще обращали внимание на репрессии против своих единомышленников в России. Там вроде бы победила социалистическая революция, и в то же время именно там репрессии против социалистов были более жестокими, чем в любой другой стране.

Ссориться с западными социалистами большевикам было не с руки, поэтому Дзержинский задумался над неким иным решением. Такое решение он нашел. Дзержинский пишет своему подчиненному короткую записку, в которой предписывает следующие меры:

Надо снестись с Обухом и Семашкой[12] для помещения Спиридоновой в психиатрический дом, но с тем условием, чтобы оттуда ее не украли или не сбежала. Охрану и наблюдение надо было бы организовать достаточную, но в замаскированном виде. Санатория должна быть такая, чтобы из нее трудно было бежать и по техническим условиям. Когда найдете такую и наметите конкретный план, доложите мне[13].

«Пожелания» Дзержинского были выполнены, и в Москве быстро обнаружилась «санатория», отвечавшая всем требованиям, — ею стала Пречистенская психиатрическая больница. История нарисовала вокруг этого места причудливую кривую. В 1834 году там помещалась полицейская часть, где содержался под арестом первый русский либерал Александр Герцен. В советское время Пречистенская психиатрическая больница вырастет в Институт судебно-психиатрической экспертизы имени Сербского, а Институт, в свою очередь, станет одной из важнейших шестеренок машины карательной психиатрии.

Спиридонову поместят в «санаторию» под чужой фамилией, но пробудет она там недолго. Через пять месяцев Спиридонову отправят в ссылку в подмосковную деревню, затем последует череда ссылок — уже в отдаленные места. Вскоре после начала войны Спиридонову расстреляют в тюрьме города Орла. Тут снова Клио прочертит свою загадочную кривую. В здании, где погибла первая жертва карательной психиатрии, через много лет будет создана психиатрическая тюрьма — Орловская специальная психиатрическая больница МВД.

Записка Дзержинского датируется 19 апреля 1921 года. Эта дата, по чистому совпадению стоящая вплотную к дням рождения Гитлера и Ленина, стала днем рождения советской политической психиатрии.

Идею о том, что и психиатрические учреждения должны служить делу революции — вернее, террора, — среди высшего большевистского руководства разделял не только Дзержинский. В 1926 году она была закреплена в новом Уголовном кодексе, который предписывал применять к совершившим преступления душевнобольным две различные меры: (а) принудительное лечение; (б) «помещение в лечебное заведение со строгой изоляцией». Кодекс не определял, кто из душевнобольных и за какие преступления должен быть изолирован, но из практики известно, что «строгой изоляции» подлежали исключительно арестованные за «контрреволюционные преступления». Здание бывшего монастыря в Сарове (Нижегородской области) использовалось как раз в качестве психбольницы «со строгой изоляцией». В 1935 году более ста ее заключенных были переведены в условия столь же «строгой изоляции» в психбольницу Казани[14].

Еще через четыре года это отделение было названо Казанской тюремной психбольницей (ТПБ), ставшей первой психиатрической тюрьмой, матерью всех и доныне существующих психиатрических заведений этого типа. Согласно инструкции 1945 года, заключению в ТПБ подлежали исключительно «государственные преступники». Одной из таких «государственных преступниц» была женщина, которая находилась в Казани с 1935 года почти 20 лет — за то, что бросила камень в сторону Мавзолея Ленина. Гораздо меньше времени провел в Казанской ТПБ Ян Пилсудский — польский политик и младший брат «отца польской независимости» Юзефа Пилсудского. Ян Пилсудский был арестован НКВД в Вильнюсе в 1939 году и отправлен в Казань, но вскоре после нападения Германии был освобожден и смог уехать в Англию.

Специальные клиники для социально опасных душевнобольных существовали и существуют во многих странах, однако советское новаторство заключалось в том, что ТПБ находилось в подчинении Наркомата внутренних дел (НКВД), бывшего и тюремным ведомством. В ТПБ заключенные содержались в закрытых камерах почти круглые сутки под надзором сотрудников НКВД, да и психиатры также были офицерами НКВД.

В ТПБ заключенный становился тем, кого Оруэлл назвал в своей книге unperson. Если обычный заключенный ГУЛАГа формально имел некие права, то заключенный ТПБ уже как бы не существовал. Его заявления в советские органы не рассматривались, увечья и смерть не расследовались, да и срок не определялся законом — до смерти Сталина на свободу из Казанской СПБ не вышел почти никто.

С точки зрения заключенных, главным отличием ТПБ от лагеря было отсутствие принудительной работы. В остальном было то же самое. В ТПБ кормили по голодным гулаговским нормам — с закономерным результатом. В военные годы смертность в Казанской ТПБ была на уровне гулаговской (примерно 25 % в год), так что из всех заключенных до конца войны выжили единицы.

В 1945 году была создана еще одна ТПБ в Ленинграде, а затем — новые и новые ТПБ. В ТПБ переоборудовались психбольницы, еще чаще «психбольницей» становилась обычная тюрьма. Та же Ленинградская ТПБ была создана в здании бывшей женской тюрьмы на улице Арсенальной.

Все ТПБ были сверхсекретными учреждениями, о которых даже в ГУЛАГе больше ходили пугающие слухи. И, конечно, ничего о ТПБ не было известно за рубежом. Впрочем, не исключено, что, даже если бы о них и стало известно, этому бы просто не поверил никто.

Состояние западных представлений об СССР того времени можно описать только как клинический делирий. Автор известной книги «Я выбрал свободу», невозвращенец Виктор Кравченко, в 1949 году вел в Париже «процесс века» против левой газеты, доказывая, что в своей книге он не врет и ГУЛАГ действительно существует (доказал — получив в возмещение ущерба три франка). В суде против Кравченко «свидетельствовали» видные левые интеллектуалы, включая Жан-Поля Сартра.

Тогдашний посол США в Москве Джозеф Дэвис (Joseph Е. Davies) по ночам успокаивал жену, которая слышала выстрелы из подвалов здания НКВД, располагавшегося через улицу. Дэвис объяснял, будто бы это всего лишь строят метро (кстати, позднее Дэвис настоятельно советовал президенту Трумэну выдать того же Кравченко назад в СССР).

Вице-президент США Генри Уоллес (Henry A. Wallace) проехал через один из эпицентров ГУЛАГа — Колыму — и умудрился не заметить там ни лагерей, ни заключенных. Жена начальника колымского ГУЛАГа сделала Уоллесу подарок — красивую вышивку, изображавшую голову мальчика, — сказав, что это ее работа. В действительности вышивку отобрали у женщины-заключенной, которая по памяти вышила портрет сына, погибшего в тюрьме. (Жена Уоллеса позднее благодарила первую леди Колымы письмом, сообщив, что вышивка украшает холл в ее доме[15].)

Ситуация изменилась к началу 1960-х годов, когда Советский Союз стал чуть более открытым обществом, а наиболее активные «отрицатели ГУЛАГа» из западных левых оказались обезоружены выступлениями Хрущева, официально признавшего сталинский террор. Именно в это время сквозь железный занавес стала постепенно просачиваться информация о том, что в СССР попасть в психбольницу можно не только в припадке шизофрении.

Наверное, первым таким свидетельством стала документальная повесть «Палата № 7» писателя Валерия Тарсиса, опубликованная в Англии в 1965 году. Она была написана на основе личного опыта автора: член советского Союза писателей, грек по происхождению, Тарсис сам оказался в психбольнице имени Кащенко в Москве летом 1962 года — после того, как опубликовал без разрешения властей две повести за рубежом.

Довольно дидактическое произведение «Палата № 7» тем не менее производит сильное впечатление, ибо, подобно оруэлловскому «1984», рисует совершенно иной фантастический мир. Это мир психбольниц, где содержится множество людей, вполне здоровых в клиническом смысле, однако официально объявленных сумасшедшими.

Один из персонажей повести — историк, не согласный с марксистскими теориями. Другой — студент, нарисовавший карикатуру на Хрущева. Вместе с ними в психбольнице сидит молодой поэт, чьи стихи не вмещаются в каноны «социалистического реализма», и девушка, пытавшаяся передать своему другу-американцу письмо через посольство, и даже сын генерала, чье «заболевание» состоит только в том, что он оставил университет и стал тем, кого в Америке просто назвали бы битником. Причем никто из этих «пациентов» не совершил никакого преступления, однако содержался там без суда и ограничения срока и, естественно, без доступа к адвокату.

Описанный Тарсисом мир вверх ногами какое-то время казался неправдоподобным. Нельзя сказать, что к середине 1960-х никто не понимал, что советские власти вполне способны и на такую подлость, как закрывать здоровых людей в психбольницы. Наоборот, за рубежом уже довольно хорошо знали о далеко не вегетарианских вкусах советских вождей. Тарсиса за его произведения вполне могли арестовать, как писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля, или отправить в ссылку — как будущего лауреата Нобелевской премии Иосифа Бродского. Но зачем нужно было запирать Тарсиса в психбольницу, если есть Сибирь, тюрьмы и лагеря?

Еще больше о злоупотреблениях психиатрией в политических целях стало известно после того, как в середине 1960-х в Москве сформировалась группа, ставшая ядром будущего правозащитного движения. Ее идеологом был специалист по математической логике, поэт и — последнее, но важное — сын Сергея Есенина Александр Есенин-Вольпин.

Борьба с политической психиатрией с самого начала стала одним из приоритетов для правозащитного движения. Правозащитники очень серьезно отнеслись к заявлению, сделанному еще Хрущевым в 1959 году. Тогда в газете «Правда» советский лидер разъяснил свое видение решения проблемы преступности, упомянув и преступления политические:

Преступление — это отклонение от общепринятых норм поведения в обществе, нередко вызываемое расстройством психики человека. <…> Можно сказать, что и сейчас есть люди, которые борются с коммунизмом. <…> но у таких людей, видимо, явно не в норме психическое состояние[16].

Правозащитники справедливо связали эти слова — которые в КГБ должны были понять как ценные указаниям[17], — с ростом числа психиатрических репрессий, начавшимся в конце 1950-х годов. Все больше инакомыслящих попадало в психбольницы, одновременно открывались новые психиатрические тюрьмы, которые в духе хрущевской либерализации назывались уже не «тюремными» психбольницами, а «специальными» (СПБ).

В фундаменте здания политической психиатрии лежала практика объявления здоровых людей душевнобольными. Достаточно спорные теории советских психиатров позволяли считать вполне нормальную в свободном обществе деятельность — вроде сочинения политических трактатов, исполнения религиозных обрядов или изъявления желания эмигрировать — симптомом психических заболеваний. Такие симптомы уже, по определению, были социально опасными — «отклонением от общепринятых норм поведения в обществе», как и подсказывал Хрущев, — и давали основание для принудительной госпитализации.

Наиболее распространенным методом изоляции инакомыслящих была госпитализация в психбольницу в так называемом «административном порядке». (Как я и оказался в психиатрической клинике в 1979 году.)

Существовала тысяча причин, по которым человека могли принудительно госпитализировать. В феврале 1968 года КГБ с помощью милиции насильно госпитализировал в психбольницу самого Есенина-Вольпина. Поводом для госпитализации стало то, что, получив приглашение на математическую конференцию в США, он подал заявление на получение выездной визы — причем делая все в полном соответствии с законом.

В то время единственным реальным способом поехать на научную конференцию за границу было пройти долгий и трудоемкий процесс получения разрешения через свое научное учреждение (и через функционировавший при нем отдел КГБ). Есенин-Вольпин нарушил эту традицию, что было воспринято в КГБ как наглость, тем более что эта организация и так имела на него длинный зуб. В результате Есенин-Вольпин оказался в психбольнице.

В отличие от специалиста по математической логике Есенина-Вольпина, у мыслителей из КГБ с логикой были явные проблемы — они не могли просчитать последствия своих действий на ход вперед. Среди специалистов Есенин-Вольпин считался весьма талантливым математиком, если не гением, — и дело приобрело совершенно нежелательную для властей огласку. Неожиданно для КГБ 99 советских математиков, включая членов Академии и вполне благонадежных членов партии, подписали письмо в защиту Есенина-Вольпина.

За письмом советских академиков последовали обращения американских математиков — все это подействовало на советские власти отрезвляюще. Отправленного в дальнюю психиатрическую больницу в Московской области, Есенина-Вольпина сначала тихо перевели в городскую психбольницу, а в мае без особых претензий — но и без извинений, конечно, — освободили.

Госпитализация в «административном порядке» была относительно краткосрочной и редко длилась более шести месяцев. Куда хуже обстояло дело с теми, кого госпитализировали по определению уголовного суда. Почти все они попадали в психиатрические тюрьмы — СПБ.

В правозащитном движении участвовали люди, которые сами имели несчастье побывать в СПБ — такие, как генерал Петр Григоренко и Владимир Буковский. В начале 1960-х годов генерал-майор Григоренко выступил на партийном собрании, критикуя отсутствие демократии внутри партии. За это его сняли с должности преподавателя Академии Генштаба в Москве и отправили на Дальний Восток. Генерал не успокоился и создал небольшую политическую организацию, успевшую напечатать и распространить несколько сотен листовок, призывавших к демократическим реформам. После этого он был арестован.

Это произошло в феврале 1964 года. Хрущев и так имел достаточно проблем с военными, действия Григоренко могли создать опасный прецедент — поэтому Григоренко объявили душевнобольным и отправили в Ленинградскую СПБ. Он мог бы остаться там до конца дней своих, но осенью того же года Хрущев был свергнут, и психиатры срочно выпустили Григоренко на волю (при освобождении соревнуясь в любезностях — разве что только не стелили ему красную дорожку). В следующий раз Григоренко уже так не повезет: в 1969 году он будет арестован и проведет в Черняховской СПБ и в психбольницах в общей сложности пять лет.

В то же время, что и Григоренко, в Ленинградской СПБ сидел Владимир Буковский. Позднее он станет известным писателем и политическим деятелем, побывавшим почти кандидатом в президенты России[18]. Тогда же Буковский был просто недоучившийся студент, участник молодежного политического кружка в Москве. Его арестовали в 1963 году за хранение книги югославского диссидента Милована Джиласа, через два года он освободился и стал одним из лидеров правозащитного движения.

С начала 1970-х Буковский сделал разоблачение политической психиатрии главным направлением своей правозащитной деятельности. Он собрал массу информации о СПБ и госпитализациях и все же понимал, что для «голословных» обвинений в злоупотреблениях ее будет недостаточно. Буковский справедливо считал, что эффективно бороться с карательной психиатрией невозможно до тех пор, пока в борьбу не включатся сами психиатры — как советские, так и зарубежные. Однако как на том, так и на другом поле дела правозащитников обстояли плохо.

Советские психиатры проявляли чудеса сервильности в политических вопросах. Конечно, лишь небольшая часть психиатров была непосредственно вовлечена в злоупотребления. Однако психиатры понимали, чем им грозит даже самый скромный протест, и совершенно не горели желанием всходить на баррикады.

В 1970 году молодой киевский психиатр Семен Глузман проанализировал два официальных экспертных заключения по делу генерала Григоренко 1969 года. Изучая их — они были секретными, но стали известны благодаря адвокату Григоренко, — Глузман пришел к выводу, что, во-первых, эти заключения противоречат друг другу, и, во-вторых, ни одно из них не описывает каких-либо симптомов психической болезни. Это был первый и беспрецедентный случай противодействия злоупотреблениям внутри самой советской психиатрии. Очень скоро за свое деяние Глузману придется заплатить высокую цену — он будет арестован и осужден на 7 лет лагерей и 3 года сибирской ссылки.

Арест Глузмана придушит в зародыше оппозицию среди сообщества советских психиатров. Пройдет еще почти семь лет, прежде чем в Советском Союзе вновь появятся психиатры, которые решатся выступить против злоупотреблений, — Александр Волошанович из подмосковного города Долгопрудного и харьковский психиатр Анатолий Корягин. Волошановичу повезет, он успеет эмигрировать в Англию. Корягин будет арестован, обвинен в «антисоветской агитации и пропаганде» и проведет шесть лет в тюрьмах и лагерях.

Надежда оставалась только на психиатров зарубежных, у которых не было причины бояться. Однако в довольно эзотерическом мировом сообществе психиатров продолжали циркулировать сомнения относительно душевного здоровья госпитализированных диссидентов. Ибо сами психиатры не могли непосредственно их обследовать — доступ в психиатрические тюрьмы им никто не собирался давать.

Буковский догадался решить эту проблему доказательством от противного: если советские психиатры определяют этих людей как душевнобольных, то какие симптомы болезни они у них находят? Буковский смог раздобыть официальные экспертные документы шести диссидентов, находившихся в психбольницах и в СПБ, и передать их на Запад. Это были копии заключений на довольно разных людей, происходивших из разных социальных слоев и живших в разных городах: генерала Григоренко, поэтессы Натальи Горбаневской, правозащитников Владимира Борисова и Виктора Файнберга, художника Виктора Кузнецова, председателя колхоза Ивана Яхимовича.

Единодушной реакцией западных психиатров было удивление. У четверых из шести подэкспертных советские врачи вообще не смогли описать никаких патологических симптомов, а у двоих оставшихся в описанной симптоматике отсутствовали какие-либо основания для принудительного лечения. Этим лед скептицизма был сломан, степень необъективности советских психиатров в отношении диссидентов стала очевидной.

Буковский на этом не успокоился. Летом 1970 года в телеинтервью корреспонденту CBS Биллу Коулу он детально рассказал об условиях заключения в СПБ, поставив тем самым точки над і и ответив на недоумение, не иссякавшее в отношении смысла и целей психиатрических репрессий.

Интервью транслировалось по телеканалам CBS, ВВС, еще в девяти странах мира и привлекло к себе довольно большое внимание (сам Буковский получит за него новый срок).

В интервью Буковский рассказал, что заключение в психиатрическую тюрьму выгодно для КГБ как минимум по трем причинам. Во-первых, тем самым тихо и в обход обычного судебного процесса убирают недовольных. Во-вторых, срок содержания в СПБ никак не ограничен законом и может исчисляться десятилетиями. В-третьих, психиатрические тюрьмы страшнее лагерей методами физической расправы над политзаключенными. Буковский сказал:

Вот три типа наказаний, применяемых в этой больнице[19]. Первый тип относится к наказаниям медицинскими средствами. Известно, я думаю, везде средство под названием сульфозин. Оно применяется в случае, если пациент, т. е. заключенный, совершил небольшой проступок. Допустим, грубо ответил врачу на какой-либо вопрос или заявил, что врач — «палач в белом халате». Сулъфозин — болезненное наказание. От него поднимается температура до сорока градусов Цельсия. Человек чувствует лихорадку, он не может встать, не может пошевелиться. Это продолжается день-два. Если же такое «лечение» повторяется, то такое состояние может продлиться и неделю, и десять дней.

В качестве второго наказания применяется средство под названием аминазин. <…> От него пациент чувствует отупение, сонливость, он может спать несколько суток подряд. Если такое средство применяется как система, то пациент может спать в течение всего срока его употребления.

Третьей мерой наказания была, как у нас называлось, укрутка. Это — использование влажной парусины, которой обматывался пациент от пяток до головы. Обматывался настолько плотно, что ему было трудно дышать. Когда эта парусина начинала сохнуть, она садилась, сжималась и человек чувствовал себя еще хуже[20].

Все, что рассказал Буковский, было правдой, и к тому времени — шесть лет отделяли его пребывание в СПБ от интервью CBS — уже не всей правдой.

В начале 1960-х, видимо, даже сами проектировщики СПБ еще не сознавали потенциальных способностей своего творения — противоестественного гибрида тюрьмы Синг-Синг и Бедлама. Однако появлялись все новые и новые медикаменты, которые изобретались для лечения больного мозга, а также могли оказывать сильное влияние и на мозг здоровый. Эти медикаменты легко разрушали волю, память, интеллект и к тому же имели физически болезненные побочные эффекты. Примитивная триада — сульфозин, аминазин, укрутка — отошла на второй план, освободив место длинному ряду новоизобретенных нейролептиков. Все они немедленно брались на вооружение в СПБ и в обычных психбольницах для борьбы с инакомыслящими. С конца 1960-х политическая медицина в СССР стала медициной пыточной.

С середины 1970-х стало известно и об этом — от уехавших на Запад Файнберга и Горбаневской.

В 1977 году генерал Григоренко добровольно выехал в США для проведения операции — и был немедленно лишен советского гражданства.

Файнберг, Григоренко, Горбаневская и некоторые другие уехавшие на Запад диссиденты прошли обследование у западных психиатров. Никто из врачей ни в одной стране не обнаружил ни в их поведении, ни в образе мыслей требующих лечения патологий. Однако от того, что они рассказывали про условия в СПБ, у их слушателей волосы на голове вставали дыбом. Кампания против политической психиатрии стала набирать обороты на Западе.

Как стало известно из архивов уже в 1990-е, у советских психиатров и непосредственно в Политбюро это вызвало серьезную нервозность. Члены Политбюро неоднократно обсуждали документы с заголовками типа «Об инспирируемой на Западе антисоветской кампании против „использования в СССР психиатрии в политических целях“» (1976 г.), «О плане мероприятий по разоблачению антисоветской клеветнической кампании по поводу т. наз. „политических злоупотреблений" в психиатрии» (1978 г.) и т. д.

Шеф КГБ Андропов отстаивал свое право отправлять диссидентов в психбольницы. Он успокаивал коллег по Политбюро враньем, будто бы диссиденты были действительно больны и их безумие становилось очевидным сразу по их прибытии на Запад. Андроповым была придумана целая история о том, как Есенин-Вольпин и Файнберг уже за границей попали в психбольницы — похоже, поверившие ему старцы Политбюро решили не вмешиваться.

Для «разоблачения антисоветской клеветнической кампании» Андропов силами как минимум трех управлений КГБ провел целую серию довольно сложных секретных мероприятий на Западе. В первую очередь это был слив той самой дезинформации о Есенине-Вольпине и Файнберге в левую западную прессу. Оба подали иски — в Англии Файнберг смог прижать коммунистическую The Morning Star и добился опровержения, иск Есенина-Вольпина к газете американских коммунистов The Daily World был замотан в американских судах.

Специально для того, чтобы обсудить план действий по иску Есенина-Вольпина, собирался Секретариат ЦК. Подготовленное Андроповым для ЦК письмо начинается со вполне адекватного его автору антисемитского заявления:

Реакционные сионистские круги США в явно провокационных антисоветских целях инспирировали обращение в суд отщепенца Есенина-Вольпина. <…> Формальным предлогом использован перепечатанный в газетах «Известия» и «Советская Россия» материал из итальянского левого журнала «Раджоне» (май 1976 года), разоблачающий клеветническую реакционную пропаганду о том, будто в Советском Союзе здоровых людей по политическим мотивам заключают в психиатрические больницы. О Есенине-Вольпине в этой статье говорится, что он, «которого с такими стараниями защищала западная печать, не успел приехать в Италию, как вновь оказался в клинике для умалишенных; в настоящее время он лечится у американских психиатров[21].

Андропов как будто не замечает абсурда ситуации: он клеймит клеветническую западную пропаганду, тогда как проблема возникла из-за клеветы, которую распустил сам Андропов — с помощью «полезных идиотов» из левой прессы.

Другой мерой, предпринятой советскими властями, было то, что на уголовном жаргоне называется ссучивание. Обширный план ЦК, принятый в 1978 году, включал в себя настраивание просоветских психиатров из стран Третьего мира против психиатров Англии и США, которые наиболее активно выступали против советской карательной психиатрии. В обмен «дружественно настроенным к СССР» психиатрам дарились звания почетных членов советских академий и медицинских ассоциаций, а также щедро оплачиваемые в долларах лекции в СССР.

В отношении противников карательной психиатрии принимались меры другого рода. Чекисты не были бы чекистами, если бы обошлись без криминала. Чекисты отправили из Лондона письмо британскому психиатру Гарольду Мерски (Harold Merskey), в котором угрожали физической расправой (рассылка подобных писем вообще была одним из постоянных видов деятельности КГБ за границей)[22].

По рекомендации Андропова в 1977 году была даже отправлена загадочная «специализированная группа туристов» в Гонолулу на время проведения там конгресса Всемирной психиатрической ассоциации. Чем занимались на Гавайях андроповские «туристы», осталось неизвестным. Скорее всего, загорали и бегали по магазинам — как это было принято в КГБ, «зарубежные спецзадания» нередко выдавались чекистам бонусами за хорошую службу.

Предложения по «разоблачению антисоветской кампании» для Политбюро выдавались КГБ, МИДом, Минздравом, сразу четырьмя отделами ЦК. В их поддержку мобилизовывались силы официозных СМИ, посольств и «общественных организаций», в реальности классических GONGO — вроде советской секции «Врачей за предотвращение ядерной войны». Однажды Андропов зашел так далеко, что допустил корреспондентов немецкого журнала Deг Stern в психбольницу к генералу Григоренко. Андропов отчитался перед Политбюро победной — и типично лживой — реляцией, будто бы немецкие журналисты сами убедились в невменяемости Григоренко. На самом деле генерал отказался разговаривать с журналистами, когда узнал, что сможет делать это только через переводчика, назначенного КГБ[23]. Политбюро даже разрешило Андропову показать какую-нибудь СПБ западным психиатрам. Андропов проигнорировал предложение товарищей и, конечно, никому ничего не показал — у него хватило ума предвидеть реакцию.

Однако и без помощи Андропова об СПБ, пытках медикаментами и госпитализациях диссидентов становилось все более известно и в стране, и в мире. Этой теме была посвящена книга «Карательная медицина», написанная правозащитником и медиком по специальности Александром Подрабинеком (1978 г.). В ней довольно дотошно в объективной научной форме освещалась проблема злоупотреблений. Книга была издана за рубежом на четырех языках — а в самом СССР «высоко оценена» КГБ. Подрабинек был арестован и провел в тюрьмах, ссылке и в лагере на Колыме пять с половиной лет.

Еще до своего ареста в 1977 году Подрабинек создал Рабочую комиссию по расследованию использования психиатрии в политических целях, формально она считалась частью Московской Хельсинкской группы. Рабочая комиссия расследовала случаи принудительных госпитализаций, когда имелись основания считать, что они проводились по политическим причинам. Если подозрения подтверждались, она предавала такие случаи гласности и обращалась к советским властям, западным психиатрам и правозащитным организациям.

После ареста Подрабинека Комиссия выжила, и в ноябре 1979-го я сидел в квартире ее нового руководителя — бородатого добрейшего Славы Бахмина. В 1969 году Слава был одним из группы студентов, планировавших распространить антисталинские листовки (вместе с ними была и Люда «Люкен» Кардасевич). Бахмина арестовали, но через девять месяцев — так и не осужденного и не признанного виновным — помиловали. Слава смог окончить институт, работал программистом, но главной его деятельностью была Рабочая комиссия, членом-основателем которой он являлся. Вместе с ним мы пришли к выводу, что мне надо пройти психиатрическое обследование у врача-консультанта Комиссии Александра Волошановича.

Работа Волошановича в Комиссии заключалась именно в проведении так называемых «превентивных» обследований. Обследование мог пройти любой диссидент, находившийся под риском ареста. Если позднее его арестовывали, то, основываясь на заключении Волошановича, Комиссия направляла письмо судебным экспертам. Исходившие от совершенно неформальной организации, эти письма тем не менее иногда оказывали некое гипнотическое воздействие на приученных к ordmmg'y советских психиатров. Возможно, из-за того, что письма были отпечатаны на типографском бланке и выглядели вполне официально, что создавало в головах психиатров когнитивный диссонанс[24]. В итоге письма помогли некоторым диссидентам пройти через экспертизу «вменяемыми».

Конечно, заключение Волошановича ни в коей мере не являлось гарантией того, что судебные психиатры не поставят диагноз. Однако оно гарантировало, что они все же дважды подумают перед тем, как это сделать. Письмо из Комиссии означало, что тихо и тайно запихнуть человека в машину карательной психиатрии не удастся.

Я поехал к Волошановичу в Долгопрудный, и два дня по несколько часов мы беседовали. Сидели за шкафом, который делил скромную комнатенку Волошановича в коммунальной квартире на собственно комнату и «кабинет».

Молодой еще человек, с чеховской рыжей бородкой, он задавал дотошные вопросы — по возможности искренне я на них отвечал. В отличие от психиатров, с которыми приходилось иметь дело ранее, Волошанович вызывал полное доверие. В нем не было профессионально скрываемой неприязни, обычной для советских психиатров в отношении диссидентов. Скорее чувствовалась знакомая диссидентская обреченность. Волошановича уже неоднократно предупреждали, обыскивали, и о судьбе своего предшественника Глузмана он, конечно, тоже знал.

Я провел две недели в Москве, а по возвращении в Самару услышал по радио об аресте Татьяны Великановой и о. Глеба Якунина. С этого началась «предолимпийская чистка» — в следующие недели и месяцы аресты будут следовать один за другим.

Любаня была безмерно рада, что я вернулся цел и невредим. Сколько мне было еще отпущено свободы, никто не знал.

На улице стояла тягучая осень. Деревья облетели давно, было мокро и слякотно, шины автомобилей чавкали по грязи, по утрам пластались туманы. Делать было нечего, прежняя жизнь закончилась. На улице гэбисты брели позади настолько привычно, что потеряло смысл бегать и без особой нужды от них отрываться. В поредевшем составе кружок продолжал встречаться, и еще обсуждались какие-то планы. Мы договаривались о встрече через день — два — а я сразу думал, буду ли в тот день на свободе. И каждое утро просыпался со слегка удивленным чувством: «Не взяли!..» А дома царило тяжелое молчание, пахло лекарствами, тоской и пылью.

Как душа добродетельного язычника, я завис в лимбе и неизвестности. Вечером 27 ноября принес домой из тайника пакет с текстами, чтобы на следующий день его перепрятать. Среди бумаг было недавно написанное эссе, озаглавленное «Второго пришествия не будет».

Оно было посвящено грядущему столетнему юбилею Сталина, и в нем высказывалась мысль, что повторение Большого террора в СССР невозможно — пусть кремлевские старцы и пытались «подморозить Россию». Всего несколько недель назад эта мысль звучала достаточно убедительно, сейчас мне уже казалось, что недавний оптимизм был ни на чем не основан.

Я перечитал его, подумал, что некоторые места стоило бы переписать в более сбалансированном тоне — но не решился. В итоге уложил «Второе пришествие», «Феномен» и другие рукописи в портфель. Портфель поставил в коридоре, чтобы завтра же утром отправиться к тайнику.

Вечером на пару с Любаней стали читать только что привезенную «Вторую книгу» Надежды Мандельштам парижского издания. Вдруг, дочитав до «Накануне мы «обвенчались», то есть купили возле Михайловского монастыря два синих колечка за два гроша, но, так как венчание было тайное, на руки их не надели», — вспомнили: «Да ведь сегодня ровно месяц как мы женаты!» И выпили по этому поводу красного вина.

А утром пришли они.

— Руки на стену, развел ноги! — скомандовал дежурный мент и занялся обыском. В его движениях был заметен рутинный автоматизм, что не удивляло. Через руки дежурного КПЗ за смену проходили несколько десятков человек, которых надо было обыскать, оформить и отправить по камерам. Но это была полиция, так что и без обязательной дозы насилия не обошлось. Глянув в деле на номер статьи УК, мент скривился:

— Антисоветчик, — и, снимая отпечатки пальцев, принялся выворачивать их так, что захрустели суставы. Посмотрев еще раз на титульный лист дела, спросил:

— Сахарова знал?

— Нет.

— Ав одном доме с ним жил…

Оказалось, мент имел в виду не академика, а футболиста «Крыльев Советов» Сахарова, который действительно жил в нашем доме. Его я тоже не знал, чем опустил себя в глазах мента еще больше.

Одной из «привилегий» диссидентов в столицах было то, что сразу после ареста их отправляли в следственный изолятор. В провинции после ареста диссидент оказывался в КПЗ. «Камеры предварительного заключения» незадолго до моего ареста переименовали в ИВС — «Изолятор временного содержания» — в живом языке название не прижилось, и до сего дня эти учреждения по старинке именуются «КПЗ».

Пребыванию в КПЗ чекисты явно придавали «педагогический» смысл. Действительно, пусть следственные изоляторы и не тянули на пятизвездочные отели, но КПЗ были просто мерзкими задворками ГУЛАГа. В них царили грязь, холод, теснота, ну и для полной экзотики обитала разнообразная фауна — крысы, тараканы, клопы, вши.

Как заметил Герцен в середине XIX века, в России полицейское начальство как будто специально принимает меры, чтобы арестанты не могли держать себя в чистоте. В конце века двадцатого все это оставалось верным. Арестантов не водили в баню, не давали постельных принадлежностей, полотенец, да и мыла тоже там не было. В КПЗ башкирского города Салавата арестантов только тогда сводили в баню, когда вши уже начали ползать по лбам. После бани вернули по камерам вместе со свежевымытыми вшами — расчески у арестантов отобрали при обыске.

Об этом вспоминал рижанин Георгий Мейтин. Он не был политическим диссидентом, но носил длинные волосы и путешествовал автостопом. Этого было достаточно, чтобы милиция разнообразила его путешествия еще и долгими остановками в КПЗ разных городов СССР.

В КПЗ Старой Руссы, где Мейтин оказался жарким летом, «после обеда и особенно вечером становилось нечем дышать. Четверо курили, и в камере было сыро, душно и потно, из угла [от параши. — В. Д.] шла вонь. Все это смешивалось в камере и не выветривалось. Это ужасно, но когда нас утром и вечером выводили «на оправку», то в зловонии туалета нам дышалось легче, чем в нашей камере»[26].

КПЗ курортного Сочи были далеко не курорт. «КПЗ — каморка метров на десять, в которой валялись на голом полу семь — восемь человек, одетые, вповалку. Теснота иной раз была такая, что невозможно было вытянуть ноги». В таких условиях православный писатель Анатолий Краснов-Левитин пробыл дважды по восемнадцать дней[27].

Ссыльной Ларисе Богораз пришлось всего три дня пробыть в КПЗ поселка Верхняя Чуна Иркутской области, но эти дни она запомнила на всю жизнь. В Новый год и самые сибирские морозы там не работало отопление. Менты грелись, поставив себе плитку, в камере же «оконце над нарами заросло льдом сантиметров в тридцать толщиной, а от батарей центрального отопления исходит прямо-таки арктическая стужа[28]».

Самарское КПЗ, стоящее и ныне, тогда было еще совсем новеньким. Там водилась относительная чистота, но полутьма и холод сразу пригибали новичка и заставляли его понять, что мир изменился. Отныне темнота и холод будут постоянными декорациями пьесы его жизни.

После снятия отпечатков дежурный передал меня толстому коридорному менту. Тот повел на третий этаж, по пути успев пару раз ткнуть меня под ребра длинным стальным ключом.

— Антисоветчик, бля. Я покажу тебе, бля, как шпионить, — с отдышкой сипел мент. Я не спорил.

Дверь за спиной захлопнулась с грохотом, от которого, казалось, должны были рухнуть не только стены камеры, но и все здание вообще. Сильный толчок мента кинул меня на середину камеры. Тут я и остановился, пытаясь осмотреться.

Первое, что увидел, было ничего. Темнота.

Когда глаза привыкли, проявились очертания двухэтажных нар с обеих сторон. Добротных, сделанных из толстых досок, на прочной раме из стальных уголков. Это было то, что на тюремном жаргоне называлось шконками. Сразу слева от двери был унитаз, вернее, бетонное солдатское очко с краном над ним. На внешней стене камеры висел фанерный ящик с отверстиями, внутри него была скрыта батарея отопления, выше — темный проем зарешеченного окна. По стенам расплывались тусклые пятна — все освещение камеры шло от неяркой лампочки над дверью, светившей кое-как сквозь мелкую металлическую сетку. Пахло цементом, штукатуркой, протекающей где-то канализацией.

С нижних нар показались две заспанные головы в шапках. Спросили, за что попал, узнав, что политический, один из соседей — высокий пожилой мужик в светлом пальто и легкомысленном летнем костюме — предложил сигарету.

— У нас много политических было в Тайшете, — сообщил он и тут же принялся рассказывать что-то о сибирских лагерях, где сидел при Сталине.

Сокамерники показали себя политически более развитыми, чем мент, не понимавший разницы между политзаключенным и шпионом.

— Так что ты делал? «Голос Америки» слушал, что ли? — спросил сокамерник помоложе.

Бесед вести не хотелось. Как написала позднее политзаключенная уже нового режима Зара Муртазалиева, «С первой ночи, проведенной здесь, вы становитесь другим человеком, дверь, которая захлопнулась за вами, навсегда делит вашу жизнь на «до» и «после», вы никогда не будете прежним, вы никогда этого не забудете. Это был новый и неизведанный мир, это был прыжок в пустоту, вниз со скалы…».

Сердце щемило, я курил без остановки. Выкурил свои сигареты, после чего перешел на тошнотный «Дымок», полную пачку которого предложил сосед. Ходил по камере, как маятник — семь шагов от двери к окну, назад к двери и назад к окну. Со стороны я, наверное, напоминал хомяка в клетке, которому не остается ничего делать, кроме как крутить колесо.

Уже после полуночи я вымотал себя хождением и лег. Спать пришлось во всей одежде — только это и спасало от холода.

Первое тюремное утро началось с мата коридорного мента. Он запустил от порога в центр камеры пустое ведро и швабру и скомандовал:

— Встаем, бля! Быстро убираться!

Примерно через час через кормушку — квадратное отверстие в двери — каждому выдали кусок кислого хлеба с насыпанной поверх ложкой сахара. Потом — кружку горячей воды, слегка подкрашенной в светло-желтый цвет заваркой. Еще через какое-то время из кормушки появились миски с перловой кашей. Поверх каши плавала темная лужица масла. Масло по цвету и запаху не напоминало съедобное.

— Хлопковое, — оценил старик.

— Нет, конопляное, — не согласился тот, что помоложе.

Эти двое сидели здесь рядышком уже несколько дней и представляли собой забавную пару, внешне напоминавшую Дон Кихота и Санчо Пансу. Пожилой был высок, сух и сед, его сосед с незлым хитроватым лицом повара — низок, плотен и черняв. Пожилой был холериком, реагировал на все эмоционально, вскидывая брови, — низенький относился к происходящему и, кажется, к миру вообще довольно спокойно. Для полной иллюзии театрального фарса оба они носили говорящие фамилии. Одетого в светлое старика звали Беляков, а его соседа — Чернов. Соответственно он был одет во все темное, включая пышную шапку из чернобурки, довольно дорогую по виду.

Первые сутки я почти не ел, в последующие — ел очень мало. Чернов с удовольствием доедал мою кашу, всякий раз предупреждая, что в тюрьме такой еды уже не будет. В это верилось, но аппетита почему-то тоже не добавляло.

До ареста Чернов был главным зоотехником зверофермы, часть меха продавалась «налево», деньги шли в карманы менеджеров. Сумма хищения была значительной, срок светил большой, но в деле была масса нюансов, как то: воровал ли Чернов только чернобурки или же еще норки, которые стоили дороже, и т. д. Ко всему естественным образом было причастно еще и местное начальство. Поэтому спокойствие Чернова, по всей видимости, происходило не только от флегматичного характера, но и из расчета, что дело будет как-нибудь спущено на тормозах. Чернова несколько раз вызывали к следователю, с последнего допроса он вернулся довольный, как кот, которому перепало сметаны. Судя по его рассказам, обвинительного приговора было не избежать, но ситуация складывалась в нечто наименьшее из зол.

В камере было холодно, но больше всего здесь не хватало света. Окна в камере толком не было: с внешней стороны за решеткой проглядывали только стальные жалюзи, развернутые вверх. На тюремном жаргоне это приспособление именовалось зонт. Зонты поставили во всех советских тюрьмах в 1950-е — дабы сидящие в камере не могли видеть людей снаружи, а те — их.

Первые сутки ареста подходили к концу, и полоски между жалюзи уже начали темнеть, когда меня неожиданно вызвали к следователю.

Следственный кабинет располагался тут же на этаже. В нем не было ничего, кроме стола и металлического табурета, привинченного к полу. За столом сидел черноволосый усатый мужчина в синей форме сотрудника прокуратуры. Он представился:

— Старший следователь прокуратуры Иновлоцкий.

Я удивился. Иновлоцкий был следователем Зубахина, что было известно. Однако я никак не ожидал, что он станет следователем и моим. Дело в том, что, хоть мы и виделись впервые, назвать Иновлоцкого совсем незнакомцем я не мог. Мой дед водил дружбу с отцом Иновлоцкого-младшего. Старший Иновлоцкий был портным — классическим еврейским портным, списанным как будто с персонажей Шолом-Алейхема. В пятом классе он даже как-то шил мне костюм. Со своей седой нечесаной макушкой, он сидел за машинкой в одной майке и, пока мерил и шил, без остановки рассказывал какие-то прибаутки с варварским местечковым акцентом. Ну а главное, Иновлоцкий-младший учился у моих родителей. В сессию мама даже ходила с его зачеткой к дружественно настроенным преподавателям собирать зачеты.

Зачем КГБ втащило Иновлоцкого в мое дело, было понятно. У следователя-еврея не было выбора, как только доказывать, что он еще больший католик, чем сам папа, или, вернее, еще больший чекист, чем само ЧК. Назначать следователей-евреев на политические дела было в привычках ГБ не только в Самаре. У генерала Григоренко следователем был сотрудник узбекской прокуратуры Березовский. Тот показал себя истинным интернационалистом, отправив за решетку и украинца Григоренко, и правозащитника-еврея Илью Габая, и еще несколько крымских татар.

Иновлоцкий был, конечно, достаточно хитер, чтобы при желании найти повод остаться в стороне от этого дела. Он мог хотя бы сообщить КГБ о знакомстве с родителями — и положению старшего следователя это не грозило никак. Однако он этого не сделал — пусть не из злости, а по мягкости характера. Чем еще раз доказал максиму, что источник зла в мире не монстры, а вполне обычные люди, которые не сопротивляются злу.

Из людей такого типа нацисты в гетто рекрутировали «еврейскую полицию» — Judischer Ordnungdienst, — осуществлявшую первую, до лагерную, селекцию. Они первыми определяли, кого отправить в концлагерь, а кого нет. К ним лучше, чем к кому-либо другому, подходит изречение Жаботинского: «Мы требуем право иметь своих собственных подлецов, как и другие народы».

«Еврейские полицейские» в большинстве своем кончили плохо в тех же концлагерях, Иновлоцкий родился в стране, история которой подлецам благоприятствует. После СССР и работы в прокуратуре он стал адвокатом в Петербурге.

Его родной брат Леонид — довольно известный композитор, сочинявший музыку для театра и кино, причем к произведениям и авторов-диссидентов в том числе. Ничего из сказанного о следователе Иновлоцком к композитору Иновлоцкому, конечно, не относится. А следователь Иновлоцкий в моем деле выполнял роль как раз «еврейского полицейского».

Однако было заметно, что удовольствия ему эта роль не доставляла. Он избегал смотреть на меня и большей частью прятал глаза в бумаги. Именно так, глядя в стол, он и сообщил:

— Вы привлекаетесь в качестве подозреваемого в совершении преступления, предусмотренного статьей 190-1 УК. Вот постановление, ознакомьтесь.

В постановлении не было ничего интересного. Оно гласило: «Давыдов изготовил и распространил четыре копии книги Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», изготовил другие клеветнические материалы, высказывал в устной форме измышления, порочащие советский государственный и общественный строй». Все.

«Архипелаг ГУЛАГ» был старым делом, по этому поводу я уже получил официальное предупреждение, инкриминировать его, в принципе, не могли. Все прочее было не конкретно. Это я и сообщил Иновлоцкому.

Иновлоцкий пообещал, что «конкретно» будет по предъявлении обвинения, я пообещал тогда и дать показания, пока же отказался.

— А после предъявления обвинения будете давать? — для уверенности спросил Иновлоцкий. С какими-то оговорками я пообещал — просто, чтобы закончить допрос. По практике политических дел я знал, что если у кого-то из сидевших в КПЗ и был шанс выйти на свободу или под подписку о невыезде, то это был не я.

Сокамерники с любопытством расспрашивали меня о допросе. Поинтересовались, сколько сейчас дают «за разговоры», и, узнав, что до трех, успокоили:

— Ну, так жить еще можно. В Тайшете ни за что с червонцем сидели, — сообщил Беляков и по случаю рассказал бородатый лагерный анекдот:

Начальник сталинского лагеря спрашивает зэка:

— За что сидишь?

— Ни за что, — отвечает зэк.

— А сроку сколько?

— Двадцать пять.

— Значит, врешь. Ни за что больше десяти не дают…

Белякова очень заинтриговало, что моим следователем оказался еврей, и на всякий случай он посоветовал не смотреть ему в глаза.

— С евреями надо быть осторожным, — предупредил он. По мнению Белякова, все евреи обладали гипнотическими способностями и могли читать мысли.

Первые сутки ареста закончились. Постоянный спазм горла начинал проходить, я мог разговаривать и даже чуть — смеяться. Физически я чувствовал себя отвратительно, страдая от холода, — круглые сутки мы не снимали верхней одежды и даже шапок. Эти сутки прошли без душа, нельзя было ни вымыть руки с мылом, ни почистить зубы, ни причесаться. Мыло, расческа, зубной порошок и щетка остались в сумке. Ее как забрали на обыске, так и не вернули.

Поздно вечером — или это была ночь? — нас разбудил странный шум в коридоре. Слышался мерный топот десятков пар ног, мент командовал: «Сюда заходи. Куда пошел, нах? В 310-ю, я сказал!» В ответ не слышалось ни единого звука, все происходило в молчании, как будто в КПЗ привезли целую стаю привидений, если, конечно, существуют привидения, которые могут топать и шаркать ногами.

Тайна раскрылась утром. Оказалось, что все КПЗ забили малолетками из воспитательной колонии в селе Рождествене, расположенном на острове прямо напротив города, на другой стороне Волги. Малолетки устроили там бунт. Избили козлов — заключенных, сотрудничавших с администрацией, — ограбили продуктовый склад, сожгли аптеку, предварительно съев все имевшиеся там наркотические препараты, и перед неизбежным штурмом зоны разбежались во все стороны по полям и лесам.

— Один прямо по снегу в носках бежал, так сюда и привезли, — то ли удивляясь, то ли восхищаясь, сообщил мент.

Где-то во второй половине дня толстый мент, который тыкал мне ключом под ребра, вызвал меня в коридор и завел в комнату допросов. Там, как будто он и не уходил, за тем же столом сидел Иновлоцкий. В этот раз мент почему-то остался в кабинете. Он молчал, но грозно сопел, нависая за спиной.

Иновлоцкий предъявил мне серый, цвета прошлогодней травы, лист бумаги. Это было обвинение. Думать о том, что вот на этом невзрачном листочке записано мое будущее, было как-то странно.

Однако это был уже серьезный документ. «Архипелаг ГУЛАГ», в распространении которого я подозревался еще вчера, исчез. Зато появилась целая серия новых преступлений. Я обвинялся в том, что:

— изготовил и распространил рукопись «Феномен тоталитаризма», содержащую заведомо ложные измышления, порочащие советский государственный и общественный строй;

— изготовил текст, озаглавленный «Второго пришествия не будет — недоброй памяти Сталина», также содержащий клевету;

— распространял альманах «Новый журнал», журнал «Вестник Русского христианского движения» и книгу художника-эмигранта Юрия Анненкова «Дневник моих встреч» — также содержащие клеветнические измышления;

— изготовил клеветнический текст под названием «Хартия-77»;

— установил связь с группами диссидентов;

— распространял клеветнические измышления устно — правда, как и ранее, не указывалось, какие, когда и кому.

Я еще не дочитал обвинение до конца, но уже понял, что любой его строчки достаточно, чтобы отправить меня в лагерь на три года — разве что, кроме «связи с группами диссидентов», что не было само по себе криминальным.

— Распишитесь, что ознакомлены, — произнес ритуальную фразу Иновлоцкий. После этого перешел к допросу и начал оформлять шапку протокола: фамилия, имя, отчество, дата рождения и т. д.

Я попросил Иновлоцкого отложить допрос, объясняя тем, что мне надо обдумать обвинение. Иновлоцкий отказался, резонно возразив, что закон требует провести допрос непосредственно после предъявления обвинения. На это я сказал, что тогда он может записать, что от дачи показаний в данный момент я отказываюсь.

Иновлоцкий было попытался заикнуться, что я обязан дать показания, что было нелепо. Советский закон лишал обвиняемого на следствии многих прав, но одно право — право не давать показаний — за обвиняемым твердо сохранялось.

В ответ на отказ Иновлоцкий пригрозил, что тогда он «будет вынужден» взять меня под арест. Мы препирались так еще с полчаса, в конце концов я все же записал в протоколе, что от дачи показаний отказываюсь.

И тогда Иновлоцкий вынул из папки отпечатанный на машинке лист — Постановление о взятии под арест. Бумага уже была подписана прокурором — формулировка Иновлоцкого «будет вынужден», конечно же, оказалась блефом. Стал бы я давать показания или не стал — будучи подписанной, эта бумага неизбежно была бы извлечена на свет.

Напоследок я попросил, чтобы мне разрешили получить вещи из сумки, которые не отдают, — мыло, зубной порошок, щетку, полотенце. Иновлоцкий пообещал, что разрешит.

Не самой неприятной, но все же чувствительной частью допроса стал пинок, который я снова получил от толстого мента на пороге камеры.

В камере я принялся обдумывать свое положение и возможные варианты поведения. «Феномен», конечно, был изъят у меня на обыске, рукопись не была подписана — так что можно было еще попытаться поупираться и отрицать авторство. С другой стороны, экземпляр рукописи взяли у Зубахина — и я зависел от того, какие показания даст он.

У меня начало появляться смутное подозрение, что о том, кто автор «Феномена», Зубахин Иновлоцкому рассказал. Как выяснилось позднее, рассказал он все — и не только про «Феномен». Собственно, меня и арестовали тогда, когда показания Зубахина о том, что я автор «Феномена» (изготовление) и передал ему рукопись (распространение), легли в дело.

«Новый журнал» у меня взяли на обыске, из него могли инкриминировать рассказ Солженицына — все, что было подписано «Солженицын», по определению, было криминальным независимо от содержания.

С книгой Юрия Анненкова «Дневник моих встреч» дело было тоже плохо — она ходила по рукам довольно давно, среди других брал ее у меня и Зубахин. Это были чисто автобиографические заметки художника Анненкова о писателях, художниках и государственных деятелях начала века — в том числе о Ленине и Троцком, чьи портреты он писал.

Анненков издал книгу, уже находясь в эмиграции. Там он мог позволить себе пару — или, вернее, пару десятков — нелестных замечаний об этих персонажах. Среди прочего Анненков свидетельствовал, что мозг Ленина, который был извлечен и заспиртован после смерти, имел атрофированную правую половину — «размером с грецкий орех». Суд точно определил бы это как «клевету» — хотя сомневаюсь, что банку с ленинскими мозгами представили бы на суд в качестве доказательства.

«Вестник РХД» издавался в Париже деятелями еще первой, послереволюционной, эмиграции. По преимуществу там печатались материалы, продолжавшие философскую и политическую полемику начала века типа «Был ли Достоевский антисемитом?» Однако в том же старом номере была и статья Солженицына, и очерк о суде над литератором Габриэлем Суперфином. Все это был чистый криминал.

Манифеста чехословацких диссидентов «Хартия-77» у меня не было. Записал его с радио и печатал с магнитной ленты я, но на чужой машинке. Магнитофонную пленку сразу же затер, и текст на обыске не изъяли. Появление «Хартии-77» в обвинении говорило о том, что обыск прошел не только у меня дома — ее взяли у кого-то другого. Догадка оказалась верной: 28 ноября обыски прошли по Самаре еще в пяти домах.

Все обвинения вместе в 1979 году звучали страшновато. Будущее выглядело теперь столь же мрачным, как полоски неба, быстро темневшие за зонтом. Пока я был на допросе, Чернова забрали из камеры. Беляков объяснил, что того отправили назад в СИЗО — в вечернее время как раз приходил воронок, который забирал из КПЗ свой живой груз.

КПЗ было странным местом. Там находились люди, чьи траектории двигались в разном направлении, совпадая надолго, либо на краткое время только пересекаясь. Сюда привозили уже осужденных — вроде малолеток с Рождественской зоны. Сюда же из следственного изолятора — «с тюрьмы» — воронки доставляли подследственных для допросов. СИЗО находился далеко на окраине, так что следователи, чтобы не тратить полдня на поездки, вызывали своих «клиентов» в КПЗ.

Большинство, как и я, были подозреваемыми — которые за несколько дней переходили с этого статуса в статус обвиняемого и отправлялись «на тюрьму». И одновременно здесь же сидели подозреваемые, которые еще имели шанс вернуться на свободу.

Для них КПЗ было своего рода аналогом чистилища католической церкви. Помучившись несколько дней в холоде на голых досках, они отправлялись домой.

Беляков жил в Чапаевске, под Самарой, и рассказал, как за год до того было раскрыто ограбление аптеки в городе. Милиция просто посадила всех известных ей наркоманов в КПЗ. В обмен на показания предлагали укол — шприц лежал тут же, на столе. На первый день все молчали, на второй начались ломки, на третий кто-то грабителей неизбежно сдал. Этот метод, описанный афоризмом: «Как легче всего поймать льва? Поймать десять и девять выпустить», — помогал раскрыть много преступлений. Если в районе грабили магазин, то на другой день в КПЗ свозили всех, кто ранее был судим за кражу, грабеж или разбой, а заодно и скупщиков краденого — барыг. Кто-то из них наверняка либо сам был виновен, либо что-то знал.

Найдя виновного, прочих за ненадобностью отпускали. Что и было их счастьем, взлетом из Чистилища в Рай.

Оставшиеся же внизу опускались еще ниже.

КПЗ имели еще одну функцию, которая никак не была прописана в уголовно-процессуальном кодексе, — они служили камерой пыток. Сюда привозили для выбивания показаний. В СИЗО ради показаний никого не били — для этого там было достаточно своих поводов, — и следователи поручали эту работу ментам в КПЗ. Последние же представляли собой странную породу существ, которая рассматривала возможность безнаказанно причинять страдание другим живым существам как некий дополнительный бонус в своей работе. Так что пинки и ключ под ребра были всего лишь профессиональным рефлексом и «ничего личного».

В КПЗ просто били, а чтобы не оставлять синяков, били в боксерских перчатках, били валенком, куда был засунут кирпич (сейчас для тех же целей используют пластиковую бутылку, наполненную водой). Подвешивали за руки на наручниках, кому не повезло — того подвешивали вниз головой. Не слышал это про самарское КПЗ, но другой пандемичной по КПЗ пыткой был «слоник». На голову жертвы надевался противогаз, клапан его закрывался. Когда человек терял сознание от удушья, его окатывали водой и продолжали пытать дальше.

Все это рассказал Беляков, обитавший тут уже не в первый раз. Сам он был, похоже, барыгой и сейчас сидел по поводу какой-то квартирной кражи. Человек он был скользкий, что-то все время не договаривал, еще в первый день я стал подозревать его в том, что он подсажен ко мне не случайно. Вообще редко, когда политзаключенный был в камере, где хотя бы один из сокамерников не был наседкой. Сидевшие ранее диссиденты этому меня уже надоумили.

Подозрения укрепились, когда Беляков сообщил, что ожидает если не завтра, то послезавтра оказаться на воле. Его 72 часа, в течение которых, по закону, подозреваемому должно быть предъявлено обвинение, давно прошли, шли уже пятые сутки. Рассчитывая на скорое освобождение, Беляков предложил мне написать письмо на волю и клялся его передать.

Вообще эта схема «внутрикамерной разработки» была очень распространенной. Ее применяли в отношении как политических преступников, так и уголовных. Попавший впервые арестант был доверчивым и оттого становился легким объектом манипуляций. Наседка предлагал передать письмо родственникам или подельникам — оно неизбежно оказывалось в деле.

Все это было известно, но я и не собирался писать ничего инкриминирующего. Поэтому, взвесив, решил, что коли мне уже ничего не грозит, то можно попытать удачи.

Решить было нелегко, осуществить задуманное — еще сложнее. В камере не было ни бумаги — если не считать мелких клочков газеты, которые выдавали на гигиенические нужды, — ни карандаша, ни ручки. Я обшарил все щели в нарах между досок, но ничего не нашел. В этом смысле камера была стерильна.

Все же решение нашлось. Вместо бумаги взял матовую и проклеенную с внутренней стороны бумагой фольгу от пустой пачки сигарет. С инструментом для письма было сложнее. Я пошел китайским путем, слегка упростив его. Китайцы мешали сажу для чернил с маслом. Я поджигал спичку, гасил ее и писал свежим углем, пока писалось, потом снова зажигал — и так исписал углем весь клочок бумаги. Изобретение мне понравилось, и я был им горд больше, чем экзаменом по той же древней истории. Действительно, в каком-то смысле я заново изобрел письменность.

Истратив полкоробка спичек, я написал заявление по поводу ареста, довольно пафосное, — что отражало мое паническое состояние. Однако в нем все же был и месседж — что показаний я не даю. Это было важно, ибо на следствии Иновлоцкий обязательно будет лгать свидетелям, будто бы я уже даю показания и во всем сознался.

Процесс занял весь вечер и полночи, исписанный листочек был свернут в трубочку толщиной примерно с соломинку для питья, его я втер в щель между досками нар. Беляков спал. Если его вызовут «с вещами», то трубочку я успею незаметно передать. Полного доверия он так и не вызывал, так что лучше было не торопиться.

В засыпающем мозгу мелькнула мысль, что сейчас люди где-то изобретают новые модели компьютеров — а я отъехал на «машине времени» куда-то на пять тысяч лет назад и заново изобретаю письменность. Следующей станцией на пути в доисторическую эпоху должно стать что? Наверное, изобретение огня. В ту ночь я еще не знал, что через год буду заниматься именно этим.

Наутро началась борьба за мыло и зубную щетку. Коридорный кратко отказал, отговорившись:

— С разрешения следователя…

— Он разрешил.

— Ничего не знаю, спрашивай у начальника.

Как обратиться к начальнику, мент, однако, не пояснил.

— Какой начальник? Сегодня суббота, — напомнил Беляков.

Это было правдой — прошло всего три дня, но календарь уже выпал из памяти.

Белякова, естественно, тоже никуда не вызывали. В субботу — воскресенье ничего не происходило и не могло происходить, время как будто останавливалось.

Тем сильнее мы удивились, когда в середине дня дверь вдруг распахнулась, в камеру буквально ворвались мент и дежурный офицер с огромным квадратным фонарем. По их лицам можно было подумать, что готовится побег — если не вооруженное восстание. Нас мигом поставили лицом к стене. Под светом фонаря, который держал офицер, мент тщательно обыскал обоих — ничего, конечно, не найдя. Затем они принялись обшаривать углы камеры и нары.

— Есть, — сказал мент и вытащил из щели между досками шконок что-то круглое и металлическое. Пока предмет описывал траекторию в его руке, я заметил, что это была монета. Скорее всего, царский пятак, а то и золотая. Офицер тут же быстрым движением забрал монету себе и сунул в карман.

Вслед за таинственной монетой — как она попала сюда? — мент вытащил из щели и мою ксиву. Офицер развернул ее, посветив фонарем, — на этом обыск закончился.

Дверь захлопнулась, мы с Беляковым остались сидеть, слегка ошеломленные налетом. В том, что он был целенаправлен, не было сомнения — но как они узнали о существовании ксивы! Беляков не мог об этом просигналить, ночью он спал. А даже если бы и был наседкой, то необходимости в обыске не было — ксиву было проще забрать уже у него. Скорее, коридорный мент заметил в дверной глазок, как я писал.

Примерно через час меня забрали из камеры и перевели в другую, этажом выше. Здесь было так же темно и холодно, даже больше. Камера была расположена в конце коридора, отопление добиралось сюда в последнюю очередь.

Здесь стояли только три одноэтажные шконки, сидел я один, но жить на четвертом этаже оказалось интересней. Он весь был забит малолетками с Рождествено. Мальчишки отогрелись, отъелись и уже вовсю гоношились, переговариваясь между камерами через коридор — или на жаргоне, продол, — игнорируя бессильные угрозы коридорного мента.

Их разговоры надо было переводить с матерного на русский, но они описывали бунт в колонии немного иначе, чем передал мент. Бунт начался с того, что козлы — заключенные, сотрудничающие с администрацией, — жестоко избили кого-то из парней. Козлы делали так постоянно — как я понял, дисциплина в колонии держалась именно на избиениях, а не на карцерах и прочих воспитательных мерах. Так что бунт был случаен и, как всякий русский бунт, тоже бессмыслен.

Бунтовщики сожгли оперчасть, ограбили санчасть, где поели все, что хотя бы по названию напоминало наркотики. После чего перед ними встал вопрос, заданный еще русской классической литературой: «Что делать?»

Ждать солдат из внутренних войск не хотелось, но и бежать было некуда: Рождествено стоит на острове среди Волги, лед в это время еще не лег. Тем не менее большинство побежало — резонно рассудив, что пойманных в зоне бить будут сильнее.

Один из эпизодов бунта был довольно пикантен. Ворвавшись в санчасть, малолетки обнаружили там женщину-врача. Можно догадаться, что промелькнуло у нее в голове, когда она оказалась одна лицом к лицу с вооруженными дрынами и озверевшими от насилия парнями. Как минимум решила, что сейчас ее всей колонией изнасилуют и потом расчленят.

Ничего подобного не произошло.

Малолетки деликатно взяли женщину под охрану и провели ее до вахты. В этом они проявили себя большими джентльменами, чем охрана, которая бросила женщину, оставив ее одну среди нескольких сотен уголовников.

Не знаю, что действительно было в их головах — и вряд ли что-то хорошее, — но над всеми висел зэковский закон, один из пунктов которого гласил: лагерный медицинский персонал трогать нельзя. За нарушение этого правила им пришлось бы потом жестоко расплачиваться — собственной задницей.

Как оказалось, зэковский закон гуманизировался параллельно со смягчением государственного режима. При Сталине лепила — лагерный врач — мог запросто получить от уголовников топором по голове.

В остальном все было верно. Ломкими подростковыми голосами малолетки хвалились, кто дольше всех бегал от ментов и кто больше съел колес — таблеток — из лагерной аптеки.

В моей камере по всем признакам тоже совсем недавно сидели малолетки. Об этом свидетельствовала свежая надпись-афоризм, сделанная на нарах карандашом: «Тюрьма не школа, прАкурор не учитель». «А жаль», — подумал я про себя. Осмотрев внимательно щели в нарах, нашел и сам карандаш, вернее, короткий его огрызок — и аккуратно спрятал, как ценность, в бушлат.

Довольно поздно вечером неожиданно хлопнула кормушка. Я было подумал, что мент принес мыло и зубную щетку, но это оказалась передача от мамы. Список продуктов, написанный ее мелким преподавательским подчерком, выглядел в этом интерьере странновато — примерно как коллекция яиц Фаберже, выставленная на экспозицию в сибирской деревне. В передаче был батон белого хлеба, пряники, болгарские сигареты с фильтром, копченая колбаса, маргарин — масло в Самаре уже было трудно достать. Копченая колбаса, впрочем, тоже не продавалась — мама явно мобилизовала какие-то свои знакомства.

На следующий день я решил продолжить борьбу за мыло и добиваться своего любыми способами. Слой накопившейся грязи причинял массу неудобств. Одно ощущение было противным, а приходилось, как прокаженному, еще и чесаться. Вкус во рту был непереносимым настолько, что я даже попытался почистить зубы пальцем, соскребя со стены известку вместо зубного порошка. (В результате во рту остался еще и едкий вкус известки.)

Иновлоцкий меня, конечно, обманул и не отдал сумку с мылом и прочим. Оставалось стучаться к местному начальству. Когда переговоры с коридорным ментом зашли в обозначенный крутым матом тупик, я написал жалобу начальнику КПЗ.

Процедура эта заняла целый день и состояла из двух актов. В первом нужно было получить от коридорного мента бумагу и карандаш, во втором — заставить все это забрать назад. Оба проходили по одному сценарию, который включал в себя долгие зовы, ругань и стук в дверь. Когда руке становилось больно стучать, я разворачивался и молотил по двери каблуком. Это работало, пусть и не сразу. Сначала приходилось выслушивать: «Хрен тебе, а не заявление писать, писатель хренов», а также последовательно обещания разбить мне лоб об стену, отбить печень и переломать ребра.

Часа в четыре, когда пятка от стука уже начала ощутимо болеть, я все же добился своего — получил бумагу и половинку карандаша.

С этого момента мне даже начало нравиться в тюрьме. По той же причине, по которой Форресту Гампу нравилось воевать во Вьетнаме, — здесь всегда было чем заняться. Приближался конец смены — а дел было невпроворот. До конца смены надо было сдать заявление назад — иначе приходил новый мент, и весь спектакль, как я подозревал, пришлось бы играть с самого начала.

Так и произошло. Вступивший на смену мент ничего не знал и отговорился: «Отдашь утром».

За всем этим театром с интересом наблюдал мой новый сосед. Это был уголовник страшноватого вида, со щербатым лицом деревенского серийного убийцы. Наверное, и я тоже выглядел страшновато на пятый день заключения без расчески и бритвы — так что, взглянув на меня, он даже притормозил на пороге. Спросил, за что сижу, узнав, что политический, уже спокойно устроился на соседних нарах.

Сосед попал за решетку в третий или четвертый раз, и снова за ограбление магазина. Как опытный зэк, он большей частью спал, просыпаясь, закуривал «Беломор» — мой болгарский «Опал» он забраковал как слишком слабый — и лежа курил, глядя в потолок. Не нужно было быть психоаналитиком, чтобы догадаться, что он переживает свой грядущий новый срок.

Мои препирательства с ментами он воспринимал, кажется, комично. Его удивляло, что столько шума из-за какого-то мыла.

— Не гоношись: привезут на тюрьму, там сводят в баню, — успокаивал он меня. Наверное, по философии жизни сосед был истинный христианин, и перспектива бани в некой будущей жизни вполне компенсировала для него отсутствие мыла и зубной щетки в этой.

Жизнь с колбасой, маргарином и белым хлебом стала как будто бы веселей. Утром я сделал зарядку и даже попытался, раздевшись до пояса, смыть холодной водой наросшую грязь. Эксперимент оказался неудачным. Мало того что ничего не смыл, пришлось еще намочить рубашку, чтобы использовать ее вместо полотенца. В холоде и сырости камеры она не сохла — в конце концов, я надел мокрую и сушил ее уже своим телом. (Только потом мне объяснили, что это был лучший способ получить туберкулез.) Чтобы согреться самому, я время от времени пускался приседать или отжиматься от пола.

Других занятий, впрочем, все равно не было. Оглядывая в сотый раз стены, я чувствовал, как острое чувство несвободы, накрывшее меня при аресте, постепенно сменяется хронической тоской. Тоской столь тяжелой, что совершенно непроизвольно появлялись позывы сделать что-то такое, что хоть на момент может прервать тянущуюся «несобытийность».

В тюремных мемуарах Анатолий Марченко рассказывал о чудовищных эпидемиях членовредительства, которые охватывали целые камеры. Зэки вскрывали вены, взрезали живот или, подражая Ван Гогу, отрезали себе уши, прибивали гвоздями мошонку к нарам. Когда я все это читал, то не мог постичь умом и принимал за помешательство. Теперь я начинал понимать, что подвигало их на эти дикости.

С утра главной задачей было всучить коридорному менту заявление. Заступивший на смену мент, конечно, не взял и отговорился, что надо подавать лично начальнику. КПЗ напоминал некую вырождающуюся церковь. Никто из членов клира — то есть ментов — не мог ничего сделать, ибо всем управлял Верховный Бог. При этом, как к Богу обратиться, чтобы он услышал, — этого тоже никто не знал.

Все же, почти убив каблук о дверь и пообещав вскрыть вены — эту формулу я взял взаймы у соседей-малолеток, выяснив, что она работает, — после обеда я добился от мента, чтобы он заявление забрал.

На то, чтобы переместить клочок бумаги из одного конца коридора в другой, ушли сутки. Исходя из этого я рассчитал, что путь с третьего этажа на первый, к начальнику КПЗ, займет еще сутки. Расчет оказался почти верным: только в середине следующего дня меня вызвали к Верховному Богу — начальнику КПЗ.

Бог был в чине майора и обитал в тесной комнатушке, где с трудом умещался даже стол. На вид Богу было изрядно за пятьдесят, как полагалось Вседержителю, он был сед — и вообще был создан по образу и подобию человека. По крайней мере в его речи и обращении не замечалось никаких агрессивных ментовских интонаций и злобы. Бог внимательно оглядел меня и объяснил, что, конечно же, отдал бы мне сумку и вещи, но их у него нет.

— Как нет? Забрали ваши люди.

— Забрали и отдали следователю… или кому-то там еще… — добавил он и, изобразив гримасу откровенной неприязни, кивнул в сторону соседнего здания КГБ.

Было известно, что в МВД не любят чекистов — однако наблюдать эту нелюбовь воочию было занятно. Своей честной мимикой и тоном майор даже вызвал у меня некое подобие симпатии.

Оказалось, он знал моих родителей — ибо когда-то давно у них учился. Почему-то стал рассказывать, что с нового года вводятся новые правила распорядка и режима в КПЗ. Судя по тому, что он рассказывал, новые правила от старых не очень отличались. Напоследок спросил, есть ли какие просьбы. Я попросил только то, о чем мечтал уже несколько дней, — мыло. Как ни странно, но поздно вечером мент кинул в камеру крошечный кусочек черного хозяйственного мыла. Мыло противно воняло, но я с удовольствием вымыл им руки и лицо — устраивать снова обливание холодной водой в мерзлой камере я уже не решился.

Я сильно разозлился на Иновлоцкого. Мелкая тактика пакостей, усложнявших жизнь диссидентам и стоявшая ровно на полдюйма за гранью этики и закона, была типичной для КГБ. Понятно, что Иновлоцкого мало трогало, каково было мне сидеть неделю без мыла, полотенца и зубной щетки. Было бы странным, если бы еврейского полицейского заботил комфорт отъезжающих в концлагерь. Однако Иновлоцкий сознательно врал и зачем-то пытался своим враньем чекистов прикрыть.

Поэтому, когда на следующий день Иновлоцкий вызвал меня на допрос, я с порога заявил, что никаких показаний давать не буду и не буду подписывать протокол. Есть показания или нет — его головная боль, не моя.

— И вообще, где мои вещи — вы же их обещали?

— Этот вопрос мы потом решим, Виктор Викторович, — пытался уйти в сторону Иновлоцкий.

Со злости я уперся и попросил не тратить времени и сразу отправить меня в камеру. Иновлоцкий пригрозил, что отказ от показаний мне «повредит и затянет дело».

— А куда мне торопиться, если я уже в тюрьме?

Иновлоцкий глядел в пол и ничего не ответил, на том мы и расстались.

Вернувшись в камеру, я рассмеялся — чем даже испугал моего молчаливого сокамерника. То be or not to be? Давать показания или не давать? Вот в чем вопрос. Вопрос решился легко, с плеч упала вся тяжесть выбора, пусть на чашу весов и легла какая-то невесомая пушинка — мыло, зубная щетка. Может быть, историки ошибаются, думая, что Цезарь перешел Рубикон, потому что хотел стать диктатором? Вдруг в Риме у него просто осталась зубная щетка?

Шестого декабря к концу подходили первые десять дней заключения. За это время я научился многим вещам, которые были совершенно необходимы человеку, жившему в конце двадцатого века. Колотить в дверь сапогом, угрожать перерезать себе вены, вытираться рубашкой, писать паленой спичкой на сигаретной обертке, спать в шапке и сапогах на голых досках. Мгновенно выработались зэковские привычки — и, когда мент повел меня заново снимать отпечатки пальцев, руки сложились за спиной уже автоматически.

Зачем нужно было делать это еще раз, объяснила женщина-криминалист. Оказалось, что при первом снятии мент переусердствовал в садизме, пытаясь свернуть мне пальцы, и те отпечатки не читались.

— Бог все видит, — прокомментировал это сосед, пожевывая «Беломор». Похоже, он, действительно, был христианин.

Вечером того же дня меня увезли на тюрьму — в СИЗО.

В СИЗО меня привезли в полубессознательном состоянии.

Очнулся на цементном полу в привратке — камере, куда без разбора запихивали всех новоприбывших. Зэки сказали, что вышел из воронка своими ногами — хотя состояние было, как после обморока. Голова кружилась, в горле стояла тошнота, во рту — угарный бензиновый вкус.

Из камеры КПЗ меня вытащил тот самый толстый мент, который в первый день обвинял в шпионаже. На этот раз он не тыкал ключом в бок, но, выведя из дверей к воронку, толкнул так, что, если бы я не увернулся, то выбил бы себе зубы о его металлическую ступеньку — но получилось так, что просто ударил коленку. Поднявшись, протиснулся внутрь машины.

— У-у-у! — загудели скучавшие во чреве воронка зэки. — За что, земляк?

— За политику…

— Ну, сразу видно: в очках, профессор!..

Их представления о профессорах были довольно странными. С десятидневной щетиной и длинными немытыми волосами, я должен был больше походить на афганского моджахеда, чем на профессора. Впрочем, в свете единственной тусклой лампочки трудно было рассмотреть даже свой нос — не то что чужое лицо.

Воронок тронулся, и вместе с другими стоявшими зэками я тут же рухнул на людей, сидевших вдоль стенок. Мы еще не успели выехать из ворот МВД, как стало понятно, что машина, которая вроде бы предназначалась исключительно для перевозки людей, для этого была приспособлена наименее всего.

Воронок 1970-х годов — как и воронок современный — мало чем отличался от его предка, бегавшего по улицам во времена сталинского террора. Он представлял собой стальной куб, поставленный на шасси грузовика, размером примерно три метра на три — этапные воронки, принадлежавшие внутренним войскам, были побольше, милицейские поменьше. По обе стороны от входа в куб размещались еще два или три одиночных отсека — стаканы. Они были предназначены для женщин или особо опасных преступников. В них, правда, часто засовывали и по двое.

Сидений в обычном понимании внутри куба не было. По периметру шла лишь узкая деревянная скамейка, на которой толком не уместился бы и ребенок. На ней вплотную сидели человек двенадцать — уже на выезде из КПЗ в кубе нас было больше. Далее воронок начал объезд городских отделений милиции и судов, и с каждой остановкой «пассажиров» все прибывало.

Стоявшие зэки были вынуждены постоянно балансировать, как серфингисты, ибо на внутренней стальной поверхности куба не было ни ручки, ни даже болта, за которые можно было бы уцепиться. Люди старались сохранять равновесие, упираясь руками в потолок, но силы инерции, земного притяжения, а главное, качество российских дорог — все вместе работало против нас.

Стоило воронку тормознуть у светофора, переехать трамвайный путь или подскочить на ухабе, как все мы дружно валились то в одну, то в другую сторону — и всегда на головы других, сидевших внизу зэков.

— У-у-у, сука! — кричали тогда водителю, пусть он ничего и не слышал у себя в кабине. — Осторожней, нах, давай — дрова везешь, что ли?..

Сидевшему внизу парню, видимо, надоели мои периодические падения, и он предложил пристроиться у него на коленях. Я сделал это с удовольствием, проехав оставшуюся часть пути в относительном комфорте. Позднее выяснилось, что услуга была платной: доехав до тюрьмы, я не нашел в кармане бушлата пачки маргарина — последнего, что осталось от передачи.

Воронок между тем двигался по сложной траектории, объезжая городские суды и отделения милиции. С каждым новым «пассажиром» из куба вытеснялся некий объем воздуха, и дышать становилось все труднее.

Окончательно в газовую камеру воронок превратился на въезде в СИЗО, где мы попали в «пробку», которую образовали воронки, возвращавшиеся со всех районов, а потом на вахте СИЗО. В этом крытом загоне предыдущие воронки уже простаивали какое-то время с работающими двигателями, так что воздух стал густо токсичным и внутрь куба повалил чистый угарный газ.

Я уже не чувствовал жары, духоты, пота, обволакивавшего все тело, ничего — кроме рывков тошноты, грозивших вот-вот прорваться наружу.

Очнулся я на цементном полу камеры. Она была вся забита людьми. Пяток счастливчиков занимал места на единственной короткой лавке, прочие — валялись ничком на полу либо сидели, оперевшись о стену. Никто не разговаривал и даже не курил — наверное, так должны были выглядеть спасенные пассажиры с «Титаника».

Часа через два из камеры начали выводить людей мелкими группками, она постепенно стала освобождаться. К полуночи остался только я один. Устроился на лавке, чтобы в дремоте не упасть на пол, балансировал и попытался заснуть.

Позднее этот сценарий повторялся во всех тюрьмах. На моем личном деле должен был стоять какой-то особый гриф, и принять решение, в какую камеру меня отправить, могло только высшее начальство — ДПНСИ, дежурный помощник начальника следственного изолятора, — а тюремное начальство всегда и всюду, как олимпийские боги, было далеко и трудно досягаемо.

Уже среди ночи в дверях появился пожилой усталый надзиратель, который задал дурацкий вопрос:

— А ты что здесь делаешь?

На глупый вопрос я тоже ответил что-то глупое вроде: «Шел мимо, решил отдохнуть».

Мент хлопнул дверью и исчез, через какое-то время вновь появился, но уже с папкой моего личного дела в руках.

Он поднял меня и повел по подземному коридору, освещенному тусклыми лампочками, горевшими еще к тому же через одну. Значительные участки пола были залиты водой, через которую приходилось перебираться по наспех брошенным доскам. Я бы не удивился, если бы для завершения этой средневековой сцены где-нибудь за поворотом подземного хода горели уже смоляные факелы.

Мы вышли к лестнице, которая вела наверх, ко вполне заурядному деревянному окошку, в котором сидел зэк из хозобслуги. Он выдал мне тюремное имущество:

— мешочек, наполовину заполненный комками ваты, — это называлось «подушкой»;

— серую наволочку;

— тощее байковое одеяло;

— серый холщовый мешок — матрасовку, — который в тюрьме используют вместо простыни, надевая на матрас;

— вафельное полотенце размером не больше пары носовых платков;

— алюминиевую кружку и ложку.

После легкого шмона — особо ничего искать мент не старался — мы двинулись дальше и оказались в бане.

Это было счастье. Наконец можно было отмыться от грязи, скопившейся на теле за десять дней. От банщика у меня имелся кусочек хозяйственного мыла размером с половину спичечного коробка. Он мигом смылился, что ничуть меня не расстроило, ибо на полу валялось много еще вполне пригодных обмылков.

Каким-то кусочком мозга я понимал, что зрелище сбора обмылков со склизкого грязного пола вызвало бы у стороннего человека омерзение — но я точно знал, что, если бы его продержали десять дней в КПЗ без мыла и душа, свое мнение он изменил бы очень скоро.

Я плескался, как радостный пингвин, мылил и смывал пену, быстро приспособил вместо мочалки полотенце — его все равно хватило бы только на то, чтобы вытереть лицо. Я скреб многодневную грязь отросшими первобытными ногтями — и все это было настоящим счастьем.

Увы, банное счастье, как и всякое другое, было быстротечным. Банщик уже позвал меня раз, на что я даже не откликнулся — после чего он просто перекрыл горячую воду, и хлынувшие ледяные струи выгнали-таки меня назад в предбанник.

Здесь раздевалась следующая группа зэков — судя по лагерной униформе, уже отбывающие срок трое молодых парней.

— Какая статья, земляк? — окликнул один из них.

— Сто девяностая прим, — сообщил я, ожидая удивления, ибо убедился, что уголовники политических статей не знали.

Но зэк удивил меня сам:

— Распространение заведомо ложных?..

— Откуда знаешь?

— У нас самих такая же…

— За что?

Парень молча наклонился, придвинув поближе голову. На его лбу розовел прямоугольник свежей кожи — сквозь которую все равно проступали синие буквы татуировки: «Раб КПСС».

Беглой скороговоркой парень рассказал, что, отбывая срок за уголовные преступления, они втроем протестовали против избиений и голода в зоне — все действительно выглядели очень истощенными — и сделали друг другу такие наколки. Приехавшие в зону чекисты распорядились кожу вырезать, и ее немедленно вырезали — без анестезии. После чего возбудили новое дело и только сегодня осудили — всем добавили по три года.

Встреча была моментальной — внезапно появившийся надзиратель в тот же миг утащил меня за рукав дальше в коридор.

Мы еще шли куда-то подземными ходами, наконец, вышли в тупиковый коридор, по одну сторону которого были двери камер, а у противоположной стены валялись кучей матрасы. Схватив по команде один из них в охапку, я шагнул в открытую ментом дверь, она захлопнулась.

И я очутился в полной темноте.

Темно было уже в КПЗ, но камеру КПЗ по сравнению с этой норой можно было бы считать ярко освещенной ареной. Медленно глаза начинали различать контуры стен, на них какие-то световые пятна. Потом из темноты постепенно проявилась тусклая лампочка — ватт, наверное, на пятнадцать, не больше. Она просвечивала сквозь мелкие отверстия в металлическом листе, закрепленном в нише над дверью. Повинуясь оптическим законам интерференции, лучи света ложились на пол и стены причудливыми круглыми полутенями, ничего толком не освещая.

Методом тыка, выставив руки вперед, я определил положение углов и стен. Потрогал откидной деревянный щит, на котором предстояло спать. Затем обнаружил расположение крана, больно ударившись о него локтем. После этого понять местонахождение толчка уже не составляло труда. Больше в камере ничего не было, если не считать чуть теплой батареи — то ли в борьбе с еще неведомым тогда глобальным потеплением, то ли, чтобы жизнь зэкам не казалось малиной, батарея была сокращена до двух секций. Спать снова предстояло во всей одежде. На этом я закончил спелеологические изыскания — сил больше не было.

На другой день я с удивлением обнаружил, что в камере было еще и окно. Оно размещалось в метровой толщине стены и, как и в КПЗ, было забрано зонтом. Где-то около полудня на пару часов там проявлялись серые полоски — с тем чтобы вскоре «окно» снова зияло черным провалом, как будто бы выходило не на свет божий, а прямо в тоннель к центру земли.

Камера была карцером, но использовалась и как обычная одиночка. Обитатели одиночек получали еду каждый день — в отличие от наказанных, которым через день перепадала только пайка хлеба. Мне же наутро выдали две столовые ложки сахарного песка, миску каши и, конечно, дневную пайку — законный тюремный фунт[29].

Я не мог толком разглядеть еды и оценивал ее вслепую — как и ел. Однако сразу же вспомнились дифирамбы соседа Чернова кормежке в КПЗ. От тюремной каши не пахло ни хлопковым, ни конопляным, ни даже машинным маслом — никаким. Давали ее тоже примерно треть от порции в КПЗ и, чтобы набрать полную ложку, с самого начала приходилось скрести ложкой по донышку.

Тюремный хлеб — вопреки популярной метафоре — оказался отнюдь не горек, но очень кислым. Крупные крошки выдавали, что после выпечки его уже успели заморозить, видимо, на улице — и разморозили вновь.

В этой пещере я просидел пять дней, лишь дважды выходя на свет божий — вернее, тюремный. Эта сцена со стороны должна была выглядеть забавной: тюремный свет был неярок, но все равно после привычной темноты на несколько секунд ослеплял. Меня заносило в стенку, надзиратель сзади направлял меня тычками, как пастух дурного теленка.

Служебные кабинеты были расположены на втором этаже, там еще раз сняли отпечатки пальцев и сфотографировали, в другой раз надо было пройти медосмотр.

На надзирателя, снимавшего отпечатки пальцев, статья 190-1 УК произвела сильное впечатление.

— Вот ведь гад, родину продавал! — взывал он к патриотическим чувствам женщины-фотографа. — Да за такое надо сразу стрелять!..

Медосмотр проходил в холодной комнатушке, где сидела женщина-врач, укрытая сверх белого халата еще и форменным зеленым бушлатом. Здесь мне не повезло: только успел выполнить приказ раздеться догола и встать на положенный резиновый коврик, как в кабинет заскочил мент-офицер.

— Коля! — радостно воскликнула врач (хотя, возможно, это был и Ваня). — Где же ты был? Мой про тебя все спрашивает…

— В отпуске, — так же радостно отвечал Коля-Ваня, — в деревне.

И с удовольствием пустился в описания радостей деревенского быта, рыбалки и прочего. Все это время я переминался с ноги на ногу на коврике, прикрывая гениталии руками от холода. Когда рассказ дошел до неизбежных самогонки и парной бани, не выдержал и спросил:

— Я вам здесь не мешаю?

— Еще раз вякнешь, ебну так, что костей не соберешь, — не оборачиваясь, пообещал Коля-Ваня. Врач, однако, пугливо ткнула пальцем в мое личное дело. Коля-Ваня повернулся и посмотрел на меня уже внимательно. Взгляд был именно такой, с каким, действительно, могут ебнуть, что «костей не соберешь». Врач быстренько провела медосмотр.

Он состоял из осмотра промежутков между пальцами на предмет чесотки, полового члена — на тему сифилиса, гонореи и прочих побочных радостей интимной жизни, в заключение врач заглянула в зад. Она что-то черкнула в личном деле — после чего можно было, наконец, одеваться — и вернуться в свой подвал.

Возвращение из путешествий по этажам назад в пещеру было пыткой. Снова за спиной хлопала дверь — ис головой накрывала темнота. Казалось, что заперли то ли в шкафу, то ли в кладбищенском склепе — первые минуты трудно дышалось, пусть это ощущение и было чисто психологическим.

По странному совпадению в последнем классе школы — примерно тогда же, когда мне приходилось заучивать Байрона для уроков английской литературы, — я прочел в популярном научном журнале об опытах по sensory deprivation[31]. Подопытных помещали в куб, заполненный теплым глицерином, оставляя лишь трубку для дыхания. Лишенные каких-либо ощущений, они уже через полчаса начинали галлюцинировать. Я боялся, что нечто подобное может произойти и со мной.

Действительно, первым отказало ощущение времени. Спал я кратко и несистемно — между едой и едой, — просыпаясь, никогда не мог сказать, утро то было или вечер. Кормушка служила своего рода часами: если через нее давали хлеб и кашу, это значило, что утро, если только кашу — то вечер.

Со слухом тоже что-то происходило. Неоднократно казалось, что кто-то разговаривает за окном. Я подбирался к окну как можно ближе, но так и не мог разобрать ни слова, да и вообще понять, была ли это человеческая речь или какой-то неживой звук вроде бульканья воды. Иногда, когда я просыпался, вроде бы казалось, что меня будил сильный стук по трубам, однако въяве этот звук никогда не повторялся.

Однажды услышал какой-то шорох внизу, под доской, на которой спал. Чиркнув спичкой, убедился, что это была не галлюцинация — и мелкая серая тень проскочила вдоль стены. Открытие даже успокоило: собственно, было бы странным, если бы в такой идеальной крысиной норе не было крыс.

Хуже всего стало, когда я услышал пение — приятный женский голос выводил какую-то грустную мелодию. Тут я уже не на шутку испугался. Вспомнились сирены — только зачем они перебрались из теплого моря в тюремный подвал?

Оказалось, все было проще — и голос был мужской, только подростковый, высокий. В карцере, через пару дверей от меня сидел парень, и с трудом, но мы смогли переговорить через коридор. Я узнал, что парень сидит за убийство, был уже признан невменяемым и ожидал суда и отправки в психбольницу.

Вообще-то таких заключенных полагалось держать в особой камере для душевнобольных, но она была одна на всю тюрьму, и там уже сидел подельник моего соседа. Соединять подельников до суда было запрещено — и тюремное начальство не нашло ничего лучшего, чем посадить парня в темный карцер, где и нормальный мог бы сойти с ума. Видимо, тюремное начальство руководствовалось правилом, что дважды с ума сойти нельзя, так что хуже не будет.

Как ни странно, мой сосед не проявлял никаких признаков повреждения рассудка — он был довольно разумен, хотя тоже не знал, какой сегодня день. Он сидел в подвале уже с октября и мало интересовался такими условностями, как ход времени. Достоевский считал, что время есть отношение бытия к небытию, и поскольку говорить о полноценном бытии в подвале было бессмысленно, то, собственно, и существование времени, с философской точки зрения, тоже здесь было под вопросом.

Однако, опровергая философию, время просачивалось через другую щель. Сосед жаловался, что из подвала никогда не выводят в баню и его белье уже начало тлеть (из-за холода спал он так же, как и я, во всей одежде). По свежей памяти КПЗ я от души ему посочувствовал.

Походя, парень рассказал, что сидел со Славой Бебко, и объяснил, в чем была причина Славиных конфликтов с другими зэками. Еще в вольные времена на Славу нападали приступы «аутизма» — тогда на какие-то периоды он исчезал, не общаясь ни с кем. В тюрьме под воздействием стресса на него, вероятно, тоже накатил такой приступ. Слава перестал следить за собой, стираться, нарушал простые зэковские законы — вроде того, что нельзя встать к толчку пописать, если в камере кто-то ест.

Сначала ему объясняли, потом били. В конце концов, заставили есть мыло, определив тем самым в низкую тюремную касту — чушек, или чуханов. Слава все равно ничего не понял, спасаясь от избиений, стучал в дверь надзирателям — или, на жаргоне, ломился, — что законом тоже запрещено, и в итоге оказался в обиженке. А это уже было названием для камеры самой низшей касты — петухов, пидарасов.

Славу было жалко. Он напоминал европейского путешественника, случайно оказавшегося среди племени каннибалов. Сам же я только запоминал все do's and don't do[32] — чтобы не оказаться в той же ситуации.

В какую-то ночь или поздний вечер мне приснился странный звуковой сон. Как будто бы я снова оказался в КПЗ и по коридору снова вели малолеток из Рождествено. Вроде бы слышал топот и молчаливое шарканье ног по коридору. Утром от всего этого отмахнулся и оказался неправ — в карцеры, действительно, завезли тех самых малолеток.

После завтрака начались звучные переговоры из камеры в камеру:

— Нонночка, любимая, ну куда же от меня ушла? У нас только отношения наладились, такая любовь — а ты?..

— Твою Нонночку я всю ночь драл, — отзывался из другой камеры басистый голосок. — Так что, как говорится: «была тебе любимая, а стала мне жена»…

— Шуруп гад поганый, мою девушку любимую развратил! Своим крученым хуем ей в разные места двигал… А ты, Нонка, сука, — блядь настоящая: даешь любому… Нет, пацаны, вы только посмотрите, какая блядь!

Персонаж-петух по кличке Нонна не отзывался, но громкий хохот из камер свидетельствовал, что шутка удалась.

Малолеток увели из подвала еще до обеда, и вокруг снова установилась глухая тишина.

Вспоминалось что-то из древней истории. В одной римской тюрьме в темных камерах тоже содержались заключенные — вина которых была недостаточна для смертной казни, но слишком велика для обычного телесного наказания. Пищу им подавали из темного же зала наверху — так, чтобы ни один луч света не проникал в подвал. Темнота уже была наказанием сама по себе.

Темнота порождала зрительные галлюцинации. Время от времени казалось, что пятна мутного света на стенах меняют свое положение. Я точно знал, что этого не могло быть, но все же иллюзия была столь убедительной, что для ее разоблачения пришлось делать отметки на стене черенком ложки.

Сделать это было непросто: на ощупь оказалось, что вся стена была покрыта так называемой шубой — заведомо неровным слоем цемента, похожим на сильную рябь на воде. В тюрьмах так часто заделывали стены — чтобы зэки не могли на них ничего писать и таким образом оставлять месседжи друг другу[33].

Это не помогало — и здесь, чиркая спичками, я рассмотрел сделанную карандашом надпись: «Леха Рыжий. Чапаевск. Ст. 102. Расстрел». Стояла и дата — 30 ноября 1979 года, так что осужденный за убийство Леха сидел здесь совсем недавно — ровно в то время, когда я был в КПЗ. Поелозив по стенам еще, я обнаружил целый мартиролог — разные имена и города, но все надписи оканчивались одинаково кратким «расстрел». Оказалось, эта камера служила еще и камерой смертников — до того, как их увозили дальше в тюрьму в Сызрани. Там они сначала долго дожидались решения кассационного суда, потом ответа на прошение о помиловании — ну и, в худшем варианте, смерти. В Сызрани их и расстреливали.

«Игнат. Зубчаниновка. Расстрел», «Роман. Тольятти. Расстрел», «Блоха. Серноводск. Расстрел». «Вован Лысый. Расстрел. Привет пацанам с Безымянки» — последняя запись была самой старой, ей был почти год, так что к этому времени Вован Лысый, по всей вероятности, слал привет пацанам с Безымянки уже с того света.

Увлеченный своим занятием, я не расслышал шагов за дверью, ключ стукнул в двери, она распахнулась неожиданно.

На пороге стоял эсэсовский офицер.

Иллюзия продолжалась ровно секунду — столько потребовалось глазу, чтобы привыкнуть к свету из коридора, на фоне которого фигура стоящего на пороге офицера казалась абсолютно черной, а форма эсэсовской.

Офицер был, конечно, советский — сходство возникло из-за высоких сапог и старомодных галифе. Впрочем, я тут же заметил, что офицер и на свету был очень похож на эсэсовца, какими их показывают в кино: худой, с военной выправкой и плотно сжатыми губами — к тому же блондин.

— Начальник режима учреждения ИЗ-42/1, подполковник Мальковский, — произнес он с интонацией киборга, после чего принялся меня молча рассматривать.

— Жалобы, просьбы есть?

— Нет, — я опешил. — Все нормально.

Киборг еще пристальней посмотрел на меня:

— Вопросы есть?

— Прогулка будет? — спохватился я.

— Из карцера не положено. Переведем — будет.

Тут что-то дернуло меня за язык:

— Можно не переводить? Меня здесь все устраивает. Будет прогулка — могу сидеть тут и дальше все следствие.

Мне показалось, что в глазах Мальковского появилось какое-то выражение, хотя расшифровать его я не смог.

— Ну, думаю, мы найдем для вас что-нибудь получше.

Аудиенция закончилась, дверь закрылась.

Потом я часто видел Мальковского, спрашивал о нем зэков и пришел к выводу, что, по всей видимости, он, действительно, был не человек. Никто не мог сказать о нем ничего определенного. Он никому не давал каких-либо льгот, очень редко удовлетворял даже те просьбы, которые существовали в рамках тюремного режима. С другой стороны, по сравнению со многими другими островами ГУЛАГа на самарском царили довольно вегетарианские нравы. Здесь надзиратели не устраивали периодических и немотивированных массовых избиений заключенных, как в Ростове, не травили их собаками, как в Новосибирске. Были или нет в ИЗ-42 / 1 специальные камеры — пресс-хаты, — где прирученные уголовники выбивали явки с повинной из подсаженных к ним арестантов, я так и не выяснил. Так что отсутствие свойств на поверку оказалось далеко не самым плохим свойством для тюремщика.

Мальковский не обманул, и где-то через сутки мент вызвал меня «с вещами» и повел наверх, на второй этаж, в коридор небольших камер — спецов. По дороге, наконец, выяснилось, какой сегодня день. Тут оказалось, что я пробыл в «крысиной норе» неполные пять суток — но ощущение было, что прошло как минимум дней десять.

Надзиратель запустил меня в пустую камеру под номером 47, и с порога я задохнулся — от света. Уже был вечер, но здесь было светло. Свет шел не из окна — закрытого, как обычно, зонтом. Он струился от лампочки, висевшей на шнуре под потолком. Светлым был побеленный потолок и стены — окрашенные синей краской лишь наполовину. Позднее выяснилось, что лампочка была не очень сильной, всего 60 ватт, но после подвала казалось, что вышел на солнечный берег моря.

Здесь было чисто и сухо, чистыми были цементный пол, стол и четыре пары двойных шконок. Шконки были хуже, чем в КПЗ. Если там ложем служил сплошной ряд досок, то тут оно состояло из нешироких металлических полос, между которыми зияли провалы. Спать предстояло на решетке. Предыдущие обитатели камеры оставили мне в наследство и свое ноу-хау для улучшения постели: на шконках был уложен в меру толстый слой газет.

По газетам определил, что обитателей вынули из камеры только сегодня. Лежавшая на столе газета была сегодняшнего числа. На ее полях вились какие-то бессмысленные узоры карандашом, и там же кто-то нарисовал портрет-скетч. Лицо с длинными волосами, прямой пробор, борода. Рисунок был довольно точен — это был Борис Зубахин.

На этом все встало на свои места. Камера 47 была камерой для «клиентов» КГБ. Ранее тут сидел Зубахин, где-то тут должны были быть и жучки. Оставалось только выяснить, с кем я должен был разговаривать, чтобы жучки могли что-то записать.

Ждать пришлось недолго.

Не прошло и часа, как дверь открылась и через нее, сильно хромая, проковылял новый заключенный. Внешне он был похож на дикобраза — разве что с более острым носом. Это был немолодой человек, почти старик, в помятом костюме и с теплым пальто подмышкой. Кроме пальто, он держал в руках еще два довольно больших мешка. Сходство со зверем происходило из-за жестких и необычно длинных для тюрьмы волос, зачесанных назад.

Он глянул на меня недобрым взором, что-то буркнул вместо приветствия и уселся на шконку, выставив несгибаюшуюся ногу вперед. Ни слова не говоря, разложил свои мешки и стал перебирать содержимое — большей частью еду. Потом уложил мешок с колбасой и маслом на подоконник, а сахар-печенье остались во втором. Его он положил себе под подушку — видимо, опасаясь, что я ночью могу что-нибудь украсть.

Только после этого он вперил в меня неприятный взгляд — который сразу напомнил земноводные глаза чекистов — и спросил:

— За что?

— Статья 190-1.

— А-а, — знающе протянул хромой. — Значит, диссидент?

— Диссидент, — ответил я и, чтобы не продолжать разговора, закрылся на шконке бушлатом с головой, в камере вообще-то было прохладно. Настроение было безвозвратно испорчено.

Хромой, однако, не унимался, он был явно разозлен чем-то — видимо, как раз переводом в эту камеру — и, наверное, считал, что я имею к его неприятностям отношение:

— Диссидентов развелось. И чего вы все мутите, что от вас простым людям только неприятности? Вы вообще чего хотите?

— Свободы.

— Свободы, на хрен? Ну, вот она тебе — твоя свобода: сиди теперь здесь и жри казенную баланду. На это я уже отвечать не стал.

— Пааадъем! — стук металла о дверь. — Пааадъем, быстро!

Где я? — вопрос, который уже который день задаю себе спросонья.

В тюрьме — где еще?

В жестком режиме тюрьмы было свое очарование монастырского устава, и временами казалось, что в монастырской келье я и нахожусь — этого впечатления не портили даже решетки, тем более что в русской истории монастыри и тюрьмы неоднократно менялись местами.

Ежедневная рутина, казалось, словно скрижаль, красовалась на стене. На ней висели «Правила внутреннего распорядка». Каждый день в шесть утра динамик в нише над дверью взрывался грохотом, сигналя подъем. Он играл аккорды государственного гимна — и, думаю, каждый из миллионов советских зэков, кого годами будили эти звуки, уже никогда не мог слушать их без ненависти. Гимн вытаскивал из свободного мира снов в мир несвободы, и контраст был слишком силен, чтобы сердце мгновенно не сжималось от боли. Холод камеры, решетки, опостылевший свет негасимой лампочки под потолком, сбившиеся ватные внутренности тонкого матраса. Таково было начало тюремного дня — и не было утра, когда в этом мире хотелось бы просыпаться.

Хорошо, что «Подъем!» еще ничего не означало, достаточно было только накрыть постель одеялом и дальше можно было, укрывшись бушлатом, лечь поверх и досматривать сон. В половине седьмого все же требовалось встать — раздавали пайку с сахаром и чай. В семь в камеру подавали скудный завтрак, обычно кашу из сечки или «уху» — жиденький рыбный суп с ложкой крупы на донышке.

В восемь происходила проверка. Зная, что я сидел один, дежурный по корпусу — корпусной — в камеру не заходил, только открывал волчок. Я же рапортовал: «Один», — и корпусной убегал куда-то дальше.

Исключение составлял только Мальковский — почему-то в свое дежурство ДПНСИ он брал эту работу на себя. Как и положено киборгу, он выполнял все свои служебные формальности с точностью до запятой. Когда он первый раз вошел в камеру, то от удивления я даже встал — как, собственно, это и предписывается делать зэкам при появлении в камере начальства. Позднее мы пришли с Мальковским к компромиссу: я лишь приподнимался на шконке, как бы делая вид, что встаю, — и в этом движении было достаточно уважения, чтобы подполковнику было не на что обижаться. Он же в свою очередь только приказывал открыть камеру и считал меня с порога вслух: «Один», — уже не заходя внутрь.

Обычно в неопределенное утреннее время случалась прогулка. Путь на прогулочный дворик был недалек и проходил по коридорам — сами дворики располагались на крыше соседнего тюремного корпуса. Меня выводил прогулочный надзиратель — «Руки за спину!» — до конца коридора, где мы попадали в воздушный переход в соседний корпус. У противоположного выхода уже ждал другой надзиратель с walkie-talkie — они вполне могли хорошо слышать друг друга и так, но игра в гаджеты доставляла им удовольствие.

— Лови одного. Прием.

— Одного принял. Отбой.

Прогулочный дворик был «двориком» только по названию. На деле это была точно такая же камера, как и моя — лишь самую чуточку побольше, — с той разницей, что там не было потолка. Его заменяла сетка, натянутая так, чтобы заключенные не перебрасывали со дворика во дворик записки, сигареты, да и вообще что угодно. Так в одном дворике в сетке застрял самодельный мячик размером с теннисный, сделанный из носков, — им зэки играли в футбол. Наверху в крытой галерее расхаживал надзиратель, пресекавший игру или попытки переговариваться между двориками.

Прогулка вряд ли когда продолжалась положенный час: пользуясь отсутствием часов у зэков, надзиратели жульничали, старясь закончить свою работу быстрее.

С часу до двух проходила раздача обеда. Это была важная часть зэковской жизни, и неизбежные гадания на голодный желудок о том, что дадут на обед, занимали последний час перед ним. Обычно давали «щи» — жидкий суп с капустой, где изредка попадалась синяя мороженая картофелина или сухожилие. По четвергам, как и всюду тогда в СССР, готовилась только рыбная пища — и запах «рыбных щей», сочетавших вонь кислой капусты с запахом несвежей рыбы, был еще более отвратительным, чем обычных. Почти всегда на второе была каша, пару раз в неделю давали макароны. Наверное, еще за несколько месяцев до того от одного вида этой склизкой массы меня бы стошнило. Сейчас организму были в радость обильные углеводы независимо от их цвета и вкуса. Опять-таки, вспоминая Достоевского: «Ко всему-то подлец человек привыкает!»

В шесть часов раздавали ужин, обычно, перловку, для разнообразия пшенку или гороховую кашу — все без капельки масла. В восемь происходила новая смена караула, а в десять следовала команда «Отбой!» Примерно полчаса надзиратель ходил от двери к двери, громко стуча ключом о стальные обшивки, таким образом укладывая всех спать. Если к тому времени я уже засыпал, то от криков и стука обязательно просыпался.

Наверное, от того же просыпались и соседи по коридору. Все камеры вокруг были заполнены малолетками из Рождествено — они аккуратно продолжали свой путь из КПЗ за мной следом. Днем там было тихо, все спали, но к вечеру начинались переговоры между камерами через окна, что-то переправлялось из одной в другую посредством коней — скрученных из ниток тонких жгутов. К концу такого коня привязывается пачка сигарет, коробок спичек или письмо-ксива — да и вообще все, что нужно было передать соседям.

«Посылка» выкидывается через жалюзи зонта, ее ловят из другой камеры таким же конем или прутом, выдернутым из веника, — причем после небольшой тренировки можно легко научиться гонять коней в камеру наверх или в соседнюю. Главное, чтобы почту не заметили снаружи — тогда за это можно залететь в карцер. Но вечер был временем самым безопасным, и малолетки использовали его по полной программе.

После отбоя они вообще активизировались, через коридор я слышал, как они начинали устраивать игры, спортивные состязания и вообще пытались получить хоть какое-то удовольствие от своей бездарно пропадавшей юности.

— Хата 4–4! Что делаете?

— Да Нинку трахаем.

— И как?

— Хреново, даже не подмахивает.

— А вы веник под нее подложите — и вверх-вниз…

— Ха-ха-ха!..

Малолеткам нравилось дразнить коридорного надзирателя, и почти каждый вечер они проделывали один и тот же фокус. Выкручивали лампочку, оборачивали вокруг цоколя полоску мокрой бумаги и после этого вставляли лампочку назад в патрон. Через какое-то время бумага высыхала, лампочка гасла. Надзиратель, думая, что лампа перегорела, давал малолеткам новую — только чтобы через 15 минут все повторилось снова. С третьего раза до надзирателя доходило, что над ним издеваются, он орал, угрожал карцером и «по печени» — если малолетки заводились и отвечали, то очередь доходила и до нее. Самого голосистого вытаскивали на продол и быстро били. Избиение начиналось с удара в под дых, так что происходило в тишине — слышны были лишь глухие удары и сопение надзирателей.

Узнав, что я политический, малолетки взялись меня подкармливать. Сначала они прислали конем немного сахара, потом — пару пачек сигарет «Прима». Для самих малолеток «Прима» считалась табу. Среди правил этого дикого племени попадались и такие, по сравнению с которыми жизнь ортодоксального иудея должна была казаться вызывающим либертинажем. По политическим причинам малолетки не носили и не употребляли ничего, что было красным или имело красную упаковку — как «Прима». Объяснялось это как протест против назойливого коммунистического кумача. Я тоже был антикоммунистом — что не мешало ту же самую «Приму» курить.

Мы еще общались посредством ксив, из моих записок на политические темы малолетки поняли только то, что надо «бить ментов и коммуняк», на этом общение как-то естественным образом сошло на нет.

В раз и навсегда расписанном распорядке дня ничего никогда не менялось, и ничего нельзя было изменить. Можно было проголодаться задолго до обеда, но, хоть разбей голову о стенку, миска с баландой не появилась бы и на десять минут раньше. Организм это тоже как-то чувствовал и легко стал притуплять неурочные приступы голода. Лишенное выбора, существование стало легким, примерно как плавание в потоке дао — которое и предписывали китайские философы. Ну или, как точно отметил другой философ, он же заключенный «с. 3.3» тюрьмы Ее Величества в Рединге а. к. а Оскар Уайльд: «Один из многих уроков, которые нам дает тюрьма, — порядок вещей таков, как есть, и все будет, как будет»[34].

Камера стала одиночной вскоре после Нового года, когда меня покинул мой недружелюбный сосед Хромой.

Диссиденты, уже отбывшие заключение, предупреждали, что в тюрьме среди сокамерников кто-нибудь обязательно будет наседкой — и необязательно, что один. То, что Хромой принадлежал к этой породе двуногой фауны, было очевидно. Легко можно было догадаться, что в прежней жизни он имел отношение к системе МВД, — как выяснилось позднее, он действительно был капитаном МВД, некогда служившим в лагере и получившим шесть лет за взятку. За деньги он представлял зэков к условно-досрочному освобождению.

В камере Хромой не мог толком объяснить, почему он, будучи осужденным, вместо лагеря продолжал сидеть в СИЗО и даже оказался вместе с подследственным. Путался в версиях: по одной, его держали здесь как свидетеля по какому-то чужому делу, по другой — он находился под новым следствием, хотя и по непонятному обвинению.

Обычной работой наседки было выведывать у «объекта внутрикамерной разработки» неизвестную следствию информацию, но не только это. Наседка должен был постоянно пугать и убеждать колоться — чем мой сосед и занимался всякий раз, как только открывал рот.

Его разговоры были посвящены одной теме: как ужасна жизнь в лагерях. То, как описывали сталинские лагеря Солженицын и Шаламов, звучало просто рождественской сказкой по сравнению с тем, что сообщал мне Хромой о лагерях нынешних. По версии Хромого, лагеря были какой-то внутренней империей зла, системой тотального уничтожения, где постоянно кого-то режут и убивают. Там умирали от голода, побоев, несчастных случаев на работе (что было недалеко от истины), сама работа доводила людей до дистрофии и самоубийств.

Действие его историй происходило в лагерях Самарской области — не зная этого, можно было бы подумать, что он пересказывает романы Стивена Кинга. В его рассказах — так же, как и у Кинга, — людей уничтожали исключительно изощренными и сложными способами. Кого-то замуровывали в бетонной стене, кого-то сжигали живьем в печи для обжига кирпича, кого-то пилили циркулярной пилой на части — начав с промежности и постепенно доходя до шеи.

Из других рассказов: несколько заключенных рыли подкоп из зоны, но вход в него обвалился, и все неудачливые беглецы задохнулись. Один сюжет — явно придуманный — мне особо понравился. В рабочем цехе зэки положили солагерника под мощный пресс — и от бедняги осталась только обильная лужа крови. Число людей, проткнутых заточкой — остро заточенным напильником, самым популярным оружием в российских зонах, — в рассказах Хромого вообще приближалось к числу погибших в Сталинградской битве.

Хромой неизменно заканчивал очередную лагерную версию своего романа ужасов нравоучением о том, что мне нужно быстрее колоться и признавать вину — только чтобы не попасть в лагерь. Я слушал все это вполуха, принимая повествование за стандартный служебный монолог наседки, — пока однажды не заметил, что Хромой играет слишком талантливо. Его самого трясло, злые глазки прыгали, он вскакивал и пытался ходить, размахивая негнущейся ногой.

Тут уже становилось ясно, что Хромой озвучивает свои собственные страхи перед зоной — пусть, как бывшему работнику органов, ему и светил специальный лагерь для сотрудников МВД. Из этих страхов он, должно быть, и согласился работать наседкой, топя других заключенных. Тогда он мог, не доехав до лагеря, выйти на УДО прямо из СИЗО, просидев лишь треть срока.

Кроме этого большого пряника, Хромой имел в СИЗО массу мелких, но важных для зэка привилегий. Если обычные зэки могли покупать продукты на сумму не более 10 рублей раз в месяц, то Хромой закупал на 16 и говорил, что ему, как инвалиду, это было разрешено врачом. Он никак не объяснял эту странную некруглую сумму, оставалось только достроить, что оперчасть платила наседкам за работу именно 16 рублей.

Пару раз в неделю Хромой писал с утра «заявление на прием к врачу», и тогда сразу после обеда его куда-то вызывали. (Позднее я выяснил, что попасть на прием к врачу в СИЗО почти невозможно.) Иногда Хромой придумывал что-то оригинальное вроде «допроса у следователя» или «визита адвоката». Однажды Хромой пропал на несколько часов и вернулся с двумя мешками еды. Он объяснил, что дали свидание с женой — это был, наверное, единственный случай, когда он сказал правду. Другое дело, что обычному зэку получить два мешка еды никто бы не позволил.

В качестве другого «бонуса» моего сокамерника — и меня заодно — сводили в больничную баню. В отличие от обычной тюремной бани, заросшей с пола до потолка плесенью и грязным мылом, в больничной было гораздо чище, и никто не торопил. Когда мы стояли рядом под душем, Хромой взял мою руку и приложил к своему бедру. На секунду мне показалось, что это была просьба о гомосексуальной ласке, но я ошибся — он просто хотел показать мне глубокий кратер у себя на бедре.

— У меня там железный штифт стоит, — с гордостью сказал он.

(Однако об обстоятельствах, при которых получил ранение, Хромой молчал — видимо, там было нечем гордиться.)

При ходьбе у Хромого в ноге что-то скрипело и постукивало, так что про себя я прозвал его Железный Дровосек. Как и книжному Железному Дровосеку, этому тоже очень пригодилось бы настоящее сердце. Вдобавок к обильной отоварке он получал еще и диетическое питание — нечто, что формально в тюрьме было положено только туберкулезникам. Особо диетического в этом питании не было ничего — но это была вполне съедобная еда и в достаточных количествах. К тому же к ней, вместо тюремного, выдавался белый хлеб.

После того как Хромой съедал свой мясной суп и рисовую кашу, приправленную парой ложек сахара, он раскладывал на столе масло, сыр, сало и колбасу из мешков и долго раздумывал, с чего бы начать. В итоге намазывал белый хлеб маслом и ел все вместе. Во время этого представления я обычно ложился на шконку и отворачивался, чтобы ничего не видеть. Хромой никогда не предлагал мне еду — сам я тоже, конечно, не спрашивал. Питался я исключительно тюремным супом и кашей, передач почему-то никто не передавал, деньги, прихваченные с собой в день ареста, пропали в той же черной дыре, куда канули сумка и остальные вещи.

Тюрьма и голод стали синонимами. Я терял вес, или, на метком зэковском жаргоне, доходил. Если в КПЗ берцовая кость болела от спанья на голых нарах, то здесь я начал чувствовать ее уже и тогда, когда лежал на матрасе. Занятия зарядкой по утрам превратились в имитацию — не было ни сил, ни желания. Все больше времени я проводил, просто лежа на шконке, укрывшись бушлатом. В камере и так было прохладно, а от голода еще и знобило.

Как рассказал всеведущий Хромой, тюремный бюджет на питание одного заключенного составлял 36 копеек в день. Это все объясняло: на 36 копеек можно было сытно накормить разве что собаку средних размеров.

Передач я не получал. Как выяснилось, мама не делала передачу намеренно: она планировала ее ближе к Новому году с тем, чтобы на праздник осталось побольше продуктов. Она знала, что заключенному разрешена только одна передача в месяц, но, к сожалению, не знала credo заключенного — «живи сегодняшним днем». Наесться сегодня было важнее праздника через две недели.

Лишь только двадцатого декабря кормушка неожиданно отворилась, и надзиратель задал загадочный вопрос: «Кто здесь на «Д»?» (Эта странная форма обращения была придумана еще в сталинские времена, чтобы самозванцы не могли перехватить чужую передачу.)

Передача была от мамы и от Любани — охапка свертков с чем-то съедобным и вкусно пахнущим. По странной прихоти тюремного начальства продукты не принимали в пластиковых пакетах, поэтому все было завернуто в обычные газеты — что мне понравилось, ибо давало дополнительный материал для чтения. Как оказалось чуть позднее, чтение там было интересное. Однако первым делом я набросился на еду и лишь только после этого обратил внимание на газеты. Они были почти свежими, но меня интересовало не то, что там было напечатано. Лежа на шконкепротив света, осторожно, чтобы не возбуждать любопытства Хромого, я просматривал газетные листы, и точно, — вскоре нашел то, что искал.

Это были точки, проткнутые иглой над буквами газетного текста. Они складывались в слова. До ареста мы договорились с Любаней, что таким образом она сможет писать свои сообщения — метод примитивный, но его было невозможно обнаружить при проверке. И Любаня проделала множество точек, сочинив столь экзотическим методом письмо — первое, которое я получил от нее в тюрьме.

Любаня писала, что скучает и первое время после ареста не находила себе места. Она вернулась жить домой, но и туда, и в институт за ней периодически приезжают чекисты на машине, чтобы отвезти на допрос. Ехать с ними она отказывается, учиться стало невозможно, так что Любаня взяла академический отпуск — к удовольствию декана, который открытым текстом пообещал, что ее все равно завалят на сессии.

Любаня сообщила, что в день 28 ноября прошли еще пять обысков, забрали довольно много запрещенной литературы, впрочем, ничего из изъятого не имело отношения ко мне. Иновлоцкий на следствии предсказуемо добивается от свидетелей показаний о том, что я давал им «Феномен» или иную запрещенную литературу, — насколько Любане было известно, никто таких показаний не давал.

Любаня передавала приветы от друзей и заканчивала письмо простым «люблю и жду» — эти обычные слова в камере звучали сильнее любых самых поэтичных объяснений в любви.

После получения передачи отношения с сокамерником резко ухудшились. Он стал открыто враждебным и агрессивным. Всякий раз, когда я садился есть, он вскакивал, ругался в пространство и начинал топать по камере своими асинхронными ногами.

Этот феномен хорошо описан — пусть не психологами, а биологами. Альфа-самец впадает в истерику, когда видит, что «низших» по касте кормят лучше, чем его. Особо Хромого добивало финское масло Valio, переданное, вероятно, Фондом помощи политзаключенным — в магазинах оно не продавалось. В правильной картине мира коммунист и сотрудник МВД должен был кушать хорошо, а «врагу народа» полагалось глодать сухую корку — и вдруг оказалось наоборот. Вся «правильная» картина вмиг порушилась, этого Хромой не мог перенести.

Оставалось только ждать обострения конфликта, что и произошло ровно на другой день.

Сидевшие в соседней камере малолетки сообщили, что через камеру в № 45 сидит Иван Извеков. Тот самый «террорист», который взорвал бомбу у бюста Устинова в 1978 году. Я попросил малолеток вызвать Извекова на решку поговорить. Однако разговора не получилось. Неожиданно Хромой начал бесноваться, заведомо громко орать, что нас обоих посадят в карцер, и наверняка у меня за спиной незаметно нажал кнопку вызова надзирателя. Надзиратель тут же появился и матом через кормушку со гнал меня вниз.

Через полчаса Хромого вызвали из камеры. Прошло еще некоторое время, и уже в совсем неслужебные часы вызвали меня — к начальнику оперчасти СИЗО майору Козлову.

Начальник оперчасти — или кум, как его называют на тюремном жаргоне — существо почти мистическое, имеющее в тюрьме не меньшую власть, чем сам начальник тюрьмы. В ГУЛАГе он выполняет ту же роль, что в государстве КГБ-ФСБ. Кум плетет сети агентуры, которая присутствует почти в каждой камере и с автоматичностью сенсоров доносит обо всем — чем занимаются зэки и о чем они говорят. Доносят не только на зэков, но и на надзирателей — когда те заводят с зэками слишком дружеские отношения либо начинают заниматься бизнесом, продавая зэкам табак и наркотики.

«Мистический» статус кума укрепляет система двойного подчинения. С одной стороны, кум — сотрудник МВД, отчитывается перед начальником тюрьмы и здесь же получает зарплату. С другой, кум отчитывается также и перед КГБ (ныне ФСБ). В его ответственности — следить за политическими разговорами и пресекать протесты в тюрьме. Иногда бывало, что отчаявшиеся от беспредела зэки вдруг начинали сочинять политические листовки и пытались поднять заключенных на бунт. Позднее я даже слышал про случай, когда зэки смогли раскидать листовки на воле — по дороге на следствие из воронка.

Внешне Козлов оказался довольно невзрачным маленьким человечком в фуражке. Как и большинству чекистов, ему гораздо больше подошел бы серый костюм мелкого клерка, чем униформа. С плотоядной ухмылкой он объявил, что за нарушение режима меня отправляют на пять суток в карцер. Сразу от Козлова, не заводя в камеру, надзиратель повел меня в подвал — в уже знакомый карцерный коридор.

Коридор был знакомым, но процедура — нет. Надзиратель первым делом заставил меня раздеться до трусов, после чего бросил тонкую зэковскую робу мышиного цвета, изрядно потрепанные хлопковые рубаху и кальсоны, на ноги — кирзовые тапочки. Засунув в них ноги, я тут же ощутил холод — холод стал кошмаром всех следующих дней.

Камера была точной копией крысиной норы, в которой я провел первые пять дней, но разница между моим нынешним положением и прежним была огромной. Почти такой же, как между положением зэка и надзирателя — даже учитывая, что и тот и другой большую часть жизни проводят в тюрьме.

Ранее я сидел здесь во всей зимней одежде, и мне было холодно — тогда как теперь я оказался почти гол. В первые тюремные дни я мог спокойно сидеть или лежать на доске хоть целые сутки — наказанному разрешалось лежать только в ночные часы, утром лежак поднимался. После этого 16 часов оставалось либо слоняться по камере, либо стоять, прислонившись к стене. Сесть было не на что, а лечь на промозглый цементный пол или пристроиться на бетонный столбик, на который опускался лежак, мог решиться только самоубийца, готовый к мучительной смерти от заболевания почек.

Зубы начали стучать почти сразу, как только за спиной захлопнулась дверь. Холод сковал тело в один момент — от кончиков пальцев ног до темечка недавно остриженной головы. Что бы я ни делал, не помогало ничто. До болезненного раздражения кожи тер руки, плечи, ноги и голову. Пытался быстро ходить, приседать, отжиматься, пока не терял дыхание — наверное, на полчаса это согревало, но потом холод снова охватывал тело, и само прикосновение промерзшего белья вызывало озноб.

Наконец, я догадался, что от физических упражнений только теряю энергию. Сделал то, что рекомендуют жертвам морских катастроф, попавшим в холодную воду, — не двигаться, свернуться в позу эмбриона, сократив до минимума открытую поверхность тела, и так застыть. Беда заключалась лишь в том, что я был не в воде и карцер был не океан. Сложиться в позу эмбриона здесь не получалось — ни сесть, ни лечь было не на что.

Долгие часы до отбоя я провел на бетонном столбике, подражая Симеону Столпнику, почти не двигаясь, и в самом странном положении. Сидя на ладонях, я замер, уткнувшись лицом в колени и приподняв ноги над полом, упирался в него только носками тапочек. Периодически пытался согреть оледеневшие ладони дыханием, натягивал на голову робу — и снова стягивал ее в брюки, как только холод начинал жечь поясницу.

В десять часов вечера надзиратель зашел в камеру отпереть замок лежака — к этому времени я уже не мог разогнуться. Кое-как, горбясь, перетянул себя на доски и так же в скрюченном положении на них и упал.

Спать тоже толком было невозможно. Временами накатывало зябкое забытье, похожее больше на галлюцинации. Буковский описывал, как, сидя в карцере, он мысленно строил замки. То ли карцеры во Владимирской тюрьме лучше отапливались, то ли Буковский был тогда меня покрепче, но в карцере самарского СИЗО нельзя было думать ни о чем. Никаких мыслей — только ощущения, и все они были боль.

К утру все тело болело — и снаружи и внутри. От холода ломило в переносице, нос был наглухо заложен. Легкие отказывались работать, приходилось силой втягивать в себя морозный воздух. От лежания на голых досках болели ребра, болели грудь, живот, разламывалась поясница. Куда-то пропало сердце — я пытался замерить пульс, но его не нашел.

В шесть часов утра — казалось, ночь проскочила, как минута, — снова появился надзиратель и согнал меня с лежака назад на столбик. Выдал хлебную пайку и кружку кипятка, о которую я долго грел руки перед тем, как пить. Больше в тот день я не получил из еды ничего. Питание здесь выдавалось по печально известной в ГУЛАГе норме «9–6», отправившей на тот свет тысячи заключенных, — горячая пища через сутки. На другие — только хлеб и вода.

Уже к вечеру случилось то, чего я боялся больше всего, — поднялась температура. Наверное, она была высокой, если начался делирий. В нем привиделось, будто бы в камере сидит еще кто-то — почти точно, это был один из оставивших на стене «завещание»: «Статья 102. Расстрел». Смертник нарисовался в виде неприятного кряжистого низколобого мужика. Потом неким угрюмым парафразом балета Чайковского виделось, как будто из толчка вылезает большая мокрая крыса, которая начинает чиститься и постепенно обращается в человека.

За ночь все тряпки промокли — и белье, и робу можно было выжимать. Промежность брюк была настолько мокрой, что на минуту подумалось, будто ненароком в бреду обмочился. Я уже не сворачивался в клубок, наоборот, было жарко и хотелось стянуть с себя мокрую одежду.

С утра я начал добиваться врача. Думаю, что вызвать молитвой в камеру святого Николая Чудотворца, покровителя заключенных, было бы легче. Только к вечеру запиравший лежак мент отнесся к требованию серьезно, на всякий случай ткнул пальцем в мою мокрую одежду и пообещал сообщить корпусному. Дальше пошли томительные часы.

Наутро стучал в дверь, когда казалось, что в коридоре появляется надзиратель. Иногда это только казалось, иногда мент отвечал, что ничего не знает и если корпусному уже доложили, то «сиди жди».

Надзиратель, пришедший в ночную смену, сказал примерно то же самое. Стало ясно, что надо что-то делать. Объявлять голодовку на оставшиеся карцерные дни было бесполезно — даже сухую. Резать вены было нечем. В первый же день я обшарил всю камеру в поисках заначек — лезвия, куска стекла или хотя бы гвоздя, — но не нашел ничего, кроме нескольких спичек, которые оставил на месте.

Оставались только легальные пути. Нарушение было налицо: держать в карцере человека с температурой было запрещено, отказывать во врачебной помощи — тем более. Утром потребовал бумагу и ручку написать заявление Мальковскому, однако ни того ни другого не получил. Колотить безостановочно в дверь — что сработало в КПЗ — сил не было.

Днем все-таки появился фельдшер. Через кормушку он пощупал пульс и, ни слова не говоря, исчез. Лекарства в карцер все равно выдавать не разрешалось.

Следующую ночь меня колотил не прекращавшийся ни на секунду озноб. Я то ли выздоравливал, то ли, наоборот, уже шагал на тот свет. Колотило так, что в какой-то момент я испугался непонятного стука — оказалось, о деревянный лежак стучит затылком моя собственная голова.

Все же, как мент и обещал, о моем состоянии было доложено — только не по врачебной инстанции. Неожиданно утром — как обычно, без объяснений — меня вытащили из карцера и отправили назад на второй этаж. Подъем по лестнице был столь же сложным, как подъем на Эверест. Я задыхался, чуть не терял сознание, тащился по стенке, не обращая внимания на команду «руки за спину».

Мимо камеры меня сразу провели в кабинет к Козлову. Он сидел в той же позе и с тем же плотоядным выражением на лице, с каким провожал меня в прошлый раз. Что-то нудно втолковывал про «неправильное поведение», за которое пообещал посадить снова в карцер, после чего отправил в камеру № 47.

Через пару дней, когда я почти окончательно пришел в себя, эта фраза помогла сложить пасьянс. Разговоры на решке были, конечно, нарушением, но мелким, в первый раз за них только предупреждали, да и в следующий за это не всегда оправляли в карцер. Я числился за КГБ, и сам Козлов не выписал бы и суток без санкции чекистов. Так что карцер был методом выбивания показаний — их я, действительно, так и не давал.

Угроза нового карцера была страшноватой, но, насколько действенной, — еще вопрос. Избиваемый человек боится боли, но человек в делирии — уже нет. В ситуации опасности любое живое существо имеет только три варианта — бежать, защищаться или прикинуться мертвым. Я оказался полумертвым естественным образом, это меня и спасло.

Выздоровление затянулось. Сказывался и недостаток витаминов, и слабость после голода. Я выздоровел в тот день, когда под утро увидел сон, в котором душил Хромого и вдобавок колотил его коленом в живот. Это был лишь сон, но после всего происшедшего сцена примерно соответствовала желаниям.

С Хромым мы как-то естественно перестали разговаривать. В камере повисла тягучая тишина. В конце концов, уцепившись за момент, когда он разбудил меня своим ковылянием по камере, я наорал на Хромого и потребовал, чтобы он ушел из камеры. Как ни странно, Хромой сразу согласился — сидеть в такой напряженной обстановке не доставляло удовольствия и ему. Хромой написал заявление, адресованное непосредственно «начальнику оперчасти ИЗ-42 /1 майору Козлову».

Увы, заявление Хромого не подействовало. Его быстро вызвали «к врачу», но вернулся он мрачный и сразу лег на шконку лицом к стене. Ни в тот день, ни на следующий Хромого никуда не перевели: начальник оперчасти указал агенту его место — и в прямом и в переносном смысле.

Теперь ничего не оставалось, как приняться за писание заявлений мне. Памятуя урок КПЗ — если хочешь, чтобы тебя услышали, надо угрожать — я сочинил нечто угрожающее и сам написал Козлову, прямым текстом потребовав убрать наседку. В противном случае обещал «принять решительные меры». Какие «решительные меры», я и сам толком не знал, тем не менее угроза подействовала, и Козлов вызвал меня к себе.

Он начал с порога спорить, заявив, что никаких наседок в тюрьме нет. «Наше дело — вас охранять, а до следствия нам нет дела». Не возражая, я тупо смотрел в пол. Заметив это, Козлов обрадовался, что комедию можно не ломать, и вынес резолюцию: «Ну, если вы с соседом не сошлись характерами, так и быть, я вас разделю». Тут даже захотелось пожать хмырю руку — не столько за решение, сколь за гениальность формулировки.

Хромому вскоре скомандовали собраться с вещами. Собранный, он сидел с час на лавке в пальто со своими двумя мешками, выставив вперед негнущуюся ногу, и мрачно глядел в пол. В такой позе он был похож на одинокого пассажира, ожидавшего на вокзале запаздывающего поезда. На секунду мне даже стало его жалко. Наконец, Хромого увели.

То, что случилось через пару минут, наверное, выглядело со стороны то ли как сцена из комедии, то ли как помешательство. Человек ходил взад-вперед по тюремной камере — и, размахивая от радости руками, повторял: «Свободен! Наконец-то свободен!..»

Отныне вся камера и каждый из ее 16 кв. метров были моими — в каком-то смысле даже честно отвоеванными у соседа, тюремной администрации и КГБ. Здесь не было никого, кроме меня, и я мог делать все, что хотел и когда хотел — не задумываясь о мнении и желаниях другого. Это была микроскопическая версия собственного феодального замка — ну разве что с той разницей, что ворота этого замка закрывались с той стороны.

Первоначально мне было трудно определить, откуда в тюрьме вдруг появилось это сильное чувство свободы. Потом понял, что причина ощущения несвободы — не решетки и закрытая дверь. Пространственные рамки ограничивают нас всегда, и мы легко встраиваемся в них, даже не замечая. Что более ограничивает, так это вынужденная необходимость сверять свои действия и каждую эмоцию с другими, особенно если это чужие и неприятные люди. Тут уже в полной мере понимаешь истину Жан-Поля Сартра, провозгласившего «Ад — это другие».

Достоевский тоже понял это в тюрьме:

…Кроме вынужденной работы, в каторжной жизни есть еще одна мука, чуть ли не сильнейшая, чем все другие. Это: вынужденное общее сожительство. Общее сожительство, конечно, есть и в других местах; но в острог-то приходят такие люди, что не всякому хотелось бы сживаться с ними, и я уверен, что всякий каторжный чувствовал эту муку, хотя, конечно, большею частью бессознательно[35].

Правда, примерно через неделю одиночки я вдруг поймал себя на том, что начал разговаривать сам с собой вслух — что меня страшно напугало. Я даже подумал было написать заявление, чтобы подсадили соседа, но по здравом размышлении решил этого не делать. Посидев пару недель один, Андрей Амальрик просил кого-нибудь себе в сокамерники — а через две недели начинал добиваться, чтобы того убрали, потом цикл повторялся снова. Куммог бы одарить меня разве что еще другой наседкой — так что лучше было не искушать судьбу и сидеть одному. К тому же у меня были подозрения, что одиночка не случайность, а часть плана КГБ по дожиманию меня до дачи показаний, и свою слабость демонстрировать было совершенно не нужно.

Недостаток общения с людьми я пытался компенсировать общением с животными. Где-то в камере жила мышь, но она была слишком пугливой, чтобы быть интересным соседом. Зато внутрь легко залетали воробьи — стоило только насыпать крошек на подоконник и открыть окно. Воробьи были не из пугливых: наверное, это было уже сотое поколение, жившее при тюрьме, и птицы отлично знали, что зэки относятся к ним крайне доброжелательно.

Сначала я просто подкармливал их, потом догадался протянуть к окну шнур, сплетенный из ниток, и, пока птицы увлеченно клевали хлеб, осторожно окно закрывал. Большая часть стаи успевала выпорхнуть, но оставшиеся возмущенно кружили по камере, наполняя ее тишину хлопаньем крыльев и чириканьем. Они как будто пытались найти другой выход — хотя вроде бы уже должны были знать, что тюрьма на то и тюрьма, что редкая птица из нее сможет улететь.

Из всех неотличимо похожих птиц я научился выделять одну, совсем молодую и тщедушную, и за тонкие ножки и довольно сумбурный характер назвал ее Любаней. Птица была самой бесшабашной из всех и всякий раз умудрялась попадать в мою немудреную ловушку. Она долго потом чирикала, перелетала с одного места на другое, сметала крыльями известку с потолка — словом, с ней было весело. Эти шорох и посвистывание создавали в камере странное ощущение уюта, как дома у деда, где некогда была теплая печь-голландка в изразцах, абажур, хрустальный графин с кагором — и клетка с канарейкой.

К несчастью, раз по какому-то случаю в камеру заскочил майор-корпусной, и Любаня-2 тут же спикировала ему на фуражку. Майор от неожиданности пригнулся и, дабы скрыть испуг, начал громко кричать и угрожать карцером. Я в шутку предложил все же посадить туда не меня, а воробья. Майор посмотрел на меня столь нацистским взглядом, что я сразу выпустил птицу на волю.

Я общался с Любаней не только в ее птичьей инкарнации. Она часто мне снилась, и если до тюрьмы я редко помнил сны, то теперь они стали настолько яркими и реалистичными, что даже при желании их невозможно было забыть. В снах тоже присутствовала тюрьма, но я или только что освободился, или каким-то чудесным образом выскочил из нее на день, и почему-то в снах всегда было лето.

Увы, сны не всегда оставляли радостное чувство. В снах я всегда сразу бросался к Любане, но ее редко удавалось найти. Ее не было дома, я встречался с ней или у друзей, или просто случайно на улице. Мы обнимались с восторгом, тут же отправлялись домой или ехали за город, возможно, на дачу. Но по дороге постоянно попадались какие-то ненужные знакомые, Любане всегда было необходимо закончить сделать что-то срочное, и в итоге мы так никуда и не добирались — до подъема и рева советского гимна. Один раз после долгих поисков я увидел ее на узком мостике, пересекающем озеро. Она узнала меня и радостно замахала рукой, сигналя «Сейчас иду!» — но почему-то никуда не двигалась, так и оставаясь на месте.

Чуть позднее я стал еженедельно получать от Любани письма. Гермесом, доставлявшим послания, стал наименее вероятный персонаж — надзиратель Армен. Армен Саркисян был студентом-вечерником моих родителей. Он даже пару раз заходил к нам в дом. Мы были примерно одного возраста, так что легко нашли общий язык. Как-то мы встретились на улице, Армен затянул меня в кафе — где под занавес совершенно ни к чему поучаствовал в пьяной драке.

Я знал, что Армен был армянином из азербайджанского города Гянджи. За учебу на юридическом факультете в Закавказье надо было платить большие деньги, неподъемные для его семьи. Армен поступил учиться в Самаре, у отца были несколько студентов-кавказцев, и все они приезжали в Россию по одной причине — бедности. Чем Армен занимался в Самаре и где работал, до ареста я понятия не имел.

Теперь прояснилось. Оказалось, Армен нашел себе удобную работу надзирателя в СИЗО. Надзирателей всегда не хватало, им сразу давали комнату в ведомственном здании, стоявшем недалеко от тюрьмы. Впервые я увидел его в форме МВД при выводе на прогулку, у меня с трудом хватило самообладания, чтобы радостно не кивнуть. Армен, естественно, тоже ничем не дал знать, что мы знакомы.

В первый же день Армен, заводя во дворик, тайком выкинул что-то в фольге из кармана прямо на пол и нарочито грозно рявкнул: «Не мусорить! Ну-ка подбери что бросил!» Приняв правила игры, я мигом схватил подарок и даже пролепетал, войдя в роль: «Извини, начальник».

Нечто в фольге оказалось белым шоколадом «Тоблерон». Я не сразу понял, что это съедобное, и даже сомневался — что неудивительно, ибо белый шоколад в СССР не производился и не продавался. Этот же достался от Фонда помощи политзаключенным.

Позднее Армен регулярно тем же образом выкидывал из кармана ксивы от Любани. Они были не очень информативны — Армен явно ставил условия, чтобы ничего о следствии в них не было. Однако сами письма с простыми «люблю, целую, жду» в серости камеры сверкали искренними чувствами и вызывали столь же искренние слезы. Я перечитывал их по несколько раз, прежде чем сжечь. Ничего такого в камере хранить было нельзя во избежание шмонов.

Шмоны случались регулярно — пусть и безо всякой периодичности. Дверь камеры внезапно распахивалась, внутрь врывались трое — четверо мужчин — кто-нибудь из них обязательно с дубинкой. Постель, белье, продукты — все летело в кучу на пол, менты осматривали углы и стены, простукивали шконки и решетку специальным деревянным молотком-киянкой на длинной ручке, заодно просматривали бумаги. Меня самого вытаскивали на продол и там безжалостно шмонали. Впрочем, никаких потерь за все время я не понес, и, видимо, в отместку ближе к финалу некий ретивый мент отобрал пояс для поддержки брюк, который я сплел из казенных ниток.

Сохранился от шмонов и дневник, который я вел в то время. Ничего интересного там нет, дневник вообще крайне монологический жанр, разве что может передать некие ощущения «здесь и сейчас»: 5 января 1980 г.

С утра голова парализована вязкой болезненной тяжестью. Несвежие мысли рвутся, не связываясь в нити. Сказываются месячная неподвижность и безвоздушье. Насильно заставляю себя не думать вообще ни о чем. Так легче. Суббота тянулась бесконечно. Лишь к вечеру боль отступила и стало свободнее дышать.

Наверное, плохо чувствовал себя не только я. Уже после отбоя заключенный одной из соседних камер принялся стучать в дверь. Что он просил, нельзя было расслышать — но после долгих просьб появилась медсестра. Она почему-то сразу ушла, но заключенный не прекращал стучать в дверь.

Вдруг лязгнул ключ в двери, почти одновременно раздались звук удара и сдавленный крик «Ой!» Дверь хлопнула, шаги переместились в коридор, еще несколько ударов, один, два, звук упавшего тела, потом удары ногами — все в гнетущем молчании, без слова и стона. Потом хлопнула решетка двери на этаже — заключенного, видимо, утащили в карцер — и все затихло.

— Чего повскакали? — пролаяла сквозь волчок надзирательница. — Своей очереди ждете?

Бил корпусной по кличке дядя Коля — громадный мужик с багровым лицом алкоголика и тяжеленными кулаками. По случаю субботы он остался дежурить и в ночь. Да, суров дядя Коля.

Если бы я не сидел в тюрьме, то должен был бы сдавать очередную сессию. И надо было бы пересказывать книги советских правоведов, посвятивших свою жизнь доказательству того, что в СССР соблюдаются все права человека из возможных. И о существовании дяди Коли я бы не знал. Странички дневника я аккуратно зашивал в рукава бушлата, там они не прощупывались. Там же разместилась целая коллекция запрещенных предметов: лезвие бритвы, переломанное вдоль для упругости, 25 рублей в нескольких купюрах, иголка, которой зашивались швы бушлата всякий раз после добавления туда нового содержимого, — и фотография Любани.

Эту простенькую крошечную карточку паспортного размера мяла уже не одна пара грубых ментовских рук. От них фотография пошла трещинами, и, как бы искусственно состаренная, она создавала иллюзию, что сделана не прошлым летом, а в начале века, и Любаня — ровесница моей красавицы-бабушки, да и я сам сижу не в советской тюрьме, а в царской.

Впрочем, нет: в тех тюрьмах лишь изолировали, а не ломали, там не было ограничений в еде, можно было читать свои книги и можно было увидеть врача — здесь все это было привилегией и отнюдь не правом.

Я радовался исчезновению Хромого, но в каких-то мелочах оно ухудшило мое положение. Раньше в камере был трехлитровый чайник, который по утрам заполняли желтоватым «чаем». Этого хватало почти на день и избавляло от необходимости цедить из крана ржавую на вид и вкус воду. Вместе с Хромым я лишился и чайника. Теперь мне наливали с утра только пол-литровую кружку кипятка, водопроводную я пытался отстаивать — на дне оседал ржавый песок.

Через неделю заболел бок. Примерно за год до того я перенес приступ мочекаменной болезни, позднее вышел небольшой камень, так что перед арестом болей в почке уже не чувствовалось. Здесь же они меня не на шутку встревожили. Почечная колика — одно из самых болезненных ощущений, близкое к тому, что испытываешь, когда тебе сверлят зуб без наркоза. Возможно, воспаление началось по совокупности причин — от холода в камере, спанья на металле, — но вода должна была быть фактором номер один. За чайник нужно было бороться.

Каждое утро камеры обходил какой-то не совсем трезвый тип в белом халате. Это был фельдшер, и по просьбе зэков он без особых вопросов выдавал через кормушку аспирин и анальгин. Эта парочка считалась универсальным средством и от болей в желудке и от болей в сердце — кажется, выдавалась еще зеленка. Жаловаться фельдшеру было бесполезно, нужно было как-то попасть к врачу. Я написал заявление на имя начальника медсанчасти, но прошел день и второй, и никто меня не вызвал. Я повторил эксперимент, результат был столь же тщетным, тогда я написал третье заявление — но уже о голодовке.

Это сработало гораздо лучше. Уже на третий день голодовки меня вызвали к врачу — пусть и не в санчасть, а в кабинет рядом в коридоре. Врач то ли извинился, то ли упрекнул за голодовку, сказав, что его не было на службе в эти дни, иначе он появился бы сразу, — объяснение неправдоподобное, ибо замещать его все равно кто-то был должен. Он измерил давление, пульс и через рубашку ощупал бок.

— Дать вам таблетки в камеру не могу, не положено. Но в случае чего обращайтесь сразу, дадим анальгин.

Анальгин помогал при почечной колике не более, чем карамель на палочке.

Вернуть чайник врач отказался. Это тоже было «не положено», да и вообще, согласно его уверениям, вода в самарской тюрьме была не столь плоха.

— Я сам ее пью, — смело соврал он. — Вот в СИЗО в Сызрани, где был недавно, вода куда хуже.

По сценарию я должен был обрадоваться тому, что попал в не самую плохую тюрьму Советского Союза. Похоже, врач даже немного обиделся, что не услышал за это выражения благодарности.

С медициной в СИЗО все стало ясно, но, как бы там ни было, на другой день мне все же вернули чайник, и голодовку можно было спокойно снять.

С книгами тоже не очень повезло. Принцип тюремной библиотеки был прост. Раз в неделю по средам камеры объезжала хмурая женщина-прапорщик и выдавала с тележки книги. Никакие пожелания не принимались, был равный шанс получить толстый том «Войны и мира» и тонюсенький мемуар Брежнева.

Хуже всего был принцип: одна голова — одна книга, ровно столько было положено на человеко-неделю. Хромой книг не читал, поэтому я брал себе обе книги, одна из двух была все-таки читабельной. Теперь же я оказывался на целую неделю в компании с какой-то советской повестушкой о радостях колхозной жизни. В ответ на просьбу дать хотя бы две книги я слышал стандартное «не положено». Тогда я написал заявление Мальковскому с просьбой разрешить получать 1 (одну) дополнительную книгу в неделю. Мальковский разрешил — через пару часов после обычной раздачи в кормушке вновь появилась недовольная библиотекарша и швырнула мне толстый том исландских саг. Исландские саги — довольно депрессивная коллекция историй о насилии и похоти, но в тюрьме они читались очень органично, так что я даже задержал их на неделю.

Неожиданно что-то изменилось в расположении небесных тел, и вернулись мои вещи, пропавшие в черной дыре КГБ. Предвестником их появления стал листочек, под которым меня заставили расписаться и который сообщал, что на мой счет были зачислены 30 рублей — те самые деньги, отобранные при аресте. Потом вернулась и вся сумка — без изъятий. Привез ее Иновлоцкий — старший следователь областной прокуратуры работал для КГБ простым курьером.

Подобный акт был, видимо, чем-то не совсем ординарным, так что зэк-каптерщик и дежурный надзиратель из бюрократической опаски выдали мне все, кроме самой сумки, — «не положено». Так в камере появились мои книги: сборник восточной философии, сборник кодексов, учебник английского. Что-то подсказывало, что все это было тоже не совсем «положено». Перед проверкой я всякий раз прятал книги под матрас и старался побольше выписывать — записи было легче сохранить. Больше всего я выписывал из Дхаммапады:

Это утешало.

В итоге оказалось, что, действительно, держать свои книги не положено — особенно кодексы. (В чем-то разумное правило, установленное государством для более легкого обмана следователями заключенных.) Узнал я это от самого Мальковского — как раз ему удалось захватить меня врасплох на проверке с кодексами в руках. Книги отобрали, я написал ему снова и попросил назад хотя бы учебник английского — его Мальковский разрешил.

Изоляция неизбежно подталкивает к творчеству. Однако любой исписанный листок здесь был собственностью следователя, а переписываться с ним таким образом совершенно не хотелось. Рассудив, что записи, относящиеся к защите по делу, вроде бы отбирать не должны, я начал писать свою защитную речь и последнее слово на суде. Позднее выяснилось: это было не только большой наивностью, но и серьезной ошибкой. Однако пока записи проходили через все шмоны.

Так или иначе, но с книгами, запасом провизии, деньгами, доступными для отоварки, одиночное заключение в самарской тюрьме казалось вполне терпимым. И с каждым днем все спокойнее воспринималось то, что некогда выводило из себя: гнусный гимн по утрам, сухая перловая каша днем, вечерние шмоны, да и само следствие. А за стенами тюрьмы шло следствие — допрашивались свидетели, делали свою работу эксперты, писались листы протоколов, которые потом подшивались в тома.

Из них вырастало уголовное дело, оно развивалось и мутировало.

Вызов на следствие был всякий раз испытанием на прочность — как психики, так и всего организма.

В такой день будили до формального подъема, в состоянии жесткого недосыпа. Глаза отчаянно саднило, ноги еле шаркали по продолу — а вызвали «с вещами», то есть надо было собрать и тащить за собой матрас, подушку, кружку и прочее на первый этаж.

Потом кадры сцены приезда в тюрьму раскручивались как бы в обратном порядке — подземный переход с перескакиванием через лужи в подземном переходе и снова привратка, через которую некогда пролегал путь в камеру СИЗО.

Там тюремная элита — рецидивисты-урш — уже располагались на единственной короткой скамейке, прочие усаживались прямо на бетонном полу, подложив под зад бушлаты и пальто и дрожа от холода. Неизменной частью мизансцены была парочка «петухов», которые без слов устраивались на свое «законное» место в углу. Их никто и никогда не трогал — в пять часов утра тело еще спало, и Эрос дремал вместе с ним.

Постепенно в привратке собирался некий ноев ковчег, и всякой твари здесь, как и положено, было по паре. В камере привратки сидели матерые уголовники с тремя и пятью ходками за плечами, презрительно щурившиеся на толпу зэков. Несмотря на понты, ехавших на суд временами пробивало, и они поочередно вскакивали, не совладав с волнением, и начинали нервно туситыю камере, распинывая сидящих зэков.

Тут же сидели какие-то комические персонажи вроде деда, укравшего у соседки козу, или бомжей, которые к холодной зиме добровольно «устраивались» в тюрьму. Им светил год срока, который они с удовольствием отсиживали — хотя и было непонятно, в чем смысл трюка, если срок заканчивался тоже в начале зимы.

Несмотря на то что подельников строго было положено отделять, в привратке они, конечно, встречались.

— Бери нож на себя, — втолковывали двое гопников третьему. Все сидели за то, что порезали кого-то в пьяной драке. — Ты малолетка, тебе много не дадут, а нас отмажешь. Третий не очень охотно, но соглашался. Собственно, вариантов у него не было: сделай он иначе, порежут его, если не прямо в зоне, то сразу по возвращении на родной раён.

— Ба, терпила\ — хором воскликнули два брата, севших за разбой и ехавших на суд. И точно, следующий зэк оказался их потерпевшим — он тоже ехал на суд, где должен был давать показания против братьев-разбойников. В обшарпанной толпе зэков он выглядел белой вороной — ну или белым воротничком. Как оказалось, это был директор магазина и, пока его грабители сидели в тюрьме, он попал туда сам — продал по спекулятивной цене два мешка мандаринов рыночным грузинам.

Теперь торгаш стоял с побледневшим от страха лицом, вжавшись в дверь и ожидая, что братья-разбойники тут же кинутся его бить. Но у них была другая программа.

— Слушай, земляк, значит, ты говоришь на суде, что ножа не было. Все понял?

— Понял, — согласно закивал терпила. — Но на следствии я говорил…

— Это тебе в темноте показалось, что был нож, — понял?

— Точно, — с облегчением согласился директор, и по лицу было видно, что он, действительно, понял — по крайней мере то, что сегодня его зубы останутся во рту.

— Да все равно на зоне пришьют козла, — тихо проговорил кто-то рядом.

— Пришить, может, и не пришьют, а бабой сделают, — так же тихо возразил ему кто-то.

Одним из последних ввели молодого парня с круглой, как смайлик, свежеостриженной головой. На всем его лице от уха до уха была нарисована улыбка, которая как бы говорила: «Вы как хотите, а мне все равно здесь смешно».

— Чего лыбишься? — насели на него мрачные зэки. — Статья какая?

— Сто семнадцатая…

— Изнасилование? А часть?

— Третья.

— Так у него от восьми до пятнадцати со смертной казнью — а он смеется…

Тут засмеялась уже вся камера.

Парень застеснялся и стал в деталях рассказывать свою историю — как примерно полгода «гулял» с девчонкой и, наконец, уговорил ее остаться у него на ночь. Вечером, как приличный кавалер, он предоставил ей свою кровать, сам лег в другой комнате вместе с дедом, но когда дед заснул, то парень отправился в свою постель. Утром, когда девчонка вернулась домой, мать обо всем догадалась и устроила скандал — дочь испугалась и придумала, будто бы парень ее изнасиловал. Поскольку ей было 16 лет, то «смайлику» теперь светила самая тяжелая часть статьи об изнасиловании.

В привратку занесли положенные на день пайки хлеба и сахара. Их разобрали, но есть никто не стал — организм еще отказывался принимать пищу.

Наконец, начали грузить в воронки. В той же сумрачной тесноте, в какой мы сюда и приехали, долго тряслись по зимней дороге. Воронок развозил зэков по отделениям милиции и судам. Последним пунктом был КПЗ — сюда я вошел, уже как в дом родной. И как знакомого на ступеньках, меня встречал все тот же толстый мент со своим опасным ключом — но теперь он пустил его в ход лишь разок, да и то чисто символически. Уже за краткое время заключения я заметил, что стокгольмскому синдрому подвержены обе стороны: и насильник, и жертва одинаково чувствуют себя состоящими в каких-то отношениях, имитирующих человеческие.

В камере КПЗ я привычно устраивался один и тут же заваливался спать. Потом ел обед, казавшийся после тюрьмы, действительно, роскошным, потом долго ходил от двери до окна, и ничего не происходило. Короткий зимний день заканчивался сумерками, когда меня, наконец, вызывали в следственный кабинет.

Там все в той же позе, как и в день знакомства, упершись взглядом в стол, сидел Иновлоцкий и начинал имитацию допроса. На все вопросы я отвечал, что отказываюсь участвовать в следствии, так что подписывал в итоге только то, что от дачи показаний отказываюсь.

Однажды сценарий изменился. Кроме Иновлоцкого, в кабинете присутствовал еще один человек — и это был Гена Константинов. Тот самый свидетель по делу Славы Бебко, который дал показания против него и который ошивался на острове у Зубахина.

Гене дали обидное прозвище, на которое он, впрочем, не обижался, — Крокодил Гена. Он действительно был некрасив, имел одутловатое лицо с маленькими глазками и котлетками-бакенбардами. Внешность сама выдавала скользкий характер — я почему-то всегда вспоминал Урию Гипа, пусть Константинов и не был похож на того в описании Диккенса.

Неприятным сюрпризом для всех нас стал роман Константинова с участницей кружка, недавней выпускницей университета Ольгой Мухиной. Что общего могло быть между эстеткой и любительницей Ахматовой Ольгой и туповатым портным Геной, не мог понять никто. Впрочем, жизнь многократно доказывает, что пословица «любовь зла — полюбишь и козла» не шутка, а угрюмая реальность.

В кабинете Крокодил Гена сидел сбоку от следовательского стола — почему-то в шапке, — и по его испуганному виду и бегавшим глазкам я сразу понял, что ничего хорошего про меня он здесь не скажет. «Будь что будет», — мысленно махнул я рукой.

— Привет, Гена! — еще не успев сесть, обратился я к Константинову, как будто бы мы только вчера с ним расстались, а главное, были когда-то друзьями. — Что делается на воле? Как Любаня?

Гена выдавил что-то, что можно было понимать как «ОК».

Иновлоцкий возмутился.

— Виктор Викторович, — вмешался Иновлоцкий. — Мы будем проводить очную ставку, и вы будете говорить только тогда, когда я буду задавать вопросы.

Но я уже пошел вразнос и не останавливался:

— Передай ей, что я ее люблю и думаю о ней каждый день. И скажи, что не даю показаний…

— Прекратите! — уже грозно воскликнул Иновлоцкий. — Или я прекращу очную ставку.

— Так я же отказываюсь участвовать в следствии. И от очной ставки тоже…

— Моя обязанность — провести очную ставку, и я это сделаю.

— Да сколько угодно… — и я снова начал разговор с Константиновым[36]. Поняв, что прекратить это безобразие не удастся, Иновлоцкий все же капитулировал и вместо очной ставки отправил меня назад в камеру.

В тот день ужина в КПЗ дождаться не удалось, воронокприбыл раньше — хотя, возможно, это было и не так плохо. Внутри воронка было особенно тесно и душно, так что на полный желудок могло бы и стошнить. Мы возвращались в тюрьму по той же траектории, по которой утром ехали оттуда. В Ленинском РОВД в воронок запихнули «смайлика» — с еще более широкой улыбкой.

— Статью сняли!

— Да ну?!.

— Я спросил ее на очной ставке: «Как ты сопротивлялась, если дед спал в соседней комнате и ничего не слышал?»

— А она?

— Расплакалась и призналась, что оговорила.

— Так зачем тебя снова на тюрьму везут?

— Она же несовершеннолетняя. Сменили статью на 119-ю — до трех лет.

— Ну, в первый раз получишь условно. Вот повезло…

И в воронке даже стало как будто просторнее и светлее, и чуть разгладились хмурые лица. Оказывается, все-таки есть справедливость, и ее ангел-носитель залетает даже сюда — пусть редко и случайно.

Ожидая в привратке возвращения в камеру, я думал о следствии. Еще подростком я прочел в книге о каком-то русском революционере фразу: «Он геройски держался на допросах». Тогда казалось, что я понимал ее смысл. Теперь же я совсем не был в том уверен. Геройски можно было терпеть допросы в сталинском НКВД, где пальцы защемляли дверью и били сапогом по яйцам. Здесь же, где обращались на «вы», как в царской жандармерии и как разговаривал Иновлоцкий, что могло быть героического в том, чтобы просто отвечать на вопросы «нет»?

Фраза про «героизм» была, конечно, красивой, но читать ее было хорошо про кого-то другого. После долгого путешествия в воронке гудела голова от угара, и в горле снова встал тошнотный комок. Мне было плохо, и последнее, чего хотелось, — это чтобы через сто лет кто-нибудь написал про меня: «Он геройски держался на допросах».

Я знал, что могу улучшить свое положение — хотя бы в мелочах, — если только начну давать показания. Признание вины уже сокращало дорогу к дому. Иногда «покаявшийся» диссидент выходил свободным человеком прямо из зала суда. И, зная все это, мне самому было не совсем понятно, почему с таким упорством я продолжал отказываться от дачи показаний. И почему не мог процедить, что признаю себя виновным — хотя бы «частично»?

Угар постепенно проходил, в голове прояснялось, так что к тому времени, когда я попадал в камеру — а происходило это за полночь, — я уже мог сформулировать какие-то принципы, которым следовал чисто интуитивно.

Чтобы понять это, нужно было вырасти в тоталитарном обществе, где с детства всех заставляли ходить строем и где самым смертным из всех смертных грехов был грех «противопоставить себя коллективу». Такое обвинение звучало страшно на всех уровнях — от школы до Политбюро. Это был некий далекий аналог церковного обвинения в ереси, который влек за собой также нечто вроде экскоммуникации.

Тем не менее, двигаясь годами синхронно вместе со всеми, в конце концов, даже самый последний конформист начинал чувствовать спонтанное желание отказаться исполнять приказы. Остаться стоять после команды «Марш!», начать писать поперек линованной бумаги бюрократических форм и в ответ на вопрос: «Признаете ли себя виновным?» — сказать: «Нет». Потому что каждое исполнение приказа навсегда убивало какую-то клетку человеческого «Я», и ей больше никогда не суждено было жить и развиваться. Наверное, это уже было достаточной причиной.

Затем следствие все-таки было не просто юридической процедурой. Великий поэт Велемир Хлебников, умерший от голода вскоре после революции, говорил: «Участок — великая вещь! Это — место свиданья. Меня и государства». И вот на допросе я сидел лицом к лицу с «государством» и наблюдал, как оно мрачнеет после каждого моего «нет». И это доставляло странное удовольствие.

Вспоминались слова сталинского зэка, который говорил примерно следующее: «Следователя нужно оставлять раздраженным, доведенным до бешенства, проигравшим в дуэли между безоружным человеком и махиной подлости и садизма». В такой ситуации каждый чувствовал бы себя немного античным героем — побеждающим циклопа, титана, ну, или, точнее, горгону Медузу.

Однако я также понимал, что продолжаться так долго не может и где-то в КГБ ровно сейчас обсуждается некий План Б, который должен был заставить меня как минимум начать давать показания. Что это был за план, я не знал. Каждый вечер я засыпал в тревоге, ожидая неведомого завтра.

Если сжать тюремное бытие в два слова, то это будут «однообразие» и «неопределенность». Монотонность тюремного режима — при полной неизвестности того, что случится завтра. Перевод в другую камеру, в карцер либо какой-то неожиданный резкий поворот на следствии.

Найдется ли в КГБ какая-нибудь светлая голова, которая наконец догадается, что пытаться «дожать» меня одиночным заключением — это все равно что топить рыбу в воде? Или переведут в камеру, которую зэки на жаргоне называют «пресс-хатой». — где подобранные кумом отмороженные уголовники до полусмерти избивают несговорчивых подследственных? Или же беспомощного Иновлоцкого сменит следователь, умеющий лучше подбирать ключи к людям?

Предчувствие оказалось верным — как и большинство плохих предчувствий в жизни вообще, и особенно в тюрьме. В один из январских дней вскоре после Нового года мент вывел меня в кабинет следственного корпуса, но в кабинете за столом на месте Иновлоцкого сидел другой человек — плотный, коренастый блондин, уже сильно полысевший. Сам Иновлоцкий тоже присутствовал, но он скромно примостился сбоку, на краешке стола. Начальствующий персонаж, несмотря на скромные физические габариты, казалось, своей важностью занимал чуть ли не все пространство.

— Следователь управления КГБ майор Соколов Юрий Васильевич, — представился новый хозяин кабинета.

Итак, следствие взяло в свои руки КГБ.

По закону, следствие по статье 190-1 вела прокуратура. Однако для КГБ закон всегда был легко преодолимым препятствием — примерно как беговой барьер для слона. Слон не будет прыгать — он просто все барьеры снесет. Соколов дал мне прочитать бумагу, которая гласила, что «в связи с особой сложностью дела» создавалась следственная группа в составе Иновлоцкого и Соколова. Дабы не издеваться над законом слишком сильно, старшим в группе назначался все же Иновлоцкий — «старший» сидел как бедный родственник и в тот день не произнес ни слова.

Соколов, собственно, тоже ничего значащего не сказал и признался, что приехал «просто познакомиться». Он с порога начал фамильярничать и попросил разрешения обращаться на «ты»:

— Ведь мы же почти родственники… — хитро улыбнулся он.

От удивления я даже согласился на «ты» (что было ошибкой).

«Какие родственники — что он несет?» — пытался я разгадать шифр. Вгляделся еще раз в лицо чекиста — нет, мы точно никогда не встречались, но глаза показались знакомыми.

Уже в камере, отходив с километр туда-сюда, вспомнил: «Да неужели? Инна Соколова — его дочь? Нет, не может быть: у нее было другое отчество — племянница?..» Я вспомнил милую пухленькую девушку, студентку юридического факультета. Это было краткое знакомство, не успевшее развиться в серьезные отношения, хотя и трудно было бы указать какую-то определенную причину, почему этого не произошло. Возможно, потому что это время было апогеем нашего романа с Любаней. Возможно, потому что между нами не возникло того сложного алхимического притяжения, из которого развиваются отношения мужчины и женщины — даже если им всего по двадцать с небольшим лет. Как бы там ни было, но, чем дальше, тем больше следствие походило на какую-то комическую мыльную оперу: отец одного следователя шил мне штаны, с родственницей другого я почти имел роман.

В тот день разговор с Соколовым был пустым и беспредметным — он приехал лишь для того, чтобы посмотреть на меня и оценить как противника. Я видел уже достаточно чекистов, чтобы знать, что они не гении сыска и не маньяки-садисты, вылезшие из подвала какого-нибудь пыточного приказа Ивана Грозного. Все они были, как на подбор, заурядные бюрократы — что, однако, не делало их безопасными. Ибо что может быть опаснее бюрократа, облеченного абсолютной властью?

Чувство опасности не оставляло меня на допросах Соколова никогда. Пусть мы вроде бы и беседовали за столом в убогом канцелярском кабинете, а не в каменном подвале с интерьером из пыточных устройств инквизиции. Все равно присутствовало ощущение, что если бы Соколову приказали, то он не задумываясь начал бы загонять мне под ногти гвозди — чем некогда занимался в том же кабинете его неведомый предшественник из НКВД. Причем без всякого энтузиазма и совершенно спокойно — «служба такая».

Однако первые изменения, которые принесло новое следствие, были к лучшему.

Соколов никогда не приезжал в тюрьму сам, но и не гонял меня в город в угарном воронке. Уже засветло, часов в девять — а не в предрассветной темноте, — мент забирал меня из камеры и вел на вахту, где передавал в руки двух довольно неказисто одетых гэбэшников. Это были «синие воротнички» КГБ, сотрудники Седьмого управления — наружки. Одевались они так, конечно, не от бедности, а по профессиональной привычке — наружна должна быть незаметной. Мы садились в черную «Волгу» — конвоиры с обеих сторон, на заднем сиденье — и ехали через весь город в Управление КГБ.

Машина въезжала через глухие стальные ворота во двор КГБ, там кто-то из конвоиров брал меня за локоть и через черный ход заводил в здание. Так же — локоть в стальной хватке чекиста — мы проходили по узким коридорам управления в кабинет Соколова, расположенный в самом торце. Конвоир усаживал меня на стул и обязательно оставался дежурить за дверью в коридоре.

Кабинет следователя КГБ мало чем отличался от множества других кабинетов, которые приходилось видеть советскому человеку. Все было не ново, местами обшарпано, плинтусы и стены многократно перекрашивались. Здесь буквой Г стояли два стола следователя, был шкаф, пара стульев, ну и «рабочее место» подследственного — привинченный к полу табурет и крошечный столик. Если бы не средних размеров портрет Дзержинского, то кабинет мог бы иметь любого другого хозяина, стоящего где-то посередине советской бюрократической лестницы Иакова. Например, директора школы или начальника отдела кадров завода, только там вместо «железного Феликса» висел бы Ленин.

Соколов уже ждал меня, заправляя лист бумаги в пишущую машинку — делал он это кропотливо с видом рыбака, насаживающего наживку на крючок. «Ну как, еще не насиделся?» — отпускал он фамильярное приветствие, после чего начинал говорить.

Говорить была его работа. Соколов допрашивал в стиле «доброго копа», играл роль своего-в-доску-мужика, рубахи-парня, примерно пятидесяти лет от роду. И говорил он о чем угодно — о погоде и футболе, даче-саде-огороде, еде и напитках, — но поток слов не прекращался ни на минуту. Он что-то рассказывал вообще в пространство, потом обращался ко мне, втягивал в разговор, задавал пустые вопросы: «Ведь так? Правильно говорю? Ты понимаешь, да?» — пока в нужный момент незаметно не сворачивал к теме.

Мысленно я поставил пятерку тем, кто наставлял чекистов по технологиям допроса. Существовали методички, написанные опытными сталинскими инквизиторами, — некий советский сиквел «Молота ведьм», — их чекисты, должно быть, изучали серьезно, ибо весьма эффективно на практике использовали. Как только после первого допроса еще в 1975 году выяснилось, что допрос «злого копа» быстро переходит в бесполезную ругань, с тех пор дело приходилось иметь уже с «копами добрыми». Таким был Дымин, и Соколов был тоже «добрый коп».

Он источал доброжелательность, играл сочувствие, походя упоминал личные эпизоды, не имевшие никакого отношения к делу, но создававшие иллюзию некой интимности общения, развлекал анекдотами. И все это только для того, чтобы установить психологический контакт, втянуть в диалог — в котором Соколов виртуозно, подменяя шажок за шажком тему, выводил к нужной для следствия информации.

Противостоять этому словесному ниагарскому водопаду было практически невозможно. Вроде бы два человека сидели в маленькой комнате и спокойно беседовали на разные темы. В такой ситуации не отвечать на вопрос собеседника как-то становилось некомфортно и грубо. И вдруг после какого-то невинного вопроса у Соколова выскакивало: «Так ты уже тогда начал писать свой пасквиль?» — и инерция разговора тянула в дальнейшие разъяснения. Делать этого было ни в коем случае нельзя.

В то время в Москве было популярным «пособие» «Как вести себя на допросе», написанное диссидентом Владимиром Альбрехтом. Это ценная книга, которая и сегодня должна быть настольной у каждого гражданина Российской Федерации — от министра до сантехника. Я прочитал ее до середины, пока не понял, что 90 % всех правильных советов имели ценность только в столицах. Там чекисты имитировали западный стиль. В провинции при слишком частом упоминании законов, и особенно Конституции, они злились и быстро сталкивали дискурс на другие уровни, где никаких конституций не существовало.

Так что лучший способ ничего вредного о себе не рассказать и не дать зацепок был не говорить вообще. Благо, закон это позволял.

По этим рельсам я и продолжал двигаться. Я заранее предупредил Соколова, что независимо от того, что скажу — или, вернее, оговорюсь, — подписывать протокола не буду, так что юридической силы эти оговорки не имеют. Тем не менее для него имел значение не только протокол, но была важна и сама информация, которую он из меня по крохам вытягивал.

Соколова от Иновлоцкого сильно отличал круг задаваемых вопросов. Если Иновлоцкий не выходил за рамки уголовного дела — что писал, что и кому давал читать, — то Соколова в первую очередь интересовали люди. С кем я был знаком, с кем дружил, от кого получал литературу — пусть последнее он и формулировал достаточно целомудренно.

Больше всего Соколова, однако, интересовала тема знакомства с московскими диссидентами. Одним из первых вопросов Соколова было: «С кем из московских диссидентов вы знакомы?» (По этому поводу он даже перешел на «вы».) Я схитрил — было интересно, что в КГБ знают о московских контактах, — и попросил уточнить, кто такой диссидент:

— Это все-таки не ученая степень и не воинское звание.

Соколов поддался на уловку и сказал: «Знакомы ли вы с Петром Якиром?» Он назвал еще дочь Петра, Ирину, и вскоре арестованного Славу Бахмина. Уже получив отказ отвечать, Соколов понял свой просчет и сменил тему. Тем не менее позднее упоминались имена Ирины Гривниной и Александра Подрабинека, с которыми я не был знаком. Стало ясно, что информацию Соколов черпал из местных источников, а московские чекисты держали провинциальных сослуживцев в темноте. Было бы странным, если бы в СССР, где нигде ничего правильно не работало, что-то работало хоть здесь.

Концентрация Соколова на «московской теме» была понятна. Успешно провести провинциальное политическое дело было хорошо, но извлечь из обвиняемого информацию, инкриминирующую московских правозащитников, было куда более сильным ходом. Для расследования важных дел КГБ СССР часто привлекал следователей из провинциальных управлений, это был следующий шаг в карьере. За ним следовал уже перевод на Большую Лубянку — предел мечтаний каждого чекиста. Будь я на месте Соколова, то, наверное, делал бы то же самое и задавал бы те же вопросы.

Но я был на гораздо менее завидном месте и думал большей частью о том, чтобы не проговориться и не сболтнуть лишнего. Каждый перерыв — когда звонил телефон или когда Соколова вызывало начальство — воспринимался как передышка. Однажды что-то ритмично защелкало во встроенном в стену сейфе, Соколов открыл его и, загородившись от меня дверцей сейфа, все быстро наладил. Конечно, допросы записывались на пленку. По закону, о ведении магнитозаписи следовало ставить в известность подследственного, но я бы сильно удивился, если бы Соколов это сделал.

Интенсивность психологического напора была такой, что ко времени обеда я чувствовал себя, как боксер в перерыве перед последним раундом, разве что не было синяков. Сам Соколов отправлялся есть в кафетерий, в кабинете же появлялся один из конвоиров с подносом в руках. Он мрачно сидел на следовательском стуле, пока я ел.

Обед чекиста, которым меня не по чину угощали, был не роскошен — а по современным меркам даже, наверное, скуден. Но все же он был несравнимо лучше той диеты для экстренного похудения, на которой я сидел. Обычно в У КГБ мне приносили куриный супчик с вермишелью и котлету с картофельным пюре, по четвергам — во всесоюзный «рыбный день» — котлета заменялась на рыбу.

Труднее всего было заматывать вопросы и отмалчиваться, когда Соколов начинал разговоры про политику. Для меня это было бы столь же противоестественным, как если бы футболист не стал участвовать в разговоре на футбольную тему. Здесь было очень сложно сдерживаться, чтобы не возражать на каждое его заявление. А в них все было точно так же, как сегодня в картинке, транслируемой Останкино. Западные державы спят и видят, как бы только развалить страну. Коварные разведки днем и ночью занимаются тем, что создают «пятую колонну», и некоторые граждане вступают в ее ряды. Не фигурировали только миллионы долларов и перечень еврейских имен, начиная с Сороса.

В странном мире Соколова все происходящее было проявлением борьбы каких-то астральных сил — примерно как в «Звездных войнах». Силы Тьмы, укоренившиеся на Западе, по неизвестным, но имманентным причинам все время пытались уничтожить силы Света, окопавшиеся на территории СССР. К счастью, силы Света успешно угрозе противостояли, запрещая все подряд, кого-то сажая и запуская свои танки бродить по соседним странам.

Стоило зайти разговору про войну в Афганистане, как Соколов сообщал чуть ли не по секрету, что оккупация была вынужденным шагом — иначе через 48 часов в Афганистане высадились бы морпехи СТТТА Я напомнил, что басню о «48 часах» рассказывали и про оккупацию Чехословакии — Соколов подтвердил, что все именно так и было: да, войска НАТО собирались захватить и Прагу.

Кроме секретных планов НАТО, Соколов раскрыл еще один государственный секрет: оказалось, что ЦРУ провело масштабную операцию по подрыву советского сельского хозяйства и забросило в страну колорадского жука. Собственно, эту версию тогда каждый мог слышать от бабок на рынке — для них тоже было очевидно, что коли жук колорадский, то и к ним на огород его могло занести только ЦРУ.

Больше мы, правда, говорили о юридических аспектах дела. Я поинтересовался, как Соколов собирается доказывать «заведомую ложность». Обвинение в «клевете» предполагало, что следствие должно доказать не только то, что информация в моих текстах не соответствовала действительности. Требовалось еще доказать, что обвиняемому это было известно — то есть КГБ должен был неким мистическим образом залезть мне в мозги.

Соколов, конечно, тоже все обдумал. По его мнению, коли я учился в трех институтах, то, по умолчанию, не мог не понимать, что написанное было клеветой.

— Ну, знаете, а Сахаров — академик…

— А мы возьмем университетские работы по истории КПСС, историческому материализму, и сразу будет видно, что ты знал, что сравнение с фашистскими государствами — клевета.

— А если было наоборот, и это для истории КПСС я переписывал из книг, которые были заведомо ложные? Соответственно, эти университетские курсовые — ложь. Могу даже признать себя виновным…

Соколов возражал, что если бы та информация даже была ложной, то она не порочит советского строя, поэтому не клеветническая, после чего запутывались уже мы оба — что «порочащее», что «ложное» и где «клеветническое».

После непривычно сытного обеда в тепле кабинета меня тянуло спать. Это время было самым томительным, от сидения в одной позе уставало тело. Я большей частью смотрел в окно, наблюдая то облака, то стену КПЗ, видневшуюся из окна, — стараясь угадать камеру, в которой сидел.

Соколов, однако, не терял темпа и продолжал вещать ровным голосом нон-стоп. Для того чтобы вырваться из словесного потока, пару раз я даже изображал, будто бы, действительно, сплю. Конечно, не спал и даже не дремал, но клал голову на руки на столе, и это создавало хоть какую-то иллюзию отчуждения.

Ровно в пять часов допрос прекращался. Соколов вынимал из машинки лист, который был и единственным — и предлагал мне подписать. Я отказывался и даже не брал его в руки. Не знаю, что Соколов потом делал со всеми этими бумагами.

В тюрьму меня отвозили уже в глубоких сумерках, в самый час пик. На улицах толпы укутанных по самые брови людей брели по плохо очищенным от снега улицам, штурмовали автобусы на остановках, сквозь витрины магазинов тоже виднелись толпы-очереди. Это был чужой, холодный и негостеприимный мир, на фоне которого моя «монастырская келья» вспоминалась даже уютным убежищем. Думаю, что если бы произошло библейское чудо, появился ангел, поразивший конвоиров сном и открывший дверь машины, — то я вышел бы далеко не в первую секунду.

Возвращаясь с допроса, в камере обычно я долго выхаживал свои четыре шага от двери до стола — и обдумывал следствие. Одна теорема была доказана: следствию КГБ можно противостоять. КГБ было советской организацией, и, как и во всякой советской организации, умные и способные карьеру там сделать не могли. А прочим проиграть игру было грешно.

Хотя странное ощущение оставалось. Здесь не били, не секли розгами, не растягивали на дыбе — и в то же время постоянно присутствовал дух инквизиции. Наверное, потому, что приговор должны были выносить те же люди, что и допрашивали, ну, и им были нужны не показания, а «чистосердечное раскаяние». Точно так же, как и инквизиторам в свое время.

Чуть позже следствие обратилось в банальный торг. Оставив политические дискурсы, Соколов выложил на стол козыри. В обмен на признание себя виновным мне предлагался условный срок — с освобождением из зала суда.

Звучало все слишком хорошо, чтобы быть правдой. Через пару вопросов выяснилось, что вдобавок к признанию вины требовалось еще и дать «чистосердечные показания». А «чистосердечные» включали в себя и показания на третьих лиц. Кто и когда давал мне «антисоветскую литературу», кто печатал в Самаре «Хронику», кому я давал читать эту литературу и так далее.

Это меня расстроило. Я мог бы еще попытаться сыграть роль апостола Петра, признать «вину» и попробовать неискренне изобразить раскаяние. Увы, чекистам требовался только актер на роль Иуды. По моим показаниям могли посадить человек шесть — и на каждом суде я должен был бы выступать свидетелем обвинения. Это уже было за гранью добра и зла. Поэтому я решил позицию не менять и подождать лучшего предложения от Соколова. Окончательно в правильности такого поведения меня убедила очная ставка с Борисом Зубахиным.

Где-то в конце декабря Армен передал мне записку от Любани, в которой она кратко излагала ход следствия. Сама Любаня в следствии, как и я, не участвовала. Ей присылали повестки на допрос, сначала в прокуратуру к Иновлоцкому, потом в УКГБ к Соколову — Любаня сразу выкидывала повестки в помойку (чудом сохранилась только одна). Тогда чекисты перешли к более радикальной тактике. Они поставили во дворе Любаниного дома машину, в которой сторожили Любаню с утра до вечера.

Однажды Любаня неосторожно выскочила из дома купить хлеба, надев на халатик лишь пальто — тут ее подцепил за локоть Саврасов и отвез в УКГБ. Никаких показаний Любаня, конечно, давать не стала. Из-за этого ей пришлось потом проделать довольно долгий путь домой в холодном автобусе без колготок — денег на такси она с собой утром, конечно, не брала.

Отказалась от дачи показаний не только Любаня, но и Ольга Мухина. Вообще отказ от показаний был игрой опасной: по закону, он был наказуем, пусть всего лишь и исправительными работами — то есть штрафом в размере 20 процентов от зарплаты. Тем не менее это была судимость, которая навсегда перекрывала путь в профессию учителя — кем Мухина и была.

Иновлоцкий допрашивал всех подряд, кто видел меня хоть раз в жизни, и добивался показаний, что я давал им «клеветническую литературу», особенно — «Феномен». Ничего такого никто вроде бы не говорил.

Было странно, что Любаня ничего не написала о Зубахине. Не передавала она привета и от его жены Ольги. Сложив все вместе, я пришел к выводу, что Ольга перестала общаться — скорее всего, под давлением КГБ, — и это был плохой знак. Борис был единственным человеком, который мог дать показания о «распространении» «Феномена», — и это был полный corpus delicti. Так что я зависел от Бориса — как альпинист зависит от напарника, вбивающего наверху для троса крюк.

А через пару дней мент повел меня из камеры в следственный корпус — и я еще гадал, по какому случаю Соколов явился в тюрьму. Вместо Соколова там оказался Иновлоцкий, напротив него на табуретке сидел какой-то человек. Я поздоровался с Иновлоцким и только потом узнал в незнакомом человеке Зубахина.

Думаю, что, встретившись на улице, я не узнал бы его и там. Высокого роста и прямой, сейчас он сутулился. Светлые волосы приобрели серый оттенок, лицо было нездорово-бледным — все-таки он сидел в тюрьме на два месяца дольше меня. В мою сторону Борис упорно не глядел, говорил сиплым шепотом и вообще держался очень напряженно, как на экзамене. Впрочем, очная ставка в каком-то смысле и была экзаменом, который он должен был Иновлоцкому сдать.

Тот смотрел на меня настороженно, видимо, опасаясь, что я могу снова устроить бойкот, как и на предыдущей очной ставке. Однако я согласился участвовать сразу и без уговоров. Если чьи-то показания меня и интересовали, то это были показания Бориса.

Показания его оказались весьма пространными. Стоило только Иновлоцкому перейти к вопросам по делу, как Борис начинал с энтузиазмом отличника рассказывать все, что знал о предмете, — абсолютно все. Он перечислял все книги и журналы, которые я давал ему читать, даты, обстоятельства и места, где это происходило и где мы эту литературу обсуждали. Если кто-то еще присутствовал при этом, Борис обязательно называл и их.

Каждая его фраза ложилась готовым пунктом обвинительного заключения: передавал «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, письмо Сталину писателя Михаила Булгакова, такую-то книгу, изданную за рубежом, такой-то нелегальный журнал, другую «клеветническую литературу». Невольно хотелось спросить: «Зачем же ты сам все это «клеветническое» читал?» Да, кивал головой Зубахин, я давал ему читать «Феномен тоталитаризма» — и автором «Феномена», конечно, был я.

После каждого зубахинского ответа Иновлоцкий его записывал и предлагал мне подтвердить факты. Я отвечал однотипно: «Отказываюсь отвечать на вопрос». Похоже, Бориса это удивило — он даже краем глаза посмотрел на меня. Можно было достроить, что Зубахин повелся на ложь Иновлоцкого, будто бы я «раскололся». И тем не менее, двигаясь как по рельсам, Зубахин продолжал давать свои подробные показания.

Меня в свою очередь удивило другое: зачем Борис рассказывает Иновлоцкому то, что не имело отношения к делу и мало интересовало даже следователя? Зачем называет имена других людей — подводя их как минимум под категорию «свидетелей», если не «подозреваемых».

Особо неприятное впечатление произвел один эпизод. Борис уже ответил на очередной вопрос о литературе, Иновлоцкий внес ответ в протокол, туда же записал мой отказ и перешел к следующему вопросу. Вдруг Зубахин перебил его: он только что вспомнил, что был еще один нелегальный журнал, который я ему давал, — «что-то о положении евреев в СССР». Это поставило в дурацкое положение даже Иновлоцкого. Переписывать показания ему не хотелось — кроме того, разрабатывать тему «сионистской пропаганды» он, видимо, как еврей, тоже не хотел. В итоге он перешел к следующему вопросу, и столь важное дополнение насчет «сионистской пропаганды» в уголовное дело не вошло.

Слова Бориса отзывались в моей голове, как стук молотка, забивающего крышку гроба. На моих глазах складывалось крепкое уголовное дело, и только одних показаний Зубахина уже хватало на приговор.

Очная ставка закончилась. Иновлоцкий отправил меня в камеру первым. Только тут Борис повернулся ко мне и попытался попрощаться, но очень неуверенно — выглядело это как иллюстрация к пословице «Чует кошка, чье мясо съела»…

В тот момент я вспомнил Петра Якира с его обязательными после пары рюмок объяснениями, почему он раскололся на следствии в 1972 году. Объяснения звучали вроде бы и логично, но необходимость их постоянно повторять наводила на грустные мысли. И спасибо Якиру, благодаря которому еще на свободе я догадался, что колоться — самый худший выход из ситуации. Ибо тюрьма рано или поздно кончается, а вот склеить себя после «покаяния» уже не выйдет. И останется только доказывать, что бес попутал, и пить горькую — чем и занимался Якир.

Где-то в середине января тональность допросов Соколова изменилась — хотя, возможно, он просто устал играть доброго дядю. Его некогда добродушные ремарки стали язвительными. «Будешь знать, как делать революции», — повторял он к месту и не к месту. Он рассказывал, какой позор, что у таких приличных родителей сын антисоветчик, и как они переживают. Однажды пытался «взять на понт» — как это называют зэки — и сообщил, что Любаня якобы тоже дает показания. Я только ухмыльнулся — Соколов понял реакцию правильно и тему закрыл.

В отместку я напомнил ему, как методично при Сталине сажали следователей, которые сами до того сажали невиновных, а потом, при Хрущеве, еще сажали и тех, кто их заменил. Соколов на секунду стал серьезным — оказывается, он знал об этом так же хорошо, как и я.

— Ну, что делать? — развел он руками. — Такая служба…

И повторил известный афоризм Берия: «У чекиста есть только две дороги — либо наверх, либо в тюрьму».

Соколов стал чаще прерывать свой треп жестким вопросом: «Ну, что, будешь давать показания — в последний раз спрашиваю?» В такие моменты мне казалось, что сейчас не 1980 год, а какой-то тридцатый и передо мной не чекист-бюрократ андроповского разлива, а один из костоломов сталинской Лубянки. Тогда я столь же жестко отвечал: «Нет». Не преминул Соколов использовать и стандартную угрозу, которой пугали всех обвиняемых по статье 190-1, — переквалифицировать ее на статью 70, «антисоветская агитация». По ней можно было получить уже не три, а семь лет лагерей, да еще вдобавок пять лет ссылки.

Угроза была не пустой, иногда такое случалось. Недолго думая, на следующий день я рискнул и, чтобы показать Соколову, что не боюсь, сам написал ходатайство в прокуратуру, попросив переквалифицировать на статью 70. Через несколько дней пришел ответ, гласивший, что для переквалификации оснований нет. Соколов, конечно же, был в курсе переписки и больше о переквалификации не заикался.

Вместо этого он перешел к угрозам другого рода. Как-то упомянул, что сидеть придется с уголовниками, которые якобы «антисоветчиков не любят», и еще несколько раз вернулся к этой теме. По возвращении в тюрьму в тот день почему-то пришлось долго ждать в привратке — обычно после поездок в УКГБ в камеру отправляли быстро. Когда же надзиратель появился, то мы отправились подземными переходами совсем в другой коридор, пока не остановились у полуподвальной камеры, имевшей две двери: одну обычную металлическую и за ней еще одну — крепкую стальную решетку.

Стоило надзирателю открыть дверь, как к решетке тут же подскочила пара зэков.

— О, благодарю, начальник, такого фраера привел. Чур, шапка моя! — скалился кривыми зубами какой-то низенький урод с перебитым носом.

Все обитатели камеры были уродами, как на подбор. Уже немолодые, с лицами, по которым прошлись слесарным инструментом — у одного шрам проходил через несуществующий глаз, у другого была разорвана губа. Набор кривых, щербатых лиц был как будто скопирован из Босха.

Присев на лавку, я заметил валявшийся бушлат — лагерный, полосатый — да это же зэки особого режима, особняки…

— Тебя, первохода, за что сюда? Статья какая? А, за политику… — особняки тут же раскололи трюк. — Так следак тебя на «боюсь» берет: кинул к людоедам в клетку.

— Кхэ-кхэ-кхэ… — засмеялись зэки своими туберкулезными легкими.

К моему делу особняки больше не проявляли интереса, но их заинтересовали сапоги.

— Земляк, коцы у тебя ништяковые — давай махнемся?..

Не знаю, чем бы закончились торговые переговоры, если бы через полчаса не распахнулась дверь и тот же мент не вызвал меня из камеры.

— Ошибка вышла, — не очень убедительно объяснил он нарушение режима.

Ошибки, конечно, не было никакой, все было разыграно по сценарию, написанному Соколовым, и все же, только оказавшись в своей камере, я с облегчением вздохнул.

Чуть позднее через Армена я получил записку от отца. Он сообщал новость, которая произвела на меня удручающее впечатление: «22 января Сахаров выслан в Горький».

Я не знал Сахарова лично. Общие знакомые говорили, что к нему и так идет постоянно поток самых разных людей, так что являться без дела было неудобно. Сахаров был как бы мачтой корабля, которая остается видна и тогда, когда палубу уже захлестывают волны. Теперь и она исчезла под водой. Это значило, что террор против диссидентов стал тотален, что на всю страну не осталось никого, у кого был бы к аресту иммунитет. А будущее арестованных становилось еще мрачнее.

«Поставлена задача полной ликвидации диссидентского движения», — подтверждал отец. Отправлял записку он, конечно, не для того, чтобы просто сообщить новости. «Ситуация изменилась. Ты должен пересмотреть свое поведение на следствии», — писал он.

Я расстроился и даже на секунду заподозрил, что записка была написана по наущению Соколова. Однако ее искренний тон указывал на то, что продиктована она была лишь заботой о моем положении. Должно быть, отец наблюдал со стороны, как оно становится все тяжелее и необратимее — и не мог не вмешаться. Другое дело, что я тоже видел, как меня неумолимо затягивает в водоворот, — но не знал способа невредимым выплыть. Одиссей смог проскочить между Сциллой и Харибдой, мне же приходилось выбирать меньшее из зол.

В нашу последнюю встречу 31 января Соколов ошарашил меня взявшимся как из ниоткуда вопросом:

— А как объяснить происшествие в апреле прошлого года, когда тебя госпитализировали в психиатрическую клинику?

Я чуть не поперхнулся:

— Так вы же сами отправили меня туда — и я должен объяснять?

— Ну, я точно был ни при чем, — ответил он, и это было правдой. Соколов служил в следственном отделе, а госпитализировали по приказу из Пятого, «антидиссидентского», управления.

— Все равно нужно будет пройти судебно-психиатрическую экспертизу, — закончил он.

Я был настолько измотан допросом, что сразу не понял смысла слов Соколова.

Их значение дошло до меня только на другой день — или, вернее, ночью.

Неожиданно я проснулся. Все было как обычно: светила лампочка, холодно, камера была пуста. И все же что-то незаметно изменилось.

В своем эссе о Кьеркегоре Лев Шестов говорит о двух типах видения — дневном и ночном. Философия Кьеркегора, по мнению Шестова, была целиком «ночное видение». Именно ночью на нас накатывают сильные страхи, когда кажется, что путь жизни зашел в тупик — и ситуация безвыходная.

Обычно утром «ночные» страхи выглядят чепухой — но иногда и предчувствием.

Вопрос Соколова не был вопросом — он был угрозой, которой я не осознал. Это было библейским «мене, текел, фарес», пусть и не написанным огненными буквами на стене, но высказанными прямо в лицо.

Соколов угрожал психиатрией, отправлением в одну из психиатрических тюрем МВД, где люди сидели без срока, получая огромные дозы нейролептиков, сводивших их с ума.

Что я мог сделать, чтобы этого избежать? Ничего.

Я сам не оставил КГБ выбора. Соколов не мог отправить меня на суд, где я бы молчал — либо делал «антисоветские» заявления. Московские диссиденты могли себе позволить такую вольность, вне МКАД у диссидента, не признававшего вину, была только одна дорога — в психбольницу.

Вдобавок за два месяца заключения я еще нарисовал и полный анамнез.

Я отказывался участвовать в следствии, «спал» на допросах, объявлял голодовку, «угрожал» сокамернику. Все это было, конечно, неким подобием трепыхания рыбы, попавшей в сеть, и имело рациональное объяснение — но в «истории болезни» выглядело бы достаточно убедительно. В конце концов, среди симптомов «заболевания» поэтессы Натальи Горбаневской было «не будучи замужем, родила двух детей».

Нужно было срочно что-то делать. Я уже не заснул и прошагал весь день в мучительных поисках варианта поведения, который смог бы отвести признание невменяемым. Он должен был стать неким компромиссом с КГБ. Что предложить Соколову за трехлетний срок и лагерь общего режима — вместо психиатрической тюрьмы?

Признать себя виновным и дать показания, которые требовались следствию, — в том числе и на других людей? Невозможно.

Просто признать вину, не давая показаний на третьих лиц? Тоже исключалось.

В конце концов, я остановился на самом мягком варианте. Начать давать показания, признать авторство «Феномена» и «Второго пришествия», но при этом отказываться отвечать на вопросы, касающиеся третьих лиц — у кого брал книги, что давал и кому. И конечно, ничего не говорить о московских контактах.

Шанс на то, что такие показания удовлетворят КГБ, был ничтожно мал. Однако попробовать увернуться от карательной психиатрии стоило хотя бы и таким образом. Ничего другого я просто сделать не мог.

К вечеру я успокоился и стал уже с нетерпением ожидать нового вызова на допрос, чтобы на новых условиях договориться с Соколовым.

Однако Соколова я больше не увидел. Вместо него уже поздно, часам к пяти, в тюрьме появился Иновлоцкий. Приехал он не для допроса или очной ставки, а с единственной целью — дать подписать документ, который назывался «постановление о назначении судебно-психиатрической экспертизы». В нем говорилось, что для выяснения психического состояния обвиняемого следствие назначает стационарную экспертизу и поручает провести ее межрегиональной судебно-психиатрической экспертизе в Челябинске.

Упоминание Челябинска удивило. Обычно экспертизу проводили здесь же, в Самаре, в специальном отделении областной психбольницы. С другой стороны, выбор, где проводить экспертизу, был правом следствия, так что формально нарушения не было[37].

Постановление я подписал, мы расстались с Иновлоцким, не обменявшись, наверное, и десятком слов.

Скорость, с которой вдруг покатилось дело — нс моей точки зрения, по наклонной в пропасть, — испугала меня настолько, что я решил завтра с утра написать заявление Соколову с просьбой вызвать на допрос.

Однако заявление так и осталось ненаписанным. Поздно вечером 1 февраля меня забрали из камеры на этап. Я оказался лишен возможности снова увидеть Соколова. Он же — удовольствия узнать, что ему все-таки удалось меня дожать и добиться того, чего добивался почти месяц, — дачи показаний.

— Шаг вправо, шаг влево считается побегом! Конвой открывает огонь без предупреждения! — офицер зачитал угрозу и скомандовал: — Встать! Пошли! Быстрее! Бегом!!

Заключенные, сидевшие на снегу в кольце солдат, поднялись и кое-как нестройными рядами побежали по железнодорожным путям. По шпалам, через рельсы, мимо освещенного перрона, где полуночные пассажиры ждали запаздывающего поезда, и дальше — к вагону где-то в тупике на запасных путях.

Люди на перроне смотрели на сцену с недоумением — как будто бы перед ними открылся тоннель во времени и они внезапно оказались в каком-то эпизоде Второй мировой войны.

Черная масса арестантов, одетых посредине зимы кто в летнюю одежду, кто в нищенское рванье. Рослые солдаты в белых тулупах с автоматами наизготовку. Рвущие поводки собаки. И все это быстро движется куда-то в непроглядную тьму.

Стоило удалиться от перрона, как конвой осмелел и погнал еще быстрее. Запаздывающего подталкивали прикладом, упавшего поднимали с разбега пинком. Я оказался с самого краю, рядом клубами пара дышала немецкая овчарка. Сосед слева — мужик в огромных резиновых сапогах — постоянно скользил в них на снегу и невольно толкал меня в сторону собаки. Больше, чем автоматов, я боялся, что сосед свалится на меня, тогда мы вместе покатимся солдатам под ноги — и овчарке в зубы.

Бегом, с непривычки запыхавшись, наконец, вот он — арестантский вагон, «Столыпин». Здесь у высоких ступенек пара солдат кулаками ускоряет процесс погрузки. В тамбуре другой солдат ударами киянки, как мячи в поло, запускает зэков по коридору вагона. Дальше их ловит сержант и обеими руками трамбует в открытую клетку.

— Девять, двенадцать… семнадцать, двадцать… двадцать два, двадцать три…

— Куда, сука, дышать нечем! — воют зэки.

— Полезай, в-рот-твою! Двадцать четыре, давай еще одного!

Последнего зэка сержант впечатал в купе уже сапогом.

— Двадцать пять. Все. Теперь в следующую давай!

Клетка с лязгом задвинулась, и понеслось уже дальше по коридору:

— Тринадцать, пятнадцать, двадцать…

Изобретение вагона для транспортировки заключенных фольклор приписывает Петру Столыпину, но обвинение совершенно беспочвенно. Столыпин, действительно, изобрели при Столыпине, но не для того, чтобы возить арестантов. В те блаженные времена за недостатком арестантов не было необходимости что-то изобретать, и каторжники уезжали в Сибирь в обычных вагонах третьего класса, разве что закрытых.

На самом деле эти вагоны придумали для крестьян, переселявшихся по государственным программам в Сибирь. Предком Столыпина был вагон, разделенный на три части. В средней секции ехали люди, в другой — их скот, в третьей везли инструменты, утварь и прочий скарб. Чуть позднее большевики приспособили вагоны уже для заключенных — в ГУЛАГе, раскинувшемся на тысячи километров от Тихого до Атлантического океана, он стал незаменимой тягловой лошадкой.

Внешне Столыпин не отличить от обычного спального вагона — разница лишь в том, что окна его выходят только на одну сторону, другая совершенно слепая. Внутри это тоже купейный вагон, но «купе» отгорожены от коридора крупной косой стальной решеткой, так что из коридора все это выглядит каким-то передвижным зоопарком. Треть Столыпина занимают купе для солдат, зэкам остаются пять клеток размером с обычное купе и еще два маленьких «тройника», в которых всего по три узенькие полки. В больших клетках меж средних полок положена еще одна откидывающаяся доска. Там могут разместиться уже не двое, а трое, четверо и даже пятеро человек, хотя и с трудом. Зэкам приходится ехать и на верхних узких багажных полках.

Арестантский этап столь же труден и экзотичен, как восхождение на Эверест. С одной стороны, это прорыв повседневной монотонности, новые лица, возможность увидеть мир таким, каким он не откроется еще долго, а может быть, никогда. С другой, в ГУЛАГе не существует мест, где заключенный мог бы чувствовать себя комфортно. Здесь всюду обязательно грязно или голодно, холодно или душно, будут насилие и грабеж. Ну, а этап — это место, где все неудобства, унижения и опасности сходятся в одну точку. И так же, как путь на Эверест для кого-то оказывается последним, этап тоже может закончиться трупами. Арестантский фольклор полон рассказами о пожарах на этапе, крушениях — хотя гораздо больше риска оказаться на этапе избитым с тяжелыми последствиями.

Экзотика, в смысле грабеж, начинается уже в привратке. Там среди зэков кучкуются несколько гопников, которые наметанным глазом сразу же оценивают новоприбывших по одежке. Если в ней обнаруживается достойный внимания предмет, то кто-нибудь из гопников придвигается к новичку и предлагает:

— Земляк, давай шапками махнемся?

Новичок честно не понимает, почему он должен отдавать свою меховую шапку в обмен на грязный ватный треух. Тогда подтягивается уже вся разбойная команда и, притиснув с боков, новичку рассказывают, что «надо подогреть строгачей», или еще какую-то разумную, добрую и вечную чушь. Жесткосердечного, не принявшего правил игры, быстро сгибают коротким ударом под дых, и шапки как будто сами собой в полете меняются местами.

Ограбленный в изумлении смотрит по сторонам, пытаясь найти поддержку у сокамерников — но все молчат. Лишь только с лавки краем глаза за процессом наблюдают рецидивисты-строгачи — бенефициарами грабежа являются они. Они не вмешиваются. Все идет по правилам: отобрать вещь просто так считается за беспредел, но выдать резиновые галоши вместо зимних ботинок или вонючий бушлат вместо пальто вполне в рамках зэковского закона.

На шапке грабеж не заканчивается — приняв амплуа жертвы, выйти из него уже невозможно. К жертве еще и еще раз подкатывают гопники и без всякого сопротивления с ее стороны отбирают всю приличную одежду. Всего за двадцать минут чисто одетый зэк уже переодет, переобут и готов выйти на театральную сцену в роли одного из горьковских босяков.

Еще не имея понятия, что делать в такой ситуации, я тоже оказался бы ограбленным, заглотнув крючок про «подогреть строгачей», — но случайно повезло. В привратку меня бросили — вполне буквально — с громким скандалом.

Сдав тюремное имущество в каптерку, я неожиданно попал в руки двух надзирателей, которые устроили тщательный шмон. Ничего из упакованного в бушлат менты не нашли, но отобрали все бумаги — за ними и шла охота. Только тут я понял, какую глупость совершил, написав текст последнего слова. В один момент, к радости Соколова, которому, конечно, предназначалась добыча, оно превратилось в донос на самого себя.

Я возмущался: «Верните бумаги по уголовному делу! Не имеете права!..» — и, конечно, тщетно. Отказался идти, ругань перешла в крик, наконец, менты скрутили мне руки и протащили ногами по лужам подземного перехода в привратку, тем самым показав, что в самарской тюрьме мне больше никто не рад. С размаху кинули в камеру — если бы не спружинившая плотная масса людей, то я расколол бы себе череп о бетонный пол.

В камере я еще побился о дверь, получив в ответ только стандартный набор матерных угроз. Вся драма вызвала любопытство у строгачей.

— По какой статье, земляк? — спросил кто-то из них.

— 190-прим.

— Эт че за статья?

— Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй…

Тут произошло нечто неожиданное.

— О! Политический! — неожиданно радостно воскликнул один из рецидивистов. Он вскочил с лавки и начал декламировать какие-то лозунги на незнакомом языке.

— Я эстонец по матери, — объяснил он. — Да здравствует свободная и независимая Эстония! Долой коммунистических оккупантов! Elagu vaba Eesti!

«Эстонец» имел вид весьма экзотический. Он был высок, тощ, в щетине заметно пробивалась седина. Это объясняло его кличку Кощей — и безошибочно указывало на перенесенный туберкулез.

При этом он был одет так, что где-нибудь в Москве смог бы сойти за иностранца, ну а в европейском городе его, наверное, приняли бы за бизнесмена, проведшего последнюю неделю в запое. На нем было черное кашемировое полупальто, синий блейзер с клубной эмблемой на кармане и серые стильные брюки, завершала этот костюм «короля в изгнании» белая водолазка. И хотя вещи были по-тюремному помяты, на фоне телогреек и брезентовых курток они все равно смотрелись, как фрак аристократа — и не хватало только цветка в петлице.

Познания в эстонском языке у Кощея ограничивались лозунгами. Он охотно рассказал, что уже с 14 лет не был в Эстонии, большую часть жизни провел по лагерям. Сейчас сидит в шестой раз за попытку взломать сейф в Доме офицеров, так что если дадут срок, то пойдет уже на особый режим. Однако Кощей собирался «косить на дурака» — так выяснилось, что он тоже едет на психиатрическую экспертизу в Челябинск.

Кощей легко сдвинул кого-то из сидевших на лавке, освободив мне место. Уже принявшие стартовую стойку гопники посмотрели на это с удивлением, но, уловив расклад, принялись высматривать себе другие жертвы. Грабеж продолжался, на одном из новеньких я заметил пышную шапку из чернобурки — не узнать ее было нельзя. Да, это была шапка моего соседа по КПЗ Чернова — она быстро перебежала по головам из одного угла камеры в другой.

Рядом с Кощеем мы оказались и в клетке Столыпина — вплотную, если точно. Будучи притиснутым в давке носом к Кощеевой спине, я дышал запахом тюремной цементной пыли с его пальто. К этому добавлялся тяжелый влажный дух потных тел, грязной одежды и табачного перегара — и все это моментально заполнило вагон с закрытыми наглухо окнами.

В плотно утрамбованной человеческой массе нельзя было пошевелить ни рукой, ни ногой, пот лился потоками под зимней одеждой. Было полное ощущение, что стоишь по горло скованным трясиной в болоте среди его смрадных испарений.

— Начальник, нечем дышать!

— Начальник, разводи! Подыхаем!

— Ууу, суки, фашисты! — неслось из разных клеток.

Вагон долго передвигали толчками по запасным путям туда и обратно, пока не прицепили к поезду. Лишь тогда солдаты взялись за сортировку. Она началась со шмона, который был тем же грабежом — только на этот раз солдатским. По одиночке нас выдергивали из клетки в соседнюю, пустую, там высыпали на лавку все из сумок и мешков — и мало-мальски ценные вещи солдаты тут же отбирали. Часы, электробритвы, шерстяные шарфы — все вплоть до портсигаров и перстней, изготовленных лагерными умельцами, оставалось в клетке, тогда как их бывший владелец на подзатыльниках летел уже в другую. Процесс ограбления был отработан до автоматизма. Обирали первоходов, сурками солдаты не связывались, да и не имело смысла — урки все равно на этапе продадут свои ценности конвою. Из коридора за процессом спокойно наблюдал лейтенант — это был в первую очередь его бизнес.

— Почтово-багажный поезд номер такой-то «Куйбышев — Челябинск» отправляется…

В новую клетку я залетел одним из первых и, пользуясь этим, сразу по-обезьяньи заскочил на верхнюю полку. Под крышей вагона было жарко, да и свободного пространства оставалось примерно сантиметров пятьдесят — переворачиваясь, я всякий раз бился локтем о потолок. Однако это было единственное место, где не пришлось бы постоянно тереться о других. На правах представителя уголовной элиты Кощей расположился на самой удобной средней полке — вместе со своим новым корешем, зэком строгого режима, молодым татарином по имени Хусаин.

Хусаин был уже осужден — шесть лет за грабеж — и ехал в лагерь куда-то на Урал. Большая же часть спутников были подследственными из мелких городков и деревень, которых развозили по районным КПЗ на допросы и суды. Почти поголовно это были трудяги и крестьяне разных возрастов, сильно пившие в своей прошлой жизни, — преступления их тоже были крепко настояны на самогоне и водке.

Двое парней ограбили туристов, отобрав у них спиннинг. Один из потерпевших до сих пор был в больнице. Трое малолеток без всякого повода избили парня из соседней деревни, забредшего в их деревенский клуб, — потерпевший скончался.

Клубы, где деревенская молодежь устраивала танцы, по всем признакам были заведениями столь же опасными, как салуны на Диком Западе, — отчасти потому, что являться туда в трезвом виде, должно быть, считалось моветоном. Два парня происходили из разных сел и даже районов, но оба сидели за одно и то же — уже после клуба оба изнасиловали своих партнерш по танцам. Здесь же ехал тракторист, подпаливший гараж, в котором работал, — сам он объяснял, что хотел таким радикальным образом устроить неприятность заведующему гаражом, но, по рассказу, все равно получалось, что сотворил он это по пьянке.

Деревенские хулиганы и преступники-рецидивисты, насильники и воры, малолетки и старики, несколько человек, оказавшихся за решеткой случайно и уже обобранных до лохмотьев, наконец, я, политический заключенный, — весь этот сухопутный Ноев ковчег медленно двигался сквозь пустынную снежную темень на восток.

Столыпин обычно прицепляют к поездам почтово-багажным — которые останавливаются у каждого столба. На остановках солдаты закрывают окна, и тогда — курение не прекращается ни на секунду — в Столыпине тут же скапливается едкий тяжелый дым.

— Начальник, воды! Командир, пить давай!

— Положено раз в четыре часа, — отвечает, не поворачивая головы, офицер, проходящий в тамбур сдать заключенных местному конвою.

Наконец, наступает долгожданный момент водопоя. Солдат приносит цинковый сосуд объемом с ведро, который вешается на клетку с внешней стороны — так поят животных в зоопарке, лишь с той разницей, что животные сами не открывают кран. Но им легче: они умеют лакать, здесь же выдают одну кружку, из которой все пьют по очереди. В нашей клетке своя кружка оказывается только у меня, но и ее приходится одолжить Кощею, Хусаину и еще кому-то из тюремных «аристократов».

После «Воды!» зэки, конечно же, начинают стонать: «На оправку!» Юный срывающийся голос из соседней клетки матерно костерит постового солдата, не выводящего на оправку, пусть солдат тут и ни при чем — приказа нет.

— Я тебя запомнил, — орет солдат и в ответ лупит ногой по клетке. — Ты у меня таких гвоздюлей получишь, что штаны кровью обоссышь!

На грохот из конвойной секции появляется сержант, и минут через пять начинается оправка. Выпускают по одному, командуют: «Руки за спину! Быстро!» Дверь туалета не закрывается, солдат стоит прямо за порогом. Внутри туалета все уже загажено до предела — и неудивительно, ибо воды нет, нет воды и в кране вымыть руки.

— Начальник, кинь нам вот того, в очках, профессора! — куражатся женщины, путешествующие в первой клетке от тамбура.

— Ты ее видел? Зину? Пишет, что она блондинка в белой кофте, — интересуется Кощей.

С Зиной он переписывается уже третий час. Игру в любовь полвагона затеяло сразу, стоило Столыпину только тронуться. Кто-то успевал выхватить за полсекунды пролета по коридору женское лицо в первой клетке и писал адресно, большинство просто предлагало себя, как на сайте знакомств. В отличие от обычных брачных объявлений, здесь в описании еще обязательно присутствовали статья и срок.

Времени было мало, так что уже в первой записке было жаркое признание в любви, а со второй шли описания воображаемых сексуальных утех. Между этим в письма вставлялось что-то про «разбитое сердце», «одинокую жизнь» и «пропащую юность». Заканчивалось клятвой ждать весь срок и хранить верность — что было даже правдой, ибо по обе стороны возможностей нарушить ее в ближайшие пять-шесть-семь лет не предвиделось. Практичные тут же добавляли просьбу о посылке на зону.

— Политик, стихи знаешь? Что-нибудь про любовь, — запрашивал Кощей.

Я честно читал ему Есенина.

Стихи через солдата тайком отправляются Зине, вскоре приходит восхищенный ответ: «Люблю тибя всей душой люблю бизумно и крепко...» — с материальным знаком «бизумной любви» — вышитым носовым платочком. Кощей тут же засылает «любимой» розовую пластиковую мыльницу с клубничным мылом и пачку сигарет. Да, наверное, это точно любовь.

Кроме игры в любовь, у Кощея были и другие важные занятия. Периодически снизу выныривала некая гопническая морда, а рука подавала наверх какую-то вещь. Одежда, туфли, какие-то полезные мелочи вроде кожаного ремня или непонятно как попавшего за решетку сувенирного письменного набора с гербом города Риги. Обмен быстро обговаривался, после чего предмет переходил в собственность Хусаина или Кощея, а вниз отправлялись сигареты.

Ни у Кощея, ни у Хусаина вещи не задерживались. Выбрав удобный момент, кто-нибудь из них сторговывал награбленное конвойному солдату или сержанту. Совместное предприятие работало очень эффективно, солдаты редко платили деньгами, но пачки сигарет сыпались в клетку, в свою очередь за деньги конвой продавал водку и чай.

Чифир заваривали тут же в моей кружке. Дело это было сложное. Надо было вскипятить пол-литра воды, при этом не устроить ненароком пожара. Варили Кощей с Хусаином на пару: Кощей держал кружку рукавицей, у Хусаина в одной руке был факел из вафельного полотенца, другой он быстро перехватывал сгоревший пепел, чтобы не чадил.

Я бы с удовольствием поспал, но отказываться от чифира не принято — в тюрьме это не только напиток, но и ритуал. Сидя в сумраке дальнего угла клетки, как в укрытии, молча отхлебывали из кружки по два глотка и передавали по кругу дальше. На вид чифир больше похож на нефть, чем на чай, и неудивительно, ибо в пол-литровую кружку засыпается сразу вся пачка чая. Напиток тут же вставал в горле, но когда тошнотная реакция проходила, то появлялась бодрость и, как на пружинке, подскакивало настроение. После этого закуривали и переходили к беседам.

Кощей считал, сколько заработает конвой за сутки этапа. По его расчетам, получалось, что не менее 300 рублей, что были две средние зарплаты. Такая маржа на сделках не снилась и акулам Уоллстрита. Пачка чая ценой в 38 копеек продавалась за пять рублей, чекушка водки за два с мелочью стоила двадцать пять. Еще в ассортименте были одеколон и сигареты с фильтром, но на них было меньше спроса. Прибыль, конечно, распылялась: свои дивиденды должно было получить и начальство. Однако еще через несколько дней этап пойдет назад — так что за месяц должна была набегать серьезная сумма.

Чифир как-то примирял с окружающим сюром, спать уже не хотелось, да и делать это было непросто. Поезд часто останавливался, начинался топот, крики разгрузки-погрузки, потом наступало время водопоя и оправки. К утру Кощей пригласил выпить водки, после пары глотков я с непривычки и усталости захмелел и, наконец, смог заснуть.

Когда я проснулся, поезд приближался к Уралу, степи постепенно стали сменяться холмами. В Уфе Столыпин простоял долго. Его разгрузили почти весь — и тут же забили снова под завязку. Среди прочих в клетке оказались человек пять башкир. Молодые ребята, они были, как братья, — все коренастые, кривоногие, со сросшимися бровями. Башкиры пахли деревней, потом, овчиной. Вели себя так, как будто, кроме них, в клетке не было никого. Разговаривали только на своем языке, редко отвечая по-русски на вопросы, но сами никогда не заговаривали первыми. Хусаин в шутку хлопнул одного из них по плечу — тот тут же встал в боксерскую стойку. Запахло дракой, но Кощей кое-как урегулировал конфликт. К вечеру всех башкир развезли по сельским КПЗ.

Столыпин чем-то напоминал живой организм. Он заполнялся битком, как будто расширяясь, при подходе к областным центрам, там «выдыхал», становился «тоньше» и моментально заполнялся снова, «вдыхая». При подъезде к границам области вагон снова «выдыхал» и пустел.

Холмы постепенно становились выше, потом они превратились в невысокие поросшие лесом горы. Среди сосен прятались поселки и городки, где все дома были расставлены вокруг одного большого здания добывающего завода или шахты.

— Смотрите! — закричал какой-то зэк, явно первоход. — Вон мой дом — пятиэтажный кирпичный!

— Ага. Раньше жил рядом с тюрьмой, теперь живу рядом с домом, — откликнулся Кощей. Зэк обиделся.

В свободное время Кощей вводил меня в курс системы психиатрической экспертизы в СССР. Она оказалась куда запутанней, чем я думал, ибо знал ее только на уровне кодексов. В этом лабиринте самым первым коридором была амбулаторная экспертиза — зэки метко прозвали ее «пятиминуткой». Это было лишь небольшим преувеличением — некоторых людей признавали невменяемыми после 10–15 минут общения с экспертами. Для того чтобы превратить «пятиминутку» совсем в карикатуру, ее часто проводил только один психиатр, остальные члены комиссии ставили свои подписи post factum, даже не видя подэкспертного.

Впрочем, заключение о невменяемости «пятиминутка» выносила редко. Чаще эксперты делали заключение о необходимости провести экспертизу стационарную, и подэкспертный проползал в лабиринт дальше. Судебное отделение имелось в каждой областной психбольнице, в Москве действовали несколько экспертиз. Стационарная экспертиза продолжалась ровно четыре недели, иногда кого-то задерживали на второй срок.

Областная экспертиза могла вынести свое заключение, а могла и пропихнуть подэкспертного еще глубже в лабиринт — на региональную экспертизу. Таких было всего с десяток на весь СССР, Самара как раз относилась к компетенции региональной экспертизы в Челябинске.

Последним и окончательным тупиком в лабиринте была экспертиза во Всесоюзном НИИ общей и судебной психиатрии имени В. П. Сербского[38]. Остроумные зэки сократили название до краткого — и очень по сути — Серпы.

Туда попадали из любого коридора лабиринта, часто там же проходили свою первую экспертизу москвичи. Серпы были полным тупиком — их заключение принималось судами за абсолютную истину, опровергнуть которую не могли бы ни Фрейд, ни папа римский. При этом в самих Серпах могли отправить в корзину заключение любой из прошлых экспертиз.

КГБ этим умело пользовался, и когда первая экспертиза в Ташкенте признала генерала Григоренко вменяемым, то его отправили в Серпы, где написали уже «правильное» заключение.

Поезд останавливался на станциях со странными тюркскими названиями — Чебаркуль, Бишкиль, Биргильда, — собирая там арестантов в челябинскую тюрьму. Вечером мы выпили чифир в последний раз. Поток «дани» снизу как-то иссяк — то ли конвой опережал гопников, то ли народ на Урале жил беднее. Уже почти на подъезде к Челябинску сбылась мечта Кощея, и он смог увидеть Зину лицом к лицу — во вполне интимной обстановке. Впрочем, это, наверное, была другая Зина — первую выгрузили в Уфе. Операция была сложной и дорогостоящей, Кощей отдал солдату 25 рублей, достав двадцать из заначки в пальто и добавив туда пять рублей, заплаченных тем же солдатом за новенькую электробритву.

За эти деньги солдат вывел Зину в пустую клетку под нейтральным предлогом — подмести мусор, — и туда же завел Кощея. Ложем для любовников стала деревянная лавка, на которую Кощей как джентльмен постелил пальто, в тусклом свете сцена должна была выглядеть очень романтичной. Кощей вернулся быстро, минут через пятнадцать — с расстроенным лицом футболиста, который не смог забить пенальти.

— Ну, рассказывай, — насел на него Хусаин.

— Да чего там рассказывать, — махнул Кощей рукой. — Как только, так сразу… Еще эта морда сержантская с продоля подгоняет: «Скорей, скорей…».

Наконец, поезд добрался до города. Студеный чистый воздух пьянил сильнее водки уже на ступеньках вагона. Потом все пошло, как в фильме, прокручиваемом задом наперед.

— Шаг вправо, шаг влево считается побегом. Конвой открывает огонь без предупреждения!

Снова сидение на снегу в кольце солдат и собак, снова бег по шпалам — однако при посадке в воронок меня отделили и засунули в стакан. Сидеть в стальном кубе на стальной лавке уральской зимней ночью было испытанием уже само по себе. На подъезде к тюрьме заледенели ноги и зубы громко стучали крупной дрожью.

Надзиратель появился далеко за полночь. В Челябинске повторялась самарская сцена: всех с этапа уже давно развели по камерам, в бетонном ящике привратки я остался один.

Вместе с надзирателем мы прошли подземным ходом, наверх так и не выйдя: камерный коридор был расположен на полуподвальном этаже. И, конечно, это снова были карцеры.

Челябинский карцер был почти точной копией самарского. Здесь, правда, было чище и светлее. Однако этот комфорт обнуляла стужа — метровые стены дышали космическим холодом.

Я сразу упал на лежак и заснул, но ненадолго. Температура на улице была явно под минус 30 — и отопления в камере не было. Была еле теплая труба, которая, выходя сверху, делала крюк на месте, где, судя по облупившейся краске на стене, некогда висела батарея радиатора, и труба уходила дальше под землю, ничего не обогревая.

Полночи я метался между дремой и явью. Просыпался, когда пальцы ног начинали болеть от холода, до изнеможения ходил по камере, пытаясь согреться. Догадавшись, набрал кружку воды, подогрел ее на газете из самарской тюрьмы и, высыпав туда остатки сахара, немного согрелся слабеньким сиропом. К утру был совсем замерзшим, как будто спал на снегу. Казалось, что даже суставы стали хрустеть, заполнившись льдом.

Утром проснулись соседи по коридору. Ими оказались смертники, двое были осуждены за лагерные убийства. Они переговаривались, один спрашивал другого: «Ну, так как думаешь, меня расстреляют?» Его история была жестокой и одновременно глупой: доведенный до отчаяния лагерными активистами, он взял заточку и отправился убивать кого-то из обидчиков. Нашел того в группе зэков, ударил, но в запале не достал — вместо него убил ни в чем не повинного случайного зэка, пропоров тому печень. Второй сосед успокаивал: «Должны помиловать…». Первого это вполне утешило — как будто бы он выслушал мнение самого председателя Комиссии по помилованию Верховного Совета.

В челябинском коридоре смертников они сидели подолгу, несколько месяцев. В самой тюрьме не расстреливали, так что когда из камеры кого-то забирали, то его дальнейшую судьбу определяли по времени суток. Если человека уводили днем, это означало, что фортуна улыбнулась — и счастливчика, дав прочитать постановление о помиловании, переводили в осужденку. Тот же, кого забирали в ночь на этап, уезжал на расстрел в «исполнительную тюрьму». По утрам смертники устраивали перекличку, в то утро все были на месте и живы, хотя один и не откликался. Но, как заметил один из соседей: «У него гонки, всегда молчит — а чего гнать-то? Все умрем».

Узнав, что я всего лишь подследственный, смертники потеряли ко мне интерес и принялись обсуждать, чем заняться. У людей явно были две проблемы: как дольше прожить и куда время этой жизни деть? Впрочем, в этом от прочих людей они не отличались ничем. На прогулки смертников не выводили, не давали даже книг. Один рассказал, что слепил из хлеба шашки и играет сам с собой. На шмоне шашки отберут, но он слепит их снова.

В восемь часов, как только в коридоре послышались шаги вступавшего на смену корпусного, я начал стучать, требуя перевода в обычную камеру. Судя по удивлению корпусного, он сам не мог понять, как я оказался в карцере. Обещал разобраться и сдержал слово — перед обедом меня вытащили из подвала и завели в общую камеру.

Это была огромная пещера.

Камера находилась на втором этаже, но там было сумеречно в любое время суток — окна наглухо завешаны от холода одеялами, несколько неярких лампочек, сводчатый потолок с облупившейся штукатуркой еще более усиливал сходство с пещерой. И обитавшие там люди как будто тоже перелезли в тюрьму прямо из доисторического века, далекого до нашей эры. Для полного сходства не хватало только костра, разведенного посередине, — пусть в компенсацию явственно пахло гарью. Это днем и ночью кто-то варил чифир.

Внешне в камере царил полный бардак. На шконках висели тряпки, матрасовки и одеяла, сами зэки — сидели человек 50, камера была набита под завязку — хаотично передвигались, постоянно висел гул ругани, мычания, сонных вскриков и стонов.

Однако во всем этом хаосе существовал жесткий порядок, чем-то напоминавший порядок муравейника или пчелиного улья, разве что с той разницей, что здесь всей экосистемой управляли не пчеломатки, а трутни, и главными в «рое» были урки.

По правилам режима, в камере должны были сидеть только первоходы. Однако ни срок на малолетке, ни погашенный за давностью срок не считались за судимость — так в камеру попадали те, кто уже ранее сидел. Эти пять — семь человек и правили бал.

Как и трутни, урки тоже имели свою единственную полезную функцию — они поддерживали в камере порядок. Беда заключалась в том, что делали они это методом перманентной шоковой терапии — и избиения были столь же обязательной частью ежедневной программы, как раздача кипятка и еды.

Урки были странными существами, в которых доминировало нечто зоологическое. Их постоянная настороженность, бегающие злые глазки и манера передвигаться по-змеиному, двигая всеми частями тела при ходьбе, сразу обозначали непонятную, но очевидную угрозу. Положение урок символически закреплялось в их расположении в камере — урки, конечно, занимали лучшие места. В Челябинске это были шконки у окна на нижнем ярусе — там было теплее и всегда темно, и происходящее там не просматривалось из коридора надзирателем.

Урки не вставали на завтрак, просыпались к проверке, потом сумрачно и молчаливо ели за столом что-то, отобранное из передач сокамерников. Рыгали и харкали прямо на пол — потом кто-то из низших каст за ними прибирал. Только урки имели право есть за столом, в обед кто-то из шестерок обязательно крутился рядом, чтобы что-нибудь поднести либо услужить другим способом. Потом урки заваривали у себя в норе чифир и только тогда начинали толком разговаривать и двигаться.

После обеда урки играли в карты — судя по крикам и рычанию, доносившимся из темного угла, там разворачивались нешуточные драмы. Закончив с картами, урки переходили к выполнению своих политических обязанностей. Кого-то вызывали к себе, разбирая споры и конфликты, кого-то наказывали за нарушение зэковских правил, кого-то переводили из одной касты в другую.

Когда становилось скучно, урки организовывали «концерт». Вытаскивали молодых парней в центр камеры и заставляли что-нибудь петь или плясать. Ни то ни другое делать в камере никто не умел, но отказы не принимались — и особо застенчивых били в ухо. После этого безголосые пели, а неуклюжие плясали — все плясуны почему-то выбирали для исполнения матросский танец «Яблочко». Это было убогое зрелище, напоминавшее цирк лилипутов.

Другой частью культурной программы были спортивные состязания. «Олимпийский комитет» составляли сами урки, которые выбирали крепких зэков и заставляли их приседать и отжиматься до упаду. Делались ставки — обычно ставкой были сигареты, — победителей урки подкармливали, а проигравших били.

Вокруг урок обитала их «гвардия» — «ломы». Эти рекрутировались из крепких парней, умевших хорошо драться и совершенно не умевших соображать. Сами урки никогда не занимались рукоприкладством — однако достаточно было кому-то из них процедить сквозь зубы: «Пацаны, покажите этому мудиле, где найти пятый угол», как ломы с удовольствием кидались «мудилу» бить. Служба оплачивалась жратвой и табаком из имущества других зэков. Рассказывали, что в лагерях ломы работали уже не только кулаками, но ножами, топорами и прочим подручным инструментом — до летального исхода.

Ломы рекрутировались из «бакланов» — гопников, сидевших за насильственные преступления: хулиганство, легкие и тяжкие телесные повреждения, изнасилования. Бакланы были самыми неприятными соседями: поголовно отмороженные, с психопатическими наклонностями и не имевшие никакого понятия о том, что можно делать и чего нельзя. Как и урки, бакланы не ложились по отбою и шумно развлекались, орали и гоготали, когда полкамеры уже спало. Другим их любимым занятием было «художественное пукание» — обязательно там, где это доставляло неприятность соседям. И днем и ночью они могли устроить кому-нибудь из спящих зэков «велосипед» — засунуть между пальцев ног полоски газеты и их зажечь.

Ниже бакланов на иерархической лестнице размещались «фраера». Во фраера записывали расхитителей госимущества, взяточников и вообще людей с каким-то образованием независимо от статьи — как политический я тоже оказался автоматом во фраерах. К фраерам урки относились как к дойным коровам: обычно фраера получали сытные посылки и были получше одеты. Относительно спокойное существование в камере им обеспечивали только добровольные, но необходимые подношения уркам.

Среди фраеров попадались люди, обладавшие какими-нибудь скромными, но среди общей серости ценимыми талантами вроде умения рисовать, писать письма, стихи и кассационные жалобы.

Их урки ценили безотносительно посылок и обычно даже сами подкармливали. Занятную функцию — напоминавшую менестреля Средних веков — выполнял рассказчик. Тот фраер был спившимся школьным учителем, чья память, к счастью, смогла пережить отравление алкоголем.

Вечерком урки просили его «тиснуть роман», и рассказчик по пару часов кряду пересказывал какой-нибудь популярный приключенческий сюжет, вроде «Графа Монте-Кристо», ставя точку в момент, когда урки, наконец, засыпали. Следующая серия сериала читалась на другой день.

Большинство населения общей камеры составляла самая многочисленная каста — «мужики». Необразованные, темные, бессловесные, их понятия о мире складывались только из того, что они видели в своих селах, мелких городишках и пролетарских районах. Они не знали ничего, кроме тяжелого грязного труда и пьянки, и не представляли себе счастья иначе, как только долго и крепко пить. За пьянку больше половины их и сидели — с набором однообразных и часто бессмысленных преступлений.

Какой-то мужик оказался в тюрьме за похищение буханки хлеба — но не от голода. Он пытался отобрать бутылку водки у старика, выходившего из магазина. В схватке бутылка упала и разбилась, так что грабитель забрал то, что у жертвы осталось, — буханку хлеба стоимостью 26 копеек, — с чем на месте преступления и был схвачен.

Многие сидели за избиение жен, соседей, кто-то в пьяном угаре убил соседскую корову, кто-то — самого соседа, с которым пил несколько дней подряд. Самые безобидные сидели за то, что крали что-то с места работы, причем в крупных размерах. Тащили всё, особенно часто воровали со стройки дефицитные краску, плитку и даже кирпичи и цемент. С заводов выносили детали и инструменты на продажу, рабочий с мебельной фабрики умудрился украсть целый шкаф — вместе с друзьями он перекинул его в уже собранном виде через забор фабрики.

Эти люди напоминали средневековых крестьян, как их описывали хроники. Привычные к покорности и послушанию любому начальству, в камере они тоже без тени протеста подчинялись воле урок и делали все, чего те от них требовали, независимо от возраста. И часто можно было видеть, как какой-нибудь урка фальцетом выговаривал что-то седому мужику.

Мужики проводили время в камере, вспоминая пьянки и ожидая неизбежную отправку на зону. Там им была уготована привычная для них участь рабов, разве что на зоне «хозяевами» мужика были одновременно и надзиратели, курки — которые заставляли мужиков за себя работать. Эта перспектива мужиков отнюдь не огорчала и по врожденной привычке к труду их даже радовала, ибо здесь они тяжко маялись от неумения занять себя чем-то. Мир, нарисованный Оруэллом, только внешне кажется абсурдным, лозунг «Рабство — это счастье» вполне выражал мироощущение большинства насельников общей камеры.

Наверное, большим утешением для мужиков, делавшим их существование в камере почти комфортным, был факт, что они еще не были низшей кастой. Низшими кастами считались «черти» и «петухи». Это были существа, напоминавшие людей уже только по внешности, — с них Свифт мог бы еще красочней написать своих yahoo. Они обитали на полу, под нарами, вылезая оттуда только на еду и в туалет — либо когда их вытаскивали для выполнения рабских обязанностей. Совсем бессловесные, изъяснявшиеся больше мычанием, чем словами, всегда избитые, всегда грязные, они и занимались постоянно чем-то грязным вроде мытья полов и толчка.

Черти в большинстве своем были бродягами и кончеными алкоголиками. Вообще всякий зэк, не следивший за личной гигиеной, мог легко оказаться в чертях. В знак смены статуса его заставляли съесть кусок мыла — и заталкивали на житье под нары. Там же оказывались за серьезные нарушения зэковской этики — например, те, кто крал что-нибудь у сокамерников. Наконец, в черти отправляли тех, кто совершил такой вопиющий и необратимый проступок, как доел или докурил за петухом. Петухияю обитали на самой низшей ступеньке иерархической лестницы.

Петухи уже были настоящие рабы, абсолютно бесправные, некий аналог спартанских илотов, чье тело, здоровье и сама жизнь были во власти хозяев-спартанцев. Камерные «спартанцы» заставляли петухов работать. Любой из них мог вытащить летушиз-под нар и заставить его стирать свои носки или трусы — и избить, если качество стирки оставляло желать лучшего. Бакланыбклк их просто от нечего делать. Какого-нибудь петуха ставили в центре камеры и отрабатывали на нем удары и приемы ближнего боя. Петухи молча терпели, охая, и после окончания «тренировки» уползали к себе под нары, потирая ушибленные места и вывернутые конечности.

Над петухами проводили какие-то странные медицинские эксперименты. В понедельник сразу двое бакланов решили поставить себе шары. Так называют обточенные пластмассовые шарики, который зэки загоняют себе в крайнюю плоть как бы для усиления сексуальной привлекательности. Несмотря на абсурдность — ибо никто не мог рассчитывать увидеть женщину ранее, чем через три года, а то и пять лет, — занятие это было очень популярным.

Для того чтобы вставить шары, нужно провести довольно рискованную хирургическую операцию. Требуется надрезать крайнюю плоть, загнать внутрь шарик, после чего для заживления засыпать рану стрептоцидом. Шарики уже были выточены, нашлось и свежее лезвие — однако стрептоцида не оказалось. Тогда бакланы взяли петуха, вставили ему кляп в рот и, крепко держа вдвоем, прижгли в нескольких местах руку сигаретой. Несчастный извивался, плакал и мычал от боли. Во время медицинского обхода он тряс обожженной рукой перед фельдшером и получил-таки стрептоцид, который тут же пошел в дело — не на ожог, конечно, а на засыпку бакланских хуев.

Самое отвратительное начиналось после отбоя. В противоположном от пещеры урок углу стояла шконка, на которой никто не спал — пусть камера и была переполнена. Каждый вечер это и без того темное место занавешивалось одеялом. Туда залезал урка, ломы вытаскивали из-под шконок для него петуха и отправляли «в будуар». Через какое-то время урка выползал, шел мыться под кран, а его место занимал другой. Наверное, это длилось долго, я засыпал до завершения оргии — или, вернее, изнасилования.

Самое неприятное, что никто из троих или четверых петуховк камере не был геем.

В петухах оказались обычные парни, попавшие под нары за нарушение зэковских правил. Один из них украл сигареты у сокамерника, другой проигрался в карты уркам. Урки предложили ему сыграть даже не на деньги, а «под интерес» — в переводе с жаргона это означало не «просто для интереса», а как раз «на секс», чего парень не знал. Он согласился, конечно, проиграл — и сразу же получил предложение, от которого отказаться уже было нельзя.

Среди петухов был и мой земляк из Самары — молодой парень с квадратной дырой в черепе. Дыра была последствием аварии на мотоцикле и трепанации. Из-за нее парень не смог пройти тюремного обряда «прописки», что навсегда определило его место в иерархии, а также и в камере — под нарами.

Прописка была важным тюремным ритуалом, который и создавал первичную иерархию. Название было заимствовано из советских законов, однако сам ритуал был гораздо древнее и уходил своими корнями куда-то в племенное прошлое предков — туда, где каждый юноша проходил обряд инициации. Это было испытание новичков на выносливость и сообразительность — а также принадлежность к уголовному миру. И, как первобытная инициация, это было еще и зрелище, за которым следила вся камера.

Прописку устраивали раз в неделю, ей подлежали все новоприбывшие — в возрасте до 42 лет. На правах племенного совета старейшин урки командовали ритуалом. Как и настоящий обряд инициации, прописка начиналась с назначения нового имени. Новичок залезал на верхние шконки и через окно кричал: «Тюрьма-тюрьма, дай кликуху». Сначала из соседних камер кричали: «Козел», «Петух» и еще какие-то обидные прозвища. Рано или поздно подбиралась приличная и подходящая кликуха.

Следующим испытанием был тест на сообразительность. Подобно тому, как Сфинкс ставил загадки перед путником, новичку задавались вопросы, ответы на которые могли стать не менее роковыми.

— Ты идешь по пустыне с кентом (другом). Вдруг кента кусает змея — прямо в хуй. Чтобы спасти его, надо срочно отсосать яд. Что будешь делать?

(Правильный ответ: Какой он мне кент, если я буду у него хуй сосать?)

— Ты жених на свадьбе. Что будешь пить: вино или водку?

— Водку, — отвечает испытуемый.

Ему наливают полную пол-литровую кружку воды:

— Тогда пей.

Вопрос повторяют.

— Вино.

Ему снова наливают кружку воды:

— Пей.

Вся камера смеется, глядя, как он давится и через силу глотает. Еще одна кружка, и вода уже булькает у него в горле.

— Что будешь пить?

— Откупаюсь.

От любого вопроса можно откупиться за пять воркушек — крепких ударов ладонью, сложенной ковшиком, сзади по шее. Бьют громко и сильно, парень морщится, его толстая шея краснеет.

Правильный ответ: «Жених на свадьбе не пьет». Это архаичное правило уже давно в России не соблюдается — но память о нем почему-то сохранилась в тюрьме.

С этим парнем уже все ясно, он не отгадает ни одной из загадок, и бить его по шее дальше неинтересно. Наступает время последнего испытания — на смелость. На пол ставятся шахматы.

— Залезай на шконку и прыгай.

Парень молчит от страха. Шконка высотой метр семьдесят, неудачный прыжок с нее на ровный пол уже грозит переломом лодыжек. Прыжок на шахматы — верное увечье.

— Откупаюсь.

Но, оказывается, от этого испытания воркушками откупиться нельзя. Урки предлагают:

— Мокрым полотенцем по жопе пять раз. Но только по голой.

Парень, кажется, догадывается, что «голая жопа» — это приглашение в петухи. Он соглашается прыгнуть.

Забирается на шконку, ему завязывают глаза.

— Прыгаешь на счет три. Раз. Два. Три…

Парень мнется, стоя на шконке на корточках. Руки, которыми он держится за шконку, дрожат.

— Прыгай мигом, босяк!

— Аааа, нах все!.. — с воплем он срывается вниз — и падает в одеяло, которое вовремя успели растянуть четверо зэков. На этом прописка закончилась.

Второму кандидату выпало испытание пожестче — щуплый малый с белесыми глазами чем-то не понравился уркам:

— Прыгнешь с верхней шконки — тебе яйца привяжут. Или откупайся: проползешь под нарами, считай прошел прописку.

Именно так попал в петухи мой самарский земляк — вылезти из-под нар ему уже не дали.

Веревкой, сплетенной из нескольких слоев ниток, парню перетянули мошонку, привязав второй ее конец к шконке. Сокамерники наблюдали за приготовлениями с молчаливой серьезностью, как если бы кто-то собирался повеситься. Парню завязали глаза — и тут же лезвием перерезали веревку и кинули на пол матрац. Висевшее в камере напряжение сразу спало.

На счет «три» парень прыгнул. Он стукнулся всеми конечностями о хилый матрас и тут же вскочил, схватившись за яйца. Счастливец явно не мог поверить, что они остались на месте. С явным неудовольствием урки объявили, что обряд пройден успешно.

В общей камере все процессы протекали «по Дарвину», и не было ничего бесполезного и лишнего. Камера как бы находилась вне времени и пространства — посреди большого индустриального города это был остров, населенный племенем первобытных туземцев. Здесь существовали свои вожди, шаманы, парии, действовали свои законы, культы и ритуалы. Пусть они и казались совершенно иррациональными, но в действительности все было создано методом естественного отбора, и ничего нельзя было изменить. Насилие устраивало насильников, рабство устраивало рабов.

Между тем мои отношения сурками оказались довольно напряженными. Сразу после появления в камере урки позвали меня в свою нору на обычный разговор — выяснить, кто, откуда, какая статья.

— Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй…

После этого с полчаса я читал лекцию о тоталитарном режиме, демократии, правах человека и диссидентах. Урок лекция вроде бы удовлетворила, меня даже угостили парой сигарет. Я посчитал, что на этом они оставят меня в покое — и ошибся.

На следующий день урки снова вызвали меня к себе. Один из них — худой, похожий на туберкулезника парень, с золотой коронкой на переднем зубе, фиксой, признаком принадлежности к высшей касте, — предложил сыграть в карты. Я, конечно, отказался, хотя он и был не по-хорошему настойчив. Сажать играть с собой фраера урки стали бы только тогда, когда хотели таким вполне законным образом получить что-то из его имущества.

Фиксатого отказ разозлил, уже на прогулке он как бы походя задел меня пару раз плечом. После чего ни с того ни с сего объявил, что мне тоже требуется пройти прописку. Я возразил, что прописку надо проходить тем, кто попал в камеру с воли, я же сижу третий месяц.

— А тебя никто не спрашивает. В Самаре не проходил, значит, здесь пройдешь.

Не знаю, чем бы это закончилось, но в четверг с утра внезапно появился ДПНСИ, забрал меня из камеры с вещами и повел в другой корпус.

— Как ты в этой камере оказался? — спрашивал он меня, и по его взмыленному виду можно было догадаться, что я попал в общую камеру по чьей-то ошибке, и похоже, что этот кто-то даже получил по шее.

Громадная репрессивная машина крутилась, перемалывая своими винтами тысячи людей, но ни в одной ее части шестеренки не цеплялись правильно друг за друга, проскакивали — тогда я еще не знал, что когда-то это спасет мне жизнь.

Про челябинскую тюрьму — как и почти про все тюрьмы в России — рассказывают легенду, будто бы ее построила Екатерина Великая. На самом деле Екатерина в свое царствование построила только лишь одну тюрьму — Бутырку в Москве[39]. Остальные являются творениями уже более позднего времени.

Первая волна тюремной модернизации прошла при Александре Первом, когда генерал-губернаторы, уже умевшие говорить по-французски, догадались, что сажать арестантов в остроги времен Ивана Грозного се n'est pas comme il faut. Вторая волна в конце XIX века была частью общего процесса гуманизации, и новые тюрьмы строились по самым передовым стандартам. (Именно тогда в Санкт-Петербурге построили образцовую тюрьму «Кресты».) Однако больше всего тюрем выстроили в советское время — когда количество арестантов стремительно выросло в десятки раз. Официальными лозунгами того времени были «коллективизация и индустриализация», ради исторической справедливости их стоит дополнить: «… и строительство новых тюрем».

Сверху челябинская тюрьма выглядит буквой Т, причем горизонтальная палочка гораздо длиннее вертикальной. Вертикальная как раз и была старой тюрьмой, выстроенной к 1908 году. Прочее — уже советские надстройки (а тюрьма продолжает достраиваться и сейчас).

Спецкорпус тюрьмы, куда привел меня ДПНСИ, с маленькими камерами, был расположен как раз в здании тюрьмы дореволюционной. Это можно было заметить хотя бы по высокому качеству кладки и необычной форме кирпичей. Камеры спецкорпуса когда-то явно планировались как одиночки — в камере № 55, куда привел меня расстроенный ДПНСИ, было семь мест. Более свежая кладка на внешней стене выдавала один из секретов царского режима: при нем тюремные окна были вдвое больше. Книги тюремной библиотеки имели лиловый штамп «Изолятор НКВД 70 /1», от которого, казалось, исходил так и не выветрившийся запах Большого террора. Скорее всего, как раз во времена НКВД арестантов и оставили без «лишнего» света.

Топографию тюрьмы и прочие нюансы мне объяснил единственный обитатель камеры № 55 — молодой пухлый блондин по фамилии Бушуев. То, что он наседка, было очевидным с первой минуты. Некогда Бушуев был байкером из мелкого уральского городка — если только можно назвать байкером владельца мотоцикла «Иж». Однако даже чешские «Явы» были для Урала невыносимой роскошью. Как раз за попытку отобрать «Яву» у ее владельца Бушуев и получил шесть лет по статье «Разбой».

В тюрьме он сидел уже два года — далее следовало, как обычно, невнятное объяснение, почему он до сих пор не доехал до зоны. Еще чаще, чем мой самарский сосед — точно через день, — Бушуев писался на прием к какому-то Шишкину, откуда возвращался веселый и с полной пачкой сигарет. На вопрос, кто такой Шишкин, Бушуев не стал шифроваться, подмигнул и честно ответил: «Опер, кум».

То, что пришлось сидеть со шпионом, меня долго не беспокоило. Бушуев ничего не пытался выведывать и не рассказывал ужастики про зоны, где никогда сам и не был. Я тоже о политике разговоров не заводил и по наивности воображал, что Бушуеву будет просто нечего доносить. Уже позднее я понял, что наседка опасен не только тем, что может услышать и передать куму, но и тем, что может придумать от себя, дабы доказать кумусвою полезность.

Как вскоре выяснилось, весь третий этаж царского корпуса был засижен наседками. Тут они обитали в каждой камере. У них был даже своего рода клуб. Все они знали друг друга, свободно переговаривались через продол — надзиратель на это никак не реагировал.

Как ни странно, сидеть с Бушуевым было легко. Мы были примерно одного возраста и могли хоть о чем-то разговаривать, например, о рок-музыке. Правда, больше всего Бушуев любил говорить про мотоциклы, что меня не интересовало. Он много спал, был внешне добродушен, и лишь только однажды я заметил резкий спад в его настроении. Зэки переговаривались через окна, и кто-то спросил: «Где такой-то?»

— На другой стороне продола, — ответили соседи.

— Так передайте этому козлу, что в зоне на него пика уже заточена…

— О ком они? — спросил я Бушуева.

— Есть тут один… — неопределенно ответил он, но, взглянув на его побледневшее лицо, я догадался о сути драмы. «Этот козел» был такой же камерной наседкой, как и Бушуев, и он, конечно, догадывался, что где-то кто-то заточил пику и на него.

Я резать его не собирался, и с какого-то времени у нас даже сложился своего рода симбиоз. Не знаю, что он там рассказывал про меня загадочному Шишкину, но Бушуев стал возвращаться от него не только с сигаретами, но и с пачкой чая.

Этот чай мы вместе заваривали в чифир. Бушуев отрывал длинный кусок от одеяла — у него их было несколько запасных — сворачивал его в трубку, которую жег, как факел. Я держал кружку через тряпку из другого куска одеяла. В кружку засыпался чай, потом требовалось дважды поднять пену и густую черную жидкость отцедить.

Напиток вызывал сначала непроизвольную рвотную реакцию — настолько он был горек и терпок, комок еще долго потом стоял в горле. Однако всего через несколько минут тело становилось бодрее, ум прояснялся, и резко поднималось настроение. Мы по очереди ходили по камере — у нас было на двоих всего четыре шага свободного пространства между столом и дверью, — разговаривали, спорили, играли в шахматы. Заряда допинга хватало до вечера. Увы, на другой день организм просыпался гораздо более вялым, чем обычно, темную силу чифира я начал чувствовать на себе уже через неделю.

Пробуждение становилось пыткой, хотелось заварить сразу — и побольше. Тогда я запретил себе чифирить, и, хотя Бушуев по-прежнему приносил чай «от Шишкина», я только ассистировал ему в заварке и позволял себе лишь не более пары безобидных глотков.

Сидеть в камере № 55 было спокойно, но существование в челябинской тюрьме никак не напоминало идиллию. В первую очередь меня беспокоило, почему я так долго оставался в СИЗО. Все, кто знал что-то про судебно-психиатрическую экспертизу — от Кощея до Бушуева, — повторяли в один голос: на экспертизу отвозят очень быстро, через несколько дней, от силы через неделю. Я же сидел вторую и третью неделю, и февраль уже подходил к концу, но ничего не происходило.

Каждое утро я ждал, что меня, наконец-то, вызовут «с вещами», но никто не вызывал, и еще один день проходил в неопределенности. Я гадал о причинах, по которым должен был сидеть в СИЗО, но не мог толком вывести ни одной. Жизнь политзаключенного зависела только от одного фактора — и это был КГБ. Зачем Соколову нужно было мариновать меня в челябинском СИЗО, этого я тогда понять не мог. Только позднее стало ясно, что КГБ СССР играл со временем. Задачей чекистов было арестовать как можно больше «антисоветчиков» до Московской Олимпиады лета 1980 года — но провести процессы во избежание международных протестов уже после. В эти временные ножницы я и попал.

В челябинском ИЗ 70 /1 я узнал, что такое настоящий голод. В Самаре не было сытно, но оказалось, что самарский голод был только прелюдией к голоду настоящему. Самарский голод был временным ощущением между приемами пищи, в Челябинске голод стал постоянным и очень болезненным состоянием.

Хлеб в челябинском СИЗО был еще более черен и кисел, чем в Самаре. Во избежание изжоги его было хорошо сушить на батарее хотя бы до вечера — но бродить весь день по камере голодным, глядя на сухари, было выше человеческих сил. Супа здесь выдавали больше, чем в Самаре, хотя назвать его супом не поворачивался язык: это была мутная жидкость, и со дна миски можно было выловить несколько макаронин или даже мелкую картофелину, но не более того.

Самым же горьким и ежедневным разочарованием была еда по утрам. Каждый день без исключений это было то, что здесь называлось «ухой». Челябинская «уха» варилась из дешевой мелкой рыбы, дома мы покупали такую для кота. Состояла она большей частью из воды, на дне миски оставалась смесь из крупы и разваренной рыбы, съесть которую при всем желании, даже будучи зверски голодным, было невозможно. Она состояла из крупы, мелких костей и рыбьей чешуи — наверное, в равных пропорциях — и стоило проглотить ложку этой биологической массы, как кости немедленно впивались в горло, вызывая надсадный кашель. Каждое утро, несмотря на долгую и бесполезную работу по отделению крупы от костей и чешуи, половину гущи приходилось выливать в толчок.

«Завтрак» только усиливал голод, который можно было попробовать утолить, съев сразу всю пайку, но и она не давала насыщения. Первый признак настоящего голода — постоянные мысли о еде. Они крутятся в голове без перерыва, отпуская разве что на минуту. Мысли о следующей раздаче пищи, мысли о еде из передачи, которая была в Самаре и которую я так беспечно съедал, не думая о завтрашнем дне, наконец, воспоминания о настоящей, не тюремной еде — как она была прекрасна… Думаю, если бы мне предложили тогда пирожное в обмен на палец, то я бы, не раздумывая, сказал: «Режьте…».

Еда начинала сниться. Как и сны о Любане, сны о еде были безнадежны и никогда не заканчивались с ней встречей. От снов я стал просыпаться с утра уже голодным. Курил натощак, чтобы пригасить голод, — это, конечно, не помогало. Разыскивал хлебные крошки в щелях между досками стола, иногда везло, и удавалось найти пару крупных, пусть и засохших. Найденный в «ухе» крошечный клочок рыбьего мяса становился источником радости на полдня. Я стал ревниво приглядываться к миске Бушуева, расстраивало, когда попавшая туда картофелина была больше моей — или это только казалось?

Голод побеждал психологию, стирал тоненькую пленочку культуры на человеке. Понятия о чести, собственном достоинстве, самолюбии рушились как карточные домики. Однажды я дошел до того, что даже попросил добавки у баландеру.

— У тебя полно каши осталось в бачке, — я пытался облечь просьбу в рациональную формулировку. Камера № 55 была последней в продоле, дальше раздавать было некому.

— Приказ начальника тюрьмы — выливать все остатки, — отрезал баландер, и я остался с пустой миской в руке. Унижение было сильным, так что больше я так никогда не делал.

Голод высасывал силы. Большую часть времени я стал проводить лежа. Можно было встать и сделать несколько десятков шагов, но начинала кружиться голова. Я валялся на шконке, мечтая о еде или вообще не думая ни о чем. Первые дни восприятие и мысли были, наоборот, обострены, но потом день ото дня голова все больше забивалась какой-то бессмысленной серой ватой. Из этого туманного состояния полудремы-полубодрствования я выходил, только услышав шум в коридоре. Стук дверей предвещал обед — хотя часто мне это только казалось.

Тело реагировало на голод почти физической болью. Постоянно казалось, что где-то что-то болит — то сердце, то почка. Вдруг я заметил, что без ухищрений могу почти полностью охватить бицепс ладонью — так похудели руки. Ночью приходилось вставать и перетряхивать матрас. Вата быстро укладывалась комками, и металлические полосы шконки впивались в ребра и плечи.

Все изменения в теле и уме происходили постепенно вроде бы незаметно. В полной мере я осознал, в каком жалком физическом и психическом состоянии нахожусь, только после трагикомического инцидента, происшедшего однажды в бане. Там я вдруг обнаружил, что в той же самой бане невдалеке, оказывается, моются еще двое других заключенных. Это повергло меня в ступор. Соединение в бане заключенных разных камер было строго запрещено. Еще больше удивляло, что ни они, ни мывшийся рядом Бушуев на это не реагируют.

Я шагнул в сторону случайных соседей, и тут же один из них — тощий парень с бородкой — тоже шагнул в мою сторону. Я сделал еще один шаг — и уперся в зеркало. Конечно, не зеркало, а всего лишь полированный лист из нержавеющей стали — запотевший и сильно покрытый пятнами от коррозии и мыла. Было не странно, что в банном пару и без очков я этого не понял. Но дико, что не узнал сам себя.

Впрочем, отражение в зеркале действительно мало напоминало меня прежнего. Скулы торчали навылет, виднелась тонкая шея, спички рук, ребра и кости таза легко прочитывались, между тонкими ногами зиял просвет. Это был образ катастрофы, без всяких слов повествовавший о голоде, а также о безысходности — когда нигде невозможно достать даже небольшого кусочка хлеба.

Позднее, уже на психиатрической экспертизе, меня взвесили. Я весил 48 килограммов — при росте 175. Еще позднее выяснилось, что голоду в челябинском СИЗО я был обязан тому же человеку, который отобрал у меня сумку и деньги при аресте, засунул в крысиную нору в карцере и задержал от отправки на экспертизу в Челябинске, — Соколову. Мама порывалась приехать в Челябинск и сделать давно положенную передачу — но Соколов ей врал, что со дня на день меня переведут на экспертизу, и еще врал, что там не принимают передач. В итоге мама никуда не поехала — а я голодал.

В какой-то день я заметил, что голод начал чувствоваться не так остро, и даже стал выливать в толчок несъедобную «уху» без сожалений. Правда, слабость стала заметней, почему-то по утрам появилась испарина — и белье приходилось сразу вывешивать на батарее для просушки. Не повреди мне голод мозги, я бы догадался, что с организмом что-то происходит, и название этому — «туберкулез». Однако тогда я принял снижение аппетита только как облегчение и был этому даже рад.

Как ни странно, но Бушуев, не получавший передач и евший то же самое, что и я, от голода ничуть не страдал. Более того, в некоторые дни он даже не доедал своего супа, а выловив оттуда картофелину, спускал остальное в унитаз. Я уже вывел теорию, что к голоду можно приспособиться и привыкнуть, но, как обычно, жизнь оказалась проще теорий. Легко выводилась закономерность: Бушуев выливал суп в те дни, когда ходил на прием к Шишкину — а значит, кум его еще и подкармливал.

Однако наше полуголодное существование не устраивало и наседку.

— Скажу Шишкину, пусть кинет в хату кого-нибудь с дачками, а то загнемся тут с голодухи, — как-то пообещал Бушуев.

Действительно, вскоре после его возвращения от Шишкина в камеру привели еще двоих. Оба были первоходами и арестованными только недавно. Оба были молоды — высокий худой парень по фамилии Политов, севший за избиение жены, и некто усатый в тулупе, арестованный за квартирную кражу.

Политов был типом трагикомическим. Глупый и бестолковый, на воле он пьянствовал и ругался со своей молодой женой, с которой не прожил и двух лет. Он неоднократно жену бил, в итоге как-то взялся гоняться за ней с ножом. В ход его, к счастью, не пустил, но избил несчастную женщину так, что она попала в больницу.

При всем при том Политов любил ее страстно, в камере мог говорить только о своей семейной драме и вечерами шил кисет для табака — вышивая на нем имя любимой. Свое поведение — вполне в духе принципа русской классической литературы «среда заела» — объяснял интригами тещи:

— Назови человека сто раз свиньей — он и захрюкает, — оправдывался он. — Вот и я начал хулиганить после того, как она сто раз назвала меня хулиганом.

Его статья 206 часть третья, особо злостное хулиганство, имела санкцию до пяти лет. Политова, впрочем, больше огорчал крах семейной жизни, и по три раза на дню он спрашивал мое мнение: «Как думаешь, Профессор, она ко мне вернется?» — я успокаивал, что, возможно, и да, хотя и неискренне. Судя по рассказам, бедная женщина все-таки заслуживала чего-то лучшего, чем дурной пьяница.

Другого соседа Бушуев прозвал Усатеньким, он и был похож на домашнего кота — с торчащими усами, круглыми щеками и глупым, постоянно чуть удивленным видом. Усатенький происходил откуда-то из села, в мелкий уральский городок переехал недавно, там стал промышлять квартирными кражами.

— Ну, это они меня только на одной повязали, — как-то похвастался он сдуру. — Там пять краж было, но никто о них не знает.

В этом он ошибался, ибо уже на следующее утро Бушуев побежал к Шишкину.

— Дурак, — выговорил я Усатенькому. — Теперь менты будут из тебя вышибать признания по всем кражам.

— Да по фигу, — храбрился Усатенький, но в глазах у него промелькнула тень страха. Он провел неделю в КПЗ, и то, что там умеют выбивать показания, уже знал.

Вернувшись, Бушуев затеял с Усатеньким нехитрую и корыстную игру. Он предложил Усатенькому продать его тулуп за чай, наврав, что тулуп Усатенькому все равно не нужен. Якобы в тюрьме можно найти любую одежду — зато каждый уважающий себя зэк должен быть готов отдать с себя последнюю тряпку за чай. Усатенькому очень хотелось быть похожим на настоящего зэка, и он согласился.

На следующий день Бушуев отправился к Шишкину, надев на себя чужой тулуп, и вернулся в черном зэковском бушлате — вместе со своей обычной пачкой чая «от Шишкина».

— Ну, теперь заживем, будет чай через день — торжественно и ничуть не краснея, объявил он. Соседи тут же заварили, я не пил и ни во что уже не вмешивался.

В выборе соседей для Бушуева у Шишкина, наверное, была какая-то служебная логика, но над своим агентом он, похоже, посмеялся. Новые соседи решению проблемы голода никак не помогли. Усатенький отношений с деревенскими родственниками не поддерживал. Любимая жена Политову, конечно, носить передачи не собиралась. Однако у него оставалась еще старенькая мать. И действительно, через несколько дней ему принесли передачу — правда, всего на пять килограммов, с недобором ровно вполовину из разрешенных десяти. Вся передача состояла из сала. Это было пять килограммов сала, наверное, самого дешевого, просоленного очень плохо — с твердыми шерстинками и сильным запахом свиньи. Мы все тут же набросились на него — вкус был ужасен, и тошнотное послевкусие мучило долго.

Бушуев догадался сало перетапливать. Мы крошили его в миску, зажигали факел из одеяла, густо посыпали плавящуюся массу солью — камеру наполняли вонючие клубы дыма. Остывшая масса была белой, соленой и хорошо мазалась на хлеб, впервые в Челябинске я поел если не совсем, то почти досыта.

Запасы политовского сала еще сохранялись, когда произошли совершенно непредвиденные и серьезные события. Уже после отбоя, в ночь на 27 февраля, мы вдруг услышали странный далекий гул. Казалось, где-то играют футбольный матч, слышались крики и скандирование болельщиков. Мы прильнули к окну — дальние камеры переговаривались, но о чем, нам не было слышно.

Постепенно гул усиливался, приближаясь, стали различимы выкрики: «Бей ментов!», «Бей коммунистов!», «Sieg — Heil!» — что случилось, война? Потом к гулу человеческих голосов добавился дробный металлический стук по батарее. Тюремный «телеграф» донес новость: в соседнем корпусе — бунт. После целого часа переговоров из обрывочных кусков информации наконец выстроился весь пазл.

Оказалось, надзиратель подвального этажа по кличке Кочубей вытащил из камеры на коридор девчонку-малолетку и сильно ее избил (скорее всего за дело). Избиение услышали взрослые зэки из камеры для осужденных, сидевшие на противоположной стороне продола. Они начали кричать и стучать мисками в двери камер. Тогда Кочубей и надзиратели принялись вытаскивать протестовавших по очереди на продол — и избитыми в кровь забрасывали их назад. Тут уже начался настоящий бунт. Ударами деревянных лавок зэки вышибли кормушки, в двух камерах удалось даже выбить двери. Зэки оказались в коридоре — надзиратели укрылись от них за решетками лестничных пролетов.

Шум, гул и стук продолжались еще долго, кто-то лупил по двери миской уже у нас в коридоре. За дверью топали надзирательские сапоги. Неожиданно среди ночи включился динамик.

— Граждане, временно изолированные! — захрипел он. — Говорит начальник следственного изолятора. Требую немедленно подчиниться требованиям администрации и прекратить нарушения режима!.. Зачинщики будут наказаны по всей строгости закона — за дезорганизацию работы исправительных учреждений… до 15 лет лишения свободы или смертная казнь.

Шум тем не менее не стихал, мы так и заснули под грохот мисок и крики «Бей коммунистов!» С утра еще затемно «телеграф» принес новую информацию: бунт подавлен. В тюрьму были введены внутренние войска, солдаты подсоединили брандспойты к пожарным кранам и принялись поливать зэков ледяной водой из шлангов. Отбив коридор, солдаты занялись камерами. Они вставляли в кормушку шланг и заливали камеру до тех пор, пока зэки не забирались на верхние шконки. Тогда солдаты врывались в камеру и, стоя по колено в воде, избивали всех без разбора дубинками.

Так методично они прошли по всем камерам, оставляя в каждой по несколько тяжело раненных. Говорили о сломанных руках, сотрясениях, у многих оказались выбиты зубы. Никто не оказывал раненым медицинской помощи, они так и оставались в подвальных камерах, где все было вымочено насквозь — и пол, и матрасы, и одежда.

Каким-то образом зэки смогли договориться и объявили голодовку. Список требований был краток и довольно скромен:

Пункт 1. «Кочубея — нах».

В переводе требование означало: «Уволить Кочубея».

Пункт 2. «Снять побои» — провести медэкспертизу избитых и зафиксировать повреждения.

Пункт 3. «Не мстить» — то есть не наказывать участников бунта.

Это была типичная картина русского «бунта на коленях»: никто даже не требовал расследовать жестокое подавление мятежа и избиения.

Раздача хлеба в тот день началась самым странным образом. Надзиратель открыл кормушку и с необычной вежливостью в голосе спросил: «Вы здесь едите?» Голодать не хотелось, но не поддержать голодовку в тюрьме политзаключенному было никак нельзя. Я отказался, чуть позднее написал, как и было положено, официальное заявление о голодовке.

Усатенький было тоже решил голодать, но Бушуев его пуганул, что отправят в карцер, — и Усатенький сразу передумал. Тем более что еда в тот день оказалась гораздо лучше обычной. Вместо привычной «ухи» из рыбьей чешуи принесли кашу, густо приправленную маслом. Обед и ужин в тот день впервые в Челябинске были съедобны — хоть я и старался не смотреть на содержимое мисок, но по запаху это чуял.

Голодать голодному было занятием, конечно, нелепым. Я пил много воды из крана и провел большую часть дня, как обычно, валяясь на шконке. Бушуева моя голодовка привела в бешенство. Кроме прочего, в обязанности наседки входит и поддержание режима в камере, так что его нервозность была понятной. Бушуев вышагивал по камере, ложился и тут же снова вставал. Он все время говорил как бы в никуда, объясняя, что держать голодовку опасно и вредно — это «подставит всех». На другой день он записался, как обычно, к Шишкину, но тот его не вызвал — у кулшбыл явно очень занятый день.

Это привело Бушуева в еще более нервное состояние, к вечеру он начал прямым текстом уговаривать меня голодовку снять. Его аргументы варьировались от разумных («голодовка все равно не продержится») до дурацких («из-за тебя всех здесь в карцер посадят») и угрожающих — «силком баланду волью в рот». Камеры между тем начали переговариваться, обсуждая, держать голодовку дальше или прекратить. Вроде бы какие-то камеры голодовку уже сняли. Все это было прогнозируемым. Соотечественники проявили свою характерную национальную черту: как всегда, стартовали, резко надавив на педаль газа, — чтобы тут же бросить давить на нее вообще.

Утром Бушуев воспользовался тем, что я не стал просыпаться, и забрал мою пайку у баландеров сам. Пока я дремал, он умудрился засунуть мне ее под подушку. Проснувшись, я вернул ее на стол, тут Бушуев психанул и запустил пайкой мне в лоб.

Вариантов не было. Вскочив со шконки, я стукнул его кулаком в челюсть, Бушуев откатился назад, ударил меня в бровь и рассек ее — кровь тут же залила глаз. Он был сильнее меня и сыт, но я был выше ростом. Мне удалось повалить его на пол, и мы катались по цементному полу — оба ослабшие от долгого отсутствия движений, — стараясь ударить противника побольней. Бушуев пару раз пнул меня коленом в живот, я смог ударить его головой о цементное основание толчка. Только тогда оравший через кормушку надзиратель вызвал поддержку, менты ворвались в камеру и нас растащили.

Вместе с Бушуевым нас вывели в коридор и закрыли по разным боксам. В боксе я оказался впервые. Это углубление в стене размером с небольшой стенной шкаф или, вернее, с просторный гроб. Ощущение было именно таким — будто живьем оказался в стоячем гробу, где темно и душно. Сесть было невозможно и не на что — из-за недостатка пространства нельзя было даже подогнуть колени и просто присесть на корточки. Изнутри дверь бокса была покрыта жестью, тщательно пробитой мелкими дырками с острыми краями, загнутыми внутрь. Делалось это специально, чтобы ошалевший от клаустрофобии заключенный не докучал коридорным надзирателям стуком в дверь. Стоило чуть расслабиться и облокотиться, как острые шипы тут же впивались в тело. Наверное, так чувствовали себя жертвы инквизиции, закрытые в «железную деву».

Я просидел в боксе примерно час, задыхаясь и обливаясь потом. Слышал, как из соседнего бокса вывели Бушуева — но увели не в камеру, а в другую сторону, наверное, к Шишкину. «Сейчас и меня к нему», — подумал я, но ошибся. Надзиратель вернул меня в камеру только для того, чтобы забрать вещи, и сразу повел в другой конец корпуса на первый этаж.

Камера номер № 76, где я оказался, была странной. Слишком просторная для семи шконок, она была вся залита светом. Свет проходил через два больших окна — еще своего дореволюционного размера. И главное — на окнах не было зонтов. Пространство за окном большей частью занимала стена, так что ничего толком не было видно, зато можно было смотреть на яркое весеннее небо — из камеры я смотрел на него впервые за все время заключения.

Другой странностью было обилие продуктов, наваленных на подоконниках, — белый хлеб, сало, колбаса, масло. Были странными и сами зэки. Одетые прилично и по-домашнему, чуть ли не санаторно — никакой рвани и грязных тряпок, портивших вид и отравлявших воздух по тюрьме.

Наученный опытом общей камеры, я решил сразу договариваться с урками — но, сколько ни пытался их выявить, никого не нашел. Обитатели камеры № 76 были упитанными и невыразительными личностями, которые куда органичнее смотрелись бы на каком-нибудь партсобрании, чем в тюрьме. Только один тип, со свежебритой головой и мутными глазами, был наверняка уголовником.

Новые сокамерники тоже с удивлением смотрели на меня. Тощий, потный и окровавленный, я был явно не из их стаи.

— Статья 190-1? Антисоветчик? Агитировал против советской власти? — проявил подозрительное знание уголовного кодекса один из них, по виду лидер. — А какую же власть ты хочешь?

— Демократическую, — я настолько опешил от открытой враждебности, что даже ввязался в спор. До сих пор в тюрьме не приходилось сталкиваться с просоветскими настроениями — если не считать надзирателей и наседок.

— Ну, возьмем, к примеру, Англию. Что там? Безработица, рост цен…

Мы спорили с полчаса, хотя спорить было бесполезно. В Англии была безработица, в Америке без перерыва линчевали негров, империалисты постоянно пытались куда-то вторгнуться, чтобы развязать мировую войну и захватить ресурсы СССР. Картина мира была точно такой же, какой ее рисовал Соколов (ну, или как сегодняшнее ТВ).

В самой же стране все недостатки были «отдельными», трудности жизни — «временными», повсюду царили полное счастье и законность. С последним, впрочем, не согласились даже сокамерники — свои дела они считали как раз ее «нарушением».

Все же мне предложили отличную верхнюю шконку у окна.

— Что за камера? — улучив минуту, спросил я у молодого парня в очках.

— Для сотрудников. Бывших сотрудников МВД, прокуратуры и вообще… органов.

— Ты тоже сотрудник?

— Нет, я студент, — успокоил он меня. — У меня отец — майор милиции. Он меня сюда и устроил.

Студента звали Игорь, и он рассказал мне об обитателях камеры. Споривший со мной мужчина был в прежней жизни судьей мелкого уральского городка, по фамилии Сизмин. Вместе с начальником городской милиции и директором единственного в городе ресторана Сизмин организовал своего рода частную фирму с государственным участием. Она занималась тем, что — в зависимости от точки зрения — можно было назвать строительными работами на аутсорсинге либо организацией рабского труда.

Начальник милиции собирал по городу пьяных, а Сизмин оформлял им административный арест на 10–15 суток якобы за хулиганство. Арестованные трудились на ремонте ресторана, а его директор оформлял их работу как будто бы выполненную бригадой вольных строителей. Полученные на подставных лиц деньги партнеры делили.

Никто из арестованных не жаловался, и афера прошла бы незаметно, если бы не любовница Сизмина: женщина устала ждать, когда он разведется и женится на ней. Она и решила поставить в отношениях жирную точку в форме доноса — отправив своего любовника на нары на восемь лет.

Вместе с Сизминым там же оказались начальник милиции и директор ресторана, причем последнему досталось больше всех. Видимо, поскольку он не был ни судьей, ни полицейским — зато был евреем, — то получил десять лет.

Рядом с Сизминым обитал его молодой коллега — если не по профессии, то по статье уголовного кодекса — следователь прокуратуры, бравший деньги за закрытие уголовных дел.

Мужчина, которого я принял за уголовника, оказался сержантом милиции, бывшим участковым, причем он был из Самары. Его преступление оказалось самым тяжким — двойное убийство. Сержант взял взаймы у своего знакомого из Челябинска 400 рублей — что было чуть больше двух его месячных зарплат. Эти деньги сержант возвращать не захотел. Приехав к своему кредитору, милиционер его зарезал, потом зарезал и свидетельницу — жену убитого, после чего дом поджег.

Его уголовное дело было сильно запутано: никаких доказательств вины, кроме признания самого убийцы, в нем не было. Посмертная экспертиза отнесла убийство ко времени на несколько часов раньше, и на это у обвиняемого было твердое алиби. Теперь он сидел и никак не мог понять, зачем он сознался, когда его допрашивали всего лишь как свидетеля — тем более что о психологических приемах следствия он и сам знал все.

Думаю, Достоевский нашел бы в его действиях присущее русскому человеку стремление к справедливости даже ценой благополучия и свободы. Я все же решил, что сержанта подвела привычка двигаться по команде. Так что, когда была дана команда «давать правдивые показания», он это и сделал.

Прочие милиционеры Достоевского вряд ли бы заинтересовали. Обычные русские мужики, которые куролесили по пьяни — ну, разве что по своей безнаказанности больше других. Лейтенант милиции выбросил собутыльника — тоже мента — со второго этажа и умудрился его убить. Сержант в пьяном виде поехал кататься с девицами на служебной машине и попал в аварию, сбив человека.

Здесь же сидел и прапорщик КГБ. Как настоящий чекист, про себя он почти не рассказывал, было лишь известно, что напал на кого-то с ножом — и получил семь лет. Уже сидел в уголовном лагере, но там, конечно, вскоре стало известно, что он чекист — наверняка еще и работал на кума. Так что сейчас находился в ожидании и подолгу не засыпал, ожидая вызова на этап — на спецзону для сотрудников органов в Иркутской области.

Полный мужчина с вечно расстроенным, но добродушным лицом был врач, майор армейской медицинской службы. За деньги он комиссовал солдат по состоянию здоровья, отправляя их домой. В свою защиту майор заявлял, что делал это не столько из-за денег, сколько из соображений гуманизма. Солдаты строили ракетные шахты в Заполярье, среди них свирепствовали болезни, обморожения, цинга и даже дистрофия. Деды не только отбирали еду у салаг, но еще и заставляли их за себя работать. Майору дали ниже низшего по статье — только шесть лет, — он понимал, что на лучшее рассчитывать было нельзя. И все же, ожидая отправки на зону, ворчал в сторону советской власти, которая так «несправедливо» обошлась с ним за все заслуги.

Временами в камере № 76 сидеть было интересно. Возникало ощущение, будто находишься в дежурке ОВД или в секретарской суда, где коллеги обсуждают рабочие проблемы. Следователи рассуждали о приемах допроса, что было полезно послушать, — пусть после Соколова это и был низкий пилотаж. Участковый-убийца говорил о методах вербовки агентуры и о том, как строятся отношения с агентами. Как-то полдня Сизмин в лицах описывал трагикомичное дело о краже коровы двумя нетрезвыми крестьянами — история была достойна пера О'Генри.

К тому времени, когда их дело дошло до суда, оба преступника успели уже больше года отсидеть в СИЗО — после чего выяснилось, что улик против них нет. Единственный свидетель оказался душевнобольным, не было и главного вещдока — коровы, которая успела сдохнуть. Сизмин походя объяснил и принцип, по которому действовали суды, чтобы не выносить оправдательных приговоров (работающий и до сих пор). Он приговорил обоих «по отсиженному» и выпустил их прямо из зала суда. Оба были счастливы, ну а Сизмин доволен, что не поставил в неприятное положение своего партнера по бизнесу — начальника ГОВД.

Майор медслужбы рассказывал об Африке, где пробыл год в составе «гуманитарной» миссии — по странному совпадению она полностью состояла из военных врачей. Сокамерников больше всего заинтересовала система полигамии в Мали. Что там еще делали военврачи, майор описывал весьма невнятно.

Ничего не рассказывал только один из сокамерников. Он не говорил вообще. Это бессловесное существо лежало на шконке, стоявшей у меня в ногах, так что я всегда мог видеть его лысую голову, покрытую какими-то странными круглыми язвами. Существо никогда не одевалось и валялось целыми сутками на шконке в кальсонах и рубахе. Во время раздачи еды оно по-звериному ловко спрыгивало вниз, забирало миску и возвращалось с ней наверх. Изредка существо сползало еще в туалет.

Существом был бывший лагерный надзиратель, начальник отряда в лагере в Самарской области — как раз там, где сидел Слава Бебко. Отрядный получил триста рублей от жены одного из заключенных за то, что представил того к условно-досрочному освобождению. Освобожденный муж на радостях первым делом запил, побил верную жену и ушел к другой — женщине, с которой познакомился по переписке, когда еще сидел в зоне. Возмущенная жена, недолго думая, донесла о взятке — тем самым убив сразу двух зайцев. Так она наказала неверного, добавив к его первому недосиженному сроку еще и новый, вдобавок вернула себе и неразумно инвестированные деньги.

По-видимому, еще в СИЗО отрядный заболел, его отправили на психиатрическую экспертизу в Челябинск, но по недосмотру засунули в Столыпине в клетку с прочими зэками. Те сделали ему все плохое, что только можно сделать с человеком, кроме того, чтобы убить. Раздели до трусов, жестоко избили, конечно же, изнасиловали и всю дорогу тушили о его голову сигареты — от этого у него и были язвы на голове.

Сумасшедший вел себя тихо, никому не мешал, но один вид его был жуток, и страшен был замороженный взгляд невидящих глаз. Пусть ум и понимал, что несчастное существо неопасно, но все же, когда оно проползало мимо, инстинктивно хотелось то ли пригнуться, то ли замахнуться на него, чтобы отогнать — как лишайного пса.

Приятной особенностью камеры № 76 было то, что здесь отлично кормили. В первый же день раздали картофельное пюре с мясом весьма приличными порциями — ненароком я подумал, что начальство продолжало задабривать прекративших голодовку заключенных. Оказалось, совсем не так, и питание сюда доставлялось из котла хозобслуги. Это были густые щи, рисовая каша с настоящим маслом, и даже если кормили ухой, то она была наваристой и с рыбой — и почему-то без чешуи и костей. В камере № 76 уже действовал принцип, позднее провозглашенный Путиным: «Своих не бросаем». Насытившись, я даже думал потроллить Шишкина, написав ему благодарность за отличные условия содержания, которые он мне предоставил.

На третий день из камеры на этап ушел чекист — но ровно на следующее утро, следуя какому-то не известному физикам закону сохранения чекистов в природе, появился другой.

Это был кривоногий испуганный казах, вдобавок плохо говоривший по-русски. Он что-то врал про себя и смотрел вокруг затравленными глазами. Сизмин сразу заметил на его военных брюках темносиний кант формы КГБ.

— Я их на базаре купил, — объяснил казах, и это тоже было вранье.

В конце концов казах признался, что служил где-то «в охране». Скорее всего, он служил в Пятнадцатом Главном управлении КГБ на охране какого-то резервного правительственного бункера, построенного на случай ядерной войны. В то время на Урале такие объекты произрастали как грибы. Наконец, Сизмин сжалился над казахом и объяснил, что в камере — все сотрудники органов, так что нечего бояться. Тот расслабился и тихо улегся на шконку, где еще вчера спал другой сотрудник КГБ.

Казах привлек мои симпатии тем, что сразу и молча взялся за то, чего здесь никто не делал, — за уборку. В камере № 76 не было иерархии, не было и порядка — до такой степени, что никто не убирал и даже не подметал. Пол был покрыт бумажками, разводами от плевков и бычками от сигарет, которые всеми принимались за данность. Подметать вроде бы полагалось по очереди, но в одно утро майор бросил швабру, заявив: «Здесь есть и более младшие по чину» (бедняга честно забыл, что чина у него больше нет).

Следующий за ним Сизмин как юрист принял казус за прецедент и тоже заявил, что убирать не будет. На следующий день была моя очередь, но прибираться за сотрудниками карательных органов, которые меня сюда и посадили, выглядело классическим проявлением стокгольмского синдрома. С тех пор уборку делал только тот, кто сам хотел, но поскольку число таковых постоянно уменьшалось, сократившись в итоге до нуля, то прекратились и уборки.

Казах же, видимо, считал, что он и так здесь человек последний, так что ему и положено убирать за всех (окажись в камере Лев Толстой, он был бы от его смирения в восторге).

В тот день звезды, наверное, были не благорасположены к сотрудникам правоохранительных органов, ибо к вечеру их появилось в камере еще двое — два следователя милиции, друзья и подельники в групповом изнасиловании несовершеннолетней. Вся камера хохотала, слушая их рассказ о преступлении. Это, действительно, было одно из тех редких дел, где столь же, сколько и жертву, хотелось пожалеть и насильников — хотя бы за дурость.

Мужской компанией из пяти человек они отмечали день рождения одного из них в ресторане. Там же познакомились с двумя девушками, представившимися студентками циркового училища. Ресторан закрылся, друзья решили продолжить банкет и пригласили с собой и девиц. Одна из них отказалась, другая согласилась, и вместе с ней они долго ездили по городу, где-то покупали шампанское — что было задачей, решение которой после полуночи под силу разве что сотрудникам милиции. Путешествие закончилось в аэропортовской гостинице, где все веселились еще полночи. Как отмечали оба подельника, лифт в гостинице не работал, так что на пятый этаж все вместе с девушкой поднимались пешком.

Шок наступил, когда праздник приблизился к неизбежной кульминации. Девица, видимо, протрезвев — либо совсем захмелев, — наотрез отказалась делать то, чего от нее ожидали. Мужчины ее сначала уговаривали, потом один из них, схватив девушку для убедительности в охапку, пригрозил выкинуть ее из окна. Сопротивление было сломлено, ночь закончилась бурно, а рано утром дама шокировала всех еще раз, объявив, что она опаздывает — в школу. Оказалось, что она не студентка, а всего лишь десятиклассница, и ей 17 лет.

— Мне надо было отвезти ее домой, — жаловался один из насильников. — Но с похмелья было в лом подниматься — ну, я и дал ей пять рублей на такси.

Эти пять рублей девица сэкономила и, вместо того чтобы поехать домой, отправилась пешком в аэропортовское отделение милиции. Всех участников оргии арестовали прямо в гостинице тепленькими, вытащив из постелей. Теперь им предстояло следствие по очень тяжелой статье — от восьми до пятнадцати лет — и неизбежное объяснение с женами.

Под общий смех они ссорились. Оба заявляли, что не хотели никуда ехать, и обвиняли друг друга в том, что один другого в эту историю затащил чуть ли не силком, хотя понять, кто и кого, было невозможно. Склока прекратилась только тогда, когда, к общему удивлению, в первый же день оба получили передачи — от жен.

Ругань и ссоры вообще были постоянным явлением в камере № 76. Ее обитатели никак не могли привыкнуть к мысли, что теперь они находятся уже по другую сторону решеток. Сидевшие за взятки по несколько раз в день резонно заявляли, что «берут все, а посадили только меня». Севшие за уголовные преступления тоже почему-то считали себя невиновными. Привыкнув при выполнении служебных обязанностей постоянно нарушать закон, они как-то позабыли, что законы распространяются и на них.

Почти все находились в состоянии, пограничном депрессии, — она и затягивала их в ругань. Какое-то слово, неосторожное движение, даже неодобрительный взгляд — сразу могли вызвать окрик и скандал. «Старшие по чину» относились к прочим как к подчиненным, мелкая сошка видела в остальных лишь арестантов, забывая, что и на них нет больше погон.

Философское отношение к жизни сохранял только один — бывший милицейский следователь Авраменко. Он сидел второй раз и смотрел на коллег немного свысока — в буквальном и переносном смысле, ибо был высокого роста. Еще на службе, пообщавшись с подследственными домушниками, он выведал у них нечто более важное, чем показания, — секреты ремесла. После чего приобрел вторую и более доходную профессию — стал квартирным вором. Поймать его, естественно, долго не могли — потому что кражи, совершенные Авраменко, расследовал сам же Авраменко. При этом все их он успешно «раскрывал» — навешивая на попавшихся на чем-то другом воров.

Неизвестно, сколько бы это продолжалось, но однажды вернувшиеся домой хозяева столкнулись там с похитителем лицом к лицу. Авраменко отбыл срок — и снова занялся любимым делом. Сейчас, как рецидивист, он ожидал этапа на зону строгого режима для бывших сотрудников органов, находившуюся где-то под Нижним Тагилом.

Все страдали от потери членства в своем привилегированном клубе и винили в этом кого угодно и всех подряд — но только не себя. Сизмин обвинял любовницу, следователь прокуратуры — взяткодателей, со слов военврача вообще выходило, что он был чуть ли не Иисус Христос, явившийся в мир ради спасения жизней всех трудящихся и обремененных солдат (пусть с большими поправками, ему как раз и можно было поверить).

По этой ли причине или по другим здесь постоянно витала агрессия. И, несмотря на то что вроде бы все были сыты, умудрялись ругаться даже из-за еды. Передачи каждый съедал сам, игнорируя зэковский обычай делиться. Не успевший вникнуть в камерные порядки новоприбывший насильник, получив передачу с жареной курицей, честно поделил ее на всех сокамерников. Сокамерники мигом набросились на курицу, как коршуны, оставив в миске опоздавшим — и самому хозяину — только шкурки.

Курица в передаче вообще-то была запрещена, и ощутить в тюрьме этот уже забытый вкус было странно. За десять дней в камере № 76 мне удалось немножко отъесться, почти исчезло непреходящее чувство голода, но все равно истеричная обстановка и постоянные «политические» нападки Сизмина делали жизнь здесь мукой. Поэтому, когда утром 17 марта меня, наконец, вызвали «с вещами», я покинул камеру № 76 с легким сердцем.

По дороге в судебное отделение психбольницы в стакане воронка я предвкушал спокойную больничную атмосферу, чистое белье и последнее — хотя и важное — нормальные кровати вместо жестких шконок. Пусть по опыту я уже знал, что спокойствия в сумасшедшем доме лишь на градус меньше, чем на станции пожарной охраны, и чрезвычайные происшествия там случаются каждый день. Тем не менее в больнице все же можно было всегда найти способ избегать неприятных людей — чего давно хотелось. Ну, и, конечно, больничная еда. Я давно замечал, с какой серьезностью относятся к пище домашние животные, — после пары месяцев голода у меня выработалось примерно такое же отношение. Тюрьма обращает человека в животное. И даже если не ломается этика, обостряются инстинкты.

К счастью, в отношении пищи ожидания оправдались. К несчастью, это было единственное сбывшееся ожидание из всех.

Судебно-экспертное отделение располагалось внизу пятиэтажного здания. Воронок подогнали дверь в дверь, далее следовали стальная дверь, дверь-решетка, еще решетка — и в комнате, выполнявшей роль приемного покоя, я оказался в клетке. В обычной стальной клетке — в зоопарке в такой мог бы уместиться пяток обезьян. Здесь она, однако, была предназначена для людей. Обыскивали тут же, мент в белом халате поверх униформы заставил меня раздеться догола и проверил самые укромные уголки тела. Мент старался не зря: его добычей стал огрызок карандаша, который я пытался пронести, спрятав в волосах за ухом.

В этой «больнице» было больше решеток и стали, чем в среднего размера КПЗ. Нам пришлось пройти еще сквозь пару решеток, прежде чем мы добрались до палаты — вернее, все-таки камеры. Это была обычная камера размером около десяти квадратных метров. Окно было замазано белой краской. На деревянных нарах в форме буквы П нас оказалось пятеро. Одного я знал — это был тот самый запуганный петух из Самары с дыркой в голове, с которым я сидел в общей камере.

Я занял место на одной из верхушек этого П. В ногах у меня обитал старик, перерезавший вены на руках и лодыжках своей жене. Его обвиняли в покушении на убийство, старика это злило, и всем вокруг, включая медсестер и ментов, он обещал, что, вернувшись домой, обязательно старушку дорежет — «чтобы хоть было за что сидеть». Его статья была до 10 лет, самому старику уже 67, так что вряд ли в этой жизни у него был шанс исполнить угрозу.

Сосед сбоку тоже сидел за нечто похожее. Из ревности он избил свою сожительницу, и в этом не было ничего интересного — было интересно, что он делал с ней это уже в пятый раз. Пять раз он ее избивал, пять раз сожительница сдавала его в милицию, четыре раза он возвращался из лагеря — снова к ней, и четыре раза она принимала его назад. На пятый раз серийному домашнему насильнику, похоже, попался вменяемый следователь, который догадался, что в отношениях этих челябинских Ромео и Джульетты что-то не так, и отправил не в меру страстного любовника на психиатрическую экспертизу. По профессии ревнивец был каменщик, глядя на его твердый, как кирпич, живот и мускулистые руки Калибана, можно было догадаться, что подруге приходилось от его оплеух несладко. Впрочем, для полного торжества справедливости на экспертизу стоило бы отправить и жену.

Я проспал там одну ночь, на следующий день оказался в другой камере — в крошечном помещении примерно в шесть квадратных метров, которое было больше похоже на стенной шкаф. Здесь не было ни окна, ни нар. На ночь матрасы укладывались просто на пол и сворачивались днем, дабы можно было сделать четыре шага и на чем-то сидеть. Здесь не было смены дня и ночи, стояла вечная полутьма, и все освещение шло от лампочки — ее неяркий свет кое-как проникал сквозь отверстия в металлическом листе, как и в самарской крысиной норе.

В «шкафу» нас находилось трое. Одним из соседей был 18-летний баклан, сидевший за ограбление (снял шапку и часы с прохожего), — тип со столь явными психопатическими наклонностями, что диагноз был ясен и безо всякой экспертизы. По несколько раз в день на него находили приступы ярости, которую он обрушивал по поводу и без на другого соседа (меня он не трогал — я был старше и выше).

Его жертвой был слабоумный мальчишка, обвинявшийся ни много ни мало в убийстве. Он задушил отчима — причем из вполне благородных побуждений. Тот много пил и в пьяном виде избивал мать убийцы. Я не мог понять, как тщедушный 15-летний ребенок с бледным лицом диккенсовского сироты и ручками-спичками смог сладить со взрослым мужчиной. Оказалось, все было просто. Задумав месть, мальчонка выждал день, когда мать уйдет на работу в ночную смену, а отчим вернется домой пьяным — и долго ждать ему не пришлось. Он задушил вусмерть пьяного отчима бельевой веревкой, после чего аккуратно прикрыл мертвого простыней. «Он уже был такой», — объяснил он матери утром, ибо, как ни придумывал, ничего умнее изобрести не мог. Ну «был такой» — с веревкой на шее и высунутым языком.

Днем в «шкафу» он вел себя тихо и всегда молчал. Однако ночью, зарывшись с головой в одеяло, он начинал тихонько скулить — в точности как скулит щенок, потерявший мать. Постепенно этот звук усиливался, переходил в громкий стон, вслед за чем мальчишка начинал по-звериному выть. Тогда лежавший по другую сторону психопат перескакивал через меня и принимался колотить по несчастному обеими руками. Он зверски колотил до тех пор, пока либо я, либо дежурный мент — в зависимости от того, кто просыпался первым, — его не останавливал. Остаток ночи проходил спокойно.

Утром мы сворачивали матрасы и усаживались на них, как вороны на проводах. Делать было абсолютно нечего. Здесь не было радио, книг, газет, игр — ничего даже из того очень ограниченного набора развлечений, который можно найти в тюрьме. Раздобыв кусок газеты, я нарисовал шахматную доску — квадраты разрисовал зеленкой, которую все трое выпрашивали по очереди у медсестры. Зеленкой же покрасили фигуры, слепленные из мятого хлеба. Сосед-психопат, правда, не умел играть в шахматы, но в шашки мы с ним худо-бедно играли — пока и «доска», и «шашки» не погибли при шмоне.

Тогда я взмолился главной медсестре, и она принесла мне книгу — это был роман Генрика Сенкевича «Потоп». Читал ее без очков, придвинув книгу к носу — иначе ничего не было видно, да и так глаза болели. Книга повествовала о войнах и насилии давних веков:

Жителей не просто убивали, их подвергали сперва самым изощренным пыткам. Многие бежали оттуда, помешавшись в уме. По ночам эти безумцы наполняли лесную чашу дикими воплями… — читал я там.

Не выводили отсюда и на прогулки. Раз меня, правда, вывели в другой корпус сделать флюорографию. Мент надел мне наручники за спиной, в таком виде я продефилировал по тропинке в глубоком снегу — испугав случайно встреченную женщину, явно пришедшую навестить кого-то в больнице.

Через пару дней снова отправили туда же делать рентген легких. Потом в отделении появился терапевт, который тщательно прослушал легкие — и ничего не сказал. Расшифровать все эти манипуляции тогда я еще не мог.

Единственной возможностью «прогуляться» было пройти несколько шагов по коридору по пути в туалет. Здесь разрешалось курить, но оправка была еще и изощренным издевательством. Туалет не имел двери — ее заменяла стальная решетка — и ровно напротив в коридоре стоял диван, на котором на это время располагались мент и медсестра, обязательно присутствовавшие при зрелище чужих естественных отправлений.

Честно сказать, ни тогда, ни сейчас не могу догадаться, как, будучи круглые сутки под замком в темном шкафу, между двумя психами, можно было не двинуться умом. В свое оправдание могу только указать на достаточное питание в психбольнице. Еда работала, как лекарство, погружая надолго в летаргию. Ей же я был обязан и тем, что испарина прекратилась. Прочего вокруг я не очень замечал.

Дней через десять психопата, к большому облегчению, увезли, и мы остались в «шкафу» с идиотом вдвоем. Гораздо позднее, встретившись с автором повести «Жизнь с идиотом» Виктором Ерофеевым, я рассказал ему, что для меня «жизнь с идиотом» была не притчей. Ерофеев смеялся — но в Челябинской психбольнице мне было не до смеха. Днями идиот был тихим, но однажды ночью он задушил человека. Что мешало ему задушить и меня? Несколько раз за ночь, чисто по наитию, я просыпался и проверял, спит ли он. Если да, то засыпал дальше, иначе долго ворочался, пока не слышал рядом благостного посапывания, после чего можно было снова засыпать. Когда на идиота накатывал приступ и он снова принимался выть, я затыкал ему рот ладонью — пока не прекращался заглушенный вой.

Подэкспертные находились под круглосуточным наблюдением. Каждые 15–20 минут бесшумно отодвигался язычок, закрывавший волчок извне, и в нем появлялся чей-то внимательный глаз — мента? медсестры? или самого Господа Бога? Столь же бесшумно глаз исчезал — до следующего пришествия. Что после этого писалось в «журнал наблюдений», бывший местным аналогом Книги судеб, можно было только гадать.

Сутки за сутками проходили в «шкафу». Почему-то на беседы никто меня не вызывал, разговаривать со мной тоже никто не собирался.

Врач вызвал меня только однажды, на другой день после прибытия. За полчаса он довольно поверхностно меня допросил, ограничившись детством и школой. После этого я ожидал продолжения допроса и каждый день с утра к нему внутренне собирался и готовился. Однако проходили часы, наступал обед, дальше с каждым мигом ожидания слабели, пока не иссякали окончательно к ужину. В субботу — воскресенье нечего было ожидать, ничего не происходило вообще.

Так бессмысленно шли дни. Я было начал подозревать, что меня собираются отставить здесь еще на месяц, и упал духом. Однако точно на 28-й день после прибытия на экспертизу меня вызвали во врачебный кабинет.

Там сидели человек пять в белых халатах, был здесь и уже знакомый врач-психиатр. Он и задавал вопросы — хотя их было только два. Первый был чисто формальным: «Как вы себя чувствуете?» Второй — «У кого из психиатров вы обследовались в частном порядке?» Он застал меня врасплох, но тут в голове сразу выскочили все красные флажки — и я честно рассказал об обследовании Волошановича. При словах «Рабочая комиссия по расследованию злоупотреблений психиатрией в политических целях» члены комиссии дружно уткнулись в бумаги, как бы заранее исключая подозрения, что они слышали какие-либо крамольные слова.

На этом комиссия закончилась, оставив меня недоумевать, какое заключение можно вынести за пять минут подобной беседы. А уже через час меня отправили назад в СИЗО, в знакомую камеру № 76.

Ее население сильно изменилось. Увезли в лагерь Сизмина и следователя прокуратуры, сумасшедший отрядный тоже уехал в Самару. Не было и одного из следователей-насильников — его выпустили под подписку о невыезде. Его друг горько жаловался, что вышел не он. По его версии, подельника отправили на свободу только затем, чтобы надавить на жертву — чтобы она изменила показания и заявила, что никакого изнасилования не было, а «она сама». Как обычно в делах, где насильник — человек со связями, положением или деньгами, виноватой должна была оказаться потерпевшая.

Зато численность войск КГБ в камере возросла вдвое. Вдобавок к сидевшему казаху теперь здесь оказался еще один его коллега, который глухо молчал о своем деле, заставляя подозревать, что оно было сильно криминальным — и не исключено, что там было изнасилование или педофилия. В другой камере его заставили бы рассказать все и даже показать приговор — но в камере № 76 по отношению к «своим» царила тонкая деликатность. Загадочный чекист был уже осужден и ждал этапа на зону в Иркутской области (там через несколько лет мой сокамерник, наверное, встретится с некогда всесильным замминистра МВД, зятем Брежнева Юрием Чурбановым, посаженным Горбачевым за взятки — а если точнее, то чисто по логике борьбы за власть).

Из тюремных новостей сообщили, что пятерых участников бунта 27 февраля, действительно, обвиняют в «дезорганизации работы исправительных учреждений» — по статье, которая «до 15 лет или со смертной казнью».

Весна на Урале, как обычно, запаздывала. Заканчивался апрель, но на крыше тюрьмы висели огромные сосульки, на прогулочном дворе было холодно. Там молодняк гонял в футбол мячиком, стянутым из носков. Офицеры игнорировали игру, подчеркивая свою важность.

Вечером 21 апреля меня вызвали на этап. Глянув на тюремное дело и приняв за «своего», надзиратель спросил:

— Вас посадить вместе со всеми или отдельно?

— Конечно, отдельно, — я был тронут. Впервые в тюрьме надзиратель обращался ко мне на «вы», как к человеку — и как положено по правилам внутреннего распорядка.

Из своей камеры в привратке я слышал, как надзиратели собирали этап. В коридоре стоял топот и звучала обычная ругань. Неожиданно дверь открылась, и в камеру вошел странный человек — вернее, вполз по стенке. Он был в серо-коричневой полосатой одежде зэков особого режима, бледный и морщинистый, несмотря на то, что выглядел лет на сорок. Человек без сил упал на лавку и прошептал: «Помиловали… помиловали…».

Это был смертник — наверное, тот самый, который в коридоре смертников не откликался на голоса. Он рассказал, что, услышав приговор «к смертной казни», упал прямо в зале суда. Так его увезли в СИЗО и кинули в камеру, где он все время лежал, почти не вставая. Он не мог сказать, какой сегодня день, и не помнил, когда его осудили (приблизительно получалось, что он пролежал в камере смертников полгода). Я вглядывался в глаза человеку, который видел смерть и пережил ее несколько раз, будучи еще живым, — но ничего там не увидел. Они были пустыми, как у покойника, он только повторял: «Помиловали… помиловали…». Появился этапный конвой, и соседа увели.

Я же остался в привратке, утром надзиратель по дороге назад в камеру № 76 объяснил, что произошло: приближались майские праздники, из СИЗО увозили многих, и на этапе мне не нашлось места. Следующим вечером все повторилось снова. Снова вызов «с вещами», снова долгое ожидание в привратке, наутро снова возвращение в камеру — в том же сценарии отсутствовало только появление смертника. Когда следующим вечером вызвали снова, то вся камера уже смеялась: «До скорой встречи!»

Ее не произошло. Когда за полночь я уже совсем потерял надежду, наконец-то открылась дверь и вызвали на этап. Прощай, город Челябинск! Я не видел твоих улиц, парков и площадей — и, увы, ничего хорошего о тебе сказать не могу.

— Просыпайся, земляк, — утро уже, пайку раздают…

— А где я?..

— В Москве. В Бутырской тюрьме.

Как обычно — полуподвальная камера привратки. Здесь она еще мрачнее из-за низкого сводчатого потолка. Правда, стоят шконки, но даже в переполненной камере устроиться на них рискуют немногие. Стальные полосы шконок были столь узки — шириной не более трех пальцев, — что лечь на них было примерно то же, что примерить на себя испанский сапог. Пристроились лишь несколько человек с дальних этапов в толстой зимней одежде. Свежеарестованные москвичи — уже в легких, весенних куртках и пальто — теснились на полу и по краешкам шконок. Меня же выручил толстый бушлат, я спал после вымотавшего силы этапа мертвым сном.

В Челябинске при погрузке я был настолько уверен, что отправляюсь назад в Самару, что даже не догадался выведать у конвоя конечный пункт назначения. Меня довезли до Столыпина, как уже стало обычным, в стакане, в вагоне засунули в тройник — все еще принимая за «сотрудника» из камеры № 76. Я уже расположился в относительном комфорте на верхней полке, рассчитывая вернуться завтра в самарское СИЗО, как вскоре заметил, что что-то не так.

Из соседних клеток доносился разговор, и в нем звучали географические названия, которые никак не были по пути в Самару: Ульяновск, Мордовия, Рязань — поезд двигался совершенно в другом направлении.

Переговорив с соседями — это были особняки, ехавшие в Потьму, «столицу» мордовского ГУЛАГа, — выяснил, что Столыпин едет в Москву. Почему в Москву? Для дачи показаний на следствии кого-то из московских диссидентов? Глупо — я не давал показаний на своем следствии, так что и на чужое меня никто звать бы не стал. Экспертиза в Институте Сербского? Других вариантов просто не оставалось.

Московский этап оказался лучшим из всех в моей тюремной одиссее. Будучи случайно причислен к рангу «сотрудников» — спасибо Шишкину, — я ехал почти всю дорогу один. Конвой лютовал и бил кого-то в дальних клетках, но в торце, где помещались тройники, царили спокойствие и тишина. Наступила весна, и, когда на перегонах открывали окна, в них врывались солнечный свет и свежий воздух, пахнувший проснувшимися деревьями и талым снегом. Оказывается, вне затхлых тюремных коридоров все еще существовал мир, где были времена года, природа и люди, занимавшиеся своими обычными делами. Все шло, как обычно, и этот мир ничуть не перевернулся.

На какой-то станции я уговорил конвоира выкинуть из окна письмо Любане, сложенное треугольником, даже без конверта. Как ни странно, но неизвестная добрая душа его подобрала и отправила по адресу. Этот фокус повторялся позднее не раз — в стране, где у каждого пятого кто-то из близких сидел, а то и он сам, это было в порядке вещей. Люди по мелочи совершенно честно и бескорыстно помогали зэкам. Если на станциях по недосмотру не закрывали окон, то бывало, что, распознав Столыпин, в окна закидывали пачки сигарет, а то и какую-то снедь вроде пирожков. Пирожки солдаты выкидывали обратно, а сигареты честно отдавали зэкам. Окна, правда, после этого немедленно закрывались.

Вскоре после того, как поезд тронулся, из соседнего тройника стало доноситься «бу-бу-бу» голосом, показавшимся знакомым. И точно, это был тот самый смертник, который в мой первый день в челябинской тюрьме рассказывал свою историю соседу, рассчитывая получить от него утешение. Теперь он спрашивал у меня, расстреляют его или нет. Поздним вечером, когда поезд остановился в Ульяновске, смертника выгрузили. Это говорило только о том, что его надежды на помилование и жизнь не сбылись.

В челябинской тюрьме не расстреливали, и смертников отправляли в Свердловск или в Сызрань Самарской области. По всем признакам, соседа отправили через Ульяновск именно в Сызрань. А значит, жить ему оставалось 150 километров и считаные дни.

Поезд ехал хорошо знакомой дорогой — по ней много раз я катался в Москву. И сейчас попадались встречные поезда со знакомыми номерами. Как и раньше, в них ехали люди, они пили чай из «фирменных» граненых стаканов в металлических подстаканниках, что-то ели, в каких-то купе разговаривали, в других играли в карты. У меня было странное ощущение, как будто я оказался с той стороны зеркального стекла — я мог их видеть, а они меня нет. Я как бы оказался в другом измерении.

Только сейчас стало заметным то, чего не видел раньше, — лагерные заборы и вышки. Из окна Столыпина вся Мордовия выглядела лагерем, где в промежутках между заборами как-то жили люди.

В столицу мордовского ГУЛАГа Потьму Столыпин прибыл ранним темным утром. Разгрузка заняла необычно много времени — так много зэков пришлось выгружать.

Там же выгрузили и особняков. Мельком я увидел их в коридоре: немолодые мужики с морщинистыми лицами, все в полосатых серо-коричневых робах, один лихо гарцевал в неизвестно откуда взявшейся здесь ковбойской кожаной шляпе.

После отправления в вагоне остались лишь несовершеннолетние девчонки, ехавшие в колонию в Рязанской области, и я. Девчонок отправляли из самой Тюмени только затем, чтобы через несколько месяцев по достижении совершеннолетия отвезти обратно в Сибирь — своих лагерей для несовершеннолетних женщин там не было.

С одной из них, рыжеволосой, напоминавшей лицом модель Боттичелли, мы даже перекинулись парой ксив. Она сидела по статье, уникальной для женщин, — статье 117, изнасилование. Конечно, она никого не насиловала, но приревновала подругу и подговорила знакомых парней изнасиловать соперницу. Сама пригласила ее к себе в комнату общаги, сама напоила и сама запустила парней. Ну, а те уже развлеклись, вдобавок к изнасилованию еще и поколотив жертву. Как организатор преступления моя попутчица получила три года.

После Рязани в Столыпине я остался вообще единственным пассажиром. Девчонок выгрузили, в городе никого не подсадили. Только уже в Московской области, в Коломне, в Столыпин загрузили шумную компанию малолеток.

Мальчишки были из Москвы, от них я выяснил причину странной пустоты в Столыпине. В это предолимпийское время городские тюрьмы были переполнены, этапы обходили Москву стороной. Самих малолеток отправили сидеть в тюрьму в Коломну, за сто километров, и каждую неделю исправно возили в Москву на допросы. Малолетки, как обычно, шумели, дрались и задирали конвой — бывшие ненамного их старше солдаты отвечали таким же отборным матом.

По мере приближения к Москве из местных тюрем и КПЗ подбиралось все больше народу, так что, когда вагон наконец прибыл на станцию Москва-товарная, где разгружали Столыпины, в тройнике сидели девять человек, в остальных клетках было и того хуже.

— Выходи без последнего! — скомандовал сержант, и зэки резко рванулись в тамбур на выход. Сержант не шутил — позади тот самый последний взвыл, получив сильного пинка.

В Бутырке на шмоне раздевали догола, заставляли приседать в расчете на то, что из ануса выпадет нечто запрещенное, вещи обыскивали на широких покрытых цинком столах. Обыскивали небрежно, так что все мои ценности, спрятанные в бушлат, прошли шмон без потерь. Однако шмона без потерь не бывает: из зимних сапог, прошедших уже две тюрьмы, выдернули супинаторы — короткие стальные полоски, которыми крепится каблук. С тех пор сапоги начали «хромать» — при ходьбе каблук отъезжал назад, так что невольно приходилось идти почти на цыпочках.

Тут же случилось чудо. Кому-то из малолеток только вчера родители сделали передачу, и в ней оказалась пара килограммов апельсинов. Коломенская тюрьма, похоже, была довольно бардачной — вообще-то передавать апельсины в СИЗО запрещалось. В Бутырке надзиратели сразу сказали: «Ешьте здесь, иначе все отберем». Хозяин апельсинов роздал их всем, и тут же зал наполнился свежим цитрусовым ароматом.

После этого всех отвели в камеру тут же, в привратке — или «сборке», как ее называли в Москве. Она была набита битком. За исключением малолеток, «контингент» составляли высылаемые из столицы перед Олимпиадой. Это были ранее судимые и даже просто ранее сидевшие на сутках. Судимым аннулировали московскую прописку, после чего арестовывали за «нарушение паспортных правил», кому-то клеили липовые дела. Сейчас уже известно, что «подготовка» к Олимпиаде началась еще в 1978 году, и специальным решением Политбюро полагалось очистить город от «криминального элемента». На сборке этот «криминальный элемент» матерился, возмущаясь тем, что кого-то забрали из семьи, кого-то случайно выловили на улице. Теперь всем им предстояла отсидка в СИЗО — по крайней мере до осени, когда закончится Олимпиада.

Я же выключился, стоило только пристроиться на шконке. Сколь ни «комфортным» был этап, но бессонные ночи все равно вымотали силы. Проснулся уже после того, как сомнамбулой сжевал пайку, а вскоре сборку начали разбирать. Меня отвели в камеру № 234 спецкорпуса. Путешествие туда было захватывающим — я шел руки-за-спину по коридорам, по которым вот так же водили Маяковского, Шаламова, Иванова-Разумника, Солженицына, и все выглядело сюрреалистичным, как будто бы снималось кино.

В камере все было как обычно. Один сосед, худой парень с легендой настолько банальной, что я и сам мог бы ему рассказать — разве что с расхождением в цифрах. Осужден — на этот раз за кражу — четыре года зоны, ждет в Бутырке кассации, в тюрьме полтора года. В пределах плюс-минус два года все это совпадало с легендами прошлых наседок. С соседом все было ясно, так что я снова лег спать.

Однако гороскоп на 25 апреля 1980 года почему-то не предполагал сна. Стоило задремать, как в камеру привели двух новых заключенных. В полусне слышал разговор — сосед спрашивал, как обычно, кто, откуда, какая статья.

— Сто девяностая прим, — вдруг я услышал и даже подумал на секунду, что приснилось.

Нет, это был действительно политзаключенный.

Коллегу по статье звали Анатолий Ададуров, и он был свидетелем Иеговы. Высокий молодой брюнет лет тридцати, он происходил из семьи потомственных свидетелей Иеговы. Ададуров родился на Донбассе, жил под Алма-Атой — родители были высланы в 1940-е годы из оккупированной Бессарабии. Советские власти зачищали от неблагонадежного элемента пограничную зону, не догадываясь, что своими руками раскидывают горящие угли по стране. Тем они оказали свидетелям Иеговы неоценимую услугу, и общины этой запрещенной тогда — равно, как и сейчас — церкви стали плодиться на Урале, в Сибири и в Средней Азии.

Толя был интересным собеседником, да и просто приятным человеком. Он честно говорил: «У меня шесть классов образования — прочее библейское». При этом читал журналы по науке и искусству, и с ним можно было говорить на любые темы — от гипотезы тепловой смерти Вселенной до оперы. Отодвинувшись подальше от наседки — который всякий раз при этом начинал беспокойно ерзать, — мы вели с ним долгие беседы.

Церковь свидетелей Иеговы отчасти по причине своего принципиального пацифизма (что бесило, кстати, и Гитлера), отчасти из-за связей с центром в США постоянно находилась в подполье. В подполье, но уже вполне буквальном, Ададуров провел два года, печатая Новый Завет и другую литературу церкви.

«Типография» была оборудована во дворе частного дома, под землей были две комнаты — в одной стоял мимеограф, другая была предназначена для жилья. Дабы не возникало клаустрофобии, на стенах были развешаны пейзажи. Сверху лежал метровый слой почвы и под ним — еще толстый слой резины, чтобы «типографию» не могли обнаружить миноискателями.

Позднее Толя был курьером, развозя тиражи по общинам, занимался снабжением типографий бумагой и расходными материалами. Апогеем его деятельности в этом амплуа стал эпизод, в результате которого он добыл партию импортной мимеографической пленки из самого Музея Ленина в Москве.

Пленка у свидетелей была, но советская и плохого качества. Кто-то вызнал, что в Музее Ленина есть импортная и хорошая. Толя надел костюм-галстук, нацепил комсомольский значок и загрузил портфель бутылками водки и финской копченой колбасой. После этого на голубом глазу отправился в музей и представился комсомольским функционером из Донецкой области (где жил и печатал «Башни стражи»).

Двух бутылок оказалось достаточно, чтобы установить дружеские отношения с кем-то из сотрудников музея и получить разрешение на обмен советской пленки на импортную — в порядке «шефской помощи комсомольской организации Донбасса». «Башни стражи», отпечатанные через пленку из Музея Ленина, вышли отличными по качеству.

По делу Ададуров шел не один, у него был подельник Виктор Незнанов, но, по Толиным словам, вел он себя на следствии плохо — по его показаниям Толя и попал в тюрьму. Чекисты обвиняли Незнанова в авторстве нескольких религиозных книг, и, чтобы отвести обвинения от себя, Незнанов дал показания, что автором двух из них является Ададуров (это было правдой). Так в деле Ададурова история Иуды и Иисуса, меня и Зубахина повторялась — как и в каждом втором из диссидентских дел.

Наш четвертый сокамерник был заведующим гаражом, севшим за взятки с водителей. Как и большинство «хозяйственников», это был неприятный тип, внешне похожий на унтера Пришибеева, каким его рисуют в собраниях сочинений Чехова: низенький, стриженный ежиком и тупой. Он большей частью молчал, злобно зыркал глазками, конечно, жаловался на то, что «все берут, а посадили меня», и переживал за свой грядущий срок. Это был еще один персонаж из камеры № 76, разве что без чина.

Ададуров был своего рода разрушителем стереотипов о Свидетелях Иеговы. Он не занимался проповедями, не переводил в них любой разговор, наконец, он даже курил. Впрочем, мы прошлись с ним и по окраинам теологии. Однажды он сказал:

— Не понимаю, как академик Сахаров, делающий столько добра, остается атеистом?

Я высказал ему концепцию, которую сам тогда исповедовал. Следование принципам Справедливости, Истины и Красоты не требует вмешательства Бога, поскольку они существуют самодостаточно в морали. Исполнение этих принципов в жизни — тоже своего рода религиозное служение. Недаром Глеб Успенский писал о «народной интеллигенции», и критериями были не образованность и религиозность, а жизнь в соответствии с твердыми моральными установками.

Позднее я понял, что свой ответ просто подогнал. Каждый человек имеет свою версию морали, так что если и существуют Справедливость, Истина и Красота как императивы, то они должны иметь иной источник. Совсем не уверен, что, окажись Кант в камере на челябинской экспертизе, он был бы стоек в защите категорического императива, скопированного из Евангелия. Именно в Челябинске во мне что-то начало ломаться. Я впервые полностью понял правоту Варлама Шаламова, который считал ГУЛАГ абсолютным злом и утверждал, что он убивает веру в людей.

В Челябинске каждую ночь я наблюдал, как здоровый психопат избивает больного мальчишку. Я мог бы остановить его сразу, однако не делал этого и вмешивался, только если психопат уже переходил грань. С другой стороны, прекрати я эти еженощные избиения — нам предстояла бы бессонная ночь под нечеловеческие вопли.

Тогда я понял, что именно имел Шаламов в виду. Вера в доброту людей исчезает не оттого, что в тюрьме приходится постоянно видеть жестокость, проявляемую другими. Страшно оттого, что эту жестокость ты обнаруживаешь в себе.

Соседство с Ададуровым, теплая весна, ну и просто условия в Бутырке сделали две недели пребывания там вполне приятными — особенно по контрасту с челябинским адом. В камере меня поразили сразу несколько вещей. Например, кран с горячей водой — так что можно было стираться не только в бане. Впрочем, можно было просто отдать вещи в стирку — и, как в отеле, на другой день их приносили уже чистыми и проглаженными.

Удивило настоящее зеркало, вмурованное в плитку над раковиной. Впервые за многие месяцы можно было посмотреть на себя — пусть вид и не радовал. В отличие от других тюрем, пол в камере Бутырки был выложен плиткой, что избавляло от сырости и пыли.

Наконец, целым шоком стало отсутствие толчка — вместо него в камере стоял настоящий унитаз. Впрочем, не совсем настоящий — без сиденья.

Кроме наседки, камера Бутырки № 234 была, по всей видимости, оборудована и микрофонами — и по этой причине стала «диссидентской». Еще в 1973 году в той же камере сидел еврейский отказник художник Леонид Ламм. Он оставит несколько точных зарисовок интерьера, но жаль, что не написал натюрмортов с тюремной кормежкой — по ним можно было бы прочувствовать вкус бутырской еды.

Питание в Бутырке тоже было на пять, разве что хлеб оказался настолько кислым, что после него неизбежно пучило живот. (Как ни смешно, но до сих пор в Бутырке пекут такой же дрянной хлеб — несмотря на бесчисленные жалобы как зэков, так и наблюдательных комиссий. Могут меняться политические режимы, но тюремные условия в России остаются почти прежними.) Прочая бутырская еда мало чем отличалась от той, которую готовили в советских столовых. Насчет бутырского рассольника мы с Ададуровым даже шутили, что его можно подавать и в ресторанах. Развили идею до того, что при тюрьме можно открыть тематический ресторан, где официанты в брюках МВД, с лампасами, будут разносить рассольник в алюминиевых мисках. Сейчас где-то рядом с Бутыркой, действительно, существует «Бутырка-бар» — сидя в тюрьме, мы предсказали его появление на двадцать лет раньше.

На праздник Первого мая меню превзошло всякие ожидания. Все получили по кусочку сыра и кружочку сырокопченой колбасы. Свободные граждане могли добыть такую, только отстояв довольно долго в очереди.

А вечером началось представление. Вместо привычного тюремного «Тюрьма, дай кликуху» из разных камер стали доноситься лозунги: «Да здравствует Первое мая! Бей коммунистов и ментов!», «Хайль Гитлер!» — «Зиг хайль!» — откликалась другая камера. Эта перекличка продолжалась до темноты, и мы с Ададуровым слушали ее, глядя друг на друга круглыми глазами.

Никаких фашистских настроений по тюрьмам, конечно, не было. Ни разу я не встречал антисемитизма, и вообще пресловутая советская «дружба народов» процветала в тюрьме даже пышнее, чем на воле. Не было никаких межнациональных конфликтов, кавказцы и выходцы из Средней Азии могли быть лучшими друзьями — судили по человеку. Здесь были только «мы» и «они». Однако из всех известных зэкам лозунгов нацистские были единственными, враждебными власти и коммунизму. Их зэки и прихватывали — из чувства протеста.

К сожалению, бутырское сидение оказалось кратким. Пятого мая, сразу после праздников, меня вызвали «с вещами». Сидя на сборке, я дремал, когда вдруг снова появился Ададуров — его тоже везли на экспертизу в Институт Сербского, но на амбулаторную. Мы перекинулись парой слов, потом Толя подошел к другому зэку и довольно кратко и холодно с ним поговорил. Это оказался его подельник Незнанов.

Виктор Незнанов представлял из себя совершенно другой тип свидетеля Иеговы, чем Ададуров. Он был низеньким и комичным персонажем — с густыми седеющими бровями, которым мог бы позавидовать даже Брежнев.

С видом мрачного хомяка он сидел в углу, не вступал в разговоры, даже если к нему и обращались. Тогда он выжимал из себя пару слов, после чего снова замолкал. В воронке нас посадили в стакан вдвоем — было так тесно, что Незнанов висел надо мной всю дорогу и падал на мои колени на поворотах. Только когда воронок окончательно остановился, мы оба с облегчением смогли вздохнуть.

Как театр начинается с вешалки, так всякое психиатрическое заведение начинается с унижения.

В Институте Сербского первым делом меня раздели догола, завели в какую-то комнату с ванной, где сидела древняя санитарка, по виду которой можно было подумать, что здесь она тоже голыми встречала и обвиняемых по сталинским процессам. Бабушка указала пальцем на поржавевшую ванну с отбитой эмалью и брезгливо произнесла:

— Низ помыть не забудь…

После этого дюжий надзиратель в белом халате поверх формы МВД выдал мне белье и пижаму, отобрал очки и повел по широкой лестнице — здание было выстроено в стиле «сталинский ампир» — наверх, в Четвертое отделение. Только там проводили экспертизу политзаключенных.

Полуслепого, он довел меня до койки в просторной палате. Я присел, видя вокруг только мутные пятна вместо лиц. Жалкие попытки протеста — «высокая близорукость, минус девять» — ничего не дали. Ответом было: «Обращаться к врачу», ну и стандартное тюремное «не положено».

До врачей еще надо было дожить. Пока же к койке подошел молодой человек:

— Тоже политический? Виктор Гончаров, статья 187-1 украинского кодекса. Зови меня Викентий. Мы пожали друг другу руки — статья 187-1 УК УССР была копией моей 190-1 российского кодекса.

Фамилия Гончарова была смутно знакома по одному из старых выпусков «Хроники». Он происходил из мелкого украинского города Кировограда[40], учился в Одессе. Там был членом кружка, к которому принадлежал будущий деятель перестройки и депутат Госдумы Вячеслав Игрунов — Викентий назвал его польским ником Игрунова — Вячек.

После разгрома кружка, когда Игрунова отправили в психушку, из университета исключили и Викентия. Он уехал в Москву, пытался пристроиться там — что было бесполезной затеей, ибо КГБ сидел у Викентия на хвосте. У него уже конфисковали портфель с запрещенной литературой, и повисла угроза политического дела, но Викентий невольно сам облегчил чекистам их труд.

Пытаясь сбежать куда-нибудь подальше, он собрался на заработки в Якутию. Билет на самолет стоил денег, которых не было, и Викентий купил льготный билет по своему, уже недействительному, студенческому билету. В итоге он сэкономил 40 с чем-то рублей, но потерял год жизни. Суд приговорил его за «подделку документов» к двум годам, по кассации срок сократили наполовину. Не стоит упоминать, что, не будь Викентий диссидентом, из-за 40 рублей не стали бы возбуждать и уголовного дела.

Новое дело Гончарова было театральной драмой, в которой было все — и любовь, и измена, и, конечно, донос. На праздник Октябрьской революции 1978 года его подруга пригласила Викентия в свою компанию. Там в обществе четырех незнакомых человек Викентий произнес тост: «Выпьем за день национальной трагедии русского народа». Все выпили и забыли, кроме подруги, которая вспомнила об этих крамольных словах через полгода, когда Викентий объявил ей, что прекращает отношения, ибо встретил другую.

Подруга отправилась прямиком с доносом в КГБ. Чекисты с удовольствием возбудили уголовное дело, однако их ждал неприятный сюрприз. Никто из участников вечеринки не подтвердил, что Викентий произносил крамольный тост. Причем все имели пуленепробиваемое алиби: «Пьян был, не помню».

Сначала я истолковал такое поведение как мотивированное желанием помочь Викентию. Позднее вывел все-таки более правдоподобную версию. В отношениях с тоталитарным государством, как и в отношениях с мафией, всегда лучше ничего не знать. В случае Гончарова «слышал, но не донес» при некотором раскладе могло обернуться большими неприятностями. Скорее всего поэтому свидетели так твердо на допросах и держались.

В итоге уголовное дело свелось к тосту, еще подруга «вспомнила», что Викентий осуждал оккупацию Чехословакии и давал читать ей какой-то самиздат. С таким составом дело выглядело хилым даже на Украине. Чекисты отправили Викентия на психиатрическую экспертизу, там его сразу признали невменяемым, однако, по неизвестным причинам, психиатры рекомендовали принудительное лечение в больнице общего типа. Чекистов это тоже не устроило, и прокурор потребовал провести новую экспертизу. Так Гончаров оказался в Институте Сербского.

Без очков я видел лишь мутные пятна вместо лиц и двигался по стенке. На следующее утро во время врачебного обхода к моей койке подошли несколько человек в белых халатах. Не видя лиц и обращаясь к халатам, я первым делом попросил вернуть очки. Высокий мужчина, по всей видимости, главный, не совсем убедительно пообещал это сделать. Однако потребовалось просить на обходах еще дважды, когда, наконец, очки вернулись — и то на дневное время. На ночь, по правилам Сербского, их требовалось сдавать медсестре.

Только теперь я смог толком понять топографию Четвертого отделения. Оно было тем местом, где изобрели карательную психиатрию. Здесь в 1960-1980-е каждого четвертого диссидента признавали невменяемым.

Через Четвертое отделение прошли почти все московские диссиденты и многие из тех, кто представлял «сложный случай» — вроде моего или Викентия. Только сюда привозили заключенных из СИЗО «Лефортово» КГБ. Для них существовала специальная палата, вернее, две смежные, в которые из коридора вела отдельная дверь, остававшаяся все время закрытой. Она была расположена сразу направо от входа в отделение, в самой двери было небольшое квадратное плексигласовое окно.

С правой стороны за «лефортовской палатой» следовал туалет. При мне это был просто толчок с проточной водой, кажется, в начале нулевых там, наконец, поставили унитазы. Затем располагалась палата на 12 человек — довольно темная, с замазанными до верха окнами. На той же стороне была большая палата, где я и находился.

С другой стороны был расположен кабинет медсестры, он же процедурная, потом еще одна палата — маленькая, всего на четыре койки, еще одна подсобная комната и выход на лестницу, которая с другой стороны вела на этажи. В Четвертом отделении не было «карцера», или «резиновой комнаты» с обитыми войлоком стенами, куда помещали буйных или — чаще — за нарушения режима. Карцеры были этажом ниже, во Втором отделении.

Если челябинская экспертиза была просто тюрьмой с больничным питанием, то Четвертое отделение было, скорее, психбольницей строгого режима. Палаты не закрывались, и в дневное время разрешалось переходить из одной в другую. Просто ходить по коридору и находиться там без дела было запрещено. За этим следил надзиратель в белом халате поверх обычной формы МВД, чей пост был как раз в коридоре.

В самих палатах за подэкспертными следили санитарки — все, как на подбор, хитроватые, приторно добрые, немолодые женщины. Они мало чем отличались от санитарок обычных психбольниц, хотя повадки все же каким-то неявным манером выдавали сотрудников МВД. Санитарки бдительно следили за всеми и в конце смены обязательно отправлялись писать свои наблюдения в журнал.

Через несколько дней нас, троих политических, собрали в маленькую палату — меня, Викентия и Незнанова. Четвертым какое-то время просидел зэк-наседка, внимательно придвигавшийся послушать наши разговоры, потом его место занял другой персонаж, тоже с «политическим» бэкграундом.

Мы жили довольно спокойно. Обедали в палате за круглым столом, потом на нем же играли с Викентием в шахматы — кроме разговоров, это было единственным доступным способом занять время. Книг в Четвертом отделении не было, не было радио и газет. Лишь однажды, в двадцатых числах июня, вернувшись с прогулки, мы с удивлением обнаружили на столе «Известия». Газета была открыта на той странице, где было напечатано «покаяние» арестованного зимой священника о. Дмитрия Дудко. Мы с Викентием только переглянулись — месседж от начальства Четвертого отделения был понятен без слов.

Викентий был православным и как раз бывал на проповедях о. Дмитрия Дудко в его храме в Подмосковье. Туда о. Дмитрий был уже давно переведен из московского храма на Преображенке в наказание за свои проповеди. Они собирали сотни прихожан, Дудко был вообще очень популярен среди воцерковленной интеллигенции. Он много писал, его книга «О нашем уповании», изданная за границей, стала своего рода катехизисом церковного ренессанса — и многократно изымалась на обысках (однажды ее изъяли на обыске у Викентия).

Отец Дмитрий много лет находился в опале у своего церковного начальства, которое периодически выводило его за штат, переводило из одного храма в другой, подальше от Москвы, и делало священнику «отеческие наставления». КГБ такой деликатностью не страдал: чекисты устраивали облавы на прихожан храма во время службы, делали ночные налеты на загородный дом Дудко, куда врывались вместе с вооруженными милиционерами, выламывая дверь. В московской квартире отца Дмитрия также устраивали обыски.

Дудко вел себя в отношении что церковных, что государственных властей бесстрашно, даже дерзко. Какое-то время после ареста, в январе 1980 года, он так же вел себя и на следствии. Тогда КГБ применил к нему свою обычную тактику — ее использовали против православных активистов и священников. Прямо в «Лефортово» к нему привозили церковных иерархов, которые объясняли, что он занимается «бесовским делом», помогает врагам России, в итоге, сыграв на национализме, склонили к «покаянию» — если не к церковному, то к политическому.

Публикация в «Известиях» была первой ласточкой. Чуть позднее, в конце июня, по московскому телевидению транслировалось выступление Дудко, выдержанное в обычной для «покаяний» придурковатой стилистике тупенького «покаявшегося грешника». Дудко на голубом глазу заявлял, что он «арестован не за веру в Бога, а за преступления» и что у него и «до ареста были сомнения в правоте своих действий». Ну, и обязательной вишенкой на торте было признание, будто бы он «поддался влиянию пропагандистских голосов».

Уже на другой день после того, как текст «покаяния» был напечатан в «Известиях», Дудко был освобожден под подписку о невыезде. Далее в своих «трудах» отец Дмитрий двинулся по спирали — правда, вниз.

Уже в августе Дудко «покаялся» снова — но только совершенно в противоположном. Он написал открытое письмо, в котором снова каялся и говорил, что «не может простить себе своего малодушия», что суд над ним — это «суд над Русской Православной Церковью, а следовательно, и над Христом». Это переполошило чекистов, которые тут же явились к Дудко и, видимо, напомнили, что свой семилетний срок он еще может получить. Тогда Дудко «покаялся» в третий раз и отказался от открытого письма. Так ему удалось сыграть роль апостола Петра — вполне по сценарию.

(Дудко пережил перестройку и распад СССР, опускаясь на каждом историческом витке все ниже. Регулярно публиковался в красно-коричневой газете «Завтра». Надиром жизни и деятельности Дудко стало написанное им предисловие к биографии Сталина авторства какого-то сталиниста. В нем Дудко столь же убедительно, как и в своих «покаяниях», объяснял, что Сталин «был верующим человеком и по-отечески заботился о России». Если учесть, что сам Дудко в результате этой «отеческой заботы» ни за что отбыл восемь лет в ГУЛАГе[41], то это можно считать уже летальной стадией стокгольмского синдрома.)

Тем временем наш сосед Незнанов немножко оттаял и начал разговаривать. Если Ададуров был своего рода антитезой типичного свидетеля Иеговы, то Незнанов был просто ходячим стереотипом из антирелигиозной агитки. Вообще-то он родился в семье последователей Истинно-православной церкви — полностью уничтоженной при Сталине. Его отец был расстрелян, мать написала формальное отречение только для того, чтобы воспитать сына. Незнанов с детства присутствовал при тайных службах, позднее стал прихожанином храмов РПЦ.

Он рассказывал о том, как молился. «Я зажигал церковную свечу и молился с закрытыми глазами. Открывал их — в руке не было уже ни свечки, ни фитиля. Я не чувствовал боли, и ожогов тоже не было». Встретившись со Свидетелями Иеговы и ознакомившись с их теологией, Незнанов испытал откровение. Ему было видение «с неба», в котором он был причислен к 144 тысячам избранных, которые и будут с Христом на небесах. После этого он перешел в другую веру, хотя и в ней оказался не очень стойким, судя по тому, что сдал чекистам Ададурова.

В Четвертом отделении он какое-то время прислушивался к нашим беседам с Викентием, потом пошел проповедовать. Быстро поняв, что никого из нас в свидетелей Иеговы он не перекрестит, Незнанов отправился проповедовать дальше в большую палату. На свою беду, он сразу начал там с санитарок, ошибочно определив их как свою главную целевую аудиторию — богобоязненных старушек. «Богобоязненные» с умилением слушали Незнанова, после чего записывали его проповеди в журнал наблюдений. В конце концов, терпению начальства наступил предел, и Незнанову назначили аминазин. Уколы моментально приковали Незнанова к койке. Он проводил дни в полусне, уже не разговаривая о Боге и вообще ни о чем[42].

В двадцатых числах мая у нас появился новый сосед. Говоря словами Салтыкова-Щедрина, «вид его был ужасен». Это был высокий худой мужчина лет за сорок с лицом серийного убийцы. Из глубоких глазниц смотрели замороженные безумные глаза, тонкие губы были плотно сжаты. Впрочем, он и был убийцей — хотя к тому времени прославился совершенно иным.

Его звали Валерий Емельянов. Нам с Викентием это имя было известно по самиздату, где он описывался как ярый националист. Сейчас Емельянов носит заслуженный титул «отца современного русского антисемитизма».

По образованию Емельянов был арабистом, в 1960-е годы преподавал арабский язык и иврит в Институте иностранных языков, кроме того, читал лекции в ВПШ. (По словам самого Емельянова, он даже был советником Хрущева по Ближнему Востоку, но это, скорее всего, миф.) Благодаря доступу к архивам и закрытым фондам библиотек он смог прочитать всю антисемитскую литературу, издававшуюся до революции и в эмиграции. В результате, конечно же, пришел к выводу, что у России не две беды, а только одна — и это евреи.

В 1977 году Емельянов отправил в ЦК докладную записку, в которой утверждал, что все советские евреи — агенты сионизма и масонов. Партия и КГБ, по его мнению, оказались неспособны им противостоять, и «борьбу с сионизмом» срочно требовалось активизировать. Емельянов предлагал ввести обязательный курс «научного антисионизма и антимасонства» в вузах, в армии и даже в школах. Другим предложением Емельянова было создание «научного института изучения сионизма и масонства при ЦК КПСС». Однако это все было мелочью по сравнению с главным предложением: окончательно решить еврейский вопрос в СССР.

Емельянов не был оригинален и предлагал сделать это тем же методом, каким Сталин депортировал крымских татар и чеченцев — отправив евреев в Среднюю Азию и Сибирь. Только так, по его мнению, можно было предотвратить их массовую измену в ходе грядущей мировой войны.

В ЦК от предложений отмахнулись — рассуждать о таких деликатных материях автору было не по чину. Тогда Емельянов решил постучаться в ЦК с другой стороны. Как переводчик, он имел контакты с деятелями арабского мира и на деньги арафатовской Организации освобождения Палестины (ООП) издал на русском языке в Париже свою книгу «Десионизация». Получив через представительство ООП в Москве авторские экземпляры, он разослал их каждому из членов Политбюро.

Разразилась буря. В марте 1980 года его вызвали в Комиссию партийного контроля и быстро исключили из партии — конечно, не за антисемитизм, а за несанкционированную публикацию книги за рубежом. Емельянов протестовал, но в очень оригинальном стиле. Он расценил исключение как акцию сионистов, проникших в КПСС, написал в Политбюро, что жена председателя Комиссии Арвида Пельше еврейка, у другого члена Комиссии дочь замужем за евреем, а третий сам по бабушке еврей и т. д. По слухам, когда все это доложили Михаилу Суслову, тот вышел из себя — что с ним случалось исключительно редко. Суслов был, безусловно, антисемит, но следовал принципу Германа Геринга: «Кто в моем штабе еврей, а кто нет — решаю я».

В начале апреля 1980 года Емельянов был арестован по обвинению в убийстве жены. Рассказывали, что на следствии он якобы признался в убийстве, но в Институте Сербского Емельянов твердо стоял на своем: жену убили «сионисты», чтобы его подставить. Тут же путался и начинал делать намеки, что «сионистам» удалось тайком завербовать в «масоны» и жену.

На самом деле жена пилила Емельянова из-за того, что он потерял и работу и статус. На этой почве у них произошла очередная ссора, в ходе которой Емельянов избил жену до смерти. На другой день он отправился на окраину Москвы, где на незаконченной стройке пытался сжечь ее расчлененное тело. Сделать это ему не удалось: строители увидели огонь, решили, что пожар, и побежали его гасить. Сам Емельянов успел убежать с места, но рабочие обнаружили в костре части тела и вызвали милицию.

Изобличающим Емельянова стал его телефонный разговор с матерью жены, которой он сказал, что жена легла на аборт в больницу — однако не смог назвать в какую. Так было раскрыто убийство, а Емельянов оказался в Институте Сербского — всего через месяц после ареста, что было довольно необычно.

Емельянов пересказывал нам с Викентием свою «Десионизацию», и там все было хорошо. Евреи вредили России со времен Рюриковичей, и даже князь Владимир, крестивший Киев, по матери был еврей. Прелесть емельяновской «философии истории» заключалась в том, что она была проста, как солдатский сапог, так что даже не требовалось думать.

Это был мой первый и последний разговор с Емельяновым. Уже на следующий день он отказался общаться. На вопросы не отвечал — и демонстративно отворачивался на койке лицом к стене. Я попросил Викентия выяснить, в чем дело. Викентий передал, что Емельянов присмотрелся к моему носу и по нему определил, что я еврей. Я смеялся в голос. Вообще-то мой нос от папы с его балтийскими корнями, но в комплекте с еврейскими глазами мамы только подчеркивает ген. Тут было даже нечего возразить.

В лице Емельянова мы получили клоуна в нашу «политическую» палату. Ежедневно по утрам во время обхода он устраивал шоу. Койка Емельянова стояла справа от двери, и обход начинался как раз с него. Как и положено, при приближении врачей Емельянов садился на кровать. А в палату входили начальник отделения Яков Лазаревич Ландау — человек с внешностью еврея из «Фелькишер Беобахтер», за ним — Маргарита Феликсовна Тальце, вмещался еще Альфред Азаматов, который хотя и имел татарскую фамилию, но вполне мог быть и масон. Тем более что этот странный человек даже в самые жаркие дни почему-то являлся на службу в черном костюме, галстуке и белой рубашке[43]. Остальным врачам не было места, и они теснились в коридоре.

Ландау задавал стандартный вопрос: «Как себя чувствуете?» Емельянов смотрел в пол, как бы пытаясь усилием мысли провалиться сквозь него вниз, во Второе отделение, и что-то бормотал. При этом на его лице был написан искренний ужас. Судя по виду, он явно ожидал, что прямо сейчас весь «кагал» вынет из карманов халатов мацу и, окропив ее кровью Емельянова, начнет ею с удовольствием хрумкать.

Ничего, кроме бормотания, от Емельянова психиатры не могли дождаться и быстро проходили дальше. Через несколько дней Ландау уже игнорировал Емельянова и сразу направлялся к Викентию.

Меня Ландау вызвал на краткий разговор еще в первые дни, я был без очков, так что толком лица его не видел. Он задал несколько ничего не значивших вопросов — эта пятиминутная беседа была необходима только для того, чтобы определить, кого из врачей назначить экспертом.

Ею стала Светлана Макаровна Герасимова — сильно крашенная блондинка средних лет. Ранее, как я помнил из «Хроники», она была экспертом у Сергея Пирогова из Архангельска, который был признан вменяемым и отсидел потом лагерный срок.

Беседы с Герасимовой были всегда неприятны. Неприятным был уже ее стиль: она разговаривала примерно так, как допрашивал Иновлоцкий — глядя в стол, вернее, в экспертное дело. Не поднимая головы, она задавала вопрос, тут же начинала писать. Нередко, еще продолжая писать, она задавала следующий вопрос. В конце беседы, снова глядя куда-то в сторону, отводила до двери в отделение, запускала туда и разворачивалась, не прощаясь. Не уверен, что если бы мы встретились на улице, то она смогла бы меня узнать.

Всю первую половину мая вопросы Герасимовой были достаточно стандартными и касались биографии. Она останавливалась на поворотных моментах, выясняя мотивацию: «Почему оставил Политехнический институт и поступил в университет?», «Зачем принял участие в демонстрации 1 апреля?» и т. д. Ничего из этого не было необычным и не давало определить намерения насчет решения вопроса о вменяемости. Потом все как-то повернулось — и не в мою пользу.

Для начала, я сам дал причину опрашивать меня более серьезно. Проходя мимо двери «лефортовской палаты» по возвращении с беседы, я несколько раз замечал в ее окошке лицо человека с длинными волосами и бородой — в Лефортове в обязательном порядке не стригли. Там, кроме политических, сидели еще валютчики и крупные хозяйственники, но внешне под эту категорию человек в окошке не попадал.

Чтобы выяснить, кто наш сосед, я задумал авантюру, в которую втянул и Викентия. Тайком написал ксиву, в которой рассказал, кто мы такие, и о том же спрашивал адресата. Ксиву свернул в твердый жгут, который должен был пролезть сквозь квадратное отверстие для ключа в двери.

Сделать это удалось без труда, все совпало: мент вызвал меня к Герасимовой, сам отвлекся, а бородатый человек как раз маячил у двери. Он ловко ксиву подхватил — в движении сразу был заметен тюремный опыт.

На обратном пути, когда Герасимова запустила меня в коридор, человек снова стоял в окошке и знаком дал знать, что ответ готов. Я огляделся. Герасимова уже захлопнула за моей спиной дверь, коридор был пуст — надзиратель, как обычно, со скуки где-то трепался с зэками в палате. Я вытянул из замочной скважины ответную ксиву — но ровно в этот момент в коридоре появилась санитарка.

— Дежурный! Он что-то взял! — закричала она.

На крик в коридоре появились и мент и Викентий, которые двигались ко мне быстро, как будто бы наперегонки. Викентий встретился первым, я тут же незаметно скинул ему ксиву, после чего честно отдался в руки переполошенного мента.

Ничего не найдя, тот успокоился, но не успокоилась санитарка.

— Он успел передать. Обыщи этого, — ткнула она пальцем в Викентия, который уже успел тихонько добраться до палаты.

Мент обыскал Викентия и вытащил из кармана пижамы ксиву. К счастью, Викентий успел ее прочитать. Лефортовского зэка звали Юрий Бакукин. Ранее он сидел по статье 70-й на политзоне, в этот раз его задержали на границе с Ираном, которую он собрался переходить. Сейчас его обвиняли уже в «измене Родине».

Все это через несколько месяцев я передам Любане для информации в «Хронике». В ксиве, однако, ничего не говорилось про предысторию, которую я узнал позже. Оказалось, что в политзону Бакукин попал с зоны уголовной, где сидел, кажется, за кражу. То ли из протеста, то ли потому, что он проигрался в карты и хотел сбежать с зоны, Бакукин написал антисоветскую листовку, которую повесил на дверь барака. Так он получил свой политический срок. (На третий срок он уже не попал в зону — в Институте Сербского его признали невменяемым и отправили в СПБ.)

Через полчаса меня вызвал к себе Ландау. Больше всего я опасался назначения аминазина — получавший его Незнанов превращался в овощ у меня на глазах. Однако Ландау был на удивление мягок и предложил компромисс.

— Виктор Викторович, я, конечно, могу отправить вас во Второе отделение в изолятор. Но ни вам, ни вашим друзьям это не понравится (тут Ландау кивнул в неопределенную сторону, которой мог быть как Зубовский бульвар, так и Запад). Так что давайте договоримся, что больше вы ничего такого делать не будете.

Я с радостью согласился, на чем инцидент вроде бы был исчерпан — хотя, конечно, и был записан в экспертное дело. Формулировка «ваши друзья» указывала на то, что Ландау понимал, с кем имеет дело, и не желал огласки.

В те же дни я получил передачу от мамы. Главной ценностью в передаче были яблоки — передавать их в тюрьму было запрещено, но разрешалось в Сербский. (В тюрьме же мы получали витамины только в чесноке и репчатом луке, зэки доходили до того, что ели его даже без хлеба.) Остальное было чистой роскошью — питание в Сербском было достаточно хорошим.

На другую неделю я снова получил передачу, а вскоре понял, что мама осталась в Москве не только для передач. Она встретилась и поговорила с Герасимовой.

Это я понял из ее вопросов: они вдруг стали касаться таких тем, которые знали только в семье. И все они были неприятны. Так, пришлось объяснять инцидент, случившийся в 12 лет, когда я решил поставить на себе медицинский эксперимент. Узнав, что существуют такие таблетки, от которых можно заснуть, я нашел у мамы пузырек со сладкими драже довольно безобидного экстракта белладонны и проглотил сразу двадцать штук. Проснулся я через сутки, в ногах кровати сидел врач. Через двенадцать лет пришлось доказывать Герасимовой, что это не было попыткой суицида — хотя по ее реакции я и догадался, что объяснения тщетны.

Пришлось объяснять и более поздний случай, произошедший, когда мне было 19 лет. Тогда, после ссоры с девушкой я отправился искать ее на флэт, где оказалась и пара хиппи. Девушку я не нашел, хиппи глотали какие-то таблетки, запивая их портвейном. Предложили и мне пару таблеток какого-то антидепрессанта, уверив, что буду чувствовать себя лучше. Так и произошло, но, на мою беду, кто-то потом принес еще несколько бутылок вина, в итоге я очнулся в больнице.

Оттуда я сбежал уже вечером — вместе с девушкой, — но в Институте Сербского все это снова всплыло как попытка суицида, и тоже пришлось объяснять, что же действительно произошло.

Вопросы Герасимовой привели меня в крайне подавленное состояние. Было понятно, что мама играет на руку психиатрам, рассчитывая, что они признают меня невменяемым и отправят в психбольницу вместо зоны. Про существование СПБ родители как будто не догадывались.

Чуть позже некоторые вопросы Герасимовой начали ставить меня в тупик.

— Как вы видите свое будущее? — спрашивала она.

— В довольно черном свете, — честно отвечал я.

Неожиданно Герасимова вскинула голову и пристально посмотрела на меня:

— Вы видите его ровным или с оттенками?

«К чему это? Пишет мне параноидную форму шизофрении со зрительными галлюцинациями?» — недоумевал я.

Изменился и тон, с каким на обходах разговаривал Ландау. В его обращении появились нотки снисходительности. Ничего хорошего это не предвещало. Насторожила одна фраза, сказанная в ответ на какую-то мелкую жалобу. «Все проходит», — процитировал Ландау Экклезиаста, и почему-то это прозвучало угрожающе.

Изменение ситуации подействовало на меня очень плохо. Стоять против Иновлоцкого или Соколова, имея тыл в лице Любани и диссидентов, было еще не сложно. Когда вдруг в этой игре обнаруживаешь, что против тебя играют и родители, то воля неизбежно слабеет. Я потерял сон, спал днем, сонным меня вытягивала на беседы Герасимова, я отвечал ей, почти не думая. Была мысль вообще отказаться от бесед, но перевешивало понимание того, что это, как и всякое резкое движение в Институте Сербского, будет истолковано против меня.

Экспертиза затягивалась — вместо обычных четырех недель я сидел в институте восьмую неделю.

Уже зная, что происходило вне тюремных стен, я смог реконструировать последовательность событий. В апреле челябинские психиатры получили письмо из Рабочей комиссии по расследованию злоупотреблений психиатрией, подписанное Леонардом Терновским. Как опытные бюрократы, психиатры догадались, что коли в дело вовлечены московские правозащитники, то во все это лучше не ввязываться, разумнее умыть руки и скинуть решение на Институт Сербского — что и сделали. Поэтому там даже не беседовали со мной.

В мае 1980 года все было иначе. Терновский был уже арестован, Рабочая комиссия находилась в полуживом состоянии, в ней остались только два человека, и не лучшего качества — Ирина Гривнина и Феликс Серебров. Серебров будет арестован в начале следующего года, «покается» на суде, но это ему не поможет — он получит четыре года лагеря и ссылку. (В зоне Серебров окончательно сломается — его вывезут в Горький на процесс Елены Боннэр, где он будет читать лживые показания, написанные под диктовку. Но и это не облегчит его судьбу, и свой срок он отсидит полностью, вернувшись из ссылки уже в «горбачевскую амнистию».)

Еще зимой в одной из ксив Любаня писала, что у Гривниной прошел обыск по какому-то уголовному делу, имевшему отношение к Самаре. Тогда я ничего не понял — разгадка появилась только летом по возвращении в самарскую тюрьму. К маю у Гривниной прошли сразу несколько обысков, ее задерживала милиция, еще раньше ей выписали «Предупреждение по Указу» — так что невольно приходилось заниматься только своими собственными делами, до арестованных руки не доходили, и в этом ее нельзя даже упрекнуть. Так что письмо в Институт Сербского по мою душу никто не написал.

Ландау же выжидал, потому и задержал меня на лишние четыре недели. КГБ вряд ли давал директивные указания, кого из политических признать вменяемым, а кого нет. Это делалось на обертонах и оставляло психиатрам некую свободу действий. В конце концов, субординацию никто не отменял. Соколов был всего лишь майор, чин Ландау остался неизвестен, но, судя по тому, что его предшественник Даниил Лунц был генерал-майором, Ландау тоже, скорее всего, имел на погонах генеральские звезды. И всегда мог использовать их как аргумент.

Из всех факторов, которые в 1960-е годы влияли на вынесение заключения о вменяемости, психическое состояние подэкспертного было последним. В первую очередь было важно, признал обвиняемый по политическому делу свою вину или нет. Не признавшие вину чаще всего уезжали оттуда «невменяемыми» — признавшие ехали на суд и в лагеря.

В восьмидесятые годы было сложнее. Играла роль известность подэкспертного, и письмо из правозащитной организации было четким индикатором, кого можно трогать, а кого нельзя — ибо известность грозила кампанией в защиту политзаключенного за рубежом (чего психиатрам Института Сербского совершенно не хотелось получать).

Еще одним критерием была позиция родственников. Наличие родственника из категории «скандалистов» — как их синхронно определяли в КГБ и Серпах — тоже грозило его участием в правозащитных кампаниях. Если же родственники соглашались с заключением о «невменяемости», то руки психиатров были уже развязаны и можно было с легким сердцем удовлетворять желания следователей КГБ.

В моем деле все линии сошлись воедино, финал приближался с неизбежностью греческой трагедии, где герой делает все, чтобы предсказанных событий избежать — но тщетно. Тем более что греческие герои делали все же нечто большее, чем валялись в застиранной пижаме на койке.

Кажется, 26 июня меня, наконец, вызвали на комиссию. В кабинете врачей сидели почти все психиатры Четвертого отделения и еще одна незнакомая женщина в белом халате. Ею была председатель экспертной комиссии Тамара Печерникова: в Сербском она была на должности руководителя отдела экспертизы — видимо, Ландау решил подстраховаться и использовать ее авторитет.

До меня Печерникова подписывала заключение по делу Вячека Игрунова — и прописала отправить того в СПБ (на суде рекомендация была переиграна, и Игрунов оказался в обычной психбольнице). Она же выступала свидетелем на процессе Александра Гинзбурга, объясняя, что никаких злоупотреблений психиатрией в СССР не было и нет, так что Гинзбург клеветал, описывая подобные случаи. С подачи Печерниковой и других подобных «свидетелей» Гинзбург получил восемь лет особого режима.

Печерникова казалась немного взвинченной, разговаривала так, как говорят пионервожатые на экскурсии с детьми. Вопросы не касались ни дела, ни психиатрии.

— Что вы будете делать после освобождения?

В тон ей я тоже нес какую-то чушь.

Прочие члены комиссии вообще как будто пришли посмотреть кино и сидели молча. Все потихоньку начинало походить на процесс, описанный Кафкой. Никто не спрашивал ни о чем серьезном, толком не объяснял и ни в коем случае не говорил ничего определенного. Между тем где-то в бумагах уже был записан приговор. Приговор этот — как и в деле Йозефа К. — самому приговоренному не сообщался.

Это была последняя стадия превращения человека в вещь. Метаморфоза случилась не тогда, когда солдаты запихивали меня в клетку Столыпина сапогами, не когда я голодал в челябинской тюрьме и даже не когда сидел в стенном шкафу с двумя безумцами. В Институте Сербского я превратился в того, кого в оруэлловском обществе именовали unperson — в предмет, с которым никто не разговаривает, ибо беседовать с вещью, действительно, абсурдно.

В понедельник, 30 июня, меня вызвали «с вещами» из уже обжитой палаты Института Сербского. Мы обнялись на прощание с Викентием[44], я разбудил пребывавшего в аминазиновом делирии Незнанова. Тот очнулся, сказал несколько слов, хотя вряд ли понял, что произошло, — и тут же снова отключился. Емельянов молча наблюдал за моими передвижениями по палате своими злыми глазками, не поднимаясь с койки.

Обычно заключение экспертизы становилось известным из того, в какую камеру Бутырки сажали по возвращении из Института. Признанных невменяемыми отправляли в специальный «психиатрический» блок с больничным питанием — епризнанку». Однако в этот раз все было как-то не так. Нас, троих зэков, привезенных из Сербского, просто закрыли в одной из камер уже знакомого спецкорпуса. В ней сидел один человек — эпилептик, сам ожидавший экспертизы в Серпах. Питание тоже не было больничным.

Вечером, прямо за ужином, у эпилептика начался припадок. Вдруг он по-звериному взвыл и свалился на пол с ложкой в руке. Мы успели подложить ему подушку под голову, чтобы в судорогах он не разбил ее об пол. Надо было еще засунуть что-нибудь в рот, чтобы больной не откусил язык, но под рукой не было ничего подходящего. Бутырские ложки того времени представляли из себя толстые алюминиевые полусферы на коротком и тоже толстом черенке. Такими их делали для того, чтобы зэки не затачивали ложки, в зажатый судорогой рот эпилептика черенок не пролезал. Втроем изо всех сил мы прижимали несчастного к полу — пока вой и припадок не прекратились. Потом положили его на койку — изо рта бедняги текла розовая пена.

Припадки били его каждый день. Их можно было предугадать по тому, как эпилептик мрачнел, становился раздражительным — и мы уже заранее готовили подушку и сворачивали жгутом полотенце, которым перетягивали ему рот через зубы. Через пару дней это покусанное вафельное полотенце стало похожим на знамя полка, побывавшего в битве при Ватерлоо.

Прочие соседи, хоть и были молодыми парнями, но были неразговорчивыми. Все находились в депрессивном состоянии и целый день только гадали на доминошках, признали их вменяемыми, и если признали, то сколько дадут срока. От кислого бутырского хлеба всех разносило, так что к незримо витавшему в камере депрессивному духу добавлялась еще и вполне ощутимая вонь. Вечером шестого июля меня, наконец, вызвали на этап — выйдя в коридор, я только спокойно и вздохнул.

Всю ночь, как обычно, пришлось провести на сборкепримерно в той же компании, что и по приезде в Москву. Каждый второй был арестован непонятно за что. Большинство были ранее судимые. Их невинной повесткой вызывали в паспортный стол, где ставили в паспорт штамп «Выписан», — и наутро арестовывали за «нарушение паспортных правил». Предолимпийская чистка была в полном разгаре.

Грузили в Столыпин где-то в районе Казанского вокзала. Этап в Самару выдался очень тяжелым. Лето близилось к своему апогею, но даже для июля с утра было очень жарко. Пока вагон маневрировал на путях, солнце уже накалило крышу до того, что дотронуться до нее стало невозможно.

— Начальник! Воды!.. — раздавались беспомощные крики. Воду раздали только после полудня, в туалет не выводили почти до самой Рязани — и то вывели только потому, что в вагоне начался бунт.

После ругани и безответных просьб неожиданно по вагону покатился крик:

— Качай вагон!!

Этот эффектный и очень опасный трюк был единственным способом протеста на этапе. В каждой клетке зэки слипались в массу у стены, после чего быстро шарахались к решетке — и тут же назад. Через пару минут их движения становились синхронными, и вагон действительно на полном ходу начинало сильно раскачивать. Мы тоже метались в тройнике между стеной и решеткой, хотя всем было страшно. Казалось, еще несколько бросков, и вагон слетит с рельсов — после чего от «спецконтингента» останется только фарш.

Испугался и начальник конвоя. Он выскочил из конвойного отсека, отматерился на всех и приказал выводить в туалет. Качка прекратилась.

Мест в Столыпине не хватало, забили даже тройник, где я сидел, и там оказались семь человек. Среди попутчиков были два солдата из медсанбата. Они получили по восемь лет за то, что вытягивали из ампул морфин, кололись им, а в ампулы заливали обычную воду, после чего их запаивали. Солдаты делали это с чистой совестью — война была далеко в Афганистане, морфин все равно через некоторое время списывали за истечением срока годности. Афера вскрылась совершенно случайно. Командир батальона тоже был не прочь уколоться и с неприятным удивлением заметил, что морфин «не берет».

На станциях вагон превращался в газовую камеру — окна закрывались, и все заволакивалось фиолетовым табачным дымом.

— Открой окно, командир! Задохнемся все, — пытался достучаться до сержанта какой-то зэк.

Сержант резонно отвечал: «А хули ты сам куришь?» В ответ на это шел отборный мат — сержант был прав, так что, кроме мата, ответить было нечем. Зэки курили вовсю и напоминали каких-то легендарных самураев, решивших смыть позор пленения смертью — правда, не сделав себе харакири, а избрав не менее мучительную смерть от удушья.

За окном пышно расцветало лето. На солнце блестели реки, луга сверкали красками полевых цветов, вихрь воздуха закинул в Столыпин несчастную пчелу. Она упорно билась почему-то о слепую стену Столыпина, пока кто-то ее не раздавил.

Все раскручивалось в обратной последовательности, как при перемотке фильма. Те же станции, которые я проезжал по дороге в Москву, те же прожекторы на лагерных вышках, те же встречные поезда под теми же номерами. В Потьме снова долго стояли, там выгрузили половину Столыпина — и тут же вновь под завязку нагрузили новым «спецконтингентом». «Особняки», следственные, женщины, зэки строгого режима в кирзовых ботинках и черных униформах — снова «Ноев ковчег», каждой уголовной твари по паре.

Снова ядовитый махорочный дым, духота, топот конвойных сапог, ругань зэков, которых дотошно шмонали, то есть грабили.

— Начальник, воды!..

— Начальник, в туалет, на оправку!..

Под эти стоны я дремал, засыпал и просыпался. Выехали только вчера, но казалось, что поезд в пути уже очень долго. День этапного сурка.

В Самару поезд приехал ближе к полудню. Здесь было еще жарче, чем в Москве. Стоило только вагону остановиться, как за пятнадцать минут от крыши — я лежал, как обычно, на верхней полке — разил жар, как из доменной печи. На станции, как и положено, солдаты задраили форточки, и вагон тут же превратился в некий филиал «горячего» буддистского ада.

Городской конвой запаздывал. Поезд стоял, из форточек больше приносило жар, чем выносило дым.

— Начальник, дай воды, человеку плохо!..

В обморок упала какая-то женщина. Тройник стоял в наибольшем отдалении от первой, женской, клетки, так что доносился только визгливый шум.

Наконец, появился начальник конвоя, и солдаты, как сорвавшись с цепи, начали выталкивать зэков из клеток.

— Выходи, быстро! Без последнего!..

— Этого в стакан, — скомандовал начальник конвоя, стоявший у воронка с пачкой дел в руках.

Дверь стакана захлопнулась. Стены воронка были раскалены, металл обжигал руки. Нечем было дышать, по телу тек густой пот. Носки промокли, влага снова хлюпала в сапогах.

Не помню, как я добрался в камеру привратки. Снова валялся там на бушлате, брошенном прямо на бетонный пол, и заглатывал воздух, как попавшая на берег рыба. Здесь было душно, но не так жарко — толстые бетонные стены хранили холод, наверное, еще с зимы.

Тогда, полгода назад, эта же камера привратки казалась мне адом. После горячего ада Столыпина и воронка в ней было комфортно, даже почти уютно.

«Подлец человек, ко всему привыкает», — говорил один из героев Достоевского. Достоевский знал человеческую природу — он тоже сидел.

В самарской тюрьме повторилась зимняя сцена прибытия с точностью до мелочей. Точно так же я остался надолго один после того, как всех уже разобрали по камерам. Точно так же, уже в ночи, изумленный надзиратель спрашивал, что я тут делаю — я уже не удивился, когда после всего отправился в карцер. Становилось смешно: на этом моменте в гулаговской машине постоянно как будто заедали колесики и выкидывали меня в сумеречную зону, где никто не знал, что делать с политическим дальше.

Мне повезло: на этот раз я очутился в карцере нового корпуса тюрьмы, построенного совсем недавно, — как раз на его крыше располагались прогулочные дворики. Место было гораздо лучше крысиной норы, в которой я сидел в декабре. По крайней мере летом здесь было чисто и светло. Хотя сидеть здесь зимой, наверное, было обычной пыткой холодом — как и в Челябинске, отопление состояло лишь из прямой трубы, проходившей с верхнего этажа вниз.

В первый же вечер я услышал, как кто-то сверху стучит по этой трубе в странном порядке, напоминавшем морзянку. Прислушавшись, я догадался, что это была не морзянка — сосед использовал более простую азбуку, изобретенную еще декабристами в Петропавловской крепости.

Я расчертил лист бумаги на семь рядов, в каждый, кроме последнего, вписал по порядку пять букв (в последнем остались только три). Долгий удар означал номер ряда, число коротких ударов — порядковый номер буквы в ряду. Оставалось только отметить буквы в таблице, и нарисовался вопрос: «Есть кто-нибудь?»

Той же азбукой я просигналил соседу ответ. Последовало долгое молчание, и я уже подумал, что система в стуке мне только почудилась. Однако через несколько минут стук возобновился — и даже как будто с неким воодушевлением.

Сосед сообщил, что его зовут Валерой, он из Октябрьского района Самары. Дальше Валера начал выстукивать номер своей статьи, но я сбился со счета и перестал общаться, ибо никакого Валеры с Октябрьского района не знал и смысла заниматься перестуком не было (как оказалось позднее, даже очень был).

В самом карцерном коридоре вроде бы общаться было не с кем. Я простучал на всякий случай стены соседних камер, ответа не последовало — они стояли пустыми. Однако наутро из камеры, расположенной через одну от моей, раздалось пение. На этот раз голос был уже далеко не юношеский, наоборот, хрипящий и сиплый, и его нельзя было не узнать. Моим соседом оказался Кощей.

Я как-то с недоверием относился к разговорам урок, которые утверждали, что в ГУЛАГе всегда встретишься со знакомым человеком, куда бы ни загнали — если не в СИЗО, то в зоне или на этапе. Теперь я убедился, что это было именно так. ГУЛАГ был похож на некий частный клуб, который посещали одни и те же члены.

Кощей прошел психиатрическую экспертизу в Челябинске, и вопреки своему желанию был признан вменяемым, хоть он и беспощадно «косил». Теперь ему светил полноценный срок лет в восемь-десять, в карцер он попал за то же, чем занимался и на этапе в Челябинск, — за переписку с женской камерой. При сборе мисок, упрятав на дно мешочек сахара, оставшегося с Института Сербского, я отправил его Кощею.

Кощей поблагодарил, попросил адрес для связи. По наивности я дал ему адрес Любани. Позднее она с удивлением писала мне о его письмах с просьбами о передаче. Она даже отправила одну, но в ответ Кощей начал писать ей нелепые письма, которые обычно пишут «заочницам» — с объяснениями в любви и прочей дурью, так что на этом переписка и закончилась.

Из этого карцера выводили на прогулки — поднимая наверх, во дворики на крыше. Над головой распростерлось лето, было жарко, в тайном месте — под лавкой в середине дворика — я увидел написанное мелом, вернее, известкой со стены: «Привет Профессору от Философа. Ст. 190-1». Надпись выглядела комично, но месседж был понятен: арестовали Толю Сарбаева, и он тоже сидел здесь в СИЗО.

Арест Сарбаева был целой эпопеей. Еще в декабре Толю задержали на самарском вокзале — он возвращался из Владимира, где учился на каких-то профессиональных курсах. Возвращался через Москву, там виделся с диссидентами. Прямо на перроне его встретил Иновлоцкий с милицией. Толю обыскали и изъяли книгу по анархизму, изданную еще в 1919 году, французскую книгу интервью с диссидентами, а также «Информационный листок Средневолжской группы в защиту прав человека».

Это была идея Сарбаева — надо признать, что Сарбаеву пришлось меня уговаривать, — но в итоге «Информационный листок» мы написали уже вместе. Проект имел смысл. Все Хельсинкские группы были общенациональными — Украинская, Литовская, Грузинская, Армянская, — и только в РСФСР была «Московская». Мы же хотели вывести Хельсинкское движение за пределы столицы и создать прецедент, после которого возникнут и другие региональные Хельсинкские группы. Политические режимы в Москве и в России были различны, требовались и разные реакции на разного уровня нарушения прав человека[45]. У нас были адреса диссидентов из Горького (Нижнего Новгорода) и Саратова, Сарбаев предлагал связаться с ними и создать свою правозащитную организацию.

Незадолго до ареста я отвез идею и «Листок» в Москву — и получил отказ в поддержке. Говорили, что Московская Хельсинкская группа взяла на себя защиту прав человека во всем Советском Союзе[46], ну и главный аргумент — «вас сразу посадят». Это было правдой — нас, действительно, сразу бы посадили. В итоге получилось, что нас с Сарбаевым все равно посадили, но ценный проект был убит. Оставалось только жалеть, что мы не смогли сделать максимум того, что хотели.

После задержания Сарбаев получил подписку о невыезде, его допрашивал Иновлоцкий, потом подписку сняли, санкция на арест была получена, и КГБ начал охотиться за ним. Толя скрывался, не ночевал дома, его выслеживала наружка у подъездов домов знакомых и друзей.

Однажды он зашел к Соне Юзефпольской — поэтессе, студентке-филологу университета и участнику нашего кружка, — тут же в дверь позвонили, и в квартиру ворвалась команда чекистов во главе с Саврасовым. Когда Соня потом рассказывала этот эпизод, мы всегда смеялись. Чекисты принялись шарить по комнатам, которых было всего две, заглянули под кровати и даже в шкафы. Толя же не дыша стоял за дверью спальни, и чекисты его не нашли[47].

Однако СССР не был страной диснеевских мультиков, где Том и Джерри могли бегать бесконечно. Сарбаева арестовали в тот день, когда меня увезли из Сербского в Бутырку, — теперь он сидел где-то рядом в самарском СИЗО. От кого-то он уже знал мою тюремную кликуху — значит, сидел с кем-то, с кем я был на этапе или в тюрьме.

Неполная неделя в карцере прошла бессобытийно. Книги были с собой, но читать не хотелось. Целый день я шагал по камере четыре шага от двери и до стены и не мог думать ни о чем другом, кроме как найти ответ на вопрос: признали невменяемым или нет? Ничто другое сейчас не интересовало. В каком-то смысле это был вопрос жизни и смерти: если не признали, это означало жизнь, признали — нет.

Двенадцатого июля вдруг стукнула кормушка, и из нее гаркнули: «С вещами!» Это означало перевод в другую камеру — или на этап? Продолжая дописывать за Кафку «Процесс», надзиратель, конечно же, ответил: «Потом узнаешь».

Выйдя в коридор с вещами и матрасом, я увидел там еще одного зэка. Он был высок, бледен и худ и еле стоял, прислонившись в стенке.

— Я на голодовке, — объяснил он. Было нелегко, но пришлось стащить на первый этаж вместе со своим еще и его матрас, иначе зэк свалился бы.

Нас посадили в пустую камеру привратки. Зэк был тем самым «Валерой с Октябрьского района», с которым мы перестукивались, и он оказался политзаключенным. Причем сидел уже второй раз — за попытку перехода границы.

История Валерия Янина напоминала местами авантюрный роман XVII века вроде «Симплицисимуса». Он сам тоже иногда казался мне таким Симплицисимусом, который искренне не понимал значения некоторых вещей вроде государственных границ. Никто из нас никогда не думал о бегстве за кордон — по умолчанию мы считали, что «граница на замке». Однако для Янина, если нечто существовало — значит, было возможным независимо от запретов.

В 18 лет он поступил в летное военное училище, оставив в Самаре жену-одноклассницу с сыном, который родился, когда паре было чуть больше 16 лет. Служил на базе ВВС в Крыму, но недолго. Непосредственным толчком к побегу за границу стал какой-то конфликт с начальством. Это не удивляло. У каждого «побегушника» в какой-то момент срабатывал триггер — хотя психологически к побегу все они были готовы уже задолго до этого.

Янин отправился в Самару, уговорил на побег жену. Вместе они отправились в Крым. Метод побега Янина был, наверное, самым надежным из всех возможных и наименее рискованным. Он купил билет на теплоход «Ялта — Батуми» и ночью выпрыгнул из иллюминатора каюты, выбросив оттуда сначала надувную лодку с запасом воды и еды. В последнюю секунду жена не смогла перебороть страх и осталась на борту.

Янин же доплыл до турецкого берега, откуда попал сначала на базу НАТО в Германии, а потом в Нью-Йорк. Бежал он летом 1973 года.

В Нью-Йорке Валера год водил такси, пока не соскучился по семье. Тогда он решил тем же способом привезти в Америку жену и сына. На надувной лодке он снова пересек Черное море, но уже в обратном направлении — от Турции до грузинского города Поти, где закопал лодку в гальке на пляже.

Янин благополучно доехал до Самары, за день снова уговорил жену бежать — но дом был «под колпаком», и в поезде их сразу арестовали. Интересно, что в Институте Сербского бывшего офицера с ходу признали невменяемым. Думаю, там столкнулись интересы двух силовых ведомств. Чекистам для звездочек был нужен вменяемый Янин, но военным он был нужен сумасшедшим — и тогда ответственности за его побег никто не нес. В этой битве военные победили, и Янин поехал в Казанскую СПБ, а его жена получила лишь условный срок[48].

Выйдя на свободу в начале 1979 года, Валера устроился мастером на завод. С первого дня на свободе Валера думал только о том, чтобы снова бежать. КГБ плотно за ним следил, так что в этот раз Янину требовался помощник. Им стал друг его старшего брата, инженер Анатолий Черкасов. Тот уже поимел свои неприятности от чекистов, которые засунули его раз в психушку.

Затем один план начал надстраиваться над другим. Пока Янин находился в заключении, жена разорвала с ним отношения. Валера нашел новую подругу в лице работавшей в его бригаде девушки Наташи. Наташе было 17 лет, и она легко согласилась бежать вместе.

Итоговый план был таков. Черкасов должен был выехать в Крым с двумя лодками и запасом еды — в основном чистого шоколада — и купить билеты на теплоход. Оттуда Черкасову полагалось послать телеграмму с заранее оговоренным текстом на адрес друга Янина (его собственный адрес был «под колпаком»). После чего Валера и Наташа должны были вылететь в Крым.

План был хорош, однако далее в его осуществление вмешался какой-то «демон Мерфи» со своим железным правилом: если неприятность может случиться, то она случается. В Ялте Черкасов не смог достать билет на теплоход «Ялта — Батуми» — что не удивительно, ибо сезон был в самом разгаре. Вместо него Черкасов выкупил каюту на теплоходе «Ялта — Одесса» и отправил условную телеграмму в Самару. Получив ее, Валера с Наташей тут же отправились в Ялту.

Маршрут теплохода удлинял путь беглецов чуть ли не вдвое, но рубикон был перейден. Стоило КГБ обнаружить отсутствие Янина в Самаре, как тут же поднялась бы тревога. Вернуться незамеченными они не могли — обратных билетов тоже не было. Беглецы сели на теплоход и ночью по очереди выпрыгнули в иллюминатор каюты, выкинув заранее лодки. Тут же появился и «демон». По плану, прыгавшая в воду последней Наташа должна была открыть дверь каюты. Тогда утром в порту команда решила бы, что пассажиры уже вышли на палубу и никто беспокоиться бы не стал. Однако Наташа в спешке забыла открыть замок, так что в Одессе стюарды обнаружили, что каюта заперта, иллюминатор открыт, а пассажиров нет — о чем тут же сообщили пограничникам, которые немедленно начали поиски.

Ночью «демон» устроил еще одну неприятность. Фонарик Черкасова, необходимый для того, чтобы держать сигнальную связь в темноте, набрал воды, в итоге лодки потеряли друг друга. В одной с запасом воды и шоколада оказался Черкасов, а Янин с подругой и единственной канистрой воды остались в другой. Тем не менее, двигаясь параллельно, обе лодки взяли курс на юг. Им удалось уйти от берега примерно на 180 километров.

Пограничники отправили на поиски беглецов самолет. На этот случай у Янина был заготовлен брезент с отражающим покрытием. Однако и «демон» был на месте: из-за усталости, вызванной обезвоживанием, жарой и безостановочной греблей, беглецы вовремя не заметили самолета. Тем не менее катер, посланный в квадрат, где их обнаружили с воздуха, лодку там не нашел — видимо, в дело уже вмешался некий Ангел-хранитель, которому проделки «демона» надоели.

«Демон» не унимался и послал по курсу лодки Янина советский сухогруз, который принял их за потерпевших кораблекрушение и предложил подняться на борт. Валера на английском прокричал, что они турки, которых только отнесло от берега, и «красной помощи» им не надо. Прислушавшись к Ангелу, капитан не стал настаивать, но все же — видимо, по подсказке «демона» — сообщил по рации пограничникам об инциденте.

Тут Ангел, наверное, уже устал и отправился дальше по своим делам, так что пограничный катер вскоре выловил лодку. Лодку Черкасова задержали на другое утро, как-то обнаружив ее в густом тумане.

В Симферополе беглецам предъявили обвинение в «незаконном переходе государственной границы». Статья была до трех лет, но самарскому УКГБ надо было как-то оправдаться за то, что упустил Янина. Так что в Самаре ему добавили обвинение по статье 210 — «вовлечение несовершеннолетних в преступную деятельность». Это переводилось уже как «пять лет», и вообще самарские чекисты забрали дело к себе. Беглецов и судили 29 июня в Самаре — за две тысячи километров от места побега.

Валера предполагал, что снова отправится в Казанскую СПБ, но вышло иначе. В этот раз судебная экспертиза «назначила» невменяемым Черкасова, а Янин магическим образом «выздоровел». Так что в СПБ поехал Черкасов, а Янин — в лагерь. В день приговора Янин объявил голодовку, протестуя против статьи 210.

Его алиби заключалось в том, что он якобы не знал возраста Наташи, она приходила на работу вместе со всеми — несовершеннолетние же начинали на час позже. Отношения были слишком близкими, чтобы он действительно не знал ее возраста, но в нормальном суде аргумент был бы принят во внимание. Однако судили их не в Америке, так что и голодовка выглядела безнадежной.

Мы просидели довольно долго вдвоем, Янин рассказывал про Казанскую СПБ. С его слов, выжить там было можно, надо было только пережить Первое приемное отделение, где всех без разбору накачивали лекарствами. Через пару месяцев переводили уже в «лечебное» отделение, лекарствами пичкали и там, но следили уже с меньшим усердием. Самому Янину удавалось «закосить» примерно половину положенных таблеток. Он, впрочем, тут же признавал, что и от полученной дозы ему было кисло.

Относительно сроков Валера не смог сказать ничего определенного. «Вечная койка», как называли СПБ зэки, после Сталина было уже, конечно, преувеличением. Минимальный срок для политических составлял три года, столько отбыл в СПБ сам Янин. Однако политические сидели и по семь — девять лет, Валера упомянул какого-то левого коммуниста Кима Давлетова, который в духе китайского радио обличал советских лидеров за отход от сталинских принципов, за что и сидел.

Заодно Янин объяснил мне и зимний эпизод с обыском у Ирины Гривниной, которого я тогда не понял. Оказалось, что Гривнина с ним переписывалась, так что обыск был по его делу.

Беседу прервали приготовления к этапу. На этот раз вместо обычных сахара и селедки мы получили роскошный паек. В нем находились банка кильки в томате и банка сгущенки, бывшей и на воле дефицитом. Потом дверь снова распахнулась, и на пороге вырос капитан МВД — это был тюремный врач, которому было положено сопровождать голодающего на этапе.

Не заходя в камеру, врач стал во вполне добродушном тоне расспрашивать Валеру, как он себя чувствует, дал какие-то советы, что делать, если будет головокружение, и говорил что-то еще, уже совсем не по делу.

Странность его поведения выяснилась моментально. Даже сидя на лавке вдали от двери, можно было унюхать перегар, которым разило от врача.

Инструктаж закончился, дверь захлопнулась, но где-то в памяти смутно зашевелилось, что этого человека я уже видел. И точно, вспомнил: его фамилия была Перов. Более того, пару лет назад мы даже с ним встречались у кого-то на дне рождения, хотя особо и не общались — Перов быстро отключился после третьей рюмки.

Перов был из компании молодых врачей, в которой крутилась Любаня, бывшая неумеренной в общении со всеми, кто проявлял хоть какую-то необычность. Особых странностей, правда, в той компании не было, кроме того, что ребята, как и многие медики, были остроумными циниками, ну и за обсуждением медицинских случаев постоянно пили.

Вероятно, Перов, который был старше и приближался к сорокалетию, общался с ними как раз по этому поводу. Уже тогда сказали, что Перов работает в системе МВД, но где — никто точно не знал. Теперь это вдруг прояснилось.

Выглядел Перов гораздо старше своего возраста — он был толстым и обрюзглым не по летам, так что без мундира походил на чеховского сельского врача на последней стадии потери веры в человечество.

Не совсем было понятно, узнал ли меня Перов, но это был мой шанс — узнать от него о заключении Серпов. Перов должен был знать точно — мое тюремное дело вместе с делом Янина он держал в руках.

Как обычно, после долгого ожидания конвоя началась гонка.

— Быстрей поворачивайся, драный твой рот, — доносилось из коридора.

Выяснилось, что мы оба ехали в сызраньскую тюрьму. Валере это полагалось как осужденному — его приговор вступил в силу. Причины, по которым в Сызрань отправляли меня, оставались неизвестными. Можно было догадаться, что КГБ продолжал свою тактику мелких пакостей и устраивал их при любом возможном случае.

Этап был коротким, четыре с чем-то часа. В дороге Валера находился постоянно на грани обморока, и я невольно оказал ему медвежью услугу, уговорив выпить немного сгущенки, разбавленной водой.

Юридически это не было отменой голодовки: счет дней голодовки все равно начинался заново по прибытии в новую тюрьму. Смотреть на Валеру, который, еле дыша, держался за сердце, было невыносимо. И хотя я знал, что прерывать голодовку сиропом был плохой метод, но все равно настоял, чтобы он это сделал.

Валере стало лучше, он взбодрился. Все бы, наверное, и обошлось, но голод сыграл с Валерой злую шутку. Ожили не только мускулы, но и рецепторы, которые потребовали еще больше калорий. Валера открыл банку кильки, поел еще и ее. Тут ему снова стало плохо — сердце, ранее еле двигавшееся от голода, заработало, как мотор, подскочило давление.

Напугав конвойного солдата тем, что голодающий умирает, я вызвал Перова. Тот явился еще более пьяный, чем в Самаре. Выдал Янину пару таблеток теофедрина, оставшуюся пачку зачем-то всучил мне. Значит, Перов меня все-таки узнал. Я спросил насчет заключения Сербского.

— Все нормально, — подмигнул Перов и попытался сложить пальцы знаком ОК, но тут его швырнуло к стенке вагона. — Признали невменяемым.

Было смешно, но хотелось плакать. Перов думал, что, как и большинство зэков, я специально косил, чтобы получить невменяемость, и поздравлял меня с тем, чего я боялся больше всего — с СПБ.

Нас с Яниным выгрузили отдельно и провели метров сто к воронкам. Я пожал на прощание его полуживую руку и передал мешок с вещами. Дальше он должен был двигаться уже сам. Путь Янина на свободу оказался очень долог.

Мы еще сможем переговорить дней через пять, когда нашу камеру выведут на прогулку. Янин прокричит через решетку, расскажет, что его откачивали после этапной «трапезы», промывая желудок и положив под капельницу[49]. Также сообщит, что в тюрьме возобновил голодовку. После того разговора, сколько я ни искал его по тюрьме, найти уже не мог.

Далее начался другой роман — но уже в жанре не «Симплициссимуса», а скорее «Графа Монте-Кристо».

Я оставил Валере Любанин адрес, через неделю Любаня получит от него письмо, отправленное из карцера зоны усиленного режима в Самарской области. Туда Янин попадет прямо с вахты по недавно введенному правилу: голодовка в ГУЛАГе стала расцениваться как нарушение режима[50]. В ШИЗО Янина разденут, сменив почти все одежду на казенную, но хитрый Валера сумеет пронести купюру в пять рублей в резинке трусов. За эти деньги надзиратель и согласится опустить письмо в ящик.

Валера напишет, что продолжает голодовку. Еще чуть позже письма от него Любане стали приносить вольные сотрудницы лагеря — от поварих до учительниц лагерной школы. Янин никак не был красавцем, но был высок и обладал удивительным талантом коммуникатора. История «графа Монте-Кристо», побывавшего и в Турции, и в Америке, видимо, тоже привлекала женщин. «У них просто глаза покрываются поволокой, стоит сказать, Валера“», — будет шутить Любаня.

В письмах Валера сообщит, что вышел из карцера, снял голодовку и вообще дела идут неплохо. КГБ догадается об этом и отправит Янина на дальнюю зону — в Киргизию. Письма от него перестанут приходить, прорвется по почте только одно. В нем Янин напишет, что в первый же день на производстве получил увечье — оставленный в шпинделе токарного станка ключ вылетел, разбив Валере челюсть. Два месяца он пролежит в лагерной больнице.

Далее у Янина, видимо, возникнет план: стать «неудобным зэком», с тем чтобы начальство само избавилось от него, отправив назад. Валера возьмется писать заявления о ментах, которые берут взятки за представление к условно-досрочному освобождению. Отправлять он их будет в прокуратуру и в ЦК, чем донельзя озлобит чекистов. Проблему они решат своим обычным способом: Янина осудят за «посредничество» при даче взяток.

Логика обвинений может выглядеть слегка безумной: заявления Янина ходили по зоне, из них зэки узнавали, кто и сколько берет. В деле будут фигурировать и расписки настоящих посредников, которые те выписывали зэкам. Чтобы дело совсем не выглядело комедией, за это осудят и одного из реальных посредников — тот, конечно, даст показания против Янина. В итоге Валера получит общий срок в 11 лет с гаком.

Наверное, тут Янин догадается, что вместо «неудобного» он стал «вечным зэком», и свобода ему не светит. Тогда он организует групповой побег. Очень технично, подговорив бежать еще пятерых заключенных, он сможет вместе с ними прокопать из санчасти подземный тоннель за зону длиной в 35 метров и бежать.

Это произойдет летом 1983 года, самарские чекисты будут вне себя и выйдут караулить профессионального беглеца по городу — хотя Янин и не подумает там появляться. Его следующий план — добраться до Ирана, через который каким-то образом дойти до Турции (Иран выдавал беглецов назад в СССР). Увы, никто не сможет уйти, самого Янина через двадцать дней арестуют в Ташкенте.

На радостях в КГБ выпишут Янину приговор, наверное, самый странный за последнее десятилетие послесталинских репрессий. Его осудят на 15 лет — из них семь лет в «крытой» тюрьме — за «измену Родине» «в формах бегства за границу и оказания помощи иностранным государствам в проведении враждебной деятельности против СССР, в частности, в проведении антисоветской кампании „О нарушениях прав человека в СССР“, которая наносит политический ущерб Советскому государству и препятствует осуществлению мирных инициатив СССР»[51]. Несчастный зэк окажется врагом мира и чуть ли не зачинщиком мировой войны.

Проживи Советский Союз подольше, Янин не увидел бы свободы до 2003 года. Он выйдет с зоны по помилованию осенью 1991-го, чуть не досидев до конца СССР, от имени республик которого все свои приговоры и получал[52].

Лето в Сызрани — городке Самарской области на 200 тысяч жителей — стало спокойной интерлюдией между кошмарами Челябинска и грядущим кошмаром СПБ. Сызранская тюрьма мне понравилась сразу. До утра, как обычно, меня там продержали в привратке, потом пришел надзиратель и без всякого шмона просто отвел в маленькую камеру спецкорпуса.

Там сидел человек, которого по привычке я принял за наседку, но, к счастью, в этот раз интуиция дала сбой. За время нашей совместной жизни Миша Маслов ни разу не вышел из камеры один и никогда не общался с ментами дольше, чем то дозволялось положняковому зэку. Коренастый брюнет лет сорока, Миша был из Тольятти, сидел в третий раз — как и в предыдущих случаях, за драку.

Причина, по которой его посадили вместо общей камеры на спец, выяснилась в первый же день. Миша был психопат, и тюремное начальство, видимо, устав разбираться в конфликтах и сажать его в карцер, приняло разумное решение отправить Мишу в тихий спецкорпус.

Наш первый конфликт возник из-за книг, которые он заметил в моем тюремном мешке. Миша попросил почитать, я неразумно отмахнулся, сказав, что там только философские и учебники — что было правдой. Миша воспринял отказ как оскорбление, моментально насупился и довольно агрессивно стал прохаживаться по камере, вроде бы разговаривая сам с собой, но при этом сжимая кулаки. Я слушал монолог, ожидая, когда начнется драка, и думая, куда лучше бить — в глаз или в челюсть, — но до этого дело не дошло.

Когда Миша уже завис надо мной с кулаками, книги я ему дал, и он улегся с ними на шконку. Прочел пару страниц сказания о Гильгамеше, на чем успокоился, вернул мне оба тома «Философского наследия» и больше читать никогда не просил. Конфликт был исчерпан. Шумерские боги все-таки были велики, коли могли успокаивать психопатов в тюрьме города Сызрани и через пять тысяч лет.

Однако и без книг Миша находил каждый день причину пойти вразнос. Тогда он вскакивал и начинал размашисто шагать по камере — стола в ней не было, так что имелось больше пространства для шоу. Вроде бы с ничего Миша начинал ругаться в пространство, с каждым разворотом шаги становились все резче, лицо его угрожающе краснело. Наконец, он подскакивал ко мне и начинал обвинять в какой-то нелепости вроде того, что я не туда поставил кружку. К счастью, припадок быстро проходил. В конце концов, исповедуя зэковское правило, гласившее, что сидеть можно с кем угодно — только чтобы тебе не выковыривали глазки, на его припадки я просто перестал обращать внимание.

В промежутках между припадками мы довольно мирно и по-дружески общались. Я рассказывал ему про политику, Миша — как варить хайку, самый популярный наркотик в криминальной субкультуре советских времен. О героине тогда только писали в газетах, в стране он появится чуть позднее, в разгар афганской войны. Ханку варили из маковых головок, которые тайком собирали на полях, где мак сажали для переработки в медицинских целях.

К политике Миша относился отрицательно — как и вообще ко всему, чего нельзя было потрогать руками.

— На кой фиг пошел ты в эту политику? — недоумевал он и давал мне уроки жизни. — Вот освободишься — приезжай в Тольятти. Смотри, я работал на АвтоВАЗе. Каждый день берешь там пару крестовин (он так и сказал «берешь» — как говорят «берешь из тумбочки») и выносишь с завода в носках. А на рынке за каждую дают пять рублей. Так что жить и при советской власти можно.

Особо впечатлил Мишин совет, где доставать мясо. Покупал он его в государственном магазине у рынка, где временами по каким-то эзотерическим причинам продавалось хорошее мясо по низким ценам — в то время, как в других государственных магазинах можно было найти только кости.

— В воскресенье, но только в воскресенье, идешь туда к шести часам утра занять очередь. Не позднее — магазин открывается в семь, надо заранее быть на месте. Очередь часа на полтора — зато мясо там парное, свежее… Потом жена сделает котлеты, пельмени, бефстроганов — и всю неделю праздник! А ты там всякой фигней занимался…

На этом месте я понимал, что дай мне выбор между той замечательной жизнью, которой жил Миша, и сызранской тюрьмой, я выбрал бы тюрьму.

Сама тюремная жизнь была вполне размеренной и сносной. Как я уже к тому времени знал, строгость режима в каждой тюрьме была обратно пропорциональной качеству бытовых условий. Условия жизни в Бутырке превосходили сызраньские на порядок, зато режим в Сызрани был просто парадиз. Мы не слышали грубости надзирателей и вообще не чувствовали их присутствия — менты появлялись у камеры только по делу. Раз в неделю проходил ленивый шмон, в ходе которого требовалось лишь вывернуть карманы. Осматривая камеру, менты не шли дальше того, чтобы заглянуть для проформы под матрасы.

Впрочем, так сложилось только в спецкорпусе. Тем же летом менты забили до смерти зэка. У него на шмоне нашли запрещенный чай, зэка вывели в продол бить, он стал огрызаться — его убили киянками, которыми менты обычно простукивают прутья решетки.

Кормили более-менее прилично, прогулка была во двориках на улице. Вели туда по заросшему травой тюремному двору — выходя из бетонного мешка, трогать ее было приятно. Стояла необычная жара, хотя в камере за толстыми стенами этого и не чувствовалось. Внутри, однако, было так душно, что по возвращении с прогулки приходилось задерживать дыхание. К густому затхлому воздуху, пропахшему потом, канализацией и плесенью, требовалось притерпеться.

Спокойное течение жизни не омрачало даже соседство с коридором смертников — он начинался сразу за нашей камерой, занимая торец спецкорпуса. Если в камере сидел смертник, то снаружи на обычный засов вешался еще и огромный амбарный замок. На пустых камерах замок снимался, так что каждый день, выходя на прогулку, мы занимались подсчетом замков. Если их было меньше, чем вчера, это значило, что ночью кого-то отвели вниз на расстрел. Я гадал, сидел ли там еще мой знакомый смертник из Челябинска или его уже не было в живых. Узнать точно было нельзя, связи с теми камерами не было. Они уже находились в каком-то филиале потустороннего мира.

В середине августа в Сызрань привезли знакомых малолеток из Рождествено. Мы так и двигались с ними по соприкасающимся орбитам, хотя никогда не видели друг друга. Пару зачинщиков бунта — или кого ими назначили — уже осудили, они получили немалые срока. Остальным беглецам добавили по два — три года. Малолетки начали перестукиваться, кидать сверху коней'. «Передайте в хату такую-то», что мы и делали. По воздуху на нитках гуляли ксивы, пачки сигарет, пакетики с махоркой и сахаром.

По какому-то дурацкому правилу в каждую камеру малолеток сажали по одному взрослому зэку. Предполагалось, что он будет как-то следить за малолетками и одергивать их от диких выходок. Затея была не более продуктивна, чем попытка укротить стадо диких обезьян. По отдельности малолетки были вполне вменяемыми парнями. Однако в группе они теряли все человеческие качества и становились способными на самые страшные поступки. Тем более что, опасаясь влияния преступного мира, воспитатели к малолеткам обычно отправляли спокойных мужиков-иервоходов с легкими статьями.

Дело это было добровольное, зэки соблазнялись улучшенным питанием и, лишь только попав в камеру к малолеткам, понимали, во что вляпались. Умные «паханы» — как иронически их называли между собой малолетки — тихо ели масло, положенное за «работу», и ни во что не вмешивались. Глупые пытались командовать.

Один из таких достал малолеток-сокамерников настолько, что как-то утром, когда пахан еще спал, малолетки набрали трехлитровый чайник воды и стукнули им пахана по голове. Поделив пайку и масло пахана за завтраком, на проверке малолетки попросили корпусного: «Начальник, убери этого, а то уже воняет». Пахана в коме отвезли в больницу, рассказывали, что там он и умер. Возбудили уголовное дело, но следователь был беспомощен — малолетки в один голос утверждали: «Спал, ничего не видел». Рано или поздно кого-то должны были назначить убийцей, но, пока я сидел, дело так никуда и не сдвинулось.

С появлением малолеток тюрьма сразу переполнилась. Проходя мимо какой-то подвальной камеры по пути на прогулку, пожилой мент глянул вниз и грустно сказал: «Ну, разве можно так людей держать? Все-таки люди, не крысы». Там, действительно, было очень похоже на крысиное гнездо: полутьма, потные полуголые существа на нарах…

К нам с Мишей тоже стали подселять соседей, и камера постепенно заполнялась. Первым привели Петю — парня лет восемнадцати, с еще девственным пушком над губой. Он сидел за драку, по масти вроде был бакланом, но мог бы заслужить и титул самого тихого гопника Советского Союза. Это было безобидное существо, которое почти все время валялось надо мной на верхней шконке и занималось чтением всех книг подряд, причем во вполне толковом темпе. Время от времени Петя обращался ко мне с замечательными вопросами:

— А что от Земли дальше — Луна или Солнце?

— Кто начал Первую мировую войну, тоже Гитлер?

Думаю, Петя страдал некой формой аутизма, ибо был неглуп, но то, что влетало в одно ухо, тут же вылетало в другое.

До тюрьмы Петя жил в Чапаевске — городе смерти. Жители его производили смерть, от смерти кормились и частенько были ее первыми клиентами. Главной индустрией города были военные заводы, где делали взрывчатые вещества, там же снаряжали снаряды, мины, ракеты и вообще все, что могло убивать, ну, кроме ядерных бомб. Кажется, там был и завод химического оружия, по крайней мере, по рассказам Пети, периодически случались аварии, после которых город накрывало загадочное облако, а потом начинали умирать легочники и астматики.

Однажды взорвался целый цех секретного завода, и взрыв был такой силы, что если бы цех предусмотрительно не построили в котловане, то, наверное, снесло бы полгорода. Чапаевск уцелел — но из тех, кто был в цехе, не уцелел никто. Как будто этого было мало, жители еще довольно методично занимались уничтожением друг друга общественно опасным образом. Как и на всяком советском производстве, с завода тащили его продукцию — в Чапаевске это была взрывчатка. На рыбалке ею глушили рыбу, ну а в случае конфликтов кто-нибудь мог со злости запросто подорвать и крыльцо соседу. Любимым развлечением чапаевской шпаны было подкладывать толовые шашки под столбы электропередачи. Взрыв — и целый квартал остался без света.

Со слов Пети, на местном кладбище шли целые ряды молодняка не старше 25 лет: кто погибал в ходе локальных гопнических «войн», кто — от неосторожного обращения со взрывчаткой.

Рассказывал Петя обо всем этом спокойно, с изрядной долей фатализма. Родившись на пороховой бочке, наверное, нельзя не вырасти фаталистом. С тем же фатализмом он относился и к своему заключению в тюрьме: «Ну, может, дадут химию [53] на первый раз. А может, и зону…» — и о приговоре не думал.

Затем в камеру подсадили молодого наркомана из местных, сызраньских. Он тут же пустился в словесную перепалку с Мишей, но тот был покрепче, так что наркоман решил не рисковать и вел себя потом тихо. Однажды вечером надзиратель бросил ему через кормушку маленький холщовый мешочек. В нем оказались семена мака, наркоман ел их ложкой, после чего изображал неземное блаженство и пел какую-то песню, всегда одну и ту же. На третий день он слегка порезал себе бритвой живот. Живот зашили в санчасти, но, вернувшись оттуда, наркоман потребовал, чтобы его перевели в общую камеру — к общему удовольствию, начальство его просьбу удовлетворило. Было только непонятно, почему перед тем, как резать живот, нельзя было просто попросить об этом, написав заявление.

Следующим к нам кинули петуха. Тот сразу грубо нарушил тюремный закон, скрыв по глупости масть. Спрятать такие вещи в тюрьме было невозможно. В первый же день по дороге с прогулки кто-то крикнул нам со второго этажа через щель в зонте: «Эй, у вас там петух — который третий». По возвращении в камеру я боялся, что Миша взорвется и полезет петуха бить, но Миша, на удивление, повел себя корректно — усадил того в угол и потребовал: «Ну, рассказывай…»

История была банальная: парня опустили на прописке, теперь гоняли из камеры в камеру, в каждой из которых пытались изнасиловать. Догадавшись, что на его задницу здесь никто не посягает, петух, чуть не плача, умолял нас оставить его, но Миша был строг:

— Да тебя бы уже убили в другой хате за то, что не определился.

— Что будем с ним делать? — обратился он уже ко мне. Петуха было жалко, но я боялся его сам. Петух — в ста процентах случаев стукач, его жизнь зависит от оперчасти, там выхода просто нет.

Мы потребовали от петуха уйти. Парень был уже осужден условно и ждал отправки на химию — так что в тюрьме ему все равно было оставаться недолго. Петух постучал в дверь, и скоро его увели — в обиженку.

Пару дней царило затишье, после чего началось шествие — кого-то приводили, кого-то забирали, камера переполнилась, на три шконки приходилось уже восемь человек. Двое спали на вертолетах — деревянных щитах, которые укладывали на пол на ночь. Днем «лишние» обитатели камеры скатывали свои матрасы и сидели в ногах на чужих шконках.

Это были представление и парад персонажей провинциального криминального мира, столь же бессмысленного и беспощадного, как и русский бунт.

Еще молодой и сытый вор по кличке Усатый поначалу пытался «блатовать», изображая урку, но Миша его быстро поставил на место. Усатый спокойно принял Мишино лидерство, он хоть и сидел третий раз, но был по масти мужик, к тому же и неумный. За свою последнюю кражу Усатый должен был получить номинацию на конкурсе «Самый тупой преступник года», если бы такой проводился.

Усатый случайно заметил, что в кафетерий по соседству завезли большие, 50-литровые, бидоны с медом, и решил хотя бы один из них украсть. Ночью Усатый забрался в кафетерий, но, на свое несчастье, обнаружил рядом с медом еще и ящик водки. Он выпил сразу бутылку — и там же, в кафе, заснул. Разбудила Усатого милиция, вызванная утром заведующей, которая сильно испугалась, обнаружив под прилавком пьяного мужика.

Его соперником в номинации был сморщенный нервный зэк, только два месяца назад освободившийся с местной зоны. На рынке в Сызрани он случайно встретил солагерника, жившего неподалеку в деревне. Оба на радостях выпили и тут же решили отправиться «на дело». Деревенский предложил ограбить магазин-сельпо у него в деревне.

Прямо на рынке грабители закупили инструмент, сговорились с таксистом и отправились в путешествие ночью по сельским дорогам. Сначала все было хорошо: сельпо стояло без сигнализации, внутри нашлось рублей двести денег, коробка с наручными часами, еще какие-то вещи, которые можно было продать, — ну и, конечно, водка. К ней грабители приложились сразу, как только тронулись в обратный путь — деревенский выпил целую бутылку прямо из горла и отключился. Тут выяснилось, что только он и знал дорогу. Таксист нарезал круги вокруг деревни до самого утра — пока не выехал прямо навстречу милицейской машине, ехавшей по вызову продавщицы сельпо.

Третьим членом «клуба криминальных алкоголиков» стал колхозный тракторист. Он умудрился украсть целый прицеп комбикорма с комбикормового завода, где работал, и продал его соседке, державшей корову. Соседка расплатилась универсальной деревенской валютой — самогоном. Тракторист выпил самогон еще по дороге, заснул, вывалился из трактора, который уже сам по себе продолжил путь — до железнодорожного переезда, где и встал. Машинист проходящего товарного поезда успел затормозить так, что грузовой состав не сошел с рельсов, но трактор превратился в кучу металлолома, пострадал и локомотив.

На левой руке у тракториста не хватало мизинца. Когда его спросили, он объяснил, что отрубил мизинец сам себе «назло бабе». Жена как-то не дала трактористу рубль с утра на опохмелку.

— Не дашь — палец отрублю, — пригрозил тракторист.

— Руби, — спокойно сказала жена, что он тут же и сделал.

— А потом дала рубль? — спросили зэки в один голос.

— Конечно, дала. Куда, нах, денется? — гордо ответил тракторист.

Вслед за алкоголиками в камере появились сексуальные преступники. Из Тольятти привезли девятнадцатилетнего парня, которого арестовали через день после свадьбы. Свадьбу с уже беременной невестой отметили громко и пьяно, на другой день жениха потянуло выпить еще, и он отправился на квартиру к другу. У того в те дни не было родителей, а значит, пили водку и играли в карты.

Туда же подруга хозяина квартиры привела и девушку, которой нужно было куда-то вписаться на ночь — она поругалась с родителями и не хотела возвращаться домой. Девушку великодушно приняли, подруга распрощалась, а ночью гостью отволокли в спальню, избили и изнасиловали по очереди впятером. Не упустил своего шанса и молодой муж, пусть в избиении он и не участвовал.

На второй день в камере насильник получил передачу от жены, чему был несказанно рад. Он еще плохо понимал, что по статье ему светит от восьми до пятнадцати лет, так что стоило забыть о семейной жизни, да и жене надо было привыкать к статусу «соломенной вдовы».

Вслед за насильником появился странный человек Мединский. Обвинялся он ни много ни мало в педофилии. Когда он объявил об этом в камере, все напряглись.

Отношение зэков к педофилам было очень плохое — вернее, их убивали. В зонах с каждым дотошно разбирались — и не по документам, ибо далеко не каждый «педофил» был виновен в том, в чем его обвиняли. Однако, определив, что насильник был действительно педофил, ему давали веревку и говорили: «Вешайся сам, иначе умирать больнее будет».

Так что и мы допросили Мединского пристрастно. Сам он был рыжим, тщедушным мужичонкой, с морщинистым лицом, продубленным на солнце, и темными пальцами, которые не отмылись от солярки даже за те три месяца, которые он пробыл в тюрьме. По профессии Мединский был автомеханик, но брался за любую работу, чтобы прокормить семью из жены и двух девочек — падчерицы 14 лет и своей шестилетней дочери.

Ранее семья жила в районе Семипалатинска[55], откуда пришлось уехать: старшая девочка стала болеть, у нее начали крошиться зубы. Местный врач честно предложил им переехать, соврав, что в местности «плохая вода». (На самом деле Южный Урал и Северный Казахстан покрывало радиационное загрязнение после десятков наземных ядерных испытаний еще в 1950-1960-е годы.)

Мединский с семьей переехал в Сызрань, работал в гараже и мирно жил до того самого дня, пока жена не написала заявление в милицию о том, что он всеми возможными способами насиловал обеих девочек с юных лет. Так Мединский стал еще одной живой иллюстрацией к поговорке: «Раньше жил рядом с тюрьмой — теперь живу рядом с домом».

Мединский утверждал, что у жены появился любовник, и таким образом она просто решила отделаться от надоевшего мужа — к тому же оставив себе дом. Это не было уникальным случаем, так что можно было бы и поверить.

Мединский рассказывал, как заботился о девочках, считал, что мать уделяет им мало внимания — было это правдой или нет, понять было невозможно. В итоге мы так и не пришли ни к какому выводу, пока сначала Мединский не получил обвинительного заключения — «объебона», на зэковском сленге, — а потом не съездил на суд, откуда привез приговор. Оба документа мы прочли с нездоровым любопытством.

Приговор педофилу из города Сызрани был какой-то копией приговора группе Рыкова — Бухарина. Все обвинения строились исключительно на устных показаниях девочек четырнадцати и шести лет, без единого материального доказательства. Так, дочь Мединского говорила, что папа якобы «трогал» ее начиная с двухлетнего возраста.

— Да разве она может что-то помнить с двух лет? — расстроенно качал головой Мединский.

Заключение медицинской экспертизы тоже было странным. Эксперты не нашли у девочек никаких нарушений девственности и вообще никаких изменений — тогда как в приговоре утверждалось, будто бы подсудимый занимался с девочками сексом чуть ли не каждый день и всеми способами.

Приговор был жесток — 12 лет усиленного режима. По просьбе Мединского я написал ему кассационную жалобу — на адвоката он больше не рассчитывал. Уже из северного лагеря, где он валил лес, Мединский благодарил меня в письме к Любане — по кассации срок ему снизили до девяти лет.

— Да как вы тут сидите? — удивленно спросил корпусной, неосторожно шагнувший за порог камеры на проверке и сразу задохнувшийся от спертого воздуха, вернее, от отсутствия воздуха вообще.

Вопрос звучал по-дурацки, ибо если кто и мог ответить, почему в камере сидело больше людей, чем «положено», то это только само начальство. Корпусной оказался человеком, и, несмотря на вечернюю смену, когда перемещений обычно не происходило, лишний «контингент» из камеры быстро разобрали, отправив в другие камеры. Вместе со мной остались только «сексуальные маньяки» и тихий Петя. Мишу тоже увели в осужденку.

После этого в камере воцарилась ровная тишина. На правах старшего мне приходилось только успокаивать тольяттинского насильника, который периодически срывался в истерики и рыдания от краха своей семейной — да и вообще всей — жизни.

В остальном царили размеренность и стабильность. Каждый день я вставал уже на завтрак — пайки для всех забирал рано просыпавшийся Мединский. В восемь часов через дверь я докладывал ленивому корпусному, что здесь четыре человека, — и корпусной бежал дальше, к смертникам. Потом мы досыпали, читали книги, ждали обеда, после которого была прогулка.

Выходили в коридор, считали замки на камерах смертников — нет, ночью никого не расстреляли, — шли по траве в прогулочные дворики, построенные еще так, как строили до революции: секторами, упиравшимися в башню, наверху которой должен был стоять надзиратель, но которого там никогда не было. Переговаривались с соседями, обменивались ксивами через сетку, натянутую над двориками, пересылали сигареты или сахар.

Я невольно вспоминал Петра Якира — он тоже сидел в сызранской тюрьме по дороге на Воркуту. И должен был гулять по тем же дворикам, что и я. Прошло почти сорок лет, но тут ничего не изменилось.

Вечером съедали «уху» или кашу, после чего начинались долгие разговоры «за жизнь». Надзиратели уже лениво простучали «отбой» ключом по двери, но на это в сызранской тюрьме никто не обращал внимания, и беседы продолжались до поздней ночи. Ни у кого не было часов, но обнаружилась странная закономерность: независимо от того, с чего начинался разговор, минут через двадцать он переходил на одну и ту же тему, и это было о женщинах.

— Снова о бабах? — удивлялся «сексуальный маньяк» Мединский и менял тему, а через полчаса вдруг оказывалось, что, да, снова «о бабах».

Временами становилось смешно: несмотря на то что половина камеры сидела за сексуальные преступления, в реальной жизни «о бабах» тут мало кто что знал. Мединский прожил всю жизнь с одной женщиной, юному насильнику хвалиться было нечем, а Петя вообще, судя по всему, был девственником. Все же жаркое лето и терпимое питание неизбежно будили тестостерон, который мы и пытались сублимировать в разговоры.

Я пытался что-то читать и писать, однако и то и другое получалось плохо. Целыми днями в голове крутилось только одно слово «СПБ», с ним я засыпал и просыпался. Беспокойство за будущее становилось навязчивой идеей и постепенно начало отнимать и физические силы.

За неимением другого, я прибегал к чтению древних мудрецов. Слова Будды приносили спокойствие, пусть и чисто умственное:

С того момента, как только я был признан невменяемым, я стал никто. Меня не трогали. Не вызывали на допросы, не совали подписывать никаких бумаг. Государство как будто забыло о моем существовании. Надо признать, что «развод» с государством был даже приятен и, наверное, чем-то напоминал ощущения женщины, разделавшейся с неудачным браком. Как только это мерзкое животное, от которого получаешь лишь пинки и грубость, от тебя отстает, уже не испытываешь ничего, кроме удовольствия.

Между тем уголовное дело продолжалось и все шло своим чередом — к предсказуемому финалу.

Суд был назначен на сентябрь.

Глава VII. «ТИТАНИК»

Первые дни в Сызрани меня постоянно дергали на какие-то тюремные процедуры — отпечатки пальцев, медосмотр, и еще отдельно на флюорографию, и снова на рентген легких — так что, когда надзиратель в очередной раз снова вызвал куда-то, я даже не удосужился спросить, куда и зачем. Соответственно, вышел из камеры, как и бродил там, в тапочках на босу ногу, тренировочных штанах и застиранной рубахе. Неожиданно надзиратель повел не наверх в служебные кабинеты, а в сторону вахты.

Мы уперлись в комнату, стена которой была разделена на маленькие кабинеты с дверями, мент открыл одну, я шагнул — и увидел прямо перед собой маму и Любаню. Нас разделял только прозрачный плексигласовый лист.

Разговаривать можно было по телефону, прикрученному на стенку с каждой стороны. Мама держала трубку, но говорить не могла. Она плакала — то ли от радости увидеть сына, то ли от его жалкого вида.

Ее можно было понять. Отражение в плексигласе рисовало хрестоматийный портрет гулаговского зэка: худого, в изношенном тряпье, с двухнедельной щетиной на лице. Бороду мне сбрили сразу по приезде в Бутырку, в Сербском отращивать ее я не рисковал, опасаясь, что это будет истолковано как симптом душевного заболевания.

Я снял трубку, но мама только рыдала, да и у меня в горле стоял комок. Спасла положение Любаня, которая, выхватив трубку, выпалила:

— Викторыч, я тебя люблю!

Любаня была все-таки смелая женщина, ибо любить того человека, которого рисовало отражение, было бы, наверное, непросто. Сама она оделась на встречу в тюрьме, как на вечернее свидание с заходом в кафе — в знакомое мне праздничное платье. Ну и, как всегда, когда Любаня хотела произвести впечатление, она была накрашена ровно на градус ярче, чем требовалось для светлого дня.

Любаня рассказала о том, о чем не писала в тюрьму зимой.

После того как Любаня благоразумно согласилась на академический отпуск, ей пришлось встраиваться в мир. Не очень думая над последствиями, мама по знакомству устроила ее на мелкую должность в паспортном столе нашего РОВД — конечно, до первого звонка из КГБ. После него Любане с ужасом отдали ее трудовую книжку с записью «уволилась по собственному желанию». Сейчас Любаня работала художником в каком-то НИИ и вроде бы была довольна. В НИИ Любаня красиво рисовала таблички на кабинетах и бредовые лозунги — «Советские ученые! Ответим новыми открытиями на заботу партии и правительства!» Спасибо параноидальной страсти партийных бонз к наглядной агитации, но вакансии художников существовали повсюду, вплоть до химчисток (что будет уже следующей ступенью ее «художественной карьеры»).

Разрешение на свидание мама взяла у Соколова — общаться с Иновлоцким она категорически отказывалась, называла его «Гришкой» и говорила, что он «отплатил ей злом за добро», что было недалеко от истины.

За час мы, конечно, не могли толком наговориться. Я рассказывал о своей одиссее, мама — о ходе уголовного дела, Любаня — о друзьях и знакомых диссидентах. Рассказы эти были довольно грустные. Слава Бахмин так и сидел с февраля, Волошанович эмигрировал, Терновский сидел в Бутырке — возможно, в той же «диссидентской» камере № 234, где недавно сидел я.

Любаня рассказала об аресте Сарбаева, о чем я и так уже знал (чем ее сильно удивил). Делом Сарбаева занимались те же Иновлоцкий и Соколов. Любаню вызвали на допрос, но показаний она снова не дала. Отказалась давать их и Ольга Мухина. Оля жила и писала стихи по ночам, так что Соколов сделал ошибку, выписывая ей повестки на 10 часов утра. В конце концов, когда Саврасов уже принудительно привез невыспавшуюся Олю в УКГБ, то, чтобы от чекистов отделаться, она просто отказалась от дачи показаний.

Пусть фокус и был рискованным, но тут все сошлось воедино — и злость на людей, которые вытягивают тебя утром из постели, и уверенность в том, что ты все делаешь правильно.

Отказалась от показаний и жена Сарбаева, Лариса, — тоже филолог, ну и вишенкой на торте стал отказ от своих прежних показаний агента Гены Константинова. Впрочем, он сделал то же самое и после ареста Славы Бебко, что, конечно, не изменило ничего в судьбе Славы.

Сам Слава сидел на зоне в Самарской области, и сидел плохо: как и в тюрьме, он не ладил с уголовниками. Слава почему-то никак не мог приспособиться к зэковским правилам поведения, уголовники это знали и делали ему подставы. Уходя на работу, на койку ему кидали несколько сигарет. По правилам, брать их было нельзя — койка своя, но сигареты чужие. Требовалось публично спросить, чьи сигареты, и если никто не откликался, то только тогда их можно было считать своей собственностью. Слава, не думая, закуривал, за что его били. В конце концов, разбили голову тяжелой доской, так что теперь Слава лечился от сотрясения и травм в лагерной больнице[57].

Неприятно было узнать об обыске у моей сокурсницы по университету Нади Романовой. Незадолго до ареста, просчитав, что Надя недавно вышла замуж, к кружку отношения не имела и вроде бы была вне зоны риска, я отнес ей часть своего архива самиздата. Чекисты, действительно, не пришли к ней в первую волну обысков. Однако каким-то образом пронюхали про архив, так что на обыске у Романовой пропал и он. Сама Надя — дочь сельских учителей, выросшая в деревне, — имела очень простые представления о добре и зле. Не дала никаких инкриминирующих показаний — что сильно взбесило чекистов, тут же прикрывших ей возможность далее работать в школе.

Мама рассказала о заключении Института Сербского. Там Печерникова, Ландау & Со выставили классический «диссидентский» диагноз — вялотекущая шизофрения. Симптомами были указаны стандартные «эмоционально-волевые расстройства, склонность к резонерству и нарушения критических способностей».

Практическое значение в заключении Сербского имело только одно: «в силу особой социальной опасности нуждается в направлении на принудительное лечение в психиатрическую больницу специального типа». Похоже, что креативные способности экспертов к этому моменту уже иссякли, так что «особую социальную опасность» они вообще не стали обосновывать никак.

Правила «кто девушку поит, тот ее и танцует» никто не отменял и на государственном уровне. Беда заключалась лишь в том, что чекисты и психиатры танцевали свое романтическое танго, а в психиатрическую тюрьму должен был ехать я.

Мы обсудили вопрос о приглашении адвоката. Мама предлагала Виктора Тершукова — он был адвокатом Янина, и Валера отзывался о нем хорошо. Однако роль адвоката в политическом процессе была столь же бессмысленной, как и в королевстве Червонной Королевы в «Алисе»: вердикт был все равно вынесен до суда. Тем не менее я настаивал на приглашении Нинели Нимиринской, защищавшей Славу Бебко. Само участие «диссидентского» адвоката давало сигнал КГБ и судье, что дело приобретет огласку и за границей, и только это могло повлиять на принятие окончательного решения.

Мама пообещала связаться с Нимиринской — однако по тому, каким тоном это было сказано, я понял, что она этого не сделает. Позднее уже Любаня нашептала, что Соколов «настоятельно рекомендовал» маме не приглашать иногороднего адвоката, пригрозив, что в таком случае ей «надо приготовиться к худшему исходу дела». Мама к нему прислушалась — потому дело «худшим исходом» и закончилось.

Разговор, клеился плохо, был полон недомолвок и пустой болтовни. О чем-то я сам не хотел рассказывать, чтобы никого не пугать: о голодовках, драках, сидении в челябинском «шкафу».

Свидание закончилось, мы обменялись воздушными поцелуями через стекло. В камере я бродил от двери к стене до самого отбоя, как в дни после ареста — свидание произвело примерно такой же шок.

Приятной стороной была передача: летняя одежда и продукты, большей частью фрукты и ягоды с нашей дачи — яблоки, смородина, вишня. В другой тюрьме все это к передаче было бы запрещено — но не в Сызрани, где царил бар дачный дух laissez-faire.

Среди продуктов я заметил и те, которые нельзя было купить в советских магазинах. Они явно были переданы Фондом помощи политзаключенным: финское масло, шоколад, витаминные порошки, наконец, сигареты Camel без фильтра. Сокамерники, скурив по паре сигарет, забраковали их как «недостаточно крепкие» и вернулись к махорке — чем продлили мне удовольствие. Все-таки время существовало — Якир в той же сызранской тюрьме Camel не курил, это точно.

Еще в передаче были свежие газеты и журналы — от «Огонька» до толстых литературных.

Пресса вызвала противоречивые реакции. С одной стороны, она как бы возвращала меня в прежнее бытие с его системой ценностей, а с другой — четко упиралась в несовместимость этой системы координат с той, которая существовала в тюрьме.

«Выше знамя социалистического соревнования!» — призывал заголовок в газете, и было хорошо, что никакого знамени в камере не было, и призывы обращены к каким-то другим людям. В то же время, когда в рецензии на фильм или книгу говорилось, что они «показывают сложные нравственные дилеммы, стоящие перед нашим современником», все это воспринималось как суетная мелочь.

Откуда-то появлялась злость. Это была вариация неприятного экзистенциального чувства, знакомого каждому человеку, задумавшемуся о смерти. Тяжко думать, что ничего не изменится в мире, откуда ты уйдешь. Именно так это выглядело из тюрьмы. Ты думал о пайке, о том, как отбиться от бакланов на этапе, — а люди в то же самое время смотрели кино, гуляли в парках, ходили на свидания и размышляли над «нравственными дилеммами». Было приятно за «современников», у которых не было проблем посложнее, но неизбежно приходилось жалеть и себя. Здесь дилемма была только одна: как выжить и спасти свою шкуру, не навредив ничьей чужой?

Мама с Любаней приезжали теперь каждую неделю. Дело было передано в суд, там мама получала разрешения на свидания, но приезжала даже тогда, когда по каким-то причинам получить его не удавалось. Как выяснилось, замначальника тюрьмы был ее бывший студент, который легко выдавал эти разрешения сам.

На свидания я одевался уже по всей парадной форме — в чистой рубашке и новых брюках, которые честно купил у Пети за две пайки хлеба с сахаром (эти брюки еще пришлось ушивать в поясе и удлинять — чем только не приходится заниматься зэку в тюрьме).

В нарушение всех правил часто маму с Любаней запускали даже за стекло. Мы общались в комнате свиданий, и я мог обнимать Любаню, мы целовались (мама целомудренно отворачивалась).

Эти свидания, как и поцелуи, оставляли странное послевкусие. Стоило захлопнуться двери камеры — и все только что происшедшее уже воспринималось как сон. Примерно как в сказке, где в один момент шикарная карета превращается в тыкву. Уже через полчаса я не мог точно сказать, было ли это или показалось. Что-то внутри не давало успокоиться, и слово «никогда» всплывало в голове. СПБ. Вечная койка. Смогу ли я обнять Любаню так, как и прежде, вне этих проклятых стен и решеток? Ответа на этот вопрос никто не знал.

Обычно мама и Любаня приезжали на электричке — четыре часа от Самары, — иногда на машине. Я подозревал, что их подвозит отец, но сам он не появился ни разу, что было неприятно — как будто я лежал в палате чумного барака. Спасибо Любане — она принимала все мои действия как безусловно правильные и много раз повторяла, что будет ждать, независимо от того, сколько мне придется пробыть в тюрьме.

С первой же передачи, где была вишня, Миша уговорил меня провести химический эксперимент — засыпать вишню сахаром, чтобы получилась наливка. Мы сделали это, поставив пластиковый пакет на подоконник — там было теплее. Увы, хоть в камере было постоянно душно и жарко, для наливки тепла оказалось недостаточно, так что в результате эксперимента образовалась некая едкая уксусная смесь. На день рождения первого августа мы ее все же выпили — после чего только мутило и тошнило неимоверно.

Первый день рождения в тюрьме — это переломный момент.

Каждый день рождения — напоминание тебе, что ты еще жив. Чувствовать себя живым в тюрьме значительно важнее. Ты уже знаешь, что тюрьма не Армагеддон, а скорее минное поле. Каждый шаг может стать последним, но можно суметь пройти и дальше живым — глядя при этом, как рядом подрываются на минах другие. Как тот петух, которого нам подкинули, или Миша, чьи психопатические наклонности развились явно в ГУЛАГе, или Незнанов, которого Ландау превратил в овощ у меня на глазах.

Тогда я был еще только в начале пути, так что не понимал правоты Шаламова, знавшего, что тюрьма убивает всегда — если не человека, то человека в человеке. В любом случае требовалось жить — пусть и крепко стиснув зубы.

Наконец, выяснились даты суда — 18–19 сентября, — что странным образом совпало со днем моего первого допроса в КГБ ровно пять лет тому назад (Набокову понравилось бы такое совпадение дат).

За неделю до суда меня посетил Тершуков — как я и предполагал, с Нимиринской никто не связывался, но повлиять на это не мог. Визит Тершукова был достаточно деловым. Он собирался ходатайствовать о вызове меня в суд, и для этого ему надо было удостовериться самому, что его подзащитный действительно не сумасшедший.

Позиция Тершукова была простой. Он не собирался оспаривать юридического содержания обвинений и только настаивал на направлении в психбольницу общего типа вместо СПБ, отрицая «особую социальную опасность». Странно, но мама тоже была настроена оптимистично и почему-то была уверена, что суд вынесет именно такое определение. Позднее я догадался, что так маму настраивал Соколов, убедивший ее, что психбольница вместо зоны была бы для меня лучшим вариантом.

Я предложил Тершукову сыграть на противоречии двух экспертиз — психиатрической и общественно-политической. Вторая, в противоречие первой, вполне рационально оценивала инкриминируемые документы и не заметила там ни «склонности к резонерству», ни «отсутствия критических способностей». Однако Тершуков мои предложения отвел, объяснив, что для судьи все эти юридические доводы будут звучать именно как «склонность к резонерству».

Мы обсудили еще и то, что составляло «субъективную часть» состава преступления по статье 190-1. В комментарии Верховного суда прямым текстом говорилось, что если обвиняемый сам был уверен, что «ложные измышления» являются истинными, то уголовной ответственности он не подлежал. Вывод Института Сербского об «отсутствии критических способностей» как бы прямо указывал на то, что именно это и имело место быть. Увы, ни в одном диссидентском деле ничего из этого не принималось во внимание судами. Тершуков с этим тоже согласился, так что еще один потенциальный аргумент защиты был отставлен.

Мы дружески попрощались, после чего оставалось только ждать суда. Процесс двигался по траектории, которая проходила мимо как юридических принципов, так и психиатрических. Ничто из материалов дела не указывало ни на «заведомую ложность», ни на «особую социальную опасность», тем не менее именно эти виртуальные категории неизбежно затягивали меня в спецпсихбольницу МВД, и не было приема, который дал бы возможность из них выкрутиться — как нельзя выплыть из водоворота. Я чувствовал себя примерно как капитан «Титаника», который уже видел с мостика приближающийся айсберг, но был не в силах изменить курс корабля и столкновения избежать.

В ночь с 19 на 20 сентября я долго не мог заснуть. Я знал, что суд уже вынес определение по делу. «Определение» был точный термин — этот документ должен был определить мою судьбу. Никаких неожиданностей я не ждал. И хотя, как у всех зэков и людей, где-то в глубине души теплилась надежда на чудо, довериться ей было опасно.

Неожиданно поздней ночью вдруг все услышали странный звук — как будто стукнул какой-то огромный колокол, подвешенный в поднебесье. Вскоре послышались сирены, еще чуть позднее запахло гарью.

Мы выступали надзирателя, который сам толком ничего не знал. Он только мог успокоить тем, что, да, где-то пожар, но не в городе, так что тюрьма не загорится и не стоит беспокоиться.

Как выяснилось позднее, в ту ночь случилась одна из самых страшных железнодорожных катастроф в истории СССР. Дежурный на станции по неизвестным причинам разрешил спустить «самоходом» с горки цистерну со сжиженным газом, пусть правилами это и было категорически запрещено, а для самых тупых на цистерне еще и было написано: «С горки не спускать». Помощник составителя поездов никак не вмешался, а дежурный «стрелочник» по фамилии Поднебесов уже не мог ничего сделать, потому что тормозные башмаки на путях, которыми только и можно было остановить летящую вниз цистерну, почему-то отсутствовали.

Все это выглядело как некое мистическое совпадение событий, но надзиратели из местных нам рассказали честно, что произошло, и легко «мистику» опровергли. Дежурный с помощником в ночную смену просто глухо пили, так что оба плохо соображали, что делали. В итоге цистерна с пропаном ударилась о вагон с цементом и разбилась вдребезги, жидкий газ разлился по путям, Поднебесов решил бежать подальше от греха, спасая свою жизнь, и никого не предупредил (тем самым он оправдал свою фамилию, ибо отправил на небеса с полсотни человек). Примерно в два часа ночи «от неустановленного источника возгорания» газо-воздушная смесь взорвалась — и стерла с лица земли целый пристанционный поселок Машинистов.

Снесло 44 дома, 41 человек погиб на месте, общее число пострадавших от ожогов превысило 200 человек, кто-то умер уже в больнице.

Пожилой надзиратель, заступивший на смену утром, рассказывал об этом с нотками ужаса в голосе. У него самого кто-то из родственников жил в поселке Машинистов и попал в больницу. Для меня это событие стало еще одним плохим предзнаменованием.

Оно полностью оправдалось.

Во второй половине дня — была суббота, как раз день свиданий, — приехали мама и Любаня. Приехали они на машине, из-за катастрофы электрички не ходили. Любаня, как обычно, была празднично одета, но ее правая рука висела на повязке и была загипсована. Перелом Любаня получила вчера сразу после суда.

Любаня довольно подробно описала мне, что там произошло.

Слушание проходило в здании областного суда. Это место я хорошо знал. Там выступал помощник присяжного поверенного Ульянов, он же Ленин, по этому поводу на здании до сих пор висит мемориальная доска с барельефом Ленина.

Во времена моего детства там же располагался и факультет ВЮЗИ, деканом которого был отец. Нередко, когда надо было дождаться маму с занятий, или по другой причине, он покупал для меня бутерброды с лимонадом и усаживал в своем просторном кабинете за одним из столов.

Суд был открытым — что было исключением для политических процессов и в то же время нормой в тех случаях, когда сам подсудимый не присутствовал в суде. Тогда политических выступлений ждать было не от кого, так что и КГБ особо не беспокоился, чтобы скрывать процесс.

Почти половина зала была заполнена «спецпубликой», причем далеко не юного возраста. «Спецпублика» демонстративно сторонилась моих друзей, так что в полном соответствии со сценарием, написанным Кафкой, в итоге в зале образовались две «партии»: поддерживающая подсудимого «правая» и враждебная ей «левая».

Командовал «левыми» некто из чекистов. Несколько раз по его сигналу «спецпублика» принималась шикать или смеяться над «политически вредными» суждениями свидетелей, однако это случилось лишь пару раз, и процесс в целом проходил спокойно.

Обвинителем был человек знакомый. Им стал тот самый Коростелев, который допрашивал меня по делу Славы Бебко. Думаю, он получил свое удовольствие, взяв реванш за все мои неправдоподобные «не знаю», «не слышал», «не видел», из которых те показания и состояли. В аудитории было много знакомых, но, конечно же, присутствовал и КГБ в лице трех офицеров в «униформе» — импортных костюмах, галстуках и с папочками в руках, куда они записывали заметки по процессу и поведению публики.

Присутствовала — явно по приглашению КГБ — корреспондентка местной газеты. Она сидела, ничуть не шифруясь, рядом с чекистами и разговаривала с ними с тем подобострастным видом, с каким обычно обращаются к начальству. Однако освещение процесса в прессе не появилось — возможно, в КГБ сочли его итоги недостаточно показательными.

Коростелев, уткнувшись красным носом алкоголика в обвинительное заключение, прочитал его быстро и невнятно. Выступая, Коростелев покачивался и держался за стол, остальное время сидел молча, подперев голову руками, и почти не вмешивался в ход процесса — большую часть работы за него делал сам судья. Судье Митину — с которым так никогда не удалось познакомиться[58], пришлось поработать за двоих.

Митин с ходу отвел ходатайство Тершукова о вызове меня в суд. Точно так же произошло и с другим ходатайством — о допросе психиатра Геннадия Носачева в качестве «специалиста».

Советское уголовное право не позволяло проводить независимую экспертизу. В то же время в нем оставалась лазейка для выступления «специалиста», чье мнение, теоретически, могло иметь значение для суда. Участвовать в процессе Носачева уговорили родители, он все-таки был давним другом семьи.

Носачев действительно имел полное право выступать в качестве «специалиста»: он был моим лечащим врачом во время принудительной госпитализации весной 1979 года.

Со стороны Носачева это был очень смелый шаг. Выступать на стороне защиты в политическом процессе в глазах КГБ было преступлением и могло повлечь за собой карательные меры — начиная с того, что Носачеву могли запретить преподавать в мединституте. Тем не менее Носачев легко согласился, это был классический русский интеллигент, который хотя и жил вне политики, но разницу между правильным и неправильным понимал хорошо.

К сожалению — или к счастью для Носачева, — суд отказался его слушать. Процесс так и развивался по сценарию, написанному Кафкой, — следуя ему, надо было еще постараться, чтобы доказательства защиты были заслушаны в суде.

Вслед за этим начался допрос свидетелей. Главных свидетелей было двое — Зубахин и Константинов. Зубахин давал показания так же, как на очной ставке — глядя в пол и очень тихо. Он повторил суду все, что я уже слышал. Я дал ему прочитать «Феномен» (распространение), и автором рукописи был достоверно тоже я (изготовление).

В отличие от Бориса, говорившего пусть криминальную, но правду, Константинов врал напропалую. Он как бы забыл, что недавно отказался от своих показаний на следствии, и повторил их слово в слово.

По этим показаниям, которые были с начала и до конца враньем, я тоже давал ему «Феномен», который «произвел на него впечатление антисоветской книги». Далее Константинов добавил несколько нелестных эпитетов по поводу текста, явно подсказанных ему заранее в КГБ. Тершуков спросил свидетеля с иронией, зачем же он читал «Феномен», если рукопись ему не понравилась. Константинов замялся:

— Ну, в то время я тоже разделял эти взгляды…

Это было записано в определение суда как доказательство вредного политического влияния подсудимого на окружающих.

Показания Константинова выявили интересный эпизод. Мне инкриминировалось распространение двух текстов, назначенных «клеветническими», несмотря на то, что написаны они были еще до Второй мировой войны. Это были письма Сталину от невозвращенца Федора Раскольникова и широко известное ныне письмо Михаила Булгакова[59]. Странно было сознавать, что Сталин не тронул Булгакова и пальцем — наоборот, после письма Булгаков получил работу во МХАТе. Сидеть за Булгакова пришлось при Брежневе почему-то мне.

Оба письма я давал читать Зубахину, но Константинов их нагло у него украл — так что когда милиция и чекисты приехали на остров, где жил Зубахин, то передал бумаги прямо им в руки. В определении суда как-то невнятно упоминалось, что оба текста, переданные мною Зубахину, каким-то образом «оказались впоследствии у Константинова».

Полным сюрпризом стало явление в суд человека, которого я видел раз в жизни и которого вообще никто не просил там появляться. Допросили его только после ходатайства Коростелева. Это был отец Ольги Мухиной — отставной военный майор, имевший серьезный конфликт с дочерью из-за того, что она отказалась давать показания. По сути дела Мухин ничего рассказать не мог, однако начал объяснять свои претензии к дочери, пускаясь в не совсем публичные детали семейного конфликта.

Мухин путано рассказывал, что его дочь окончила университет, не работает учителем и вместо этого занимается глупостями, «пишет стишки», и все из-за того, что она водится со всяким сбродом вроде подсудимого. С пары попыток Коростелев смог сдвинуть Мухина к чему-то содержательному. Оказывается, делая ремонт в квартире, тот нашел рукопись и вроде бы это был «Феномен». Заглянув в рукопись, майор пришел в ярость и потребовал у Ольги объяснений — она придумала с потолка, что я дал ей рукопись на литературную редакцию. Ни содержания рукописи, ни даже названия Мухин вспомнить не мог.

Мухин вел себя столь подозрительно, запинаясь и раскачиваясь, что Тершуков не утерпел и спросил его: «Свидетель, вы пили?» На что Мухин твердо ответил:

— Нет, — но потом добавил: — Вчера — да, пил.

«Правые» дружно рассмеялись — и тут же получили предупреждение судьи.

Алкогольная тема на этом не закончилась. Непонятно зачем суд вызвал моего друга детства Игоря П. Мы были знакомы всю жизнь — некогда были соседями по даче и играли в солдатики, пусть Игорь и был на семь лет меня старше. Ко времени суда Игорь уже давно закончил пединститут и работал учителем истории в школе.

Последние годы мы изредка встречались с ним в одной компании, в которой все почему-то обязательно выпивали, и, как выяснилось, Игорь пил постоянно. Он страдал от какой-то сложной язвы желудка, но из-за выпивок никак не мог ее вылечить. Наконец, ему удалось добыть некое импортное чудодейственное лекарство, но, чтобы пройти курс, требовалось ровно месяц не пить. Игорь держался три недели, потом оказался на чьей-то свадьбе, где, конечно же, выпил — что и продолжил потом делать. Лечение пошло насмарку, однако с тех пор Игорь гордо сообщал: «Зато теперь я знаю, что не алкоголик — алкоголик не может три недели не пить…» Все это произносилось на полном серьезе — пусть и звучало как текст от Довлатова.

Никакого самиздата я Игорю не давал, но он зачем-то добавил штрих к «характеристике личности подсудимого», обидно назвав меня «шизофреником с дипломатом»[60]. Мнение психиатра по поводу моего душевного здоровья суд выслушать отказался, но занес в протокол мнение учителя истории.

На этом линия «свидетелей обвинения» закончилась. Уже приятным сюрпризом стали показания человека, которого я толком вообще не знал. Это был муж Нади Романовой — Андрей, — сам только что закончивший университет физик. Отдавая Наде на сохранение свой архив, я разговаривал и с Андреем — это был все-таки его дом, — и Андрей довольно легко согласился архив принять. Сделал он это с той естественностью, с какой в начале века студент стал бы помогать народнику.

Обыск нагрянул к ним в марте. Команда КГБ переворотила весь дом и выковырила бумаги откуда-то с антресолей. Андрей оказался свидетелем в суде случайно: вызывали Надю, но она была в это время сильно беременна, так что имела все основания не явиться. Особых претензий КГБ к Романову не было, он мог вполне «сыграть дурачка» и сказать, что ничего не знал о содержании портфеля с бумагами. Однако Андрей стал отвечать твердо и честно. Он заявил, что взял бумаги потому, что был в целом согласен с содержимым и ничего клеветнического в них не видел. Тут «левые» по команде зашикали, в определение суда слова Романова вписали как еще одно доказательство «вредного влияния идей Давыдова».

Толю Сарбаева, который мог бы много рассказать по делу, в суд не вызвали. Я больше всего беспокоился, как бы не выплыл «Информационный листок Средневолжской группы в защиту прав человека» — это была уже чистая «организационная деятельность». Нет, на суде «Листок» не упоминался. Значит, Сарбаев показаний не давал — ну, или давал не такие, какие требовались КГБ.

После этого Митин объявил перерыв. В перерыве вся аудитория — и «правые» и «левые» — встала в одну очередь в маленьком буфете облсуда. Кто-то из друзей подслушал разговор «спецпублики» — ею оказалась команда ветеранов МВД, созванных участвовать в «спецоперации» партийным секретарем. Ветераны в нелестных выражениях обсуждали секретаря, заставившего их провести день в суде, вместо того чтобы спокойно копаться на даче или забивать во дворе козла.

После перерыва выступил Коростелев, который мог бы и вообще ничего не говорить — он просто зачитал обвинительное заключение. За ним суд выслушал аргументы Тершукова — который тоже мог бы ничего не говорить, ибо к этому времени уже стало ясно, что аргументы защиты как-то падают в пустоту — как некогда и оправдательные речи Йозефа К.

Тершуков не касался содержательной части обвинений и спорил только с «особой социальной опасностью», выведенной в Сербском. «Если инкриминируемые работы являются лишь перефразированием теорий западных идеологов, то о какой особой социальной опасности можно говорить?» — вопрошал он.

На этом закончилось заседание 18 сентября.

На следующий день осталось только вынести определение. Его текст мама получила у какой-то своей студентки из секретариата облсуда (иначе вообще не факт, что определение увидело бы свет, в политических делах такое случалось нередко). Написано оно было в интересном жанре, где половина текста повторяла зловещие сталинские формулировки, а другая половина была написана языком партийных журналов, отстоявших от юриспруденции на тысячу световых лет.

В конце 1975 года установил тесную связь с Бебко, Богомоловым, Габдракиповым, Лошкаревым, а познакомившись с Калягиной, Самусевой, Тельмановой, формировал у них негативное отношение к советскому государственному и общественному строю.

Пассаж перечислял членов нашего давнего кружка, и в нем все было правдой — особенно про «тесную связь» с моей тогдашней подругой Гулей Тельмановой. Вообще «формировал» и «влиял» повторялось столь навязчиво, что в определении я выглядел неким Мефистофелем, отправившимся на землю, дабы соблазнять антисоветскими идеями малых сих.

Поэтому Давыдову 12 мая 1976 года было сделано официальное предостережение на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 25 декабря 1972 года о том, что если он будет продолжать недозволенные законом действия, противоречащие интересам госбезопасности СССР, то его действия приведут к совершению уголовно наказуемого преступления».

С этого момента начиналось непонятное. В чем заключались «недозволенные законом действия», так серьезно угрожавшие госбезопасности СССР? В том, что «установил связь», или в том, что «формировал»? В законах об этом не говорилось ничего.

28 ноября 1979 г. при обыске на квартире Давыдова В. В. были обнаружены и изъяты книги под названием

(1) «Новый журнал» № 93,

(2) Ю. Анненков «Дневник моих встреч», изданные в Нью-Йорке, и

(3) книга «Вестник русского христианского движения» № 114, изданный в Париже, а также

(4) 9 экземпляров незаконченной печатью машинописной работы «Феномен тоталитаризма» на 140 листах и

(5) 5 экземпляров машинописной работы под названием «Второго пришествия не будет», содержащие в себе клевету на советский государственный и общественный строй.

Одновременно была изъята пишущая машинка «Эрика».

Эта была та самая восточногерманская «Эрика», о которой пел Галич и которая будто бы «брала четыре копии» (на самом деле пять), — стандартный вещдок диссидентских процессов. В определении упоминалась техническая экспертиза, которая установила, «что указанные работы напечатаны на пишущей машинке, Эрика“». Техническая экспертиза — как и прочие две — была чистой липой.

Дело в том, что за пару недель до ареста мне пришлось признаться отцу — кому «Эрика», собственно, и принадлежала, — что без его ведома я использовал ее для печати самиздата. Так что от машинки было бы лучше избавиться, поскольку при обыске ее заберут. Как ни странно, отец отреагировал спокойно и нашел хитрое решение. «Эрику» он приобрел за несколько лет до того по какому-то талону, полученному на партийной конференции (в провинции пишущие машинки, тем более импортные, свободно не продавались). По такому же талону точно такую же машинку купил его давний друг и коллега. Не знаю, под каким предлогом, но отец договорился с ним машинками поменяться.

За время пользования свинцовые матрицы, естественно, съехали, так что нормальная экспертиза легко бы установила, что изъятая на обыске машинка не та, на которой печатались «Феномен» и «Второе пришествие». Однако экспертиза КГБ почему-то назначила «орудием преступления» именно ее (после суда машинку отцу, однако, вернули).

12 марта 1980 г. при обыске на квартире свидетеля Романовой Н. В. был обнаружен и изъят так называемый «архив» Давыдова, который передал его для хранения Романовой Н. В. незадолго до ареста. Среди документов, находящихся в «архиве» Давыдова, обнаружена диссидентская и негативная литература, в том числе

(6) «Хроника текущих событий»,

(7) «Феномен тоталитаризма», значительное количество рукописей Давыдова, содержащих клевету на советский и общественный строй, среди которых

(8) исполненная Давыдовым рукопись «Второго пришествия не будет» и

(9) разработка отдельных тем к машинописным работам «Феномен тоталитаризма».

Если про «клеветническую» литературу, неоднократно упоминавшуюся в определении, все было ясно, то что такое «диссидентская» и тем более «негативная», было непонятно. Эти слова были заимствованы из жаргона пропаганды, но никак не из закона.

Определение пространно цитировало экспертизу «Феномена» и «Второго пришествия» авторства эксперта, преподавателя научного коммунизма Планового института Кудинова, который утверждал, что мои работы излагают положения ряда буржуазных авторов, в том числе ярого антикоммуниста и антисоветчика 3. Бжезинского, защищающих буржуазное государство и капиталистическую общественную систему.

Таким образом, эксперт походя записал в шизофреники и советника президента США[61]. Далее говорилось:

В этих работах, по заключению эксперта Кудинова, содержится ложь и клевета на социалистическую плановую экономику, на колхозный строй, на социалистическую культуру, на рост благосостояния и культуры советских людей, а также цинизм и глумление над патриотизмом советских людей и их идейной убежденностью, грубо фальсифицируется марксистско-ленинское учение о коммунизме, советская миролюбивая внешняя политика, отрицается расширение и углубление социалистической демократии в условиях развитого социализма, преувеличивается роль и значение буржуазной демократии.

Не знаю, читал ли сам Кудинов работы, но некоторые пассажи не могли не удивить. Особенно про «колхозный строй», который я вряд ли упоминал вообще, — все-таки я писал о советском праве, а не о сельском хозяйстве.

В любом случае, ничего из определения не имело значения, кроме результативной части: В связи с продолжением Давыдовым общественно-опасных деяний по делу произведена стационарная судебно-психиатрическая экспертиза в Центральном научно-исследовательском институте судебной психиатрии им. проф. Сербского. Давыдов В. В., как страдающий эмоционально-волевыми расстройствами, склонностью к резонерству и нарушением критических способностей в отношении инкриминируемых деяний признан невменяемым. В силу особой социальной опасности нуждается в направлении на принудительное лечение в психиатрическую больницу специального типа. Все это точно совпадало с мнением Коростелева, который заявил в своей речи, что отправить Давыдова в психбольницу общего типа нельзя, ибо там он будет иметь возможность и далее распространять свои взгляды. Получалось, что психиатрическая тюрьма была выбрана только для того, чтобы «клеветнические измышления» Давыдова не достигли ушей пациентов обычной психбольницы.

После вынесения определения «правые» не в очень веселом настроении вышли в сквер на круглой площади у здания облсуда. Некогда в ее середине стоял памятник Александру II работы известного скульптора Владимира Шервуда — автора знаменитого памятника-часовни «Героям Плевны» в Москве. После революции памятник Царю-Освободителю сломали и поставили на гранитный постамент довольно невзрачную фигуру «царя-поработителя» Ленина, стоящую до сих пор.

Друзья постепенно расходились, когда их осталось человек четыре или пять — в основном девушек, — неожиданно появился пьяный Константинов, исчезнувший из зала суда сразу после дачи показаний. Как выяснилось, перехватив где-то стакан, он отправился домой и еще раз — явно по указанию своего куратора — попытался уговорить Ольгу Мухину поехать давать показания в суд. Закончилось все это скандалом, в ходе которого Константинов избил Ольгу до синяков, после чего вернулся к зданию облсуда и с ходу напал на Любаню.

Он несколько раз ударил Любаню по лицу, затем вытащил прихваченный из дома молоток и попытался стукнуть им Любаню по голове. Она защищалась, молоток попал по руке — в клинике определили, что Константинов сломал Любане предплечье, и пришлось наложить гипс. Любаня в тот же вечер подала заявление в милицию, менты забрали Константинова в отделение. Там он на голубом глазу объяснил, что сделал это из протеста против Любаниных «антисоветских взглядов». Объяснение загадочным образом было признано удовлетворительным, и наутро Константинова отпустили (легко догадаться, что после звонка из КГБ). В возбуждении уголовного дела было отказано — о чем Мухиной рассказал сам Константинов, явившийся забрать свои вещи[62].

Здоровой левой рукой Любаня передала мне пару листков. Это было копией открытого письма в мою защиту, отправленного в адрес облсуда. Там были 42 подписи — в основном друзей и знавших меня самарцев, но были и имена москвичей: Ирины Якир и Люды Кардасевич.

Подписавшими довольно смело для того времени задавался вопрос:

Уверены ли вы в том, что выносите приговор виновному, клеветнику, а не человеку, искренне желающему добра своему народу, своей Родине, душою болеющему за ее судьбу?

Естественно, что для суда письмо не имело значения, однако нельзя было не удивиться откровенности подписавших. Для всех это было открытым заявлением: «Да, и я тоже считаю, что судить за политические взгляды человека нельзя и, тем более, нельзя объявлять его за это сумасшедшим». В терминах 1980 года это выглядело как донос на самого себя в КГБ. Тем не менее чекисты не репрессировали никого из подписавших — кроме Ольги Мухиной, против которой суд потребовал возбудить уголовное дело за отказ от дачи показаний. (Дело закончилось ничем — к тому времени, когда маховик юридической машины повернулся, Ольга была уже беременной, и ее решили оставить в покое.)

На маму было невозможно смотреть — от ее оптимистического настроя не осталось и следа. Она пыталась меня приободрить, но у самой дрожали углы рта и с глаз не сходили наворачивающиеся слезы. Наверное, только сейчас она поняла, как хитро Соколов использовал ее в своих целях, заставляя подыгрывать ему для того, чтобы отправить меня в психиатрическую тюрьму.

Полгода мама рассчитывала на то, что меня отправят в областную больницу в Самаре, и делала все возможное для этого. Однако в результате всех ее усилий меня увозили в жутковатую Казанскую СПБ, свидания превращались в сложную процедуру, об условиях в СПБ мама, конечно, тоже ничего не знала, но, как и я, подозревала самое худшее.

Она еще бодрилась, сама обещала писать по инстанциям и дойти до какого-то начальства. Мама все еще не понимала, что правила игры изменились, и по ее оговоркам уже можно было догадаться, что двери кабинетов стали открываться с большим скрипом, если открывались вообще.

Несмотря на то что к исходу суда я был психологически готов, определение все равно вызвало шок, сравнимый с тем, который я испытал при аресте. В тот день точно так же, как и в день ареста, я бродил по камере до отбоя, выкуривая одну сигарету за другой. Снова в голове всплывали все вопросы про СПБ, ответа на которые я не знал, и снова неизвестность чернильным пятном расползлась в голове. Ночь не принесла облегчения, она прошла так же бессонно, как и предыдущая.

«Часы жизни остановились», — написала узница Шлиссельбурга Вера Фигнер о своем заключении. Нечто похожее почувствовал и я — оставалось только ждать плохого или худшего.

В памяти каждого человека всегда сохраняются два дня — самый счастливый день жизни и самый страшный. Затрудняюсь назвать первый, но точно знаю, что ничего страшнее, чем день 28 октября 1980 года, в жизни у меня не было и, надеюсь, не будет — даже если это будет день смерти.

Через неделю после суда в Сызрань приехал Тершуков. Мы сразу согласились, что подавать кассационную жалобу не стоит. Наверное, это был тот редкий случай, когда хроническое бездействие адвоката имело полную поддержку его клиента.

Рассмотрение кассации в Верховном суде тянулось бы четыре месяца, а то и полгода. Исход ее был на 99,9 % предрешен, и процедура только тормозила меня в тюрьме. Психиатрический «срок» начинался со дня прибытия в СПБ, так что время ожидания просто терялось из жизни.

Со своей стороны, Тершуков предложил написать надзорную жалобу о пересмотре дела в прокуратуру, что не приостанавливало действия определения суда — пусть шанс на удачу и был столь же ничтожен. На этом мы снова согласились.

В тюрьме я собирал в памяти все, что читал о Казанской спецпсихбольнице МВД — Казанской СПБ. Знал я о ней — как и вообще тогда все — почти ничего.

Было известно, что Казанская тюремная психбольница — так она именовалась при Сталине — стала первой из ТПБ. Ее создали в 1935 году, огородив несколько отделений древней дореволюционной психбольницы. Про довоенные времена ничего не известно, кроме того, что оттуда из заключенных не выходил никто — ну, и все они сидели по статье 58 УК, то есть были «контрреволюционеры».

За военные годы почти все заключенные ТПБ «освободились» в могилу — голод и холод убивали вернее пулеметов. В 1941 году в Казанскую ТПБ попал художник Василий Ситников. Ситников выжил только благодаря тому, что получал дополнительное питание за выполнение различных грязных работ — от чистки замерзших экскрементов в туалетах зимой до захоронения покойников[63].

Другим источником питания для Ситникова была гнилая картошка, которой кормили свиней на ферме, устроенной врачами якобы для благих целей питания заключенных. Заключенным, конечно, не доставалось ничего, кроме копыт, да и то изредка — так что работавшим на ферме, чтобы выжить, в свою очередь приходилось обворовывать свиней. Если кого-то за кражей гнилой картошки ловили, то сразу отправляли на вязки — и на верную смерть.

В послевоенные годы ситуация чудесным образом изменилась. В 1952 году в Казанскую ТПБ привезли актера Владимира Гусарова. Гусаров сгусарил в ресторане «Савой», спев «Интернационал» и обругав кого-то из клиентов «сталинскими выблядками». Не будь его папа первым секретарем Компартии Белоруссии, Гусаров уехал бы на Воркуту — а так отбыл два нетяжких года в Казани.

ТПБ к тому времени выглядели некими загадочными островами ГУЛАГа, условия на которых отличались от лагерей примерно так же, как пятизвездочные отели на Мальдивах отличаются от современных зон. Питание стало нормальным, передачи были почти неограниченными, ну, и лечения тоже не было — просто за отсутствием психотропных средств. «Лечили» валерьянкой и бромом, была распространена «сонотерапия» — когда заключенного по две — три недели накачивали снотворным. Эффект, конечно, был нулевой.

Смысла этого «безумия» с первого взгляда понять нельзя. В каждом лагере на каждом острове обширного «архипелага» сидели по несколько «городских сумасшедших», которые быстро умирали на общих работах или в «мертвецких» — бараках для инвалидов. Еще в 1938 году в пересыльном лагере под Владивостоком умер от душевной болезни Осип Мандельштам. (Мандельштам страдал манией преследования и боялся, что в пищу ему добавляют яд. Он воровал чужие пайки, за что был бит смертным боем.) При этом несколько сотен «избранных» душевнобольных в Казанской ТПБ «наслаждались» приемлемым питанием и даже не обязаны были работать.

Однако, как и во всяком безумии, в этом тоже была своя система. Можно догадаться, что розовый «либерализм» архитекторов ТПБ диктовался в первую очередь интересами администрации лагерей. Душевнобольной может быть опасен. Он целеустремлен и хитер — так что для него охрана не охрана — а топоры и прочие смертельные орудия в лагерях были доступны всегда. Иметь рядом с собой источник смертельной опасности не хотелось никому.

Другой причиной — и, возможно, более важной — было то, что к тому времени ТПБ стали спасительным островом ГУЛАГа для номенклатуры. Их она создала для себя и «своих», чтобы защититься от репрессий.

Вместе с Гусаровым в Казанской ТПБ сидели адмирал Лев Галлер, обвиненный в шпионаже в пользу союзников во время войны; племянник жены Молотова — Дмитрий Лешнявский[64]; сын судьи на процессе Зиновьева — Каменева Юрий Никитченко. С 1953 года в Ленинградской ТПБ сидел генерал-лейтенант, начальник штаба при Жукове Иван Варенников (пробыл там меньше года — умер Сталин). Так же, как и Гусаров, все эти люди были в статусе VIP.

Среди VIP в Казанской ТПБ находился и Константин Пяте — бывший президент Эстонии. Пяте просидел там 10 лет. В 1952 году, когда он потерял свое значение как политическая фигура, Пяте был осужден на 25 лет — и все же умер в психиатрической больнице поселка Бурашево Калининской области[65].

В середине 1950-х маховик истории крутанулся в другую сторону, и в ТПБ отправились сталинские чекисты. Самым известным из них был один из отцов международного терроризма, генерал Павел Судоплатов. В Бутырке Судоплатов бездарно косил, требовал кормления из ложечки, но ломался, когда приносили передачу с домашней пищей от жены: фрукты, жареную курицу, фаршированную рыбу — рыбу он ел сам.

Психиатры, конечно, все понимали, но в общей неразберихе не представляли политических задач текущего момента — так что на всякий случай отправили Судоплатова в Ленинградскую ТПБ. Там его соседями стали бериевские генералы — Ювельян Сумбатов и начальник охраны Берии Рафаэль Саркисов. Лишь к концу 1950-х Хрущев вычистил из КГБ покрывавших симулянтов чекистов и отправил Саркисова и Судоплатова во Владимирскую тюрьму (Сумбатов к тому времени умер)[66].

С того времени казанская специальная — уже не «тюремная» — психбольница стала заполняться идейными противниками режима. Одновременно там появились и медикаменты — пока еще только аминазин и сульфозин.

Сульфозин был одним из средств так называемой «пирогенной терапии». Метод был изобретен еще в 1920-е годы австрийским врачом — и по совместительству нацистом — Юлиусом Вагнер-Яуреггом (Julius Wagner-Jauregg). За это изобретение он даже получит Нобелевскую премию. Для лечения психозов Вагнер-Яурегг экспериментировал со многими средствами — начиная от туберкулина и малярийной инфекции до трупного яда — пока, наконец, стандартным средством «пиротерапии» не стала взвесь серы в персиковом масле.

Позднее в мире «пирогенную терапию» перестанут применять из-за ее болезненных побочных эффектов, но в советской психиатрии ее будут использовать вплоть до самой перестройки.

Как сульфозин, взвесь серы в персиковом масле, так и другое средство «пирогенной терапии» — скипидар — вызывают отравление организма, повышение температуры и обездвиживание суставов. И то и другое чревато тяжелым отравлением и сильно бьет по печени. Кроме того, остаются долго не рассасывающиеся инфильтраты. Когда из-за них колоть скипидар в ягодицы становилось невозможным, его кололи в ляжки — как политзаключенного Егора Волкова, попавшего в Благовещенскую СПБ в 1967 году.

А с начала 1960-х в СПБ появились новые нейролептики — оружие массового поражения, способное превратить человека в овощ всего за несколько дней. И уже необратимо — за несколько месяцев.

Правозащитная литература никак не отвечала на вопрос о сроках. Там бросался в глаза сильный разброс. Москвичка Наталья Горбаневская пробыла в Казани чуть больше года, Валерия Новодворская — немногим более полутора лет. За три с половиной года вышел Янин.

Однако уже девять лет сидел инженер Николай Демьянов из Москвы, еще дольше — с 1969 года — офицер Виктор Ильин, покушавшийся на Брежнева[67].

Самым трагичным — и диким — было дело калмыка Ермака Лукьянова. Достоверно о нем ничего не известно, но, по всей видимости, Лукьянов был советским офицером, попавшим в плен, потом служил в Калмыцком легионе у немцев. После войны смог зацепиться в Европе, жил в Бельгии, получил бельгийское подданство. В 1967 году Лукьянов, на свою беду, отправился с сыном в СССР — и на границе был арестован.

Что с ним делать, толком, похоже, не знал и сам КГБ. Лукьянов служил в Вермахте, в преступлениях против человечества не был замечен. Тем более что являлся подданным бельгийской короны. Двенадцать лет его перекидывали из одной СПБ в другую — в конце 1970-х он сидел как раз в Казанской СПБ, и Янин там с ним общался[68].

Так что, сколько придется пробыть в Казани, оставалось совершенно непонятным.

Между тем прошли десять дней, определение вступило в силу, я приготовился к этапу — но на этап никто не вызывал. Замначальника тюрьмы сообщил маме по секрету, что никаких предписаний относительно меня из спецчасти УВД тюрьма не получала. Наступила середина октября, и стало ясно, что это не просто бюрократическая проволочка, а повторение того же трюка, который Соколов устроил еще весной, когда я был в Челябинске. Таким образом КГБ продлевал мне срок.

Я попросил маму обратиться к прокурору, надзиравшему за местами лишения свободы. Писать самому было бесполезно: я был unperson, мои заявления шли сразу в мусорную корзину. Мама колебалась, боясь разозлить этим чекистов, но после повторной просьбы все же сходила в МВД и пригрозила, что будет жаловаться в прокуратуру.

Это возымело действие. Ранним утром 27 октября меня вызвали на этап.

Этап был нелюдный и проходил спокойно, я ехал в тройнике один, рассматривая пейзажи, которые уже не надеялся увидеть много лет: леса Самарской области, угольного цвета черноземные земли Татарстана и добротные дома татарских деревень с пасшимися неподалеку конями. К самой Казани столыпин наполнился, ко мне в тройник засунули несколько малолеток. Они живо интересовались политикой, а больше того — как «бить ментов».

Из Столыпина выгрузили поздним вечером, после долгой поездки в автозаке я оказался в привратке казанского СИЗО-2. Там все сразу пошло плохо.

Людей в привратке сортировали медленно, лишь под утро освободилось место на лавке лечь и подремать — но тут же начали появляться новые зэки. В камеру впихнули странно одетого мужика — на нем были только меховая шапка, бушлат и резиновые сапоги.

— Вшей нашли. Забрали белье на прожарку… — объяснил свое одеяние зэк, стыдливо прикрывая полой бушлата болтавшиеся гениталии.

Вши были плохим предзнаменованием. За окном между тем тихо брезжил рассвет нового дня — самого жуткого дня жизни.

В СИЗО-2 находился специальный корпус для заключенных, ожидающих очереди в СПБ. Условия там и сама процедура меня очень интересовали. В привратке я спрашивал об этом всех подряд, но мало кто что знал. Наконец, один угрюмый зэк рассказал, что в том корпусе сидят и ждут своей очереди в СПБ по году и больше.

— И политические тоже?

— И политические. Вот Андрей Калишин больше года сидел.

Это был тот самый Калишин, который взорвал памятник в Самаре. Его признали невменяемым (подельник Иван Извеков, некогда обитавший со мной рядом в самарской тюрьме, получил восемь лет). Вся эта информация ничем не радовала.

Нас не поили всю ночь, не выводили в туалет. Утром не выдали ни пайки, ни каши. Наконец, надзиратель вызвал меня и еще троих зэков, и все вместе мы отправились в психиатрический корпус. Там нас встретили санитары.

Это были люди в черной зэковской униформе, сапогах и странных для тюрьмы черных беретах. Санитары из заключенных — советский вариант капо немецких концлагерей. По всей видимости, психиатрический корпус СИЗО-2 был копией СПБ, и, как в СПБ, душевнобольными здесь тоже командовали осужденные уголовники.

Как только надзиратель ушел, капо грубо принялись за шмон, ускоряя дело руганью и тычками. Всех обыскали, отобрали ручки, карандаши, почтовые конверты — «не положено». У меня отобрали книги и долго пытались выдернуть из сапог супинаторы, которых там не было уже с Бутырской тюрьмы.

После этого отвели в предбанник и заставили стричься. Я отказался: специально только недавно постригся в Сызрани, и волосы еще не отросли на полпальца. Тюремные правила разрешали иметь волосы до двух сантиметров длиной, что я и объяснил. Капо как будто бы с этим согласились.

Всех затолкали в баню и закрыли тяжелую металлическую дверь. Через минуту она распахнулась, и капо вызвал меня наружу. «Что ему надо?» — еще шевельнулась в голове полусонная мысль. Я вышел. Это оказалось ошибкой.

Дверь тут же захлопнулась за спиной, и сильный удар буквально меня в нее впечатал. Это помогло пару секунд продержаться на ногах. Абсолютно голый, мокрый, уставший и без очков, я размахивал руками, стараясь попасть в одну из напиравших черных теней.

Они, конечно, сбили меня и оттащили в середину предбанника, где снова принялись избивать — уже ногами. Не в силах сопротивляться, я смог только свернуться в позу эмбриона, закрывая от ударов голову и лицо.

Спина оставалась открытой — с размахом они били сапогами и по почкам. Пару раз достали и до лица — один удар пришелся в глаз, другой разбил губы, кровь заполнила рот соленой струей.

Капо пытались развернуть меня навзничь — чтобы бить по гениталиям. Один встал сапогами на коленки, другой — на ступни (и сломал мне сустав большого пальца ноги, как выяснилось позднее).

Спасение пришло неожиданно.

Никогда бы не поверил, что оно может явиться в виде пяти ментов с дубинками — опергруппы быстрого реагирования СИЗО. Оказалось, что кто-то из капо нажал красную кнопку вызова опергруппы. Я так и не узнал, кто и почему это сделал — то ли со страха, то ли догадался, что зверство зашло уже слишком далеко.

— Что происходит? — услышал я сквозь звон в ушах.

— Стричься не хочет. Сам набросился на нас, как начал кидать… — врал старший капо и показывал какие-то повреждения.

С трудом я кое-как поднялся, перед носом маячила надзирательская дубинка.

— Почему не сказали, что здесь свои правила — не СИЗО? — плевался я кровью в сторону капо. — Тогда бы без разговора подстригся…

Старший мент посмотрел на меня, хилого и голого, и на капо. Даже без очков было заметно, что капо он не поверил. Меня он не знал, но свой «контингент», кажется, изучил отлично.

— Быстро стричься! — скомандовал он.

Капо усадили меня на табуретку, больно вывернув за спиной руки. Машинкой сбрили волосы на голове и бороду. Парикмахер с силой и удовольствием вдавливал машинку в голову, стараясь, чтобы тупые зубья машинки захватили побольше кожи. В зеркало свою голову я увижу только через несколько дней. Она будет похожа на кочан капусты, побывавший в руках неумелого повара. Той же машинкой обрили почти голые подмышки — из-под них моментально потекла кровь.

Все так же, держа за вывернутые руки, лишь криво напялив на лицо очки, абсолютно голого повели на второй этаж наверх. Там сразу втолкнули в узкую комнату — процедурку.

Перед медсестрой — женщиной в белом халате — на столе уже лежали два полных шприца. Большой на пять кубов и еще один маленький. Укола маленького шприца я не почувствовал, но жидкость из большого обожгла кислотой. Ощущение было примерно таким, как если бы взвесь битого стекла впрыскивали в ягодицу.

Уже в коридоре дали надеть холщовые тюремные кальсоны и рубаху — но не более того. Дали свернутые матрас, одеяло и подушку и повели куда-то далеко по сумрачному коридору. Я шел и чувствовал, как стремительно яд охватывает тело, превращая его в бессильный комок плоти. За поворотом коридора матрас выпал из рук, дальше я тащил его по полу, ухватив за угол, а сам держался за стену, стараясь не упасть.

— Начальник! Нет мест! Даже под нарами занято! — протестовали зэки в камере, но дверь уже закрылась.

— Что вкололи? — спрашивали зэки. — А, галоперидол с аминазином. Коктейль Андропова… Похоже, что они сами уже все попробовали этот «коктейль».

— Теперь держись…

Мест, действительно, не было и под нарами. Я бросил матрас под стол и рухнул. Было холодно, на то, чтобы натянуть одеяло, уже не хватило сил. Я провалился в бред.

Это был странный и тяжелый бред, похожий на сны, однако боль была реальна, и все видения — болезненны. Я то пробирался в темноте какой-то пещеры, сильно раздирая себе локти и колени об острые камни, то зачем-то карабкался по шершавой коре огромного дерева наверх, царапая грудь и живот. Временами казалось, что стою в холодной воде — наверное, голые ноги просто замерзли. Потом оказывалось, что это не вода, а лед — ноги крепко вмерзли, и двинуть ими даже на миллиметр было невозможно. От холода по ногам пошли темно-синие трупного цвета пятна.

Потом они становились горячими, внутри тлели очаги огня. Его не было видно, но под кожей бегали красные плашки, причинявшие сильную боль. Несколько раз я приходил в себя, в бреду казалось, что я в гробу и в крышку молотками заколачивают гвозди.

— Я живой! — хотелось крикнуть. — Не закрывайте!

Очнувшись, я снова слышал этот стук — сокамерники громко стучали костями домино по столу прямо над головой. И снова бред. Я шел по пустыне, раскаленный песок жег ступни. Песок набился в нос и в рот, обжигал слизистые, я задыхался.

Новый бред. Я как бы очнулся. Огляделся из-под стола. Все та же камера — но она была абсолютно пуста. Не было никого, ни одного человека. В том бреду нос был сильно заложен. При каждом вдохе воздух царапал сухое горло. Что-то еще затыкало рот, мешая дышать. Рукой я попытался вытащить непонятный предмет, он не поддавался. «Это язык», — наконец добралось в мозг. Да, это был абсолютно сухой и нечувствительный язык, который я держал пальцами.

— Пить… — просил я. — Пить…

В пустой камере, понятно, никто не откликался. Надо было как-то добраться до водопроводного крана в углу камеры — звук падавших с него капель звонко отзывался эхом в тишине пустого помещения.

Собрав все силы, я выполз из-под стола и пополз дальше. Бетонный пол пачкал белье, но подняться не стоило и пытаться. Дополз до двери — почти половину расстояния, здесь выпал в какой-то другой бред — туда неминуемо тащило, стоило ослабить контроль над разумом.

Вернувшись в себя, двигая руками и ногами по очереди, полз дальше. Я смог добраться до толчка, над которым висел кран, и ухватился руками за высокий мокрый край. Однако подтянуться, подняться было невозможно — мускулы превратились в мягкие веревки, и даже для того, чтобы просто поднять руку, требовались неимоверные усилия. Я сделал несколько попыток, после каждой ударяясь лицом о цементный пол, и потерял сознание.

Топот ног вернул меня в реальность. Оказалось, это был не бред. Вернувшиеся с прогулки сокамерники оттащили меня назад на матрас, принесли кружку с обжигающе-ледяной водой. Снова темнота. Наверное, это было вечером, когда меня подняли и снова отправили в процедурку, где медсестра сделала еще два укола. Ни сопротивляться, ни даже просить о пощаде не было сил.

— Это надо пережить. Это пройдет, просто надо пережить, — повторял я себе те несколько минут, пока мутный туман не окутал сознание.

И снова бред. Из него вывел удар сапогом в бок.

— Вставай! С вещами!

Я сделал попытку подняться, но не смог. Было темное утро, со шконок сокамерники с удивлением смотрели, как капо с матом вытаскивали из-под стола меня и матрас.

Сокамерники больше всего были удивлены, что я пробыл в тюрьме только сутки.

— Оказывается, надо сразу мочить козлов — и тогда шеме тому везут на спец…

В коридоре на пол кинули мешок с одеждой.

— Одевайся, псих!

Стоять я не мог, опустившись на пол, с долгими остановками кое-как начал стягивать тюремное белье, вкривь и вкось натягивая одежду. Кажется, снова отключился — когда очнулся, услышал ругань медсестры, оравшей на капо — им пришлось самим меня одевать (и заодно бить — но тело ничего не чувствовало).

Вниз вместе с появившимся надзирателем — чуть ли не кубарем по лестнице, коридор, опять привратка.

В камере я сидел один, периодически то впадая в забытье, то возвращаясь в тюрьму. «Где я? Самара? Сызрань? Нет, Казань… Сколько я здесь? Какое сегодня число?..» Наверное, прошло много времени, когда меня вывели и посадили — не в воронок, в зеленый микроавтобус-уазик с красным крестом на борту. Надзиратель сел в кабину, в кузове я ехал один на холодной и скользкой боковой скамейке. Дорога была мокрой и снежной, микроавтобус, тормозя, сильно юлил. В конце концов, я свалился на пол и уже не пытался сесть. Оставшийся путь я лежал пластом на металлическом полу, подтянув шапку под голову, чтобы не биться ею о железо.

Из уазика за ногу меня вытянул незнакомый надзиратель в белом халате поверх обычной формы МВД. Я тут же сделал попытку свалиться в грязь, но надзиратель поддержал «на плаву».

Вахта, высокая бетонная стена, поверх которой тянулись электрические провода, укрепленные на толстых изоляторах. Надзиратель проверил дело, попытался задать стандартные вопросы: имя, фамилия, отчество, год рождения, статья?.. — в ответ я мычал что-то невразумительное, язык продолжал болтаться инородным предметом во рту.

Надзиратель покачал головой, хотя и без удивления — похоже, такое зрелище было ему привычно. Мы прошли через вахту, зашли в дверь желтого дома старой постройки и сразу спустились в подземный переход.

Там было душно и влажно. Противно пахло прачечной и кислой капустой. Навстречу попалась группа людей, одетых в старые латаные пижамы. Их лица были худыми, головы стрижены наголо, глаза как будто застыли. Они провожали меня взглядами, как зомби, поворачивая всей головой. Надзиратель завел в комнату с обитыми цинком столами, кинул белье и пижаму, такие же заштопанные, как и на тех заключенных, и заставил переодеваться.

— Где я? — язык не слушался, и получилось нечто вроде «Дээ а?»

— В больнице.

— Какой больнице? («Аагой балницэ?»)

— В специальной психиатрической больнице МВД. В Казанской СПБ.

Полностью одеться не удалось — я все же отключился, пусть и ненадолго. Надзиратель привел меня в чувство, шлепая по щекам. Из своих вещей остались только носки и кулек с продуктами — все прочее было уложено в мешок и отправлено на склад.

Далее надзиратель тащил меня уже на себе по подземному переходу. В торце его справа и слева находились две двери с квадратными окошками. Направо было Первое строгое отделение, дверь открылась, надзиратель передал меня, как вещь, из рук в руки, санитару из зэков. Завели в камеру, я рухнул на койку и тут же отключился.

Самый страшный день в жизни подошел к концу. Ибо кончается все. Даже ужас и боль.

На другой день после прибытия в СПБ меня вызвала врач — Людмила Петухова. Я все еще плохо стоял и еще хуже говорил.

— Что вы натворили в тюрьме? — спросила она тоном, каким следователи допрашивают серийных убийц. Я объяснил. Петухова посмотрела на меня, бледного и зеленого, махнула рукой и отправила назад в камеру, не назначив лекарств, приходить в себя.

Первое отделение было расположено в полуподвале, прямо напротив него было расположено Второе отделение, так же «строгое». В нем с 1969 года в одиночке сидел Виктор Ильин — человек, покушавшийся на Брежнева.

Это покушение сегодня уже имеет несколько версий. Антисоветски настроенный инженер, отправленный служить в армию — и человек явно психически неуравновешенный, — объявил, что собирается убить Брежнева. За день до покушения он взял из оружейного склада два пистолета и отправился в Москву, где в последний раз в истории советские вожди встречали космонавтов.

Далее началось нечто непонятное. Похоже, об антисоветских разговорах Ильина кто-то доносил в КГБ, — но КГБ почему-то не действовал. Перед отъездом Ильин заехал на квартиру родственника, служившего в милиции, и забрал там из шкафа милицейский плащ (вся милиция и КГБ к тому времени уже перешли за зимнюю форму). Сел на поезд и утром был в Москве.

Андропов отправил депешу, согласно которой у него имелась информация о готовящемся покушении, — но ничего более не предпринял. Среагировал ближайший друг Брежнева, генерал Семен Цвигун, отправленный в КГБ, дабы лично надзирать за действиями чекистов. Он настоял, чтобы машина Брежнева вышла из кортежа на Якиманке и въехала в Кремль окольным путем — через Спасскую башню.

Кортеж между тем двигался к Боровицкой, куда отправился и Ильин. Официальная версия, будто бы Ильин стрелял от домов у Боровицких ворот, опровергнута дважды — самим Ильиным и космонавтом Леоновым. Оба утверждают, что стрельба случилась у здания Оружейной палаты, уже в Кремле.

Как террорист туда попал, мы этого не узнаем никогда. По словам Ильина, он просто встал между двумя цепями чекистов из Девятого управления. Те, правда, были в теплых милицейских шинелях и зимних шапках, так что Ильин в своем милицейском плащике поверх армейских брюк сильно выделялся. К нему подошел командир, спросил: «Почему здесь стоишь?» — Ильин ответил: «Куда поставили, там и стою». Как ни странно, старшего офицера КГБ, обязанного отвечать за безопасность высших лиц государства, такой ответ вполне устроил.

Ильин стрелял сразу из двух стволов. Он не знал, что в «Чайке» едет не Брежнев — который уже к тому времени спокойно прибыл в Кремль, а космонавт Леонов. Ильин убил водителя, прочих не достал. Странно и то, что стоявшие рядом сотрудники Девятки не двинулись в его сторону. Ильина сбил мотоциклист из кортежа.

Ильина после ареста признали невменяемым. Весь срок — вплоть до перестройки — он будет сидеть в одиночной камере Второго отделения. Видимо, расчет был на то, что он умрет — если не от лекарств, то от условий, — но он остался жив, пусть ничего и не сказал даже после освобождения. Все 18 лет КГБ больше всего заботился, чтобы у Ильина не было контактов с другими зэками. В 1970-е медсестру, которая разрешила передать ему продукты из другой камеры, сразу уволили.

В соседнем Первом отделении по обеим сторонам коридора, как в обычной тюрьме, шли маленькие камеры, заполненные под завязку. В моей стояли пять коек, три из них — вплотную, так что двоим, лежавшим у стены, всякий раз приходилось перелезать через спинку средней койки и ноги обитавшего там зэка.

Тот зэк был уркой, сидевшим ранее на строгом режиме, так что был привычен к таким вещам и воспринимал их как само собой разумеющееся. Звали его Сергей Кропачев, в соседи он взял себе подростка-татарина по имени Ильдус. Кропачев явно имел какие-то намерения в отношении Ильдуса, прикармливал его и обращался к нему как к равному. Словом, как обычно делают урки, когда хотят залучить какого-то новичка себе в шестерки, а то и в любовники.

Ильдусу такое обращение льстило, так что он по мелочи шестерил. Он прятал нелегальную кропачевскую махорку у себя в матрасе и угощал его разными вкусностями из передач. Ильдус был местный, казанский, и приносил их с регулярных свиданий с матерью.

Два других сокамерника были серьезно больны. Один из них сидел за кражу чемодана из вокзального ресторана. Украл он его ни за чем: голоса, с которыми он постоянно разговаривал даже в камере, приказали этот чемодан прихватить. По словам зэка, он еще пытался спорить, но голоса пригрозили, так что пришлось подчиниться. Сутками он лежал у себя в углу, что-то шептал, ругался с кем-то воображаемым, от злости мотал головой, вскакивал и, нервно прошагав с полчаса и чуть успокоившись, снова лез к себе в угол.

По крайней мере он был безобиден, но лежавший напротив меня через проход Вася Усов был наказанием всей камеры. За что он сидел, понять было невозможно. Версии постоянно менялись: то Вася говорил о какой-то спекуляции автомобилями, что было маловероятно, то что утюгом ударил тещу, и этому уже можно было поверить. Днем Усов вел себя спокойно, хотя и с постоянными странностями. На прогулке он всякий раз проделывал один и тот же трюк. Вроде бы спокойно гуляя по тропинке вокруг газона, вдруг застывал по стойке смирно и через пару секунд солдатиком падал лицом в снег. Медсестра заставляла зэков его поднять и поставить, прислонив к деревянному забору. Вася какое-то время стоял, после чего снова падал, и во время прогулки это повторялось несколько раз.

Хуже всего было ночью. Вечером Усову кололи аминазин в лошадиных дозах, но это не помогало. Каждую ночь, уже поздно, часа в три, мы все просыпались от звериного воя. Сидя на койке, Вася выл в потолок от неизвестного ужаса. На крик прибегал надзиратель, сам орал на Васю — что было совершенно бесполезно, — после чего являлась заспанная медсестра и вкалывала ему еще пять кубов аминазина. Тогда Вася затихал.

Один из надзирателей, правда, нашел более простой способ его успокоить. Мент открывал дверь и прямо из коридора шваброй лупил Васю по голове. Каким бы психом тот ни был, но условный рефлекс на боль срабатывал, и дальше мы могли спать спокойно.

Утро начиналось с оправки в крошечном туалете, куда набивались по 15–20 человек из разных камер. Зэки тут же запаливали самокрутки, и за пару минут туалет превращался в филиал газовой камеры. Курить разрешалось только там — пять раз в день во время оправок. Кропачев с Ильдусом в камере курили тайком, но это занятие было рискованным — заметив, на первый раз просто предупреждали, после второго уже кололи аминазин. Рассудив, что жертвовать задницей ради курения глупо, а если курить пять раз в день, то можно вообще не курить, я это бросил. Для меня это был еще и своего рода реванш над экспертами Сербского и «волевыми расстройствами», которые они мне приписали.

Затем следовал завтрак, который раздавали, как в тюрьме, через кормушку. Еда была невкусной, однообразной и имела неубиваемый привкус тюремной «хавки», однако давали ее в достаточных количествах.

После завтрака в камеру являлась медсестра с санитаром-зэком и раздавала лекарства. Медсестра внимательно следила, чтобы зэки проглатывали таблетки. Для верности санитар еще лез в рот шпателем и ворочал им там, проверяя, не заныкал ли зэк таблетки под язык или за щеку. Если кого-то ловили на этом, то тоже сначала предупреждали, если ловили еще раз, то дозу уже назначали в уколах. Этого боялись все.

В десять начинался обход, на который являлся начальник отделения Наиль Идрисов — невысокий, молодо выглядевший человек в капитанской форме. В 1990-е он станет начальником всей СПБ и будет рассказывать журналистам, как интересно ему было общаться с диссидентами — умными и интеллигентными людьми. Не знаю, про кого он говорил, но обычно Идрисов ни с кем не общался, а только молча выслушивал жалобы зэков, отвечал на них междометиями и отправлялся дальше по камерам.

Лишь только раз Идрисов с криком напустился на Кропачева: медсестра донесла, что тот ей нагрубил, что было правдой. Кропачев пытался закосить таблетки, медсестра это заметила и потребовала, чтобы он показал рот. Пытаясь выиграть время, чтобы проглотить таблетки, Кропачев нагло заявил:

— А может, тебе еще что показать?

Наутро Идрисов пригрозил Кропачеву уколами, тот оправдывался, что ничего плохого не имел в виду, а только пошутил. Тут Идрисов уже взбеленился и заорал:

— Медсестра, запишите: аминазин ему — 10 кубов, галоперидол — вну-три-вен-но! Десять дней!

Внутривенные уколы галоперидола были аналогом убийства. Кропачев побледнел, тут же сменил тон и чуть ли не со слезами запросил пощады. Похоже, это сработало, так что Кропачеву сделали уколы только раз, да и то внутримышечно. По стандартам Первого отделения, это было несерьезным — разве что выключило Кропачева до вечера следующего дня.

За более тяжкие прегрешения в Первом отделении зэка закрывали в изолятор, где привязывали широкими брезентовыми ремнями к койке в позе распятого Христа — и кололи аминазин, галоперидол и сульфозин в разных комбинациях. Изоляторы были расположены у выхода во дворик, по дороге туда через квадратные пластиковые окошки я мог видеть распластанные тела наказанных и невменяемых зэков.

Выгуливать выводили около полудня. Огороженный высоким, сплошным, трехметровым забором дворик был обширен, ходить, правда, разрешалось только по тропинке, крутившейся вокруг газона. Вскоре во дворике нападало достаточно снега, чтобы газон замести, так что за сохранность его перестали беспокоиться, и надоедливые окрики медсестры прекратились.

Через много лет я увижу этот дворик по телевидению в фильме, снятом еще в 1952 году — снимать его будут на пленку и тайком — для того, чтобы показать МГБ Порфирия Иванова. Иванов был странный персонаж, некий русский собрат Рамакришны. Темный и необразованный мужик, он вывел какую-то странную философию жизни, сориентированную на единение с природой. Ее главными правилами было не плеваться и не сморкаться и еще — точно, как Рамакришна, разве что без учета разницы в климате — ходить голым (на публику Иванов все же надевал длинные черные сатиновые трусы).

У себя в казачьей станице Иванов занимался целительством, вокруг него собрался круг почитателей, больные приезжали и из других городов. МГБ это взволновало, так что на всякий случай Иванова отправили в СПБ по обвинению в контрреволюционной агитации. На кадрах фильма видно, как Иванов в своих трусах бодро разгуливает босиком по снегу — точно так же, как позднее там ходил я, правда, в бушлате и тюремных кирзовых тапочках.

Через час с прогулки выгоняли на обед, потом — очередная раздача лекарств, до вечера в камере делать было совершенно нечего. Ни книг, ни игр в Первом отделении не давали, радио тоже не было. Потом — ужин, новая раздача лекарств, после которой медсестра делала уколы зэкам. Отбой, и спать до трех часов — пока не завоет Вася Усов.

Во дворик выводили зэков из разных камер, здесь я познакомился с подельником Янина — Анатолием Черкасовым. Это был плотный невысокий мужчина с голубыми глазами, тогда ему было 45 лет. Уже на воле Черкасов отрастит бороду и усы и станет удивительно похожим на Николая Второго. В СПБ он был, конечно, наголо острижен и медленно и тяжко ходил с одышкой — у него было больное сердце. Как и у всех «побегушников», история жизни Черкасова была непростой.

Родом из Самары, он учился — отлично учился — в военно-морском училище в Ленинграде и даже почти его закончил. Однако офицера из него не вышло: на пятом курсе в казарме у него под подушкой нашли пистолет. Вообще-то это было уголовное дело, но военные не любили выносить сор из своей избы. Тогда пришлось бы объяснять, каким образом пистолет пропал из оружейной комнаты и никто этого не заметил.

Черкасова тихо отчислили, он продолжил учебу в самарском Политехническом институте — который окончил с красным дипломом, после чего большую часть жизни проработал инженером на газопроводах в Средней Азии. Он удивил меня, сообщив, что был женат четыре раза. Как-то Черкасов рассмешил меня на весь день — после того, как я спросил его, почему он развелся с первой женой.

— Да она сделала то-то и то-то…

— А со второй?

— Вторая была такая-сякая (и что-то еще)…

— А с третьей?

Третья тоже имела какие-то серьезные недостатки.

— А с четвертой???

— Ну, четвертая была просто сука…

«Просто сука» как раз и донесла на него в КГБ после какого-то скандала — что Черкасов слушает западное радио и ругает советскую власть. Чекисты встрепенулись, тут же провели у Черкасова обыск, ничего политического не нашли, но обнаружили коробку боевых патронов калибра 7.62. Так он попал в первый раз в тюрьму.

Если про пистолет Черкасов честно признавал, что стащил его по мальчишеской дури, то патроны имели вполне практическое назначение. У кого-то из коллег Черкасова имелся автомат Калашникова, с которым тот и охотился на сайгаков во время командировок в степи.

Дело было мелкое, но «антисоветчика» КГБ миловать не собирался. Черкасова признали невменяемым и отправили в областную больницу в Самару, где он пробыл год. Вышел оттуда уже «недочеловеком». Со второй группой инвалидности, с которой на работу не брали — и мизерной пенсией. Поэтому, когда он познакомился с Яниным, то легко согласился присоединиться к нему в побеге. Тем более что Черкасов был изобретатель и имел какие-то, как он утверждал, полезные проекты, на которых в СССР заработал бы разве что копейки.

В Первом отделении сидел еще один изобретатель — инженер из Мордовии. Как и Черкасов, он тоже придумал какой-то супердвигатель внутреннего сгорания, так что на прогулках два креативных ума ожесточенно спорили, чье изобретение дает больший КПД. Двигатели внутреннего сгорания в психиатрической тюрьме интересовали меня менее всего, так что их дискуссии я слушал вполуха. Правда, позднее случайно выяснил, что Черкасов «изобрел велосипед»: его новшество было уже давно известно и использовалось на Западе.

Врачом Черкасова была та же Петухова — Идрисов, как будто предвидя перестройку, предусмотрительно отправлял политических в «клиенты» ей. Петухова назначила Черкасову 50 миллиграммов галоперидола, это была большая доза, переносил ее Черкасов плохо. Таблетки он старался не пить, но ему специально высыпали пол горсти таблеток мелкой дозировки. Так Черкасову оставалось только размазать их по нёбу, чтобы хоть как-то уменьшить количество яда, проникавшего в организм. Периодически Черкасов жаловался на сердце, но на такие вещи Петухова внимания не обращала.

Она вызвала меня через три дня после первой «беседы», когда я, пусть не совсем, но пришел в себя. На этот раз допрос проходил уже серьезно. Никакого психиатрического содержания беседа не имела — все вопросы касались только уголовного дела и политики. Со стороны мизансцена должна была выглядеть чуть сюрреалистично. Женщина в белом халате спрашивала одетого в лохмотья, вымученного зэка о его политических убеждениях, отношении к советской власти, мотивах политической деятельности и — стандартный психиатрический вопрос — планах на будущее. Уверен, что ни Фрейд, ни Юнг не поняли бы из этой «беседы психиатра» ни одного слова. А в это время из коридора еще доносились стенания какого-то зэка, которого скрутило после лекарств.

Всю беседу я юлил, нес чушь и придумывал какие-то обтекаемые формулировки, которые можно было трактовать в любую сторону. Однако, как было видно по реакции Петуховой, она понимала их вполне однозначно. Я вернулся в камеру весь в поту, ожидая самого худшего.

Оно и наступило на следующее утро — вместе с медсестрой и ее лоточком лекарств. Петухова выписала мне большую дозу французского нейролептика мажептила и еще на ночь дозу аминазина.

Действие мажептила началось незаметно, но уже через пару часов. Как обычно, нас вывели на прогулку, возвращаться в полуподвальное отделение нужно было, спустившись по нескольким ступенькам. Подойдя к ним, я вдруг обнаружил, что не могу шагнуть — ноги не гнулись в коленях. Кое-как, боком, я все же смог это сделать. В камере лег на койку — но тут же снова встал: во всем теле чувствовался непонятный дискомфорт.

Все время казалось, что тело занимает какую-то неудобную позу и просто надо сменить ее или встать. Тогда неудобство пропадало — и тут же возвращалось, стоило только перестать двигаться. Это неудобство — как его называли, неусидчивость — вроде бы исчезало при ходьбе, и я вышагивал километры по камере четыре шага туда, четыре обратно. Потом падал без сил — и проклятая неусидчивость возвращалась снова[69].

Даже те моменты, когда она почему-то проходила, не приносили облегчения. Мысли начали путаться, собрать их во что-то связное стало сложно, сложно стало находить и слова. Это сначала приводило в недоумение, потом откуда-то изнутри появлялась безадресная ярость, как будто физически колотившая все тело.

Постепенно эта дрожь стала постоянной и действительно физической. Как у больного паркинсонизмом, начали дрожать руки, эмалированная кружка стучала по зубам, ложка супа проливалась мимо рта на пижаму. Тело вдруг стало жить своей жизнью, и управлять им никак не получалось.

Вечерний аминазин не вызывал неусидчивости — наоборот, от него быстро тянуло в сон, тело становилось вялым и слабым. И одновременно начинало быстро биться сердце, и так же, как и в Казанском СИЗО, закладывало нос. Я задыхался, становилось страшно, и только внезапно накатывавший тяжелый сон спасал от паники.

С каждой новой дозой аминазина мне становилось все хуже. Я просыпался с головокружением, утром долго лежал на кровати, пропуская оправку. Заложенный нос не дышал, горло, как обожженное, болело при каждом вдохе. Смертельно хотелось пить, но кружек в камере не было, надо было ждать завтрака. Уже на следующей оправке я долго пил, набирая в горсть, холодную пахнувшую болотом воду — она остужала горло, но никак не помогала утолить бесконечную жажду.

Каждый вечер ужас повторялся снова. Казалось, что сердце било прямо в ключицу, стучало в висках, удары пульса следовали без перерыва. Тогда я пытался звать медсестру. Обычно слышал от надзирателя: «Некогда, она сдает смену». Когда удавалось достучаться, медсестра открывала кормушку, сквозь нее я протягивал руку, она щупала пульс, молча исчезала и возвращалась с каплями корвалола. Помогал он или нет, я так и не понял — уже накрывал полусон-полубред. Иногда, когда я просыпался от воплей Васи Усова, мне казалось, что в бреду кричал я сам.

Всякий раз на обходе я просил врачей отменить аминазин или хотя бы заменить его другим препаратом. Если на обход приходил Идрисов, он смотрел на меня в упор сверху вниз — во время обхода заключенные были обязаны сидеть на койках — и, ничего не говоря, уходил. Петухова отвечала стандартной фразой, которую она, кажется, повторяла в каждой камере: «Лечитесь. У нас все лечатся». Уже от отчаяния я сказал что-то совсем «криминальное» вроде «это бесчеловечно» — в ответ на что Петухова обозлилась и пообещала увеличить дозу, если еще раз такое услышит.

Лишь только раз с ее стороны я обнаружил какой-то медицинский интерес. В первые дни я прошел формальный медосмотр и флюорографию, потом зачем-то сделали еще рентген легких. На другой день Петухова вызвала меня в кабинет и задала вопрос: «Когда вы перенесли туберкулез?»

Я удивился. Пусть туберкулез у нас и был в роду, но сам я как будто никогда не чувствовал его симптомов. Однако на рентгене, как объяснила Петухова, в легких обнаружили свежие инфильтраты. Потом я догадался, что очаги появились в Челябинске, и слабость, которую я чувствовал там, была не столько от голода, сколько симптомом болезни.

— У нас в отделении идеальные условия для туберкулеза, — обрадовала Петухова. — Тепло и влажно. Но ничего, мы вас скоро переведем.

«Куда угодно, только, чтобы тебя не видеть…» — подумал про себя я. Как оказалось, накаркал, и Петухова, и вообще Казань были еще не самым худшим вариантом судьбы. Тогда я не знал, что где-то существуют и более глубокие круги ада, чем Казанская СПБ.

В двадцатых числах ноября на свидание приехала мама. По этому случаю меня переодели во вполне приличную пижаму, хотя общий вид от этого вряд ли улучшился — я трясся от мажептила и был желтого цвета. На маму это произвело впечатление, и, хотя она и бодрилась — как после суда в Сызрани, — но было видно, что мое реальное состояние она поняла. Мама обещала пойти на прием к начальнику СПБ и поговорить с Идрисовым, я знал заранее, что это пустая затея, но не стал ее переубеждать.

«Хроника текущих событий» № 59 сообщала:

Казанская СПБ. Сюда 29 октября прибыл Виктор Давыдов. За то, что он сопротивлялся стрижке, ему назначили большую дозу аминазина и мажептила. Лечащий врач, которую Давыдов обвинил в бесчеловечности, в ответ пообещала увеличить дозу, заявив, что «у нас свои методы лечения». На свидании Давыдов жаловался жене на самочувствие, непрекращающуюся боль в почке. У него был больной вид. Он сильно заторможен, похудел, поседел[70].

Наверное, так и было. По отцовской линии ранняя седина была нормой, но в 24 года седеть я начал по другим причинам.

Мама привезла передачу, в которой была пластиковая кружка и конфеты ириски. И то и другое было очень ценно. В кружку я наливал воду, которую ставил под койку и которую мог пить после аминазина, ириски же были еще более полезной вещью. Конечно, я старался не пить таблеток, используя разные способы, известные зэкам. Простейшим из них было просто загнать таблетки под язык, но тогда их легко обнаруживал санитар, вращавший во рту шпателем. (Читая «Пролетая над гнездом кукушки», я так и не мог понять, почему Макмерфи этого не делал — ведь никто к нему со шпателем в рот не лез.)

Более сложный способ заключался в том, чтобы перед появлением медсестры смять кусочек хлеба в клейкую массу и прилепить ее к обратной стороне верхних зубов. Между моментами, когда медсестра заставляет взять в рот таблетки и дает мензурку их запить, таблетки сильным движением языка вдавливаются в хлеб. Вода проходит в гортань, таблетки остаются во рту, после чего можно показывать рот медсестре и даже давать санитару возиться со шпателем, извне никто ничего не замечает.

Этот метод хорошо работал на мажептиле — таблетки были плоскими и рыхлыми, так что клеились без проблем. Однако таблетка аминазина представляла собой гладкую тяжелую горошину и к хлебу не прилипала. Однажды я спалился, когда в ответ на требование медсестры показать ей рот, открыл его. Тут же горошина упала, стукнув о нижние зубы, — медсестра, как и положено, пообещала, что еще раз — и аминазин будут колоть.

Конфеты ириски были лучшей заменой хлебу, ибо к ним все клеилось легче. Позднее, подсчитывая количество проглоченных в Казани таблеток, я выяснил, что пил, ну, наверное, половину предписанной дозы. Увы, и эта половина превращала меня в зомби.

Также мама сказала, что на следующее свидание — оно было положено через месяц — приедет с Любаней. Я начал отсчитывать дни — и, как оказалось, совершенно зря. Мы встретились с Любаней только на следующий год и уже не в Казани, а за девять тысяч километров, в городе Благовещенске на китайской границе.

Я умер 5 декабря 1980 года в свердловской тюрьме.

В медицинских терминах это была, конечно, не смерть — потеря сознания от обильной кровопотери.

Однако иллюзия умирания была столь сильной, что после возвращения «с той стороны» исчез страх смерти. Возможно, это было главным итогом действия, который оправдывал и предсмертное «отмирание души», и готовность умереть, и шрамы на руках.

День 21 ноября в Первом отделении СПБ сразу начался неудачно — приклеить таблетки мажептила к ириске не удалось, они тут же проскочили в желудок. Уже через час меня трясло и шатало, приходилось часто вставать с койки и шагать по камере, чтобы унять неприятный тремор, колотивший все тело.

Открылась дверь, надзиратель назвал мою фамилию. В это время обычно вызывали к дантисту, который лечил убитый в сызранской тюрьме зуб. Я уже шагнул за порог камеры и вдруг услышал грубое: «Куда пошел?! Собирайся с вещами!»

Первой мыслью было, что переводят в лечебное отделение. И тут на полу в коридоре я увидел мешок с одеждой, отобранной при прибытии в СПБ. Этап???

Раздеваться догола и одеваться пришлось прямо в коридоре. Неуклюже возясь с одеждой, я глянул в открытую дверь врачебного кабинета — он располагался как раз у двери отделения. Там увидел Идрисова, который тоже заметил меня и тут же отвернулся, показав, что ни на какие вопросы отвечать не намерен (медсестра быстро закрыла дверь кабинета).

Мы двинулись с надзирателем подземным переходом по тому же пути, по которому месяц назад я полз с вахты. Восприятие, отделенное от моего «я» туманной пеленой мажептила, видело весь путь как фильм, крутившийся в обратном порядке.

На вахте стоял тот же темно-зеленый уазик, ждали только меня. Внутри на узкой лавке примостился парень из Первого отделения по имени Коля, привезенный в СПБ временно на доизлечение, — он, видимо, симулировал на экспертизе, но все равно был признан вменяемым и отправлялся на суд. Там же в углу сидела и симпатичная пухлая девушка. Она сама ехала из СПБ, но смотрела на нас с затаенным ужасом, видимо, ожидая, что прямо в машине оба психа тут же набросятся на нее и грубо изнасилуют.

Это было смешно — замороженные нейролептиками «психи» сами еле могли двигаться. Как и по дороге в СПБ, больше всего меня беспокоило, чтобы не свалиться с лавки на кочках и поворотах. В этот раз мне удалось это лучше — я ни разу не упал.

Девушку отвезли в находившуюся неподалеку республиканскую психбольницу, Колю выгрузили у знакомого здания СИЗО-2, меня повезли куда-то дальше. Как оказалось, снова в тюрьму, но уже в СИЗО-1 — самую старую тюрьму Казани, построенную еще в 1808 году. Повторяя конфигурацию Бутырки, СИЗО-1 имело крепостную архитектуру и несколько круглых башен.

Тюрьма была знакома по воспоминаниям Евгении Гинзбург. Там сидели арестованные во время Большого террора, и Гинзбург детально описала те самые камеры в башнях, где сидела сама во время следствия. В одной из них уже к концу дня — проведенного, как обычно, без еды и воды в привратке — в свою очередь оказался и я[71].

Со сталинских времен там мало что изменилось. Единственным — и положительным — отличием было только то, что если при Гинзбург все камеры были забиты под завязку, то теперь пространство внутри башни было полупустым. На 12 шконок там приходились ровно 12 человек, так что никто не только не ютился под нарами, но даже не удосуживался залезть на «верхний этаж».

Оценив мой вид доходяги и выяснив, что приехал из СПБ, зэки быстро собрали что-то поесть. Угощение было скудным, но «ужин» все равно занял много времени — челюсти, скованные нейролептиком, разжимались с трудом. Пока я заставлял себя ими двигать, к шконке подошел молодой зэк, тоже представившийся политическим.

Звали его Виталий Пустовит, ему было 23 года и, как он гордо сообщил, до ареста он состоял кандидатом в члены КПСС. Я ожидал услышать историю о какой-нибудь подпольной организации «истинных ленинцев», но ошибся. Пустовит был лидером «Красных бригад» и террористом.

За пару часов Пустовит детально объяснил мне свою политическую философию. Он считал, что изменения в советском обществе будут возможны только тогда, когда оно выйдет из состояния сонного равновесия. Произойти это должно в результате терактов, желательно, взрывов и нападений на советских партийных и государственных начальников. В обосновании необходимости убийств Пустовит изложил базисные пункты философии западных «новых левых» и часто ссылался на Маркузе и Кон Бендита.

Одновременно он цитировал и Троцкого. Так, одним из методов политической деятельности он принимал троцкистскую концепцию «энтризма» — проникновения на руководящие посты в партийные и государственные организации. С этими целями он и собирался вступать в КПСС.

В 1960-1970-е годы все эти идеи были вполне в духе левого политического дискурса и всерьез обсуждались в Париже, Берлине и Чикаго. Однако, как и всегда, левый дискурс находился на изрядной дистанции от реальности.

Пустовит смог сколотить «Красную бригаду» из четырех давних друзей. Внешне он был похож на комсомольского функционера средней руки — плотный, коренастый блондин в очках, — но в нем была сразу заметна харизма, категорически необходимая политику. Та самая напористая убежденность, которая позволяет манипулировать людьми, заставляя их совершать действия, никак не свойственные им самим.

«Террористы» сразу столкнулись с серьезной проблемой. В отличие от итальянских коллег, всегда имевших денежную и техническую поддержку из отдела «С» Первого Главного управления КГБ, у них не было ни оружия, ни взрывчатки. Все это можно было где-то купить, но нужны были деньги. Недолго думая, «террористы» двинулись по пути, указанному русскими революционерами, — и занялись банальным разбоем, причем в его самой рискованной и малоприбыльной форме.

«Красная бригада» выслеживала богатых кавказцев, засидевшихся в ресторанах, на темной улице их били по голове металлической трубой со свинцовым набалдашником. После этого забирали часы, золотые перстни и деньги. Итогом «революционной деятельности» стало четверо покалеченных и один труп. Еще один человек находился в тот момент в коме, но вряд ли имел шанс выжить.

Однообразность нападений позволила оперативникам быстро выйти на бандитов. Как только выяснилась политическая составляющая дела, то немедленно подключился и КГБ, и теперь «Красную бригаду» ждали самые суровые кары — вплоть до смертной казни.

Пустовит это понимал и уже начал «косить», изображая на амбулаторной экспертизе сумасшедшего. В качестве «бреда» он выбрал вариацию теории Родиона Раскольникова: есть unter- и ubermenschen, последние имеют право убивать первых. Теперь он ждал направления уже на стационарную экспертизу и советовался со мной — как с «экспертом» по психиатрии.

Мне его «бред» показался малоубедительным — уж слишком рассудочно он звучал. Однако предложить что-либо более «патологическое» я не мог. Как известно хотя бы из Ильфа и Петрова, переобуваться в воздухе и менять «бред» симулянту категорически противопоказано.

Мирную беседу с «террористом» прервал неожиданный вызов на этап. В тот момент в спешке я допустил серьезный прокол. Мы обменялись с Пустовитом контактными адресами, я дал адрес Любани, при этом не проследил, чтобы Пустовит адрес зашифровал. «Террорист» оказался плохим конспиратором и записал адрес в блокнот открытым текстом — что имело неприятные последствия.

Весной Любаня написала, что ее снова вызвали повесткой в прокуратуру. Думая, что это очередной допрос о диссидентах, Любаня, как обычно, повестку выбросила. На другой день за ней прислали машину и отвезли к следователю. Тот показал ксерокопию листа блокнота с ее адресом и потребовал, чтобы она «немедленно рассказала» о своих «преступных связях» с членами «Красной бригады».

Любаня, конечно, ничего не могла рассказать — ни о каких «бригадах» она никогда даже не слышала. Следователь целый час угрожал ей то одной, то другой карой и договорился до того, что ее «тоже расстреляют, как Пустовита». Любаня как раз затянулась сигаретой и закашлялась от смеха. Как дочь адвоката она знала цену таким угрозам.

Мне пришлось извиняться перед Любаней и подробно описать происшествие в подцензурном письме — в расчете на то, что, прочтя его, чекисты оставят свою обычную паранойю и примут правду за правду. Похоже, так и случилось, ибо больше Любаню по этому поводу никто не беспокоил.

Сам Пустовит ей не написал. Думаю, что к этому времени он уже сидел в камере смертников сызранской тюрьмы и писать ему о себе все равно было нечего[72].

— Шаг вправо, шаг влево считаются побегом. Конвой открывает огонь без предупреждения!

Снова долгое ожидание Столыпина на железнодорожных путях. Сил не было, я просто уселся в снег, думая только о том, как бы не застудить почки. В тройнике вагона я отправил этапную селедку сидевшим в соседнем тройнике особнякам и получил от них неприятное известие. Столыпин ехал в сторону, противоположную Самаре, — в Свердловск[73].

Не знаю, было ли это продолжением действия нейролептиков или шоком от новости, но, получив ее, я впал в состояние ступора. Этап на восток означал только то, что меня переводят в другую СПБ — но в какую?

Своими негнущимися мозгами я пытался сложить, как кубик Рубика, карту СССР. По ней получалось, что были три варианта: известная беспределом СПБ в Благовещенске, столь же кошмарная СПБ в Ташкенте и неплохая СПБ в Талгаре. Как обнаружилось позднее, нейролептики всего за неполный месяц сильно съели мозги. Иначе я помнил бы, что этапы в Среднюю Азию шли как раз через Самару — так ехал Солженицын, которого отправили в лагерь в Казахстан.

Из Столыпина через конвойного солдата я отправил письмо Любане (оно дошло).

Новая неприятность — меня выгнали из сумасшедшего дома и везут черт-те знает куда. Хотя догадываюсь — в Ташкент. Прощай, Казань. Вот тебе, бабушка, и «Архипелаг ГУЛАГ», как говорят диссиденты. Плохи мои дела, Любовь Аркадьевна, очень плохи. Доживу ли до весны, не знаю… Вот будет праздник у бесов всех мастей. Сколько еще можно терпеть, в конце концов? Мало кому столько достается. Уже шестая тюрьма, а еще будут седьмая и восьмая. И не так плохи этапы и тюрьмы, как страшно «лечение». За двадцать дней я был дважды на грани суицида. Господи, защити же меня! (21.XI. 1980)

Сейчас звучит, как цитата из протопопа Аввакума. И я, действительно, уже молился — как говорят, «в окопах атеистов не бывает». Суточный этап был очень тяжелым. Как назло, попался вологодский конвой — о чем с гордостью объявил сержант сразу, как всех загрузили. Вологодские конвои — с солдатами, говорящими на характерном северном диалекте, в котором «о» не заменяется московским «а», — были известны своей грубостью и жестокостью.

Так оно и случилось. На все просьбы арестантов ответом был только мат, несколько раз солдаты кого-то вытаскивали из клеток в коридор, где и били. Как обычно, вовремя не давали воды, не выводили в туалет. Сам туалет был загажен до невыносимости, ну, и, как обычно, там не было воды.

Как «невменяемого», меня этапировали отдельно в тройнике. Однако тройник ни одного километра не проехал пустой, туда запихивали кого ни попадя. За эти сутки перед глазами прошел почти по полному спектру весь уголовный мир. Колхозники в тулупах, сидевшие за мордобой и прочие дурацкие пьяные выходки; гопники из мелких городов, уголовники строгого режима, малолетки, всевозможные редкие экземпляры пород тюремной фауны — от сифилитиков до сотрудников МВД.

Свердловская тюрьма была больше похожа на вокзал — чем она, собственно, и была. Через Свердловск шли самые многолюдные этапы на Северный Урал и в Сибирь. Огромные камеры привратки. широкие коридоры — на развилке одного из них под потолком висел настоящий светофор. Всех новоприбывших ввели в огромный зал, на стене которого висела доска — обычная черная доска, какие бывают в школах. Надзиратель подсчитывал пополнение по головам, потом писал мелом на доске в ее левой стороне число прибывших, в правой — считались убывшие. Не успели все выйти из зала, как туда же стали загонять людей с нового этапа.

В предбаннике всех раздели догола и держали в холодном помещении, наверное, часа два, а то и три. Больше сотни голых мужчин дрожали, прикрываясь крошечными вафельными полотенцами. На секунду подумалось, что никакой бани и нет и всех просто загонят в газовую камеру. Где-то в голове шевельнулось что-то знакомое. Это была цитата из Воннегута:

Голые американцы встали под души у выложенной белым кафелем стены. Кранов для регулировки не было. Они могли только дожидаться — что будет. Их детородные органы сморщились, истощились. В тот вечер продолжение рода человеческого никак не стояло на повестке дня[74].

Бессмысленное ожидание скрасил один из осужденных по делу фирмы «Океан» — грек по фамилии Метакса. Дело было громкое, и Метакса легко дал ему раскладку, опровергнув многочисленные мифы. Один из них рассказывал, что будто бы по ошибке в рыбный магазин отправили банки селедки, предназначенные на экспорт, — куда была упакована черная икра.

На самом деле, фирма «Океан» была единственной в Советском Союзе, которой разрешалось заниматься экспортом в обход Внешторга, — его контролировал КГБ. Чекисты прочуяли, сколько денег они теряют, и занялись арестами — посадили и главу фирмы, и замминистра рыбной промышленности (его расстреляют). В итоге всем дали срока за взятки, конечно, вполне заслуженно, а фирма перешла под контроль КГБ, который уже мог брать взятки с западных бизнесменов, не опасаясь последствий.

После бани четверых из нас отправили в камеру транзитки №. 22 — туда, где сидели зэки на пересадке с этапа на этап. Она была просторной и неуютной. Сводчатое помещение на двадцать с лишним шконок, никакого света извне — все окна завешаны для тепла одеялами. Почти в каждом окне одно, а то и больше стекол были выбиты. От одеял, конечно, было мало толку — в камере свирепствовал холод, день и ночь приходилось жить в бушлате.

Самым худшим явлением в камере оказался сосед — зэк строгого режима по фамилии Перминов, который ехал уже третий раз с одной уральской зоны на другую. По каким-то причинам начальство ни в одной зоне не хотело его у себя держать. Причина обнаружилась очень скоро. Перминов оказался тяжелым психопатом. Сидел за наркотики, получил пять лет, в зоне прибавили еще довесок за попытку побега и нападение на прапорщика. Не прошло и часа, как Перминов начал скандалить с одним из соседей. На этот раз до драки не дошло — другой зэк тоже оказался «строгачом» и по виду был не зайка, так что ограничилось ором. Посмотрев на все это, я предусмотрительно занял место подальше. Меня все еще трясла неусидчивость, и мои прогулки в проходе между шконками могли в любой момент вызвать гнев психопата.

Ход мало помог. Через пару дней, стоило нам только остаться наедине, ибо прочие разъехались, как психопат начал по надуманным поводам орать на меня. Хорошо, если вовремя прибывал новый этап, тогда он переключался на новоприбывших. Иногда это заканчивалось дракой, Перминов был беспощаден и запросто, подтянувшись на шконке, мог начать бить сапогами в лицо лежавшего на нижней шконке зэка.

В этой камере транзитки я завис. Прибывали новые этапы, менялись соседи, вскоре уходя на этап. Психопат скандалил с новыми зэками, и, пока кто-то еще был в камере, я чувствовал себя в относительной безопасности.

Примерно через неделю действие нейролептиков стерлось. Вернулась способность думать, что-то неуютное начало сверлить мозг. И точно: перечитав определение суда, я вдруг обнаружил: Меру пресечения заключение под стражу отменить после доставки в специальную психиатрическую больницу.

Меня доставили в СПБ 28 октября, и, значит, с того дня формально я считался свободным человеком. Новой санкции на арест никто не выписывал — как мог я сидеть в тюрьме?

Как только это дошло до сознания, я взялся писать заявления, благо бумага и ручка были с собой. Увы, заявление никто не хотел принимать. Корпусной залетал в камеру подсчитать «контингент» ровно на секунду, отмахивался рукой — «завтра» — и исчезал. Пришлось крикнуть уже вдогонку, что объявляю голодовку, после чего он все-таки взял заявление и его прочел. Сказал, что передаст по начальству, — никакого эффекта это не произвело. Ни на следующий день, ни позднее.

Я уже собирался действительно объявить голодовку, как 3 декабря меня вызвали на этап. Всю ночь просидел в привратке, откуда к утру забрали всех, кроме меня, — меня же отправили в другую транзитную камеру.

Это был еще более мерзкий круг ада, чем камера № 22. В десятиместной полуподвальной камере ютились 13 человек, «лишние» спали на матрасах под нарами. Как и в камере № 22, окна были завешаны одеялами, висела мокрая духота. Вдобавок неизвестно откуда там полчищами летали комары (какой-то их предок подарил менингит Андрею Амальрику в 1970 году). Я провел ночь на полу на матрасе, притиснутый спинами других зэков, отбиваясь от комаров, на следующее утро услышал: «С вещами!» — нет, не на этап, снова в камеру № 22.

Там началась новая серия кошмаров. Мы остались с Перминовым наедине, и, хотя я занял заранее дальнее место, несколько раз в день он начинал маршировать мимо моей шконки и орать, обвиняя в каких-то мнимых нарушениях зэковских законов. Я уже не снимал сапог и ложился на шконку, намереваясь в случае чего бить его сверху ногами. В конце концов, драка неизбежно произошла. Ему удалось стянуть меня вниз со шконки, кулаком правой руки он ударил по лицу, и тут же ударил в грудь левой — в ней была зажата заточенная ложка.

Удар пришелся в кость и был неглубок, да и алюминиевая ложка — плохое оружие, пусть ее ручка для крепости и была заранее обмотана изоляцией. Я достучался до фельдшера, получил от него зеленку, но ранка загноилась, оставив на груди шрам. С того дня я перестал спать ночью — боялся, что Перминов может перерезать мне, спящему, сонную артерию. Для этого заточенная ложка годилась куда лучше, чем для колющих ударов.

К этому времени я уже заново научился думать и, наконец, правильно сложил в голове карту. По ней получалось, что иных вариантов нет и из Свердловска я мог уехать только в Благовещенск. Из правозащитных изданий я что-то знал о Благовещенской СПБ. Это было место, по сравнению с которым Казанская СПБ могла бы показаться приморским отелем. Заключенных там били — чего не было в Казанской СПБ, где дежурили санитары из надзирателей и зэков одновременно, — и хуже всего: там накачивали нейролептиками в огромных дозах. Что нейролептики могут делать с человеком, я уже знал по себе. Можно ли будет выдержать более высокие дозы? Неизвестно.

И что потом? После всех мучений доживать полоумным обитателем интерната для хронических психбольных, как кончил свою жизнь Варлам Шаламов? Даже если удастся восстановить мыслительные способности, стать инвалидом по психиатрии — без каких-либо перспектив и ожидая в каждые советские праздники очередной принудительной госпитализации? Ничего этого страдания не стоили.

Все это было очень рационально. Реально же на решение, которое я принял 5 декабря, больше всего повлияли жуткие условия свердловской пересылки, безнадежность ситуации, страх перед нейролептиками, затянутое ожидание нового этапа и нового набора мучений. В бушлате у меня было свежее лезвие бритвы «Нева», расколотое надвое, дабы не обнаружилось на шмонах. Вечером я переместился на нижнюю шконку, достал обе половинки лезвия, связал их ниткой. Слева на внешней стороне скатал, насколько это было возможно, матрас вдвое, чтобы кровь впиталась и не пролилась на пол.

Я не написал предсмертного письма. Предсмертное письмо — всегда трюк вроде зайца из шляпы. Расставаясь с миром, у человека не остается с ним связей — даже с близкими, дальними и тем более с врагами. Мне было абсолютно все равно, как отреагируют на все родители и даже Любаня — тем более Соколов, который, конечно, только порадовался бы.

Предсмертное письмо может быть также попыткой диалога с самим собой — чтобы окончательно вдавить себя в стенку. Мне этого не требовалось.

Вечером я дождался, когда зэки улягутся спать — кроме Перминова, в камере находились еще двое транзитников. Резать было больно, это пришлось делать резко, один порез и еще другой. Теплая жидкость растеклась по телу. Уже левой рукой я попытался для верности достать и вену на правой, но ослабевшая рука промахнулась, оставив надрез мимо вены.

Обычный звон в ушах стал нарастать, заглушая все прочие звуки, превращаясь в звенящий сплошной гул. Сознание затуманилось, поплыло, уже не было больно, тело потеряло чувствительность — или же это «Я» расставалось с телом. Потом гул начал так же гладко стихать. Наступила спокойная темнота.

К жизни меня вернула цепь случайностей. Один из соседей Перминова поднялся в туалет, чем его и разбудил. Перминов спросонья впал в раж, с кулаками потребовал, чтобы сосед от него перелег. Сосед забрал свой матрас и отправился в мой дальний угол подальше от греха. В проходе между шконками он наступил в кровь и бросился колотить в дверь, требуя фельдшера.

Надзиратели моментально отреагировали на магическое слово «вскрылся». Появился фельдшер, в свердловской тюрьме резаные вены не были чрезвычайным происшествием, так что меня не стали даже тащить в санчасть. Там же, в медкабинете на этаже, привели в себя нашатырем и оплеухами, фельдшер наложил швы — конечно, без анестезии, но было все равно, тела я не чувствовал. Надрез на правой руке не стали зашивать, просто залили зеленкой и заклеили пластырем. После всех манипуляций притащили назад в камеру. Заодно надзиратели устроили быстрый шмон и отобрали бритву.

Следующие полтора дня по инерции я пробыл в состоянии между жизнью и смертью, между бредом и реальностью. Периодически отключался из-за слабости — от потери крови, — кажется, ко мне подходил корпусной и еще кто-то в белом халате. Вроде бы он щупал пульс и измерял давление — возможно, это был врач или тот же фельдшер. Добрый татарин Шаяхмет — который вытащил меня с того света, — приносил пайку и подходил с миской каши или супа, которые я не мог есть, вычерпывая по паре ложек, не более.

Все прочее проходило мимо сознания. Не знаю, было ли это на самом деле или только казалось, но вроде бы в камере Перминов с кем-то снова дрался, вроде бы кого-то крутили менты и отволокли в карцер (но не Перминова) — не исключено, что все это было бредом или сном.

К вечеру девятого декабря я начал ходить и сам подошел к двери, чтобы вернуть миску с вечерней сечкой, которую съел уже всю. Сидя на полу, ждал баландера, медленно собиравшего по камерам миски. Над дверью бубнило радио, передавали новости, начинавшиеся с очередной встречи Брежнева с «трудящимися», потом шли обычные вести с полей, покрытых снегом, в конце передачи прозвучало странное сообщение: «Как сообщают информационные агентства, вчера в Нью-Йорке был убит известный певец Джон Леннон…»

Что-то знакомое царапнуло мозг: «известный певец» — кто это? И тут же вспомнилось имя. Оно прозвучало как будто с далекой планеты — там, где мы слушали Imagine и Mind Games, свободные и веселые. Шумные компании, танцы, девушки и вино — отсюда, из камеры свердловской тюрьмы, все это казалось галлюцинацией.

Миски собрали, я снова лег на шконку, и в голове звучали фортепианные аккорды из Imagine. Наверное, он тоже слышал перед смертью тот звон в ушах, что слышал и я. Только я остался в этом мире, а он ушел.

Реальность вокруг была ужасной, но в том состоянии реальность памяти для меня вдруг стала более явственной, чем камера тюрьмы. Все вспомнилось сразу: и радость музыки, и загадочное тайное ощущение от касания талии девушки, с которой под Imagine мы танцевали, и ощущение близкой общности с людьми, которые были некогда рядом.

Жизнь вдруг вернулась, просочившись в камеру с ее затхлой атмосферой и нервозностью, которую создавал психопат. Я явственно ощутил, что весь окружающий макабр — только иллюзия, и звучавшая в голове музыка была более реальной, чем все вокруг. Оказывается, «реальность» не то, что «вокруг», а то, что существует внутри тебя. Я вернулся в жизнь.

На следующий день Перминова, наконец, забрали на этап, и камера вмиг преобразилась. Зэки начали улыбаться, шутить, собрались снова в кучку рядом на шконках. Шаяхмет по мелочи мне помогал, дотащил матрас до другой шконки. Утром, пока я еще не был способен вовремя встать, Шаяхмет приносил пайку и миску с кашей. Еда в свердловской тюрьме была отвратной, но я ел ее уже всю — восставший из мертвых организм требовал калорий.

Я не знал, что тогда же в Свердловск приезжала мама, которая тоже тыкала начальство носом в определение, по которому меня никак нельзя было этапировать. Она пыталась сделать и передачу — ей не разрешили. Прямо из Свердловска она поехала в Москву, где сумела попасть на прием к Рыбкину — начальнику всех СПБ Советского Союза. Рыбкин был известный персонаж, в свое время он так же принимал и жену генерала Григоренко, которой при прощании сам подавал пальто. Рыбкин согласился, что этапировать меня было грубым нарушением законности, но, как обычно, только развел руками, объясняя, что КГБ он не начальник — да и закон не начальник над КГБ. Тем не менее в Свердловске тюремное начальство догадалось, что лучше поскорее сплавить меня подальше.

Двенадцатого числа вызвали на этап. На прощание Шаяхмет сделал мне очень ценный подарок — отдал свою казенную тюремную кружку, она позволяла не мучиться от жажды на этапе. Сам он получил два года за кражу каких-то автодеталей в гараже, где работал водителем, и рассчитывал скоро уйти на «химию». Низенький, кривоногий и некрасивый, этот постоянно улыбающийся мужик был точной копией Платона Каратаева, чем доказывал простую истину, что в каждом народе есть сволочи и добрые люди, на которых только и можно опереться, когда жизнь скручивает в штопор.

Дальше все покатилось быстро, как кубарем спускаешься с горы. В этом вращении, как в калейдоскопе, глаз выхватывал фигуры, которые тут же распадались, собираясь через некоторое время снова — форма была всегда одной и той же, менялись только цвета.

На этап обычно забирали к ночи. Долгие ожидания в привратке, иногда спокойные и нудные, иногда там начинались грабеж и разборки, кончавшиеся мордобоем.

Раздача этапной пайки знаменовала скорую погрузку в воронки. Я ехал «голым», припасы кончились, и весь рацион состоял только из хлеба — этапной пайки сахара едва хватало, чтобы подсластить кружку воды. За Уралом, вместо селедки, начали выдавать вонючую соленую мойву в пластиковых пакетах, есть ее было невозможно — тем более отмыть после нее руки.

В воронке иногда удавалось проехать в стакане, иногда запихивали в общий отсек.

— Шаг влево, шаг вправо считается побегом. Конвой открывает огонь без предупреждения.

Сотня людей сидит на рельсах, окруженная автоматчиками в белых тулупах. Солдаты держат оружие наизготовку, истерично лают овчарки. Пространство белого снега с сидящими темными фигурами освещается слепящим светом высоких железнодорожных прожекторов. И думаешь: «Я где-то в Сибири».

Оказавшись как-то с краю, глянул на стоявшего в двух шагах за спиной солдата. Лица его, спрятанного в тени шапки и поднятого воротника тулупа, было не разглядеть — зато прямо в лицо мне смотрело дуло автомата. Ровный черный кружок — где обитала смерть.

Конвой, действительно, открывал огонь без предупреждения. Два выстрела прозвучали треском, похожим на хруст ломкого сухого дерева, — когда какой-то дурак рванул в сторону товарных вагонов, мимо которых «контингент» гнали к Столыпину. Пули выбили щепки из досок красного вагона товарняка. Солдат стрелял мимо — то ли намеренно, то ли потому, что «беглец» уже упал. Он, видимо, зацепился ногой за рельс — ну, или догадался, что бежать дальше будет очень больно.

В Столыпине беднягу посадят в мой тройник, потом солдаты вытащат его в тамбур, где «в кружок» сильно изобьют. Он вернется без зуба и весь в крови, которая так и будет течь ручьем с разбитого лица, пока его не высадят из Столыпина на какой-то мелкой станции. «Беглец» был явно новичком в тюрьме и еще не знал, что если государство обещает тебя убить или сделать тебе больно, то оно обязательно это сделает.

Это был простой деревенский мужик, сидевший по мелкой статье, который даже толком не мог объяснить, зачем пытался бежать. Я часто думал, является ли стремление к свободе врожденным инстинктом или просто умозрительной концепцией. Знает ли теленок, проведший всю жизнь в загоне, что существуют и просторные поля, где можно резвиться и бегать? Этот инцидент вроде бы заставил поверить, что стремление к свободе присутствует изначально, каким бы иррациональным оно ни было.

Все поезда были одинаковы — грязные, темные, душные. Всюду в клетки Столыпина набивали под завязку, трамбуя зэков кулаками и сапогами.

Обычно сначала запихивали в общую клетку, потом делали шмон — на мне он заканчивался скандалом, который прекращал офицер, смотревший в личное дело. Политическая статья служила как бы «индульгенцией» и охраняла меня от грабежа и побоев конвоя. Потом закрывали в тройник, периодически на этапе начинались перетасовки, и я снова попадал в общую клетку. Иногда эти перебежки приходилось делать за этап по два — три раза.

— Двадцать, двадцать один, двадцать два…

— Начальник, некуда уже!

— Двадцать три, двадцать четыре…

Пару раз в общей клетке приходилось отбиваться от бакланов, которые имели свои виды на мои сапоги, шапку и прочую одежду. Я научился врать, и в ответ на притязания бакланов на шарф или брюки — «подогреть строгачей» — отвечал, что политический, так что могу греть только своих, иначе «не положняк». Бакланов это ставило в тупик, раз они даже пытались выяснить у строгачей, сидевших через пару клеток, что делать. Строгачи задали несколько вопросов по делу, после чего просигналили:

— Да хуй с ним, пусть живет, — в благодарность я отправил строгачам свой набор мойвы — его я все равно не ел.

В конце концов, все же переводили в тройник.

Тройник редко оказывался пустым. Туда пихали зэков, кого по правилам режима нельзя было этапировать вместе со всеми, вроде заключенных особого режима или малолеткок (последние живо интересовались «политикой»). Двое мальчишек из Дзержинска Горьковской области рассказали про восстание, случившееся в городе в прошлом году. Причина была банальна — милиция не по делу задержала парня и убила его в отделении. По словам попутчиков, после разгона негодующей толпы два дня город вооружался и собирался брать штурмом осажденный ГОВД, которого поджечь так и не смогли. Бежавшее городское начальство вернулось с батальоном ВВ-шников, который расчистил улицы.

Чаще в тройник попадали «сотрудники». На перегоне к Иркутску, где была расположена зона усиленного режима для «сотрудников», я оказался вместе с земляками из Самарской области. Молодой следователь прокуратуры из Тольятти Миша Гедеонов был студентом моих родителей — и даже попросил передать маме привет.

В отличие от челябинских сотрудников из камеры № 76, самарцы были очень злы на власть. Гедеонов объяснял, что в прокуратуре брали все, но показательную порку устроили именно ему — как еврею.

— Дурак я был, что не уехал вместе с сестрой! — сокрушался он. Его двоюродная сестра жила где-то под Тель-Авивом, но было уже поздно, и до воссоединения с семьей Гедеонову теперь надо было ждать что-то около восьми лет.

Моя политическая статья вызвала у него уважение. «Я всегда был ярым защитником системы. Но за полгода она сделала меня столь же ярым ее врагом», — чеканной формулировкой сказал он. Про себя я пожелал, чтобы и Иновлоцкий проехал до Иркутска в Столыпине (жаль, что сделать этого ему не удалось).

Зимний этап стал испытанием на прочность психики и организма. По мере того, как поезд продвигался дальше на восток, конвой грубил все больше, тычки и пинки становились все больнее.

С этапа на Красноярск я отправил еще одно письмо Любане. Любаньчик! Может быть, это и было тебе известно, но я узнал только сегодня, уже на этапе, что меня гонят в одну из самых жутких СПБ — Благовещенскую. Из рассказов о ней знаю, что обращение с заключенными там зверское, новичков «крестят» уколами сульфозина — просто для страха и боязни.

Словом, положение мое ужасно, испытываю соблазн просто суициднуть и навсегда уйти из этого кошмара решеток, этапов, пересылок и самого страшного — нейролептиков.

Больше ничего не осталось — ни любви, ни злости, ни страсти творчества…

Более всего утешаюсь мыслью, которая мне уже не раз помогала, а именно, что уйти из жизни я смогу всегда, так что не стоит торопиться, вдруг все еще обратится к лучшему.

Будущее мое неизвестно, настоящее кошмарно, но душа светла, и что бы со мной ни случилось, если даже и умру, то не воспринимай это как судорогу отчаяния. Ибо все мы в воле Божьей, и с ясным сознанием этого ей я себя вверяю. Ну и даже если мы и не встретимся, то в жизни будущей будем вместе. (13.12.1980)

В свое время теологически образованный Викентий объяснил церковный догмат, согласно которому Бог никому не пошлет невыносимого испытания. В тихом Институте Сербского это звучало убедительно. Однако с тех пор я достаточно видел, чтобы понимать, что это было не более чем утешение и миф. Я видел людей, растоптанных тюрьмой, и сам был столь же растоптан. Ожидание нового кошмара уже само по себе превращалось в кошмар.

Сибирь меня разочаровала пейзажами. Я ожидал увидеть непроходимый таинственный хвойный лес, где «лапы у елей дрожат на ветру», как пел Высоцкий, — но видел только знакомый и вполне проходимый смешанный лес, мало чем отличавшийся от подмосковного. Ели начинались гораздо севернее железной дороги, пусть в Сибири и любой лес называют «тайгой». Тут же от попутчиков выяснил, что существует сибирский диалект русского языка, параллельно ему, сибирский диалект проник и в язык тюремный. Здесь коридорного надзирателя — «попку», «копыто» — называли не менее уничижительно: «дубак» (или «дубачка» в женском роде). В бане местный зэк меня озадачил, когда попросил «вехотку» — в переводе это означало «мочалку».

— Шаг влево, шаг вправо считается побегом. Конвой открывает огонь без предупреждения.

Выгружали снова в снег между рельсами, воронки через них не могли никуда ехать. Иногда, сидя на снегу, приходилось долго ждать. Ночью в Чите, по разговорам, было ниже сорока градусов мороза, как назло, долго еще пришлось ждать воронков, почти час. За это время я успел обморозить руку — когда-то она уже была подморожена в юности, но на функциональности пальцев это не сказывалось, после нового обморожения началось новое воспаление, перешедшее в артроз, с тех пор два пальца перестали сгибаться.

В Красноярске от Столыпина до воронка пришлось нести на себе полупарализованного грузина. Бородатый мужчина был уже в летах и на воле занимался бизнесом, будучи «цеховиком» — хозяином подпольного швейного цеха. Позвоночник ему сломали в пресс-хате тбилисской тюрьмы, где таким образом из слишком упрямых выбивали деньги. Теневая экономика в Грузии была почти легальной, но в середине 1970-х новый хозяин республики Эдуард Шеварднадзе, видимо, решил, что «цеховики» недоплачивают, и начал кампанию уголовных преследований, под которую попал и мой попутчик. Кампания проводилась методом сталинского ОПТУ. «Цеховика» сажали в тюрьму и объясняли, что он не выйдет до тех пор, пока не заплатит нужной суммы. Жадных или несостоятельных отправляли в пресс-хаты, где деньги из них выбивали одним из десятка жутких способов, не снившихся и Ганнибалу Лектору. Об этом ранее я читал в документе «Хроники текущих событий» «О пытках в Грузии», — в Красноярске выяснил, что правозащитники знали еще далеко не все.

Грузину дали восемь лет и отправили отсиживать в лагерь для инвалидов — устроенный как бы в насмешку в сибирской глуши недалеко от полюса холода. ГУЛАГ вообще был Зазеркальем, но восемь лет держать в лагере инвалида, не способного сделать и шага, было уже совсем за пределами разумного.

В каждой тюрьме повторялась одна и та же сцена. В ответ на стандартный вопрос тюремных надзирателей: «Претензии к конвою есть?» — я вытаскивал определение суда и объяснял, что моя санкция кончилась в октябре и юридически я свободный человек. Первой реакцией был мат, потом все-таки удавалось передать определение кому-то из офицеров. Вслед за этим надзиратели исчезали, захлопнув дверь камеры привратки, все зэки отправлялись в камеру-транзитку, а я оставался сидеть до поздней ночи, пока ДПНСИ не определял, куда меня поместить.

Так выяснилось, что быть свободным человеком в тюрьме хуже, чем законно арестованным, и это только продлевало срок пребывания в привратке. Камеры где-то были чистыми, чаще грязными. В некоторых находился и толчок с краном, из которого можно было попить, утоляя жажду с этапа. Никого не смущало, что толчок был всегда загажен, и камера больше походила на общественный туалет. В Красноярске толчок еще был и забит, так что вонючая жижа ровно разливалась по полу.

Там же, в Красноярске, я впервые попал в камеру-признанку для тех, кого психиатрическая экспертиза признала невменяемыми. В той полуподвальной камере рулил молодой, незлой урка, с которым мы быстро поладили — моя политическая статья вызвала его уважение. Там же сидели еще два тихих мужика и петух, над которым урка ставил различные медицинские эксперименты.

Услышав из соседних камер, что будто бы от курения пластмассы «вставляет», петуху смешали табак с покрошенной пластмассой от колпачка ручки и заставили курить. Эксперимент закончился неудачно, пластмасса не торкала. Меня от этой процедуры мутило, но тюремный закон не был нарушен, а возмущаться — и драться — не было сил.

На подъезде к Иркутску строгачи в соседнем тройнике кеварили чифир и умудрились устроить пожар. Пламя прихватило фанерную обшивку вагона, краска полыхала, выбрасывая в коридор клубы черного ядовитого дыма. Конвой погасил огонь огнетушителем, потом им же огулял строгачей по ребрам. Бить серьезней не было времени, но офицер пообещал, что в СИЗО поджигатели сразу отправятся в карцер — и поделом за криворукость.

Иркутская тюрьма стала Коцитом, самым холодным местом гулаговского ада. «Екатерина строила, крепкая тюрьма», — уважительно вздыхали зэки. Похоже, им нравилось приобщиться к истории, хотя бы и в роли ее жертв. После уже обычного долгого ожидания в привратке меня, «свободного человека», отправили в спецкорпус. На мою беду, это случилось в субботу, 20 декабря. В коридоре дубачка дала выбрать матрас из валявшихся на полу. Ни матрасовки, ни одеяла, ни подушки к нему не полагалось.

Войдя в камеру, я сразу понял, что не вытяну здесь и суток. Рама окна была густо залеплена снегом, стены были покрыты изморозью, из выбитых стекол летели снежинки, в неярком свете невинно танцевавшие свой хоровод. Заснуть на верхних деревянных нарах означало проснуться в сугробе, нижние нары были просто бетонными топчанами и грозили неизлечимой болезнью почек. Единственное живое место у еле теплящейся батареи на бетонном полу было уже занято каким-то зэком.

Я сразу начал колотить в дверь, требуя положенных одеяла и матрасовки.

— Гребаный в рот, какое тебе одеяло? Жди понедельника, тогда дадут… — ответила дубачка через дверь.

Я разозлился. Вспомнив самарское КПЗ, развернулся спиной и принялся колотить по двери каблуком. Минут через пять дверь распахнулась, но, вместо ду бачки, там стояла команда тюремного SWAT — «веселых ребят» — с дубинками в руках. Дело приняло плохой оборот.

По возможности снизив тон, я попытался сказать, что требую только положенного, и повторял эти магические тюремные слова — «положено», «положенное» — несколько раз в каждой фразе. Все оказалось напрасно, никто не стал даже слушать. «Веселые ребята» скрутили за спиной руки, надели наручники — и, приложив наручники к стене, один из ментов с гиком стукнул по каждому сапогом.

Из глаз посыпались искры.

Я упал бы, если бы «веселые ребята» не держали меня в крепком захвате. Похоже, они знали, что делали. С поднятыми руками за спиной, меня оттащили на этаж выше в пустую камеру и бросили на голую шконку.

Жизнь — это полный курс по изучению боли. Высокая температура, аппендицит, зубная боль, почечная колика — и еще миллион ее разных вариантов. Я думал, что страшнее почечной колики боль просто быть не может. Нет, это была ошибка.

Боль от наручников, сжатых на голых костях рук, страшнее всего. Она тут же отключает мозг и тело, тело обваливается, как тяжелый мешок, боль стучит в голову. Сами руки теряют чувствительность, но электрический разряд от наручников бьет в темечко, не затихая ни на секунду, ударами отбойного молотка.

Весь час — максимальный срок в наручниках — я валялся на шконке, пытаясь хоть как-то ослабить их хватку. Ничего не получалось, при малейшей попытке сдвинуть наручники боль чувствовалась только сильнее и затемняла глаза. Каждая минута в наручниках отстукивала невидимыми часами в голове — хотелось кричать.

Потом я обнаружил, что плакал. От боли и беспомощности. Я был «свободный человек», и даже как арестант имел право на одеяло — но не мог и этого добиться. Я был unperson, никто.

Ровно через час «веселые ребята» сняли наручники и спустили меня назад в холодную камеру. Тут я смог глянуть на руки. Они представляли жуткое зрелище — опухшие и совершенно синие, особенно пострадала порезанная левая рука. Кольцевой шрам на ней заживал долго.

Почти тут же обнаружилась новая неприятность: шариковых ручек и конвертов, в которых я отправлял письма Любане с этапа, в мешке не было. Не нашлось и моего «тюремного паспорта» — определения суда.

Вариантов не было — в камере без меня оставался только один человек. Услышав кипеш, из соседней камеры постучали: «Земляк, у тебя там петух в хате». Я поднял соседа и приставил его к двери. Он врал, что ничего не брал, легкий шмон по карманам его бушлата тут же обнаружил и конверты, и ручки, но определения суда я не нашел.

Не знаю, как назвать то состояние — затмением или крайней степенью озверения. Я надел на плохо гнущуюся руку перчатку, напялил на нее ту самую алюминиевую кружку, которую мне подарил добрый Шаяхмет, и сунул ее под нос петуху. Он попытался вывернуться — я стукнул его между глаз.

Удар был несильным, но мы оба взвыли. Разряд боли от поврежденного сустава ударил до самого темечка, в глазах потемнело. Дай в тот момент петух мне ответку — я бы свалился на бетонный пол в нокаут.

Он же только сполз спиной по двери и начал копаться где-то в подкладке бушлата. Оттуда вынул сложенные вчетверо бумаги — мое судебное определение. Зачем оно ему понадобилось или же это был некий трюк тюремной оперчасти, тогда я еще не понял.

После этого все встало на свои места. Ситуация не предполагала к сантиментов. Я вышвырнул матрас сокамерника от батареи и положил туда свой. Петух молча устроился на нижних нарах, я надел шапку, завязав ее под горлом, и так лег спать. Ночью показалось, как будто кто-то трогает лицо, нет, не показалось — это были тараканы.

Я зажег газету и факелом осветил пространство за батареей. Оно выглядело кадром из фильма ужасов. В этом единственно теплом месте камеры бегали тысячи мелких тараканов. Не имею понятия, чем они питались и как там жили, но стоило лечь рядом, как они тут же стаями устремлялись на лицо — единственную открытую часть тела.

Не знаю, как меня не стошнило. Я привык спокойно относиться к клопам, мышам и крысам, населявшим все тюрьмы. Однако тараканы в огромном количестве все равно вызывали ужас, пусть иррациональный, ибо насекомое вроде бы и не могло причинить вред. Полночи потом, сложив газету в трубку, я выжигал их из-за батареи — погибшие падали, прочие быстро перемещались в безопасное место и застывали. Закончив свой маленький холокост, я лег спать. Вроде бы до утра меня никто не беспокоил.

Каждое утро я просыпался у батареи в простудном состоянии с температурой. На пересменке ловил пробегавшего мимо корпусного и требовал положенные одеяло и матрасовку. Все было тщетно, однако в понедельник меня все же перевели в соседнюю камеру. Там было на пару градусов теплее и даже имелся деревянный пол — но в камере не было свободных мест, так что со своим матрасом я снова устроился на полу.

Вместе со мной сидели четыре человека, все — осужденные строгого режима. Сокамерники страшно страдали от отсутствия табака. Мужики психовали, ругались. Собирали табачные крошки из щелей стола, чуть крошили веник, закатывали самокрутки — и курили эту адскую смесь. Спичек тоже не было, так что огонь добывали первобытным способом — катая вату.

Ее вытаскивали из матраса и скатывали в тонкий плотный жгут. Поверх него скручивалось еще несколько слоев ваты, потом стол освобождался от доминошек, кто-то брал в руку тапочек и начинал быстро и сильно гонять жгут по столу туда-обратно. В какой-то момент жгут разрывался пополам — из середины вился вонючий слабый дымок. Я только и радовался, что бросил курить еще в Казани.

Единственной привилегией «свободного человека» в тюрьме было то, что начальство старалось сплавить его с рук поскорей. Уже нигде меня не держали так долго, как в Свердловске.

Байкал проезжали в темноте, но поезд заметно замедлил ход и сильно сгибался на поворотах — дорога проходила прямо по скалам над озером, само водное пространство оставалось невидимым в темноте. За Байкалом пошли ряды бесконечных волнистых холмов, которые местные называли «сопками».

В Чите меня даже не стали поднимать в камеру, а спокойно оставили в камере привратки одного без еды и воды. Страшно хотелось пить, но не тянуло в туалет — видимо, дегидратация на этапе была очень сильной.

Я провалялся, вернее, пробалансировал, на узкой деревянной лавке до утра, находясь в состоянии между бредом от усталости и явью. Вскакивал, когда казалось, что снова над ухом орет Вася Усов — нет, это кричали из коридора. Через открытый волчок камеры увидел двух полуголых ребят, наверное, малолеток, всех в крови. Дубаки гнали их куда-то дальше по коридору. Возможно, это снова были те же малолетки из Рождествено.

Вечером в коридоре началось движение — собирали новый этап. За полчаса удалось достучаться до надзирателей, и после обещаний нассать им прямо в коридор через щели в двери, наконец, вывели в туалет. Там дали и напиться — жгуче-ледяной водой, еле струившейся из крана. От холода водопровод замерз, зэки потом рассказывали, что на втором этаже тюрьмы вода зимой появлялась только эпизодически.

Ожидая этапа, я пытался высчитать, сколько проехал в Столыпинах за прошедший год. Получалось больше 10 тысяч километров, четверть окружности Земного шара. Если бы Столыпин ехал в другом направлении, то я должен был бы оказаться где-то в Индокитае.

К полуночи в камеру завели трех зэков — все они ехали в Благовещенскую СПБ. По виду и поведению попутчики были вполне нормальными людьми. Круглолицый Илюха Конев сел за то, что подписался с друзьями на какую-то гопническую разборку — кажется, с кого-то хотели вернуть долг. Друзья устроили еще и поножовщину, Илюха в этом не участвовал, но законно был арестован как соучастник. Поскольку ранее Конев лежал в психбольнице, то подельники свалили разборку и нож на него как на невменяемого — и сами отделались условными сроками.

Худой, нервный, Саша Мещеряков ни минуты не мог сидеть на месте и все время тусовался по камере. Сначала показалось, что так он снимает неусидчивость от нейролептиков, но, нет, оказалось, у него просто «гонка» — обычная зэковская депрессия.

Самым спокойным был Володя Павельев — коренастый, лысоватый мужик лет за сорок. В СПБ он ехал во второй раз. Первый раз в 1971 году Павельев попал по мелкой статье, кажется, за подделку печати в чужом документе. В читинской тюрьме он умудрился получить еще и статью политическую. В тюрьме прошла серия избиений, возмущенные зэки написали текст политической листовки. Павельев был художник и в свою очередь вырезал деревянное клише, на котором распечатали примерно с сотню листовок. Они не только разошлись по тюрьме — зэки, выезжавшие на следствие, смогли разбросать листовки по городу через щели в воронках.

КГБ отнесся к делу серьезно и сурово наказал виновных — конечно, не виновных в избиениях, а тех, кто сделал это достоянием гласности. Тогда Павельеву добавили статью об «антисоветской агитации» и признали невменяемым, в СПБ он пробыл семь лет. Услышав, «семь лет», я вздрогнул.

Павельев освободился чуть более года назад, и в этот раз статья Павельева была серьезной — пусть чисто формально, ибо тяжелее «антисоветской агитации» статей в кодексе почти ничего не было. Павельев сел за убийство. Он вроде бы выглядел вполне психически здоровым человеком, но получил свой диагноз «от КГБ», так что психиатрам было уже не с руки его менять. Теперь, вместо лагеря, он снова ехал в СПБ и расстраивался: «Я лучше бы червонец в зоне отсидел, чем трифтазин жрать».

Я дотошно пытался расспрашивать его про СПБ, но все ответы звучали как-то противоречиво. «Кормежка нормальная. Но без подогрева загнешься. Условия ад — спят кто на полу, кто втроем на двух койках. А в маленькой камере нормально. Лекарства дают горстями и проверяют, не пить не получится. Но надо договариваться с санитарами, тогда особо не смотрят». В итоге я так ничего и не понял.

Ночью в камеру завели еще одного этапника, он был больным туберкулезом — причем в плохом состоянии. Его била лихорадка, до самого этапа он просидел в углу, закутавшись в бушлат, периодически только просил закурить, сам туберкулезник был «гол». Почему еле живым его возвращали в зону из лагерной туберкулезной больницы, было непонятно. Павельев шепнул, что, скорее всего, сосед уже не жилец, и его везли в зону, чтобы оттуда комиссовать. Смерть в лагере ухудшала отчетность, так что традиционно незадолго перед неизбежным концом полупокойников «комиссовали» и отпускали на волю.

— Шаг влево, шаг вправо считаются побегом…

Снова тот же вокзал, где только прошлой ночью я уже сидел на снегу, те же железнодорожные пути. Однако конвой оказался на порядок злее. Что офицер, что солдаты, не смолкая, орали и угрожали, и соседнего зэка, не успевшего вовремя присесть, конвоир просто сбил ударом приклада в затылок.

Вместе с туберкулезником нас посадили в тройник, на этот раз повезло, и больше туда никого не запихивали уже до самого Благовещенска. Туберкулезника, действительно, высадили где-то на местную зону. В ГУЛАГе как-то везло на встречи со смертниками.

Наутро в форточке появились сплошные ряды сопок, где-то они отодвигались вдаль, но были всегда в перспективе. Спать приходилось по очереди, после четырех суток этапа я находился уже в не совсем вменяемом состоянии, схожем с тем, в каком был между жизнью и смертью в Свердловске, ну, или в состоянии под нейролептиками. В то же время моментально, как кот, вскакивал при объявлении оправки или раздаче воды. Кружка снова была только одна на весь тройник. После туберкулезника долго тер края носовым платком — пусть это и мало бы помогло — и вымогал у солдата еще воды.

Этот последний трехдневный этап был самым тяжелым и долгим. Всю ночь вагон простоял на станции Сковородино. За ней начиналась пограничная зона, и солдаты-пограничники зачем-то обстукивали вагон, ну, или делали что-то еще — слышны были только удары молотков по кузову вагона.

Долгое стояние в Сковородине стало адом, в который превратился вагон, как только солдаты задраили форточки. Фиолетовый дым из коридора полез в легкие и заставлял кашлять, стоило чуть вдохнуть. В тройнике мы разделись до белья, оно тут же намокло — шлепок ладонью по лавке вызывал брызги, летевшие на сидевших ниже. Снова истерически кричали из клеток, и снова там кто-то упал в обморок.

В дантовской концепции ада меня раздражало постоянство наказания. Там предатель оказывался навечно вмерзшим в лед — и так избегал «прелести» нахождения в восьмом жарком круге, если являлся еще и взяточником. Похоже, гулаговское начальство тоже было несогласно с этой концепцией и выработало свой алгоритм ада, периодически отправляя подведомственных ему «грешников» то в горячий ад, то в холодный.

Потом пошли станции с названиями, как будто не принадлежавшими человеческому языку: Талдан, Магдагачи, Дактуй, Тыгда… Они звучали позывными с того света, и если где-то и есть дорога в сторону ада, то по ней должны быть места с названиями, примерно так и звучащими.

Остановка в городе Свободном была краткой. Это место известно тем, что там в лагере до 1934 года сидел философ о. Павел Флоренский, пока его не этапировали на Соловки, после чего расстреляли. Пребывание в концлагере в городе Свободный как бы добавляет необходимый элемент абсурда к биографии этого странного философа, пытавшегося в XX веке доказать, что Земля есть центр мира, вокруг которого вращается Солнце. Впрочем, убийство человека за то, что он написал книгу под названием «Столп и утверждение истины», само по себе абсурд в астрономической степени.

В Благовещенск поезд прибыл темным утром, часов в шесть. Тут уже не было послаблений, форточки не открывали — «не положено». Лучше бы было снова раздеться, но городской конвой мог появиться «без предупреждения» в любой момент. Разгрузка начиналась как раз с тройника, и стать последним в игре «без последнего» не хотелось. После обычных стонов, просьб и ругани вагон даже затих — похоже, что весь «контингент» стал жертвой теплового удара.

Опоздание конвоя на час — полтора было нормой, но редко опаздывали на дольше. Однако это было воскресенье, и солдаты сидели в казарме на «политучебе», которая была важнее всего — тем более самочувствия «контингента». Воронки появились только ближе к полудню.

Благовещенск — маленький город, всего 200 тысяч населения, и путь от вокзала был недалек. Однако, выскочив из столыпина насквозь мокрыми от пота, мы тут же промерзли и после двадцати минут езды уже дрожали от ядреного дальневосточного холода.

«Психов» выгрузили вместе со всеми в здании СИЗО, на территории которого СПБ и располагалась. Нас отделили, отправили в баню — это была какая-то странная баня, устроенная прямо на вахте, всего на четыре рожка. Мы долго сидели в предбаннике, пытаясь согреться, потом все же определили, что быстрее всего это получится под горячей водой, и, дрожа, стянули с себя одежду и залезли в душ.

Никто почему-то не торопил и вообще не появлялся. Сильно хотелось есть. Долго сидели, ожидая надзирателя, которого почему-то не было. Павельев догадался, что в воскресенье дежурный врач не хочет принимать новеньких, оставляя их ночной смене, — видимо, так и было.

Небо в окошке потихоньку гасло, зимой темнело рано, появились первые звезды. Конев с Мещеряковым сидя дремали, я расспрашивал Павельева о Благовещенской СПБ, сверяя это с тем, что знал из правозащитных изданий. Уже после того, как о СПБ начали писать в прессе, выяснилось, что правозащитниками она была описана довольно точно. И, как там и говорилось, Благовещенская СПБ была одной из худших СПБ Советского Союза.

Специальная психиатрическая больница МВД в Благовещенске была создана в 1965 году, в первую волну наплыва «карательной психиатрии». Под нее приспособили здание, и так уже служившее тюремным нуждам, — «крытую» тюрьму для отрицаловки из дальневосточных лагерей.

Особых изменений это не потребовало. Разве что шконки заменили больничными кроватями, сваренными из толстых металлических труб, и сняли с окон зонты — но этот акт гуманизма тут же обнулили, поставив на окна с внутренней стороны мелкую сетку. Из-за нее камеры лишились вентиляции, а в зимнее время — еще и видимости, ибо недосягаемые для зэков стекла зарастали за зиму толстым слоем изморози. Правда, во двориках в подражание обычным психбольницам разбили газоны и поставили грибочки — для тени в знойные летние дни.

Первоначально в СПБ было только два отделения, в них находилось менее двухсот человек. Однако находилось подолгу: комиссии в то время случались только раз в год. Выписывали редко, так что почти все зэки «первого призыва» досидят до начала 1970-х.

Еще в 1960-е Благовещенская СПБ приобрела печальную славу пыточной. Здесь почти каждого нового зэка протаскивали через курс сульфозина и аминазина. Применяли и скипидар, который кололи внутримышечно.

Кроме сульфозина и скипидара, в Благовещенской СПБ с самого начала применяли и «кулазин», как называли его зэки, — ну, или попросту избиения. В Казанской и Ленинградской СПБ в коридорах всех отделений дежурила пара из санитара-зэка и надзирателя — сотрудника МВД, который не давал зэку особо распускать руки. В Благовещенске все было иначе. Здесь и днем и ночью «контингент» был в полной власти санитаров-зэков, которые колотили всех по своему усмотрению — ну, и по указаниям медсестры.

Условия были таковы, что в 1970 году из Благовещенской СПБ бежал политзаключенный Алексей Андреев. Он бежал не на свободу, а только для того, чтобы доехать до Москвы и сдаться там в МВД, умоляя отправить его в любую другую СПБ. Просьбу уважили, и Андреев досиживал свой срок в тоже не лучшей Сычевской СПБ — но ни разу о побеге не пожалел.

Тотальный беспредел, конечно, не довел до добра. В СПБ разразился кровавый бунт. В 1972 году санитары Второго отделения вытащили в туалет на экзекуцию зэка. Тот оказался лагерником и давать себя бить не собирался. Зэк выломал кусок водопроводной трубы и им проломил череп одному из санитаров. На сигнал тревоги сбежались санитары из других отделений, тем же куском трубы они забили зэка насмерть. В отделении начался бунт, заключенным удалось выломать двери двух камер, и они сцепились с санитарами, превратив коридор в поле битвы.

На подавление бунта пришлось вызывать солдат из соседней части внутренних войск. В тот же день еще одного зэка забили насмерть, прочих участников положили на вязки и долго кололи.

После бунта бить стали меньше, и уже никого не заколачивали до смерти. По-прежнему били, ломали челюсти и ребра, выбивали зубы, но не убивали.

В 1970-х в дополнение к избиениям и нейролептикам на зэков надвинулась новая напасть — перенаселение. Как и прочие СПБ, Благовещенская имела свой четко определенный географический «ареал»: весь Дальний Восток и Сибирь восточнее Иркутска, что составляло чуть ли не половину территории СССР. Мест в СПБ, рассчитанной всего на двести человек, не хватало. Спали по трое на двух сдвинутых койках, а совсем невезучие располагались на матрасе на полу.

Так СПБ начала расширяться. В 1970 году к главному зданию была сделана первая пристройка в два этажа, нижний заняли кухня и столовая, а на втором поместилось Третье отделение; численность заключенных СПБ дошла до трехсот человек.

Еще через два года было открыто Четвертое отделение, но не в самой СПБ, а в шести камерах СИЗО. В камерах при этом ничего не меняли: даже зонты так и оставались на окнах, и «освобожденные от уголовной ответственности» пациенты спали на двухэтажных шконках. В этом крошечном и нелепом Четвертом отделении была своя символика, знак и направление роста самой тюремной психиатрии. Если до того она, как дитя, забавлялась с заключенными, подчас их наказывая, подчас балуя — грибочки во двориках, газоны, прогулки по два часа, — то с начала 1970-х произошла метаморфоза. Грибочки во двориках спилили, траву газонов повыдирали с корнем, прогулки сократили до 30–40 минут в зависимости от времени года.

Новые «особо опасные душевнобольные» все прибывали, и с 1972 года СПБ начинает быстро разрастаться. Сначала надстроили еще один этаж над столовой, поделили его на три камеры, и из СИЗО туда вернулось Четвертое отделение. Оно получилось кривым, темным и запутанным: две маленькие камеры и один «коровник» на сорок человек. При этом пришлось заложить кирпичом окна двух камер Третьего отделения — они так и остались без света, только с лампочками. Места для сортира в Четвертом отделении не нашлось, зэков гоняли в уборную Третьего отделения.

Здание для Пятого рабочего отделения вообще не стали строить. Под него приспособили овощехранилище. Картошку и прочие овощи вывезли, в помещении поселили «пациентов». Там устроили четыре темные и холодные камеры, промерзавшие настолько, что зэкам даже разрешали сидеть в камерах в бушлатах. В Пятое отделение поселили заключенных-строителей, работавших на стройке нового трехэтажного корпуса, примыкавшего к корпусу СИЗО.

В новом корпусе разместилось сразу все: и швейный цех, и столярная мастерская, колотившая гробы, и помещения для санитаров СПБ, и Шестое рабочее отделение. Возведенное руками заключенных, здание построено было из рук вон плохо. Зэки все делали халтурно. Кирпичи клали на промерзший цемент, засыпали пространство между стенами строительным мусором вместо глинозема, стены получались кривыми, а полы неровными.

Егор Волков, работавший на стройке, вспоминал, как предупреждал бригадира Кулеша: «Зимой все стены промерзнут, будет как на Северном полюсе». Кулеш отвечал: «Если закончим в срок, то уйдем на следующую комиссию. Тут надо о себе думать». Кулеш и вправду в следующую комиссию ушел — после чего еще три раза возвращался в СПБ в те самые промерзающие камеры, которые сам и строил, — чем отработал свою карму сполна.

Начальство на эту халтуру смотрело сквозь пальцы. Еще хуже получилось при строительстве Седьмого и Восьмого отделений. Их приклеили вплотную к главному корпусу, причем пристройку сделали трехэтажной, но по высоте она оказалась почти вровень с двухэтажным старым корпусом. Это удалось за счет простого фокуса: потолки там сделали гораздо ниже, чем положено по строительным стандартам.

Восьмое отделение оказалось наихудшим. Летом в его камерах было нечем дышать, зимой за ночь пар замерзал на потолке и, оттаяв утром, капал вниз на людей и в миски с супом (ели, накрывшись бушлатами с головой — тогда капель хоть не попадала в миски). Как и в Пятом отделении, зимой там спали под бушлатами поверх одеял, утром в камере стоял громкий кашель — зэки были насквозь простужены.

На этом расширение СПБ закончилось, ибо больше расширяться стало некуда. С одной стороны была улица, с другой — военная база. Зэков начали напихивать в камеры до предела, а то и сверх.

Ко дню моего прибытия в СПБ там сидело уже более семисот заключенных. Чуть больше половины «контингента» прибывало из СИЗО. Больше трети привезли в СПБ из лагерных психбольниц — где они оказались, досыта отведав всех прелестей ГУЛАГа и потеряв в результате рассудок. Это были самые несчастные люди: многие из них уже почти досидели свои срока — но после прибытия в СПБ «срок» обнулялся. В СПБ он был «резиновый», так что многие на три — четыре года пересидели свои срока по приговору суда. Еще кого-то переводили, минуя СИЗО, прямо из обычных психбольниц.

Причины многократного роста «психиатрического ГУЛАГа» легко понять, оценив разницу в «контингенте» в начале 1950-х и в начале 1980-х. Как описывал Владимир Гусаров, в Казанской ТИБ было только две категории «контингента» — политические и убийцы. В мое время убийц было чуть больше трети, еще треть сидела за различные «тяжкие преступления», в том числе и драки, ну, а прочие могли быть кем угодно — от мелких воришек до совершивших преступление по неосторожности.

Конечно, присутствовал и «контингент» политический — кто-то по соответствующей статье, кто-то за попытку побега в Китай, кто-то по уголовным обвинениям. Политических в СПБ постоянно находилось десять — пятнадцать человек, почти все в здравом уме и рассудке, так что и «политический» здесь, по умолчанию, означало «нормальный».

«Вечным» политзаключенным Благовещенской СПБ, постепенно становившимся еще при жизни легендой, был Егор Волков — бригадир строителей из Находки, арестованный в 1967 году за организацию забастовки. Тогда его бригаду отправили на объект, который по отчетам был уже закончен. Фонды были потрачены — не исключено, что просто разворованы, — так что, отработав месяц, рабочие не получили ни копейки зарплаты.

Две бригады бросили работу, отправились в горком партии, где доказали свою правоту кому-то из начальства — после чего получили деньги. Однако на следующий месяц картина повторилась. Тут уже рабочие, и Волков в первую очередь — ибо как бригадиру отвечать перед рабочими приходилось ему — возмутились не на шутку.

Они снова отправились в горком, но уже к первому секретарю, пробившись сквозь милицейскую охрану, и в кабинете объявили, что никуда не уйдут до тех пор, пока не получат своей законной зарплаты.

— Что нам делать? — спрашивал Волков перепуганного секретаря. — Мужикам идти воровать, а бабам — на панель?

Кроме этого, резкий на язык Волков наговорил еще много плохих слов про КПСС и вообще про советское государство. В итоге зарплата была выплачена, но через две недели Волкова арестовали за «устное распространение клеветнических измышлений». Сажать в лагерь бунтаря и явного лидера КГБ побоялся, его признали «невменяемым» и отправили в СПБ.

Здесь Волков прошел по всем кругам ада. Его кололи, наверное, всеми имевшимися в арсенале психиатров нейролептиками, заодно сульфозином и скипидаром. Новопоступавшие нейролептики сначала назначали ему, причем в немалых дозах. По природе крепкий, Волков в СПБ перенес туберкулез и еще с полдесятка вызванных медикаментами болезней, включая язву желудка и гепатит, но не сдался и виновным себя признать отказывался — до самого конца.

Дважды Волкова освобождали из СПБ, отправляя в обычную больницу, и дважды оттуда его снова возвращали в СПБ. В конце концов, догадавшись, что нашла коса на камень, Волкова оставили в покое, перестали давать нейролептики и поместили в лучшее, Шестое, рабочее отделение. Там он проходил «лечение» методом, который как психиатры, так и зэки называли с изрядной долей иронии «стенотерапией».

Инженер из Якутска Николай Ганыпин не был так удачлив. Он уже отсидел десять лет в сталинских лагерях, получил реабилитацию, но писал мемуары, за что и угодил снова за решетку в 1969 году. Пробыл в СПБ он недолго: на другой год его выписали уже в предсмертном состоянии — рак желудка. По слухам, Ганьшин скончался еще в приемном покое обычной психбольницы, не дойдя до отделения.

С самого основания СПБ там находился Григорий Яндышев — бывший военный летчик, попавший в плен еще во время Финской войны. За это он отсидел пятнадцать лет вплоть до реабилитации при Хрущеве, а в 1964 году был арестован снова. Психиатрический ГУЛАГ оказался для него похуже сталинского: Яндышев уже не вышел из него на свободу и умер в СПБ в 1971 году.

По «второму кругу» в СПБ оказался и другой сталинский зэк — бывший простым рабочим, экономист по образованию, Дмитрий Рябованов из Хабаровска. Рябованов принадлежал к довольно многочисленной в СССР секте «истинных ленинцев», считавших, что Сталин «исказил ленинизм». Для исправления «искажений» вместе с другими рабочими Рябованов устроил марксистский кружок, где в основном занимались чтением классиков марксизма. Когда в 1968 году КГБ потребовал прекратить этим заниматься, Рябованов написал письмо Брежневу, жалуясь, что на заводе «за разъяснение трудов Энгельса, Маркса, Ленина преследуют всевозможными средствами» — чем и подписал себе ордер на арест.

Еврей из Биробиджана Евгений Шахнюк сел в восемнадцать лет за распространение «сионистских листовок». Он пробыл в СПБ пять лет, и в декабре 1980-го еще там находился — его выпишут в общую психбольницу через месяц после моего приезда.

Пять лет пробудет в СПБ и капитан дальнего плавания из Владивостока Саламат Чураев. Его «преступление» заключалось в том, что в 1976 году во время стоянки в заграничном порту он без разрешения ответил на приглашение капитана стоявшего рядом американского торгового судна — и отправился в гости к американцам. По прибытии во Владивосток Чураев попадет под пресс гэбистской «профилактики»: его понизят в должности, снимут с заграничных рейсов, исключат из партии. Гордый чеченец будет жаловаться, на партсобраниях наговорит много криминального — за что и получит статью 190-1.

Довольно много политических попадало в Благовещенскую СПБ, будучи арестованными при попытке перейти китайскую границу. За редким исключением, никто из них не собирался жить в Китае, но по неизвестным причинам считал, что оттуда можно будет уехать дальше — в США, Канаду или Австралию. Полагать, что коммунистический Китай не совсем «коммунистический», было наивной иллюзией, за которую беглецам приходилось дорого платить. Китайские власти доброжелательно относились к тем, кто соглашался жить в Китае, но выдавали СССР всех прочих.

Кандидат физико-математических наук Штерн прожил в Китае пять лет, пока трудности адаптации к китайскому режиму не заставили его добровольно вернуться назад в 1972 году. Следующие пять лет Штерн провел в СПБ, после которых маоистский Китай уже казался ему раем.

Как бы с целью сохранения вселенской симметрии в Благовещенскую СПБ отправляли и беженцев с другой стороны — китайцев и северокорейцев. В СПБ китайцы и корейцы имели VIP-статус иностранцев. Они сидели в отдельных камерах, получали лучшую еду, а главное, несмотря на психиатрические диагнозы, им почти не давали нейролептиков. Рассказывали, что один кореец, имевший в свое время несчастье побывать в корейских лагерях, весьма положительно отзывался о СПБ, говоря, что не только в лагере, но и вообще никогда в жизни так хорошо не кушал. Больше всего кореец боялся депортации на родину. Похоже, именно это с ним и случилось, так что уже никогда в жизни ему не пришлось так хорошо и славно питаться, как в СПБ, — да и вообще вряд ли он остался жив.

Где-то в середине 1970-х по ГУЛАГу пошел слух, будто бы в Благовещенской СПБ находится старый швед, который не помнит своего имени и по внешним приметам мог быть Раулем Валленбергом. Эта информация попала в правозащитные издания и оттуда — на Запад. Как выяснилось, слух был обычной гулаговской «парашей» — никакого шведа в Благовещенской СПБ никогда не было.

Зато там побывал странный американец, который поставил своей жизненной целью объехать земной шар «зайцем» без билетов и виз. Его «выловили» во Владивостоке из трюма судна, возвратившегося из Латинской Америки. Американец пробыл в СПБ недолго, был депортирован — за него по крайней мере можно быть спокойным, он вряд ли оказался в американской тюрьме.

С самого основания СПБ ее бессменным начальником служила подполковник МВД Людмила Бутенкова. На своем посту она пересидела всех советских правителей начиная с Брежнева, поставив тем самым своего рода рекорд — к сожалению, не занесенный в Книгу Гиннесса. Рекорд был достигнут несложным путем: муж Бутенковой сам служил на высших должностях в управлении МВД.

Павельев описывал Бутенкову довольно невнятно. «Крупная баба каштанового цвета, незлая…» — сам того не зная, повторял он известный тезис Ханны Арендт о «банальности зла». Как представитель преступного мира Павельев был более точен в описании золотых украшений Бутенковой. Она вся ходила в золоте: золотыми были ее сережки, очки, перстни и даже зубы. Золото Бутенкова добывала сама. СПБ была своего рода ее персональной золотой жилой, которую она в меру возможностей и разрабатывала.

Источников дохода было три, а то и больше. Как и во всех психиатрических учреждениях, где находились принудчики, всегда можно было получить подарок с тремя нулями за выписку поскорее. Объективных критериев не было, контроля тоже, не было и ответственности. Так что достаточно было только не зарываться и делиться деньгами по иерархии.

Другой золотой жилой были швейные мастерские. Они производили, кроме прочего, медицинские халаты и простыни, излишек которых какими-то левыми путями отправлялся в магазины.

Наконец, СПБ была еще и складом продуктов. Регулярно туда поступали туши мяса, рыба, масло, сахар — все это можно было легко «списать» и отправить куда-нибудь в деревни, где не очень опрятного вида кавказцы в телогрейках прямо из автофургонов продавали еду обрадованным голодным гражданам. Скрыть это от посторонних глаз было невозможно, посему всем сотрудникам СПБ за молчание выдавался карт-бланш на воровство — и редко когда врач или старшая медсестра уходили со смены без авоськи с продуктами.

Как и Бутенкова, психиатры СПБ большей частью попадали туда по блату через знакомства и родство с офицерами МВД. Муж зама Бутенковой — Галины Шестаковой — также служил в УВД. Опером СИЗО работал муж врача Третьего отделения, миловидной Екатерины Ягдиной, кто-то из психиатров сам ранее работал в ГУЛАГе. Так, начальника Восьмого отделения Дмитрия Прокопчука зэки помнили еще фельдшером на местной зоне. Каким-то образом он получил высшее медицинское образование и через несколько лет выплыл в СПБ уже как психиатр. Особой метаморфозы не произошло. Прокопчук был известен как садист и общался с «пациентами» примерно так же, как некогда с лагерными зэками — не стесняясь и мата.

Зэки терпели, ибо жаловаться им все равно было некому. В отличие от лагерей, откуда дозволялось писать письма в прокуратуру, суды, а то и в Верховный Совет, ничего этого из СПБ не уходило. Зэки СПБ были unpersons. За двумя заборами — внешнего периметра СИЗО и еще внутренней стены — СПБ функционировала как независимое государство со своими законами — включая свой уголовный кодекс, содержащий смертную казнь. Это была некая микроверсия «Дальстроя» — той самой Колымы, где в сталинское время была только одна власть — его начальник — и никто из зэков не имел никаких прав, включая право на жизнь.

СПБ была одной из бесчисленных земных версий Гадеса, где бродили не люди, а тени — ну, только с той разницей, что тут они большей частью лежали, ибо побродить в камерах особо было негде.

Туда мы и отправились, как только дождались надзирателя-Харона, который в этой версии мифа переводил unpersons в Гадес посуху от двери до двери. Он появился уже затемно, часов в семь — как раз успевая сдать свою смену — ну, и заодно лишая нас ужина. Собственно, нашему статусу это и соответствовало — нечего было кормить тени покойников. По тропинке тюремного двора мы побрели за ним гуськом —

Первое отделение Благовещенской СПБ

28 декабря 1980 года

Надзиратель провел нас по дорожке к внутренней высокой стене из серого кирпича. Над стальными воротами висел выписанный крупными буквами лозунг: «Труд есть первая и естественная необходимость человеческой жизни». Разные вариации «Arbeit macht Frei» висели во многих местах ГУЛАГа, но над воротами психиатрической тюрьмы этот трюизм невольно заставлял вздрогнуть. В памяти сразу возникали образы истощенных зэков Освенцима, лохмотья и процедура селекции новоприбывших заключенных. Как оказалось, селекция и лохмотья нас вскоре и ожидали.

Мы вошли в здание, поднялись по лестнице на второй этаж. Лестничный проем был неширок, но на всякий случай перегорожен сеткой, дабы никто не догадался прыгнуть вниз. Прорванная в сетке дыра указывала на то, что кто-то все равно решил это сделать — хотя, судя по размерам дыры, так и остался висеть между этажами вниз головой, не осуществив своего замысла.

Высокая стальная дверь направо вела в Первое строгое отделение. Надзиратель сдал нас дежурной медсестре и исчез. Мы стояли вчетвером, как котята, оставленные без матери, прижавшись к двери. Перед нами был коридор тюрьмы, построенной еще в середине века, — признаком этого были высокие потолки и закругленное сверху окно в торце коридора. Такая архитектура была тюремным вариантом сталинского ампира. По обеим сторонам шли обычные тюремные камеры — стальные двери, волчки, кормушки…

Несколько камер стояли без дверей — их заменяла вогнутая внутрь крупная стальная решетка. Это были строгие палаты для тяжелобольных, а также самых строптивых, ну, и надзорная камера для новоприбывших. Противно пахло кислой капустой — ужин только недавно закончился. Было холодно и душно.

В коридоре вышагивали двое капо, одетых в черную униформу и сапоги. Медсестра вызвала их на подмогу принимать новых обитателей этого странного места. По одному нас начали выкликать в процедурную.

Сразу раздели догола, оставив только носки — которые в ГУЛАГе почему-то всюду были дефицитом, от карцеров до СПБ. Вместо одежды я получил пару желтого застиранного белья — рубаху и кальсоны — и тонкую серую пижаму. Как будто нарочно, белье оказалось на размер больше, тогда как пижама, наоборот, сильно жала под мышками, и брюки на целую ладонь оказались короче кальсон. Рукава куртки были коротко отрезаны, видимо, когда залатать дыры на локтях становилось невозможным, рукава просто отрезали чуть выше — ну, и, конечно, на разную длину. Завершали этот клоунский костюм жесткие тапочки — оба гигантского разного размера. В одном из них в ногу сразу впился гвоздь.

После переодевания медсестра принялась за разбор имущества. Одежда полетела в мешок, который сдавался на склад, туда же отправлялись и книги. Фотографии, письма и все прочие бумаги полетели в другую кучу.

— Не положено…

Это было дико. Все бумаги многократно проходили шмоны в СИЗО и вроде бы считались законной собственностью заключенных — но только не в СПБ. Прямо в процедурке стояла печка-буржуйка, низенькая толстая медсестра в телогрейке поверх халата автоматическим движением прямо на глазах закинула письма и фотографии Любани в печку и тут же отвлеклась, записывая что-то в журнал. Я смотрел, как огонь охватывает фотографии. Фото Любани, державшей своего рыжего кота, подхватило огонь краями, потом по фотографии расползлось коричневое пятно, сначала кот, а потом и Любаня исчезали в пламени. Я стоял — и ничего не мог сделать.

В камере-надзорке были восемь человек, на которых приходилось только две койки — новоприбывшим предстояло разместиться на полу. Кинули матрас, одеяло и подушку без наволочки.

Окно камеры было покрыто толстым слоем изморози, иней покрывал всю внешнюю стену. От нее по камере расползалась талая лужа.

Зэки вяловато задали обычные вопросы — откуда? статья? Кто-то удивился:

— Так ты с Запада?.. — так на дальневосточном диалекте называли здесь европейскую часть СССР.

Заключенные выглядели хуже, чем в Казанской СПБ. Все были одеты в клоунские костюмы вроде моего, лишь один высокий парень щеголял ярко-розовой фланелевой пижамой с еще более клоунским рисунком каких-то уточек. Звали его Володя Чирков, он не был новичком — сидел в СПБ полтора года и оказался в строгом отделении за ссору с медсестрой в рабочем отделении. Как рассказал Чирков, эти дурацкие пижамы тамошние зэки получили после того, как их накрыла эпидемия педикулеза. Тогда им и выдали сшитые здесь же пижамы из ткани, предназначенной для детских больниц.

Зэки были сильно заторможены. Все получали как минимум аминазин, еле держались, поклевывая носом после вечерней дозы. Я сел на матрас, свернув его в рулон. Конев, Павельев уже были здесь. Для последнего процедура была привычной — но только не для новеньких.

Когда-то это было пыткой инквизиции. Однако что-то произошло — примерно, как в свердловской тюрьме, когда я потерял чувствительность и приобрел способность «выходить из себя». Неожиданно всю эту картину — холодная камера, валяющиеся на полу зэки, иней и холод — я увидел как бы со стороны, из верхнего угла помещения. Видел себя, сидевшего на корточках у батареи, — только это был некто другой, чьи ощущения «Я» рассматривало, как чужие, и даже без особого любопытства. И холодные капли, падавшие на голову, тоже не вызывали никаких ощущений. Не чувствовалось ничего: ни голода, ни унижения, ни холода. Все это было не со «мной», «Я» только наблюдал за этим со стороны.

— Табак не трогайте! — донеслось из процедурки. Это возмущался Саня Мещеряков, вслед за этим мы услышали невнятный шум и крики.

— Не положено! Санитар! В строгую!.. — голос медсестры.

Потом донесся шум борьбы — Мещеряков, кажется, пытался с санитарами драться. Хлопнула дверь — Саню мы больше не увидели, он так и остался в «строгой» камере, где его привязали к койке и вкололи тот самый «коктейль Андропова».

Наверное, и я стал бы возмущаться — если бы не приехал из другой СПБ. Там я уже выучил категорический императив: всегда молчать, что бы с тобой ни делали. Поэтому я сидел в надзорной камере, а несчастный Мещеряков валялся в «строгой», крепко привязанным к койке в бреду после уколов.

Ближе к отбою новеньких начали вызывать на беседу с дежурным врачом. Сначала Конева, потом Павельева — тот вернулся весь синий:

— Ну, повезло — Галоперидол дежурит, бля…

Галоперидол было прозвищем Вячеслава Белановского, начальника Четвертого отделения и, по описанию Павельева, садиста.

Примерно через полчаса после возвращения с «беседы» Конева и Павельева вызвали в процедурку. Оба получили аминазин.

Последним вызвали меня.

Белановский сидел в кабинете на первом этаже. Санитар устроился на стуле за моей спиной и звонко поигрывал в руках своим огромным ключом. Белановский — высокий молодой блондин в белом халате поверх формы МВД — долго не обращал на меня внимания, читая бумаги личного дела.

— Так ты антисоветчик? Клеветник?.. Вас расстреливать нужно… — наконец он поднял голову. — Ничего, мы тебя быстро отучим, только попади ко мне в отделение…

— Да я книгу написал…

— Девять грамм тебе, как говоришь, за книгу. Пасквиль! Родина вас кормила, воспитывала, а вы клевещете…

Далее следовал монолог, который Белановский произносил со злостью, объясняя, что таким, как я, вообще не надо жить, и жаль, что прошли те времена, когда за это полагался расстрел. Он был искренне раздражен, в голубых глазах не было заметно никакого врачебного интереса, и из всех человеческих чувств там искрилась только злость.

За все время в ГУЛАГе я не получил большей дозы ненависти и грубости, чем сейчас. Общаться приходилось с чекистами, надзирателями, следователями прокуратуры, в конце концов, я разговаривал с генералом КГБ Ландау — но такой бешеной ненависти и откровенного желания убить прямо сейчас и на месте не встречал никогда. И это исходило от человека, который считался психиатром.

Я уже не возражал и сидел, напрягшись, ожидая, когда он произнесет названия назначенных лекарств. Примерно с полчаса я выслушивал злобные выкрики Белановского, краснея от напряжения и подавляя в себе позывы ему ответить, а если точнее, то ударить. Наконец, «беседа с врачом» закончилась странным вопросом:

— Почему тебя к нам перевели?

— Не знаю, должно быть в бумагах.

Белановский честно разложил все бумаги из конверта на столе. Определения суда там не было.

Было распоряжение спецчасти МВД о переводе в Благовещенскую СПБ, что-то еще — но главного судебного документа, почему я должен был вообще находиться в СПБ, там не было. Это поставило Белановского в тупик. Ибо пусть он и мог честно сказать: «Я прежде всего чекист, а потом врач» — на самом деле он был прежде всего бюрократ, а потом чекист и только потом психиатр. Бюрократ без бумаг был ослепленным Полифемом — он ничего не видел и не понимал вокруг. Как и Белановский.

— У тебя есть определение суда? — уже вполне деловым тоном задал он вопрос.

— Было. Сожгли.

Белановский отправил санитара за медсестрой. Несчастная женщина, вся дрожа, путано объяснила нечто из фраз «положено — не положено», что, да, все бумаги сожгли.

Белановский помрачнел и скомандовал санитару:

— Отведи его в отделение…

По пути назад кусочки пазла, наконец, сложились. Определение пропало, конечно, в Свердловской тюрьме. Дабы не отвечать на запрос прокурора, вызванного жалобой мамы — почему свободный человек сидит в тюрьме, — определение попросту уничтожили. Ответом было: определения суда нет, есть распоряжение спецчасти перевести в ведение ГУПТУ УМВД Амурской области, учреждение ИЗ-23/1 СПБ. Этого достаточно, все по закону.

Становилась объяснимой и работа петуха из иркутской тюрьмы: воровать определение ему лично было незачем, но я слишком активно махал им перед носом ДПНСИ в привратке.

В итоге в Благовещенской СПБ психиатры оказывались в странном положении. Они имели зэка, причем политического, переведенного «с Запада», но не имели понятия, кто он и за что сидит.

В отделении уже скомандовали отбой. Я долго еще сидел на матрасе, ожидая вызова в процедурку и своей дозы аминазина, и только тогда, когда стало ясно, что никто никого не собирается вызывать, развернул матрас, чтобы спать. Увы, несмотря на изматывающий этап и недосып, заснуть я не мог. Меня колотило от стресса, было холодно. Чтобы согреться, присел к батарее — она была чуть теплой, — но не просидел там и минуты, как почувствовал, что с потолка на бритую голову капает оттаявшая изморозь.

Исследователь нацистских концлагерей Е. A. Cohen цитировал ощущения одного из узников Аушвица: «У меня было чувство, как будто я не имею к этому отношения, как будто все в целом меня не касается»[76]. Для меня это было нечто большее — метафизическим ощущением, когда телесное «Я» разделяется с настоящим Я. Другое «Я» осталось со своей болью и страхом внизу. А значит, был и метод избежать боли и страха — то, что позволяло выжить и в Аушвице, и в Благовещенске. Я не есть «Я».

Это странное состояние длилось от силы минуту. Потом я вылез из щели между чужими кроватями, придвинул свой матрас вплотную к Коневу, которого тоже била холодная дрожь. Укрыл нас обоих своим вторым одеялом — так мы и заснули.

День второй

5 февраля 1981 года

Первое отделение Благовещенской СПБ

Трах-ба-бах-ба-бах! — это полетело по цементному полу пустое ведро, брошенное санитаром прямо из коридора — с замахом. Проклятое ведро преследовало меня по всему ГУЛАГу — еще с самарского КПЗ.

— Встаем, дураки, убираться! — кричит санитар. — Подъем, нах! Встали, встали!..

Его ежеутренняя «молитва» уже стала привычной, но сегодня был семейный праздник — день рождения отца — и то, что этот день начинался с санитарского мата, было обидно.

В отличие от карантинной «шестерки», камера № 4 была маленькой, всего на пять человек, но главное — и благоприятное — отличие заключалось в том, что каждый из ее обитателей имел собственную койку. Это была далеко не самая роскошная постель на свете. Матрас оставлял желать много лучшего — как ни мни его на ночь, к утру коечные пружины все равно будут впиваться в бока, — да и одеяло было местами прозрачным на свет. Тем не менее, забравшись под одеяло во всей одежде и укутавшись до ушей, можно было неплохо согреться и днем, и даже ночью.

Комфорт имел и свою оборотную сторону. Вылезать из-под одеяла было сущей мукой — особенно утром, в насквозь промерзший полутемный воздух камеры. После чего следовало набрать ледяной воды в ведро, намочить-выжать тряпку и, дождавшись, пока руки чуть отойдут от холода, кое-как повозить ею по полу. Собрать лужу, натекшую за ночь со стен до середины камеры и кое-где серебрившуюся льдинками по краям. Заодно — смести мертвых тараканов, погибавших еженощно то ли от голода-холода, то ли от полной безнадежности — словом, от всего того, с чем обитавшие здесь люди еще пытались бороться.

Несмотря на то что в камере обитали пятеро и полы вроде было положено мыть по очереди, реально этим занимались только двое — я и спавший на соседней койке 17-летний малолетка Сережа Голубев. К счастью, Голубев частенько брал эту обязанность на себя, причем совершенно добровольно. Он не был мазохистом, получавшим удовольствие от ломоты в руках до самых локтей. Сережа имел вполне практичные мотивы для того, чтобы заниматься уборкой. Утреннее время, когда медсестра либо вообще не проснулась, либо была занята какими-то делами в процедурке, было для него самым удобным временем делать бизнес.

Бизнес Голубева заключался в том, что он обменивал у санитаров пайковые сливочное масло, картофельное пюре или куски жареного теста, которые здесь почему-то назывались «пончиками» — все, что считалось своего рода «деликатесами», — на табак. Курение в Первом отделении было строго запрещено, табак и сигареты не выдавались — но покупались у санитаров нелегально.

За кусочек масла размером с треть спичечного коробка Голубев получал закрутку дрянной вонючей махорки, и такая сделка считалась удачной. Однако добыть табак и спички, которые обычно входили в цену покупки, было только полдела. В камере побольше было легко спрятаться за чужими спинами, а то и вообще залезть под койку — и так обмануть всепроникающий взгляд медсестер. В маленькой камере № 4 у Голубева не было иных вариантов, как только лежа уткнуться в стенку носом и курить, пуская дым под кровать. Если паче чаяния в тот момент в дверном глазке появлялась медсестра, Голубеву приходилось потом плохо.

В дополнение ко всем этим неудобным аспектам камеры № 4 Голубев здесь был еще и единственным курящим. Так что даже если бы его и не выловили «на месте преступления», то плавающий в воздухе дым все равно указал бы на малолетку как на единственно возможного «преступника».

Все эти риски, как ни странно, не отвращали мальчишку — а Голубев был по виду просто пацаном и выглядел лет на 12–13 — от того же курения. По его признанию, курил он с десяти лет и научился этому в детском доме. Строго говоря, сиротой Голубев не был, мать его была жива и, возможно, даже здорова — если не считать болезнью тяжелый алкоголизм, по причине которого органы опеки и отправили Голубева с лучшими намерениями в детский дом.

Вредная привычка была приобретена там и закреплена во время последующего пребывания в довольно странном учреждении, которое Голубев называл на жаргоне короедкой. Это был интернат для малолетних правонарушителей, не попавших в лагерь только по причине юного возраста, — для тех, кому еще не было четырнадцати лет.

Рассказывал Голубев о короедке не без ужаса, и действительно получалось, что это заведение было неким гибридом монастырского приюта, концлагеря и армейского лагеря для новобранцев, сумевшим собрать все худшее из прочих учреждений. Дисциплина держалась исключительно на насилии, старшие отбирали у младших еду — и, видимо, в благодарность их еще и били. Били за нарушения режима и неких внутренних «правил», сходных с тюремными законами, били просто так, по графику. Как только Голубеву исполнилось 16 лет, он сбежал и сознательно совершил преступление — только чтобы расстаться с короедкой и попасть в лагерь. Вместо лагеря Голубев попал в СПБ — хотя никаких отклонений за ним вроде и не замечалось.

В чем заключалось его преступление, Голубев не распространялся. В довольно туманных воспоминаниях о «воле» — которой он, по сути, никогда не знал, разве что урывками во время побегов из короедки — фигурировали какие-то драки, ножи, да и статья у него была бакланская — особо злостное хулиганство.

Все то, что делало пребывание в камере № 4 для Голубева неудобным и почти невыносимым, меня как раз вполне устраивало.

В эту камеру после двух ночей в карашпинке меня перевел начальник Первого отделения, капитан Валентин Царенко. Зэки прозвали Царенко Быком, хотя сложения он был далеко не атлетического и ростом тоже не отличался. Тем не менее во всяком зэковском прозвище есть доля правды. У Царенко была привычка, разговаривая, смотреть на собеседника исподлобья, что и придавало его лицу некое «бычье» выражение. Довольно скоро я выяснил, что и вегетарианское содержание своей клички Бык-Царенко тоже оправдывал — по крайней мере в сравнении с другими психиатрами СПБ. Начальника Четвертого отделения Белановского я уже видел.

Заходя в тот самый кабинет, где менее суток назад я сидел перед Белановским, внутренне я был готов к новому сеансу оскорблений и угроз. Как ни странно, ничего подобного не произошло. Бык провел вполне стандартный психиатрический опрос, начав с детских лет и наследственностей, на этом утомился и свернул беседу. Спросил, курю ли я, и закончил нравоучительным назиданием — либо угрозой, в зависимости отточки зрения: «Идите лечитесь. Будете нарушать режим — буду наказывать». На этом беседа закончилась, вернее, почти закончилась, ибо последней фразой Царенко был тот же самый вопрос, который я уже слышал от Белановского: «Почему вас перевели к нам из Казани?»

Каждого новоприбывшего заключенного — без исключений — после первой же беседы с врачом вызывали в процедурку пить лекарства уже в следующую раздачу. Вернувшись после беседы с Быком, я тоже внутренне сжался, услышав очередное «На лекарства!», — но и на этот раз меня не вызвали. Это было странно: лекарства в Первом отделении получали, кажется, все. Все, кроме меня.

Где-то в громадной карательной машине не зацепились колесики. Большая Лубянка, которая по настоянию самарского УКГБ приказала МВД перевести меня в Благовещенск, не сочла нужным поставить в известность о причинах перевода опера Благовещенского СИЗО — тем более психиатров СПБ, и они, пребывая в неведении, продолжали задавать мне все тот же странный вопрос.

Ответ же на него был очень прост и лежал на поверхности. После свидания с мамой в Казани Любаня передала информацию в «Хронику текущих событий» — наверное, открытым текстом по телефону, — после чего самарские чекисты запаниковали. С точки зрения секретности информации Казань была учреждением крайне ненадежным. Туда каждый месяц можно было приехать на свидание, а самарские зэки освобождались на родину, так что могли уже в деталях описать, чем, кого и за что убивали нейролептиками. Понятно, что самарских чекистов все это сильно расстраивало.

Исправили ситуацию запросом в КГБ СССР, который в свою очередь приказал МВД услать меня в Благовещенск. Отправить в Благовещенск самолетом, как было положено по закону, КГБ не подумал — видимо, считая этап через пять тюрем и всю Сибирь очередной «педагогической» мерой для антисоветчика.

Благовещенск был удобен сразу по многим причинам. Во-первых, он был далеко. Обычное письмо шло до Самары 10–12 дней. Во-вторых, отправиться в Благовещенск на свидание требовало решения сложной логистической задачи, главной частью которой было получить разрешение в том же КГБ — Благовещенск находился в «пограничной зоне». Авиабилеты тоже были дороги.

Наконец, Благовещенская СПБ была известна как более глубокий круг ада — и это было личной местью следственной части самарского УКГБ за все мои «отказываюсь отвечать».

Однако пропажа определения меняла правила игра. Пока что это играло мне на руку. Как использовать это в дальнейшем — было задачей, стоявшей уже передо мной.

В размышлении над этим уравнением со многими неизвестными я и проводил большую часть времени в камере № 4. Здесь я занимал место на койке, стоявшей у стены, голова к голове с койкой Голубева. Моя койка стояла углом к койке Ивана Сальникова, который спал на самом холодном месте, под окном.

Ивану было лет под сорок, и это был странный человек. До ареста он вроде бы был простым рабочим-строителем. Его преступление было «хрестоматийным» для российских тюрем. За распитием водки поссорился с собутыльником и чуть того не убил. Таких полно в каждой тюрьме, их можно встретить чуть ли не в каждой камере. Как рассказывал Иван, собутыльник — и, кстати, его лучший друг — сам сначала схватился за топор, Ивану удалось топор вырвать и первым ударить нападавшего по голове. Обычно такие истории стоило делить на два, но Иван демонстрировал на редкость добрый нрав и никогда не врал. Однако некоторые его рассказы были довольно странными.

Например, Иван утверждал, что еще до ареста у него проявлялись своего рода способности всевидения, и он мог слышать и видеть то, что происходило за стеной и вообще вдали. Удивил рассказ о том, как однажды, возвращаясь домой и еще поднимаясь по лестнице, он «увидел», что у жены сидит в гостях ее подруга и они беседуют как раз о нем. Войдя в квартиру, Иван повторил им все, что «слышал», — его изложение слово в слово совпало с тем, что говорили они.

Свои способности Иван демонстрировал и в камере № 4. Хотя, как признавал сам Иван, после нейролептиков они серьезно ослабли. Иногда он мог предсказывать меню обеда и ужина — самое важное для голодных зэков, — пусть никакой закономерности там вычислить было нельзя.

Однажды, выслушав от Голубева, что тот будет просить на обходе Царенко перевести его в отделение, где можно будет курить, Иван уверенно сказал, что Быка сегодня на обходе не будет. Объяснить свою уверенность он не мог — но, когда врачи явились на обход, Царенко среди них, действительно, не было. Предчувствовал Иван и последующие события, более важные.

За причинение тяжкого телесного повреждения Ивана осудили на семь лет и отправили в зону усиленного режима, где ему пришлось несладко. Иван относился к касте мужиков. Часто ему приходилось работать в две смены, по 16 часов подряд — все выработанное за вторую смену записывалось на кого-то из урок, который даже не появлялся на работе. Продуктовые посылки, присылаемые женой, часто половинились. В конце концов, от голода и истощения у Ивана «поехала крыша». Начались затмения. По несколько часов он ничего не видел и не слышал, ощущая только глухую темноту. Потом взял топор и решил повторить свое преступление — на этот раз уже совершенно сознательно.

Ремейк оказался не более удачным, чем оригинал: Иван достал-таки топором своего обидчика из дрок, но тот отделался легкой раной, а Иван попал под новое уголовное дело. К счастью, следователь все же обратил внимание на странности в его поведении и отправил Ивана в печально известную лагерную психбольницу в Вихоревке Иркутской области, где тот пробыл целый год. После чего его привезли в Благовещенск — менее чем за полгода до конца срока.

В камере № 4 Иван большую часть суток спал. Вечером ему давали большую дозу тизерцина — лекарства, вызывавшего сонливость и заторможенность. Мы будили Ивана тогда, когда в коридоре начинали греметь ведра с кашей. Еще с полчаса он сидел на койке, качаясь из стороны в сторону и глядя вокруг пустыми, как бельма, глазами. К тому времени, когда в кормушке появлялась каша, он уже почти приходил в себя. Медленно ее ел, надолго застывая с ложкой у рта, и никогда не поспевал доесть к тому моменту, когда баландеры начинали собирать пустые миски.

Зато четвертый обитатель нашей камеры к этому времени уже съедал и свою пайку, и дополнительную миску каши, пел песни и ходил по камере короткими шажками, более похожими на прыжки, ожидая, когда его выпустят в коридор. Его фамилия была Зорин, за глаза мы называли его Дебила — и это была даже не кличка, а диагноз.

Зорин родился в Магадане, кажется, он был сиротой и большую часть из своих 19 лет провел в сумасшедшем доме. Обстановка дурдома была для него родной, он замечательно в ней ориентировался и даже здесь умудрился стать кем-то вроде официального поломоя. Так что большую часть времени — к вящему удовольствию обитателей камеры № 4 — проводил в коридоре с тряпкой в руках.

Он просыпался задолго до подъема, появлялся в камере вновь непосредственно перед завтраком. С непременной дополнительной миской каши, заработанной поломойством — и заодно стукачеством, — а то и с каким-нибудь домашним пирожком, которым его угощали санитарки, чью поломойскую работу Зорин как раз и выполнял.

Не вынимая пирожка изо рта, Зорин начинал свой бесконечный и громкий монолог — как будто бы с ним кто-то разговаривал. Основной темой монологов был сам Зорин, какой он умный, как его все любят и ценят и какая у него отличная жизнь, а в магаданском дурдоме так была и вообще замечательной. Словом, это была ходячая иллюстрация к книге какого-нибудь психологического гуру, советующего для счастья просто почаще повторять: «У меня все хорошо, я очень умный, красивый, меня все любят» и т. д.

Непременно в его монологе проявлялся и какой-то «он», кто назвал Зорина «дебилом»:

— А он мне говорит: «Ты — дебил». А я разве дебил? Я врача спрашивал, врач сам сказал, что у меня диагноз — алигафриния. А он говорит: «Дебил». Ну, я ему и врезал…

По-видимому, за это «врезал» — и, наверное, сильно врезал — Зорин попал прямо из дурдома в тюрьму и потом в СПБ. Здесь на ночь ему давали немного аминазина, но от него он только жутко храпел по ночам.

Этот персонаж был бы просто мелкой неприятностью, если бы временами не становился опасным. Стоило только кому-нибудь ему возразить, или просто Дебиле казалось, что ему возражают, как немедленно коротышка начинал надуваться — в подобие той южноамериканской лягушки, которая, попадая в опасность, накачивается воздухом и многократно увеличивается в размерах. Его лицо краснело, а вечно вылупленные глаза уже вылетали из орбит. Тогда он орал, брызгал слюной, сжимал кулаки — и угрожал.

Он скажет медсестре, что Голубев курит, что Иван обещал убить Царенко, что я пересказываю передачи «Голоса Америки», и ему, конечно, поверят, и тогда нам всем будет плохо.

Это было правдой. По каким-то не совсем понятным причинам Зорин был облечен безоговорочным доверием медсестер и врачей. Мы же все в камере № 4 были в заложниках у дебила и психопата.

Лучше всех это знал пятый пассажир нашей шлюпки дураков — самый тихий и бессловесный, обитавший на последней койке рядом с дверью. Его звали Валера Горбунов. Молодой щуплый парень, на вид не старше 25 лет. Мы не знали, откуда он и в чем состояло его преступление, а сам он ничего не рассказывал о себе. Он вообще никогда не говорил. Валера был классическим кататоником, сошедшим в камеру № 4 как будто прямо со страниц учебника психиатрии. Если бы где-нибудь в мире проводился конкурс Mister Catatonic, то Валера, без сомнения, занял бы на нем первое место.

Он лежит круглые сутки на спине, глядя прямо перед собой немигающими глазами. Лицо наполнено непроницаемым спокойствием. Бритый затылок не касается подушки, паря над ней примерно в пяти сантиметрах, — тот самый синдром «воздушной подушки», довольно неправдоподобно описанный в учебниках. Иногда шея, видимо, устает, голова опускается, но через какое-то короткое время вновь принимает свое обычное «воздушное» положение. Руки расслабленно лежат по бокам. Если руку поднять, то она ненадолго повиснет в воздухе именно в том положении, в каком ее оставить. Потом медленно, как будто стекая, опустится вниз — в психиатрии это называется «восковой гибкостью».

Валера больше всех страдает от Зорина — хотя страдает ли он и вообще чувствует ли что-либо — загадка. Беда Валеры заключается в том, что сам он, конечно, ничего не ест и кормить его добрые медсестры поручают именно Зорину.

Зорин подходит к этой процедуре основательно. Он берет миску с горбуновской кашей, крошит туда хлеб — вернее, меньшую часть пайки, большую он съедает сам. Заливает все это сладким чаем или киселем и основательно перемешивает. Аккуратно подкладывает грязное горбуновское полотенце вместо салфетки. Лицо Горбунова при этом остается недвижимым, хотя мне почему-то кажется, что в эти минуты внутри он должен наполняться ужасом. Нам же точно становится не по себе, и мы стараемся отвернуться, чтобы не видеть продолжения действа.

Зорин ведет свой бесконечный монолог, объясняя Горбунову, какой он, Зорин, опытный и умелый, что ему доверяют кормить дураков вроде Горбунова, которых и кормить не надо, потому что таким лучше сдохнуть. Его тон вполне мирный и ничего плохого не предвещает — сцена, напоминающая первый подход маньяка к своей жертве: «Дядя добрый, дядя девочку не обидит…» Намешав свою отвратительную смесь, Зорин засовывает Горбунову в рот алюминиевую ложку и начинает крутить ею, стараясь раздвинуть зубы — металл с отвратительным звуком скрипит о зубы.

Затем он быстро набивает Горбунову рот смесью и ждет — естественно, ничего не происходит. Тогда Зорин начинает трамбовать смесь во рту у Горбунова ложкой, засовывая ее все дальше, — не знаю, попадает ли туда пища, но ложка пропихивается в горло и вызывает рвотный рефлекс. Горбунов срыгивает, при этом пища вытекает на полотенце и одеяло, что-то попадает и на пижаму Зорина.

Этого момента он и ждет. С криком, притворно выражающим оскорбленную добродетель, Зорин орет на Горбунова: «Я тебя, гада, кормлю, а ты — на меня блевать?!» И Дебила начинает бить своего подопечного. Дебила не бьет по лицу, дабы не осталось синяков — но сильными боксерскими ударами лупит в грудь и по животу. Тело Горбунова содрогается — хотя на лице все равно не отражается никаких эмоций.

Наконец, устав, Дебила делает нечто единственно эффективное. Он зажимает Горбунову нос, тот задыхается, пытается схватить воздух, при этом часть пищи, наконец, проскакивает в пищевод. Повторив это несколько раз, Дебила теряет интерес и выливает оставшуюся смесь в унитаз. Однако «кормление» еще не закончено.

Вытерев лицо Горбунова полотенцем, Дебила скручивает его жгутом и «на десерт» устраивает «педагогический» сеанс. Он бьет им несколько раз Горбунова по лицу, после чего обвязывает вокруг шеи и начинает медленно Горбунова душить. «А теперь надо сказать «спасибо» за то, что тебя покормили… Ну-ка говори „спасибо“…»

Лицо Горбунова постепенно краснеет, потом оно приобретает синюшный цвет, он не двигается, но его руки уже начинают ходить мелкой дрожью, которая усиливается и переходит в конвульсии. Его тело крепко придавлено Дебилой к койке, но конечности заходятся в судорогах, дрыгаются голова, руки, ноги. Наконец Дебила, довольный, отклеивается и отпускает жгут. Горбунов затихает, постепенно принимая свою обычную позу.

Столь эмоциональной экзекуция была не всегда — Зорину требовалось, наверное, некое вдохновение для исполнения всех включенных в программу актов. Поэтому я даже не в первый день понял, что происходит, но, поняв, удивился — не столько Зорину, сколько реакции Ивана и Голубева, которые спокойно лежали, отвернувшись к стене.

Когда Зорин ушел, они объяснили мне, что уже пытались что-то сделать. Как результат сначала персонально к Голубеву явились два санитара, которые устроили тщательный шмон на предмет табака (к счастью, не нашли). Когда же обычно спокойный Иван начал с Дебилой ругаться, тот рассказал медсестре, будто бы Иван пытался отобрать еду Горбунова и съесть ее сам. Бык-Царенко сказал Ивану твердо, что прощает его на первый раз, но в следующий — Иван будет наказан. Иван было попытался изложить свою версию, но Бык не поверил: видимо, привычно оголодавшее лицо зэка не делало ее убедительной.

Тем не менее наблюдать эти садистские сеансы по три раза на дню было невозможно и надо было что-то делать. Я выбрал момент, когда наименее вредная медсестра — толстая женщина с татарским лицом, но русским именем Зоя Ивановна — заглянула в камеру, и попросил у нее разрешения кормить Горбунова самому. Зоя Ивановна удивилась, сказав, что не надо, ибо Зорин и так кормит. Тогда я объяснил ей происходящее в деталях. Как мне показалось, Зоя Ивановна отнеслась к сказанному с пониманием и даже сочувствием — увы, впечатление оказалось ложным.

Вернувшийся вскоре в камеру Дебила навис над моей койкой с кулаками. Он плевался и орал, что устроит мне такую жизнь, что я на коленях буду просить у него прощения, что меня заколют лекарствами до полусмерти, и пообещал еще с полдесятка «казней египетских». Ситуация была неприятной и опасной. Дебила устраивал весь спектакль с явно провокационными целями.

Не получив ответа, Дебила, поорав еще какое-то время, успокоился. Ту ночь я спал плохо, уже прокручивая в голове варианты обещанных неприятностей. Утром Иван меня, правда, немного успокоил, безапелляционно заявив, что «все обойдется, ничего не будет». Как обычно, причины своей уверенности он не пояснил.

Однако обход начался все же неприятно. Бык прямо от двери подошел к моей койке и грозно навис надо мной примерно так же, как Зорин вечером — разве что без кулаков. «Вы слишком много разговариваете… — отрывисто и непонятно заговорил он. — Снова клевещете. Мы это будем лечить…»

Похолодев, я кое-как промямлил, что ничего клеветнического не говорил, — но если он про Горбунова, то пусть сам посмотрит на синяк у того на груди. Бык исподлобья глянул на меня, потом на Зорина — но все же приказал санитару снять с Горбунова пижаму.

Санитар закатал горбуновскую рубаху — и все обомлели.

Признаться, я сам не ожидал увидеть такого: под рубахой оказалось не тело, а произведение художника-абстракциониста. Кулаками Зорина там была «нарисована» большая окружность, желтая по краю и постепенно сгущавшаяся к центру. Цвет переходил в зеленоватый, становился синюшнотрупным и вокруг солнечного сплетения приобретал уже черно-фиолетовый оттенок — я никогда не видел синяков настолько темного цвета.

Ни слова не говоря, Бык вышел из камеры, резко закончив обход. В обед в камеру явились медсестра с санитаркой, последняя кое-как сама немного покормила Горбунова. Вечером, когда врачей уже не было, санитарка не стала ломать комедию и поручила кормежку Ивану. С тех пор мы занимались этим поочередно.

Кормление кататоника было противной и грязной работой — в настоящей клинике это делали бы без особых усилий через шланг, — однако мы занимались ею даже с удовольствием, ибо это была наша общая, пусть мелкая, но победа. С другой стороны, для Дебилы она ни в коей мере не стала поражением. Ему даже не увеличили дозу аминазина, и он полностью сохранил свои поломойские привилегии.

Вскоре после завтрака его, как обычно, забирали из камеры отмывать испачканный кашей и чаем пол в коридоре. Затем наступал черед приготовлений к обходу. В СПБ обход был своего рода аналогом тюремной проверки, но там она делалась всегда бегом и кое-как. Обход же был действом почти сакральным, как в Институте Сербского, — это была встреча заключенных с богом, от которого зависели и жизнь, и судьба. И, как всякое сакральное действо, обход имел свой ритуал.

Уже при приближении обхода санитар громко стучал ключом в дверь — звон разносился по всему коридору. Этот звук означал, что надо заправить койки и сесть — встретить обход лежа было грубым нарушением ритуала, влекущим неизбежные божественные кары. Затем распахивалась дверь, и в камеру в строгом порядке входила процессия.

В отличие от ритуала Института Сербского, напоминавшего явление светлых олимпийских богов, в Благовещенске царил другой жанр — повторявший, скорее, египетскую «Книгу мертвых». Первым шел одетый в черное предвестник богов — старший санитар смены. В руках, подобно египетскому богу Сету, олицетворению всего злого, включая насилие, он нес большой стальной ключ — почти точную копию египетского анха, символа жизни и смерти. Затем шествовал главный бог отделения — сам Бык-Апис-Царенко. За Царенко следовали один — два врача Первого отделения. В мое время они почему-то часто менялись, так что на обходе выстраивались в соответствии со стажем службы — подобно буддистским монахам на процессиях. Как и в Институте Сербского, обход проводился противосолонь — против часовой стрелки.

Царенко проходит мимо недвижного Горбунова, лишь искоса на него глянув. Спрашивает Зорина тоном, каким обычно говорят с детьми пяти — семи лет: «Ну, как дела?» Зорин с горящим от восторга взглядом отвечает: «Все хорошо, Валентин Иванович! Готов к переводу в рабочее отделение!», — но Царенко уже не смотрит на него и переходит к Ивану. Беседа с Иваном тоже мимолетна. Иван каждый раз нудит об одном и том же — о том, что его срок через несколько месяцев кончается, и нельзя ли его перевести в обычную психбольницу. На это Царенко стандартно отвечает: «Будешь лечиться, сколько нужно». После этого Бык поворачивается ко мне.

Чуть задумавшись, Царенко спрашивает о самочувствии, потом интересуется, нет ли вопросов и жалоб — на все я отвечаю по возможности односложно. Царенко почему-то спрашивает, пишу ли я письма домой, — хотя как главный цензор отделения он и так это знает. После чего замирает на секунду, как бы размышляя, о чем бы спросить еще, и переходит к последнему действу ритуала — общению с Голубевым.

— Все еще куришь? — спрашивает он.

Глядя в пол, Голубев врет, что бросил.

— Сейчас проверим, — говорит Царенко и кивает санитару. Санитар начинает шмон.

Трясет одеяло, мнет подушку, переворачивает матрас, потом шарит у малолетки по карманам — как ни странно, иногда что-то находилось. Один раз под матрасом нашли уже готовую самокрутку, другой раз из кармана вытащили спичку. Было удивительно, что Голубев, который всей своей короткой жизнью был отлично подготовлен к партизанской войне, выживанию на необитаемом острове и просто к жизни в джунглях с дикими зверями, подобно Маугли, попадался на элементарный русский «авось».

Наши койки были специально сделаны для психиатрических стационаров — сварены из тяжелых круглых стальных рам. В ножке моей койки от старости проржавела щель — раз Маугли и засунул туда свою самокрутку. Из щели торчал лишь малюсенький белый хвостик, и если бы шмоном занимался другой санитар, то наверняка все бы обошлось. Но в тот раз делом занимался профессионал — бывший капитан милиции Паша Побережный. Наметанным глазом он приметил хвостик и с гордым видом представил доказательство преступления Царенко. Я похолодел. Если бы я не был некурящим, то доказать, что самокрутка не моя, было бы невозможно. Однако Бык сам догадался, что я не имею к ней отношения, и, сделав Маугли в сотый раз внушение «Пока не бросишь курить, в другое отделение не переведем», — с довольным видом удалился. За ним последовала и свита.

Потом вдвоем с Иваном мы наорали на Маугли, напомнив ему, чего он заслуживал бы за такие фокусы по тюремным законам.

Когда обход заканчивался, Дебилу снова забирали мыть полы. Мы с Иваном занимали свои лежачие места, ну, а Маугли уже вытаскивал самокрутку и прикуривал от спички — он легко зажигал ее, чиркнув по тапку.

Приближение обеда наши желудки предчувствовали примерно за час. Полученных утром калорий еле хватало до полудня, поэтому, как некогда в челябинской тюрьме, мы заранее начинали обсуждать, что могут принести в обед. Меню этого «ресторана» было кратким и уместилось бы на четверти листа. Суп — щи из кислой капусты, либо жидкая уха, либо нечто с крупой, названия чему мы не знали и именовали по-тюремному просто баландой. На второе — та же кислая капуста, которая без воды именовалась уже «солянкой», либо склизкие серые макароны, либо каша. Изредка давали картофельное пюре, оно считалось деликатесом, и Голубев даже умудрялся загонять его санитарам за табак.

После обеда короткий зимний день стремительно угасал, и неизбежно появлялась непреодолимая тоска — по дому, теплу, нормальной жизни, по сытной еде, наконец. Здесь слово «жизнь» звучало слегка издевательски, это была не жизнь, а выживание, причем неустойчивое. Все, что существовало сегодня, уже завтра могло измениться в худшую сторону.

Разговоры с сокамерниками были не очень содержательными: Иван от лекарств говорил с трудом. Маугли вообще за свою жизнь мало что видел кроме колючей проволоки. Бывало, я довольно много времени проводил рядом с кататоником, пытаясь разгадать загадку его странного поведения: иногда мне казалось, что Горбунов все понимает и ощущает, но по каким-то таинственным причинам предпочитает не показывать виду. Примерно как персонаж из «Пролетая над гнездом кукушки» притворяется глухонемым.

Ни в одной из камер Первого отделения не было радио. Маугли, уже побывавший в обычном отделении, клялся, что в некоторых камерах есть динамики, вещающие, правда, только одну программу, — как в тюрьме. Там же, по его словам, среди заключенных ходили и книги — в Первом отделении из чтения были только клочки газеты, которую санитары раздавали нам вместо туалетной бумаги. При желании можно было упросить санитара выдать всю полосу газеты неразорванной. Увы, это всегда была местная «Амурская правда», которая по содержанию годилась разве что только на то, для чего нам ее и выдавали.

Не было в Первом отделении и игр — даже обычных разрешенных в тюрьме домино и шахмат. Картонная шахматная доска была, но фигур не хватало — недостающие заменялись клочками бумаги — а главное, доска была одна на все камеры, так что попадала к нам не чаще раза в неделю.

Шахматных фигур не хватало из-за того, что однажды еще целый набор попал в камеру № 11 — самую строгую, — и к вечеру ее обитатели поглотали половину пешек. Можно сказать, камера № 11 была нашим единственным развлечением. Из-за того, что она была расположена точно напротив камеры № 4, в отделении нашу камеру даже прозвали «телевизионной».

Как раз после обеда наступало время проветривания, которое осуществлялось довольно садистским способом. В коридоре настежь распахивалось окно, во всех дверях открывались с хлопаньем кормушки. Холодный ветер сифонил по камерам, окончательно морозя наши и без того заиндевелые конечности.

В других камерах зэки искали спасения под одеялами, но мы только кутались в них — как андские индейцы в пончо — и садились у кормушки, наблюдая за происходящим в камере № 11.

Камера № 11 была расположена через коридор — и через дыру в пространстве и во времени. Она соотносилась с нами примерно так же, как деревня каннибалов, съевших Кука, с Беверли-Хиллз. Это была камера для наиболее опасных и агрессивных, для самых больных и абсолютно невменяемых. Родись Норман Бэйтс в Сибири, он сидел бы как раз в камере № 11. Попади туда невинная девственница — плодом изнасилования мог бы стать только Фредди Крюгер.

Там постоянно находились человек двадцать — состав менялся, но поведение его оставалось на редкость стабильным. Все сидели за жестокие и бессмысленные преступления, хотя о некоторых из них никто точно ничего не знал, ибо эти люди просто не умели говорить.

Один из таких «бессловесных» отвечал за музыкальную часть циркового шоу «Камера № 11». Кличкой его было Дед-Гармонист. Он долго выжидал, когда можно будет наскочить на решетчатую дверь, после чего устраивал представление. Долго готовился к выступлению: приглаживал наголо стриженную голову, стряхивал пыль с грязнющей пижамы, крутил пальцами там, где на штанах пижамы предполагался гульфик.

Затем начинал мелко трястись и широко размахивал руками, набирая воздух в меха несуществующей гармони, — после чего замирал. Выдержав артистическую паузу, начинал сдвигать и раздвигать меха, заканчивая каждое движение резким ступором. Так что, играй Дед на гармони, музыка должна бы звучать очень печально — и вполне модернистски.

По виду Дед был совершенно безобиден — но говорили, что сидел за то, что убил собственную дочь, а малолетнюю внучку изнасиловал и тоже убил.

В ходе выступления Дед ненароком обязательно задевал кого-либо из бродящих в тесном проходе между койками и неизбежно получал подзатыльники. В конце концов, зэки с матом загоняли его на место.

Тогда место Гармониста занимал актер оригинального жанра по кличке Шланг. Он действительно вечно висел шлангом на решетке. Через нее он клянчил закурить у всех, появлявшихся в коридоре, — включая медсестер, врачей и даже самого Царенко. Никто на эти богохульные просьбы не реагировал — даже санитары догадались, что бить Шланга бесполезно.

Однако свою кличку Шланг заработал не этим. Раз в три дня на смене появлялась дежурная медсестра по кличке Свиноматка. Это была толстая, наглая тетка с внешностью продавщицы пивного ларька, ходившая в зеленом эмвэдэшном бушлате на белый халат. При ее появлении Шланг расцветал. Это была его любовь и, возможно, даже взаимная.

— Дай закурить, ну, дай закурить, — гундосил он.

— Дам, если покажешь, — игриво отвечала Свиноматка.

Как и для всякого джентльмена, для Шланга желание женщины было закон. Он тут же спускал штаны, и оттуда вываливалось нечто длиною чуть ли не до колена. Довольная Свиноматка вытаскивала из кармана сигарету и даже давала прикурить. Шланг быстро бежал в дальний угол камеры, но редкому зэку удавалось долететь до середины камеры № 11 с бычком в зубах — его кто-нибудь обязательно перехватывал и валил на пол. В борьбе за сигарету оба бились, пытались выдавить друг другу глаза — тут появлялись санитары. Обоих участников боев без правил привязывали и самих били, а вскоре в камере появлялась та же Свиноматка со шприцами с аминазином.

Особо тщательно за Шлангом охотился зэк по прозвищу Маршал. Кличка приклеилась к этому щуплому блондину с низким лбом из-за его гебефренического бреда. Маршал воображал себя военным и отдавал честь всем проходящим по коридору, и даже салютовал на обходах Царенко. Когда камеру № 11 выводили в туалет, то Маршал пытался вышагивать строевым шагом — насколько это позволяли мегадозы галоперидола, которые он получал. Сидя еще в лагере, Маршал познакомился по переписке с женщиной, после освобождения приехал к ней жить. Потом ни с того ни с сего убил сожительницу и поджег дом — к счастью, хоть подростку-пасынку удалось сбежать.

Маршал имел амплуа клоуна — а чтобы получить его в камере № 11, надо было обладать истинным талантом. Однако Маршал был на редкость пакостный тип.

Вот он лежит на койке у единственного в камере № 11 прохода между койками — там постоянно тусуются три — четыре человека, которые не могут сидеть из-за лекарств. Маршал садится, спускает ноги и, невинно глядя в сторону, ставит кому-то из проходящих подножку. Тот валится на зэка, идущего впереди, получает от того сдачи. Упавший матерится: «Маршал, козел, пидарас, чушка задроченная…» — пытается ударить Маршала, но их растаскивают.

Вечным врагом и ближайшим другом Маршала была звезда циркового шоу по кличке Семенчик (фамилия его была Семенов). Коротышка с непропорционально толстой шеей, он зарабатывал на курево тем, что показывал любому желающему санитару один и тот же фокус. Семенчик открывал рот, складывал кулак — и засовывал его в рот целиком. Позднее он даже усовершенствовал свой фокус и научился поворачивать кулак во рту примерно на 90 градусов. Кулак был не из мелких, так что санитары из новеньких платили за редкое зрелище табаком, не скупясь.

Некогда, освободившись после недолгого срока на малолетке, Семенчик вернулся к себе в деревню и глухо забухал. Настолько глухо, что его выгнала даже родная мать. Семенчик по лестнице вернулся в alma mater на чердак, где продолжил банкет. Однажды, продрав глаза и выглянув наружу, увидел двоюродную сестру — четырнадцатилетнюю девочку, — которая шла по тропинке на ферму. Семенчик зазвал ее к себе — потом то ли изнасиловал и убил топором, то ли убил и потом изнасиловал, — в его изложении версии путались, правду знали только судмедэксперты.

Отношения Семенника с Маршалом были довольно сложными. Ни Маршал, ни Семенчик не упускали случая сделать друг другу подлянку. Цепочка подлянок и ответных подлянок заходила так далеко, что все уже забыли о первопричинах вендетты. Нам только приходилось быть постоянными зрителями этого долгого и насыщенного эмоциями сериала.

В одном сезоне Маршал, вернувшийся из туалета быстрее Семенника, сразу же подскакивал к семеновской койке, сдергивал одеяло и, спустив штаны, начинал быстро-быстро двигать рукой. Успев завершить процесс буквально за несколько секунд, он набрасывал одеяло, после чего мирно укладывался на свое место. Ничего не подозревавший Семенчик ложился на койку, чувствовал что-то мокрое и тут же вскакивал, вытираясь. Он моментально догадывался, что это было и кто преподнес ему «сюрприз», так что набрасывался на Маршала, прыгая по койкам и лежавшим на них людям. Враги схватывались, упав на пол, и там продолжали потасовку. На шум прибегали санитары, Семенника и Маршала растаскивали, избивали и привязывали к койкам. Потом в камеру являлась медсестра и колола обоим аминазин.

Мы видели санитара Сашко — рыжего и кривоногого, как жокей, — он работал в смене с Пашей Побережным. Сашко демонстрировал на привязанном Семеннике свой «фирменный» удар — подсмотрел он его, наверное, у профессиональных рестлеров. Стоя над распластанным телом Семенника, Сашко размахивался всей рукой и сильно бил того локтем по животу. Семенчик охал и материл Сашко, за что тут же получал новый удар — так продолжалось, пока аминазин не начинал действовать, и Семенчик не затихал. Тогда стучать локтем по печени для Сашко теряло смысл.

Однако Семенчик взял свой реванш над Маршалом уже на другой день. Когда следующим вечером зэков гуськом повели в туалет, Семенчик пристроился за Маршалом и сильно толкнул его прямо на стоявшего у двери-решетки санитара. Санитар решил, что Маршал на него напал, сбил того с ног, позвал на помощь других санитаров, и втроем они долго колотили несчастного Маршала ногами. Маршал орал: «Сестра! Избивают!» — медсестра отвечала из процедурки обычным издевательским: «Ничего не слышу!» Вместо оправки Маршала снова привязали и снова вкололи аминазин.

К своему удивлению, я не увидел в камере № 11 никого из киношных маньяков — расчетливых и хладнокровных, хитроумных сочинителей сложных кровавых сценариев. Позднее я понял, что таковые встречаются гораздо чаще в кино, чем в жизни. Настоящие сумасшедшие — слишком занятые люди, чтобы обременять себя долгосрочным планированием. Болезнь стремительно съедает мозг, и сложить два плюс два становится непосильной задачей, а главное — ненужной. Преступление умалишенного — это творческий акт, и, как любой творческий акт, он совершается по наитию и внезапно. В результате слишком часто жертвами обитателей камеры № 11 оказывались близкие люди, которые просто первыми попадались под руку.

Единственным рациональным обитателем камеры № 11 был, пожалуй, молодой якут Ваня. Убив мать, Ваня порезал тело на куски, «законсервировал» маму на холоде, после чего долго питался ею в вареном виде. На вопрос следователя, зачем он это сделал, Ваня простодушно отвечал: «Кусать хоцется».

Когда зэков начинали выводить в туалет, это означало, что проветривание — как и представление — приближается к концу, кормушки скоро закроют. Однако оправку можно было считать самостоятельной частью шоу. К вечеру санитары уставали и зверели сверх всякой меры, матом и затрещинами они гоняли зэков по коридору: «Быстрей двигаемся, дураки! Быстро! Быстро!..»

— Паша, козел, за что бьешь?.. — гундосит полупарализованный пожилой зэк Петя Бобылев. Бобылева привезли в СПБ недвижимым, здесь он чуть отошел, но все еще плохо говорит и с трудом двигается по стене, таская за собой одну ногу. Однако Побережному все равно, он сильно толкает Бобылева, тот теряет равновесие — в этот момент Паша делает ему подсечку. Бобылев падает на пол, неуклюже выставив вперед негнушуюся ногу. «Козел противный, пидарас…» — гнусаво воет Бобылев и тут же получает за «пидараса» сапогом в грудь. Наконец, кто-то из сокамерников поднимает его и оттаскивает в камеру.

В Благовещенской СПБ били в любом отделении — кроме рабочих, — но в Первом отделении били чаще и сильнее, чем в остальных. Все санитары являлись осужденными уголовниками, и многие из них были обычными бакланами, севшими за драки и убийства.

Тот же Паша Побережный был осужден за деяние, почти копировавшее преступление Ивана Сальникова: он зарезал собутыльника по пьянке. Тем не менее Паша был офицер милиции, и его судили за «убийство при превышении пределов необходимой обороны». В итоге он получил только четыре года, которые отбывал, занимаясь избиением бесправных зэков в СПБ. Им он каждый день повторял: «Вас надо кормить раз в день и пиздить раз в неделю, чтобы помнили, суки, что натворили». Паша скромничал: кого-то он, действительно, бил раз в неделю, а кого-то — каждый день.

Мы спорили между собой, какая смена была самой худшей. «Украинская» Побережного, безусловно, лидировала в рейтинге, но с ней успешно соперничала и «кавказская» смена. Ее старшим был армянин Петросян, вместе с ним дежурили — и занимались избиениями — азербайджанец Азиз и грузин Гоги. Несмотря на вековую вражду двух народов, Азиз и Петросян отлично уживались — что еще раз доказывало, что у подлецов нет ни национальности, ни религии.

Азиз происходил из семьи чиновника в Баку, и она была достаточно состоятельна, чтобы отмазать его от армии. Однако он отправился туда по собственному желанию. На второй год службы Азиз стал сержантом и принялся «учить жизни» первогодок — салаг. В результате «учебы» один из солдат повесился, другой был тяжко искалечен. Азиза судили, приговорив, кажется, к пяти годам, — так он оказался в СПБ. Здесь он, конечно, стал отличным санитаром — если критерием качества брать количество избитых зэков.

Петросян же был простым крестьянином в Нагорном Карабахе. Чтобы заработать, уехал строителем в «дикую бригаду» — иначе, артель строителей — на Дальнем Востоке. Его бригада возводила фермы в колхозах — в советское время это была одна из сфер неубиваемого частного предпринимательства, и зарабатывали там хорошо. Однако Петросян был, видимо, еще и жаден: он сидел за то, что воровал краску, плитку и прочие стройматериалы, принадлежавшие заказчикам.

При всем несходстве бэкграундов в СПБ Петросян и Азиз как будто нашли друг друга. Правда, избивали они в ином стиле, чем «украинская» смена. Сашко и Побережный били каждого, попадавшегося под руку. В «кавказскую» смену было иначе: Петросян и Азиз выбирали кого-то одного и с самого начала смены занимались тем, что оскорбляли, толкали и всячески свою жертву провоцировали. В конце концов, она срывалась и начинала их материть, а то и замахивалась — по неписаному кодексу СПБ это уже было тяжкое преступление. Тогда Петросян честно шел к медсестре и докладывал, что у такого-то «состояние изменилось». Это были кодовые слова, в ответ на которые медсестра давала им карт-бланш — причем ни разу на моей памяти ни одна не удосужилась даже взглянуть на «пациента».

Нередко санитары действовали и по прямому приказу. Вечером, когда врачи расходились по домам, в Первом отделении наступал «час санитаров». В это время двое санитаров заходили то в одну, то в другую камеру и целенаправленно били заключенных.

Побережный и Сашко заходят в камеру, третий встает у приоткрытой двери. Маугли будут бить за тот несчастный косяк, который он пытался закурковать ко мне в койку. Побережный подходит к Маугли, встает перед ним и замирает на несколько секунд, как бы размышляя. Потом резко замахивается — это ложный замах в расчете на то, что Маугли машинально среагирует и замахнется в ответ.

Хитрый Маугли на ложные движения не ведется и продолжает сидеть на койке, тупо глядя в сторону, как бы мимо санитара. Тогда санитар легонько толкает Маугли в плечо — и тут же наносит другой рукой сильный удар в грудь. За первым ударом следует второй, и третий, и еще — в грудь, в живот, по печени, в сердце, в солнечное сплетение. Когда тощий Маугли валится от ударов под койку, санитар бьет его в спину. Маугли никогда не кричит — только тихо охает, матерясь сквозь зубы.

Через пару минут экзекуция заканчивается — ритуальным ударом по почке.

После избиения Маугли долго ощупывает себя: «Сука, так сильно по ребру ударил — руку поднять не могу…» — потом сворачивает самокрутку и открыто курит, с вызовом и даже не прячась. По неким загадочным причинам после избиения курить ему разрешается почти официально.

Однако окончательно закручивающим мозги в штопор был парадокс, что вечером, как правило, Маугли бил тот же санитар, который продавал ему табак утром.

Меня удивляли все: и санитары, избивавшие с удовольствием беззащитных людей; и Маугли, который назавтра снова кормил своим маслом того, кто его бил. Однако Маугли всю жизнь кто-то бил, так что он считал это вполне за норму. И у него была некая странная философия жизни, своего рода realpolitik, где меньшее из зол считалось вполне приемлемым вариантом. Так что Маугли был согласен на удары и пинки — «только бы не сульфозин», — как он повторял. Сульфозин кололи за более тяжкие нарушения — а также тем, кого ловили, уже застав непосредственно за курением. Как вскоре выяснилось, в своем «выборе» Маугли был не так уж и неправ.

Спалился Маугли неожиданно и неотвратимо — откуда-то выплыл классический «черный лебедь».

После инцидента с Горбуновым Бык догадался, что с кататоником надо что-то делать. Иначе у того уже началась дистрофия, он почти ничего не пил и, естественно, не писал, лекарства получал большими дозами — в любой момент могли отказать почки.

Царенко начал внимательнее присматриваться к Горбунову, делал более тщательно осмотр и производил некие манипуляции. В то утро Бык уже после обхода вернулся в камеру для тех же целей — и дверь открылась ровно в тот момент, когда счастливо закуривший Маугли выдохнул первую затяжку в воздух.

Маугли тут же затушил горящий бычок прямо в ладонь — но было поздно.

Бык в ярости бросил стоящей рядом медсестре: «Голубеву — сульфозин!»

Далее тянулся долгий день, насыщенный событиями.

Царенко уйдет и вернется с санитарами уже за Горбуновым. В камеру его вернут примерно через час — к общему изумлению, на своих ногах. Горбунов будет стоять в двери, глядя, как и прежде, прямо перед собой, но взгляд его будет осмысленным, и глаза — даже немного двигаться. Горбунова уложат, дадут в руки карандаш и лист бумаги.

Мы совсем придем в шок, когда увидим, что руки его пишут. И не просто пишут — а пишут стихи. Горбунов будет писать нечто типа: «Наташа, моя дорогая, я помню тебя, вспоминаю, мечтаю вернуться к тебе, хочу тебя на руки взять и туда отнести, где счастливы были…» и т. д. «Пишет жене», — догадается Иван, и мы ему поверим.

Стихосложение, правда, продолжится недолго. Через несколько минут карандаш начнет двигаться медленнее, спотыкаясь на запятых, а потом и вообще застынет, прочертив перед этим косую линию вниз. Еще через час Горбунов будет снова лежать в той самой позе, в которой находился предыдущий месяц — ну, или год.

Как расскажет медсестра, все это было результатом амитал-кофеиновой растормозки, иначе говоря, «сыворотки правды»[77].

В применении к кататоникам эта медицинская процедура вполне легитимна, но, к сожалению, в Благовещенской СПБ у нее было и другое назначение. В 1985 году «сыворотку правды» кололи политзаключенному Сандру Риге. У Риги были контакты с итальянскими католиками, и КГБ почему-то подозревал, что Рига мог быть тайным католическим священником. Чекистов очень интересовало и это, и сами контакты, но Рига был верующий человек, так что никого, конечно, не выдал. Тогда в КГБ все же решили добыть эту информацию — но уже другим способом.

Риге дважды делали «растормозку» — сначала в ходе экспертизы в Москве[78], потом в Благовещенске, где ее проводил новый начальник Первого отделения Александр Шпак.

По словам Риги, процедура оба раза оказывалась бесполезной. В ту секунду, когда Рига понимал, что не может контролировать ответы на вопросы, он притворно начинал кашлять, чем протягивал время. Как рассказывали другие зэки, прошедшие через подобные процедуры, достаточно было сделать так — ну, или всего лишь начать истерично смеяться. Действие «сыворотки правды» быстротечно, надо только проскочить самый опасный момент.

Видимо, в порядке мести Ригу продержали в Первом отделении весь срок, причем все два года Шпак морил его в той самой камере № 11. Там Рига обитал на койке между постоянным резидентом камеры № 11 Семенником и другим политзаключенным — баптистом Владимиром Хайло. (От него Рига и узнал о «горбачевской амнистии» — у баптистов были свои информационные каналы, которые доходили даже до строгой камеры строгого отделения Благовещенской СПБ. Через несколько недель всех политзаключенных отправили домой.)

Горбунов снова застыл, положа голову на свою «воздушную подушку», а Маугли начал нервно тусоваться по камере, гадая, сделают ему сульфозин или нет. Часов в семь распахнулась дверь, и Маугли вызвали в процедурку на уколы.

— В четыре точки поставила, блядь, — вернувшись, матерился он.

Маугли тут же снял рубаху и, морщась от боли, начал остервенело выдавливать из дырок светло-желтую жидкость. Действительно, вдобавок к двум дырам в ягодицах были видны еще две дыры под лопатками, и это были именно «дыры» — сульфозин колют через толстые иглы и только теплым.

Сульфозин не раствор — это взвесь серы в персиковом масле. Введенный внутримышечно, он не рассасывается и застывает в долго сохраняющиеся болезненные инфильтраты. Некоторая часть серы попадает в кровь — организм воспринимает это как отравление, наступает иммунная реакция, поднимается температура. Кровь очищается печенью, для которой это сильный удар. Сера скапливается в суставах, поэтому болят и они: после укола несчастный еще две недели двигается, подтаскивая одну за другой ноги. Когда сульфозин колют под лопатку, руки теряют подвижность, движения ими становятся ограниченными и болезненными.

Уже к отбою температура у Маугли подскочила до 38 градусов. Наутро он не мог ни встать, ни есть. Его постель хлюпала от влаги, пропитавшей простынь, матрас, рубаху, кальсоны. Маугли лежал в бреду на животе, лицо тоже мокрое от пота и слез — это был первый и единственный раз, когда я видел, чтобы он плакал.

— Ууу, сука… Оклемаюсь — завалю Быка, — громко шипел Маугли, и по глазам можно было подумать, что он даже этому верит.

Несколько раз в день подходила медсестра и давала в камеру градусник через кормушку. При температуре выше 41 градуса действие сульфозина положено купировать — иначе последствия могут быть фатальны. Маугли это знал и осторожно — так, чтобы не видела медсестра, дежурившая у двери, пока он мерил температуру, — бил пальцем по градуснику, пытаясь загнать ртуть повыше. К вечеру следующего дня ему это удалось сделать — или на самом деле зашкалила температура. После этого Маугли сделали два укола, сбивших температуру, и ему стало легче. Однако еще неделю он отходил от лихорадки и боли в суставах и валялся трупом на койке.

— Что-то сегодня будет… — неожиданно произнес с утра Иван. Как обычно, он не объяснил, что именно должно случиться.

И действительно, на обход явилась замначальника СПБ, капитан Галина Иннокентьевна Шестакова. Я легко узнал ее по описаниям. Невысокого роста, с худощавым лицом и острым носом — в ней было что-то от мисс Гнусен[79], как ее играла Луиза Флетчер. («Пролетая над гнездом кукушки», конечно, не показывали в СССР, но когда я посмотрел фильм, то удивился сходству этого персонажа с Шестаковой.)

Как и все начальство СПБ, Шестакова носила золотые сережки и перстни. Она прославилась в СПБ своим неудачным экспериментом применения электросудорожной терапии (ЭСТ), это случилось в середине 1970-х. Тогда СПБ получило новый аппарат, в качестве подопытного выбрали уже немолодого зэка Третьего отделения. Шестакова лично провела сеанс ЭСТ, после чего зэка без сознания отнесли в камеру. На другой день обнаружилось, что он не только не может ходить, но и оказался парализован. Ходить он со временем научился, но половина тела так и не оправилась после паралича, от греха подальше его выписали в следующую комиссию. С тех пор экспериментов ЭСТ в Благовещенской СПБ больше не ставили[80]. Ну, а за искалеченного человека никто и никогда с Шестаковой, конечно, не спросил.

Уже вслед за Шестаковой шли Царенко и остальные врачи — а также медсестры и санитары.

Явление Шестаковой было чем-то сверхъестественным. Начальство СПБ не показывалось в Первом отделении годами. В камеру Шестакова явилась по мою душу.

Задала пару не имевших значения вопросов, после чего пообещала: «Мы с вами скоро поговорим». Не прошло и пятнадцати минут, как я сидел тет-а-тет против Шестаковой во врачебном кабинете. Шестакова отослала в коридор и санитара — давая понять, что знает цену «социально опасным» диагнозам Института Сербского.

Уже после нескольких слов я понял, что благостное интермеццо в Первом отделении закончилось. Врачи получили копию истории болезни из Казанской СПБ — вместе с определением суда, — так что знали про меня все, что им нужно было знать.

Шестакова не стала тратить время на псевдопсихиатрические пассы и вместо этого провела вполне профессиональный допрос. Вопросы были примерно такого типа:

— Ваша жена поддерживает ваши убеждения?

— Продолжаете ли вы поддерживать отношения с диссидентами?

— Сколько экземпляров рукописи было отпечатано?

— Знали ли вы, что за этим последует?

Интересовала и мотивация:

— Если знали, то зачем писали?

(Хороший вопрос: «Зачем вы писали свои книги, граф Толстой Лев Николаевич?» У вас же была хорошая профессия — офицер-артиллерист. Приличная семья — настоящей графской крови. Жена, наконец. А вы — писать романы, статьи… Вы же знали, что это может плохо кончиться — вот вас и отлучили от церкви. И вы считаете такое поведение нормальным?)

Наконец, допрос подошел к концу — это я понял по уже традиционному вопросу: «Почему вас перевели из Казани?» Теперь я был к нему готов.

Я просто многозначительно ткнул в потолок пальцем — и сообщил, что начальству виднее. Добавил невнятное, будто бы начальство сделало это по просьбе семьи, ибо условия в Казани были якобы плохие.

Шестакова смотрела на меня с недоверием, хотя в ее душу и закрались сомнения — это я видел по глазам. Я бы на ее месте тоже не поверил. Однако честно сказать: «Галина Иннокентьевна, КГБ отправил меня в Благовещенск, чтобы как можно дальше убрать от семьи и засунуть в черный ящик, чтобы вы побыстрее сделали из меня овощ» — было бы актом самоубийства.

На этом Шестакова вызвала санитара и отправила меня назад в камеру.

Происходившее в последующие дни я помню уже плохо. На следующий день после беседы с Шестаковой меня вызвали на лекарства, и они катастрофически быстро начали стирать способности замечать и запоминать. Последние дни в Первом отделении прошли во все густеющем нейролептическом бреду. Вместе с мозгом начало отказывать и тело. Когда меня переводили в Третье отделение, я шел туда уже совсем замороженным, не сгибая ног, — как робот из какого-то sci-fi фильма 1960-х.

День третий

16 марта 1981 года

Третье отделение Благовещенской СПБ

— Хлеб… Хлеб… А хлеб оставишь? — кто-то дергал меня за плечо, вытягивая из мутного нейролептического сна. Конечно, это был «ефрейтор Кротов».

Тщедушный и низкорослый «ефрейтор Кротов» был моим кармическим наказанием и моей ошибкой. В армии он действительно еще «салагой» дослужился до ефрейтора, что не избавило его от издевательств «дедов». Битье, голод и бессонница довели Кротова до состояния, в котором он расстрелял сержанта и еще одного солдата.

Кротов заснул на посту, и когда его разбудили сильным пинком, то испугался, что сейчас снова будут бить, и дал очередь из автомата. Потом Кротов сбежал из части в тайгу, его ловили, вроде бы во время этой охоты он ранил еще одного солдата. Кротову маячил верный расстрел, но военное начальство решило замять скандал, списав на «психа», — и психиатры признали Кротова невменяемым.

По крайней мере так считали в СПБ, где Кротова за психа не держали. Он действительно был склочным типом, но не проявлял никаких признаков безумия. На воле жил бедно — изредка мать присылала ему скудные посылки. Я пожалел его и договорился, что утром он будет брать за меня мои хлеб и кашу. Есть в полусумеречном состоянии я все равно не мог, так что каша оставалась Кротову, а хлеб на потом он должен был оставлять мне под подушкой. Однако условий контракта Кротов, как и всякий русский человек, соблюдать не мог.

Через день что-то у него в голове замыкало, и Кротов принимался будить меня с одним и тем же вопросом — не оставлю ли я ему еще и хлеб. Это всегда была ломка. Вылезать в явь морозным утром совершенно обессиленным после вечернего тизерцина было и тяжко, и противно.

Первые дни в Третьем отделении я провел в надзорной камере — мрачном помещении без окон и с заплесневелым сводчатым потолком. Камера уходила вглубь от коридора узкой пещерой, здесь все время царила полутьма и стояла душная вонь. В этой полутьме, как в неандертальском жилище, передвигались смутные тени. Они и напоминали троглодитов — низкие лбы, висящая лохмотьями одежда, невнятное мычание вместо речи. Впрочем, в отсутствии окон был и плюс: там всегда было тепло.

Я получал тот же «казанский» набор мажептила и аминазина — и эффект был столь же разрушительным. Дрожь от мажептила стала нормой. Дрожали руки, внутри дрожь резонировала еще сильнее, и еще сильнее трясла неусидчивость, заставлявшая все время двигаться — крутиться на кровати, отмеривать шаги по камере вперед и назад.

Точно так же, как и в Казани, бил аминазин. Вечером сердце стучало, нос закладывало, ночами мучили невнятные кошмары, утром высушенное горло пылало, пересохший язык заполнял собой рот и царапался о зубы. Открыть рот было больно — углы губ давно превратились в незаживающие раны.

По утрам в туалете я рассматривал себя в мутном зеркале, вмурованном в стену. Там рисовалось серо-желтое, цвета газеты годичной давности, лицо зэка, которого как будто бы били неделями. Почти каждое утро — высохшая струйка крови под носом. Это аминазин.

Бритая голова, перхоть — тот же аминазин уже после нескольких таблеток вызывает себорею, — облепленные густым слоем серозного налета язык и губы. Пятидневная небритая щетина — пользоваться электробритвами запрещено, тем более бритвами с лезвиями. Раз в неделю всех бреют скопом, тогда же и стригут. «Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он превратился в страшное насекомое…»

Хуже всего, что от мажептила начались судороги (или все-таки острая дистония, говоря медицинским языком). Происходили они внезапно и всегда непредсказуемо: вдруг запрокидывалась голова, закатывались глазные яблоки, скрючивались руки, заворачивались внутрь стопы ног. Сокращения мышц были столь болезненны, что я выл. Тогда зэки звали медсестру, но, как обычно, она появлялась нескоро.

Оставалось только рассчитывать на помощь соседей. Из носка, где во избежание шмонов у меня всегда хранился пакетик с несколькими таблетками корректора, доставали циклодол и пихали в рот сквозь зубы, сведенные судорогой. Обычно это помогало.

У циклодола были свои побочки. Он вызывал слабость, заторможенность и зрительные галлюцинации. Циклодол искажал виденное — линии двоились, путались, прямое изгибалось, круглое вытягивалось. После приступов, лежа на койке, я смотрел на трещины в штукатурке потолка, которые начинали менять очертания — ну, или сами превращались в какие-то объемные объекты.

Циклодол покупался у санитаров, которые каким-то образом крали его в процедурке. Он был дорог: три крохотные таблетки стоили банку тушенки, или лосося, или дефицитных шпрот, ну, или пару банок обычных рыбных консервов. Сахар и «деликатесы» казенной кухни на этом рынке не котировались.

Вообще торговля в СПБ расцветала тропическим лесом. Спецпсихбольница МВД СССР, казалось бы, была последним местом, где могли существовать капиталистические отношения, но, как и в любой другой ситуации недостатка ресурсов, они неизбежно формировались — делая жизнь людей хоть чуточку легче.

Существовало сразу несколько рынков, где обменивалось все — от казенных тапочек до пайковых масла и картофельного пюре. Ну и, естественно, зэки, получавшие передачи из дома, торговали присланными им продуктами. Особенно шиковали дальневосточники, которым из Магадана, Петропавловска-Камчатского и Владивостока присылали копченого лосося, банки красной икры и крабов. Все это имело высокую цену — если учесть, что в своей вольной жизни санитары никогда не видели ничего такого и в глаза.

Обычно продукты продавались за сигареты и табак. Как и всякий свободный рынок, этот тоже испытывал флуктуацию цен. За несколько дней до ежемесячной отоварки санитаров, когда они сами сидели без табака, цены подскакивали, и тогда за пачку сахара трудно было получить больше пол пачки махорки. В день санитарской отоварки цены резко падали, и та же килограммовая пачка сахара легко обменивалась на две пачки сигарет. Закон спроса и предложения в спецпсихбольнице работал не хуже, чем на чикагской товарной бирже.

На этом рынке использовались и более сложные инструменты вроде фьючерсов. Ожидавший посылку зэк мог договориться с санитаром, что в обмен на табак сегодня отдаст ему сахар или консервы через неделю. Как и положено, фьючерсы имели свой премиум, а также несли определенные риски. Если в оговоренный срок санитар не получал платежа, то втыкал стальной ключ должнику под ребра — в порядке напоминания.

Это было неприятно, но обычно становилось следствием медлительности почты. Намеренно «фуфло» никто не толкал — где-где, а в сумасшедшем доме дураков подставлять свои ребра под ключ не было.

Моим обычным поставщиком циклодола был старший санитар по кличке Копченый. У него была и фамилия, но даже медсестры часто звали его «по кличке», ибо она идеально описывала носителя. Это был невысокий жилистый мужик с цветом кожи, напоминавшим окраску орехового дерева, — результат многолетнего и беспробудного пьянства. По жизни Копченый был милиционер — вернее, простой шофер милицейского уазика, но все же сержант. На этом уазике и, естественно, по пьяни он въехал в толпу пассажиров на остановке, сбив четырех человек.

Так же, как санитары Побережный и Сашко из Первого отделения, Копченый происходил из семьи украинцев, депортированных в Амурскую область в 1940-х. Назвать их «украинцами», впрочем, можно было с большой натяжкой. Выросшие в украинских семьях, все они были абсолютно обрусевшими. Никто не говорил на «мове» — и выучивал разве что несколько слов от зэков с Украины. Никто не знал украинских традиций, и почти никто никогда не бывал на родине. Ну и, как среди прочих людей, среди них тоже попадались сволочи и приличные люди. Копченый относился к последним, за что зэки его уважали — даром что некогда был мент.

Хорошие отношения удалось установить еще с одной сменой санитаров, но всего их было четыре, прочие две, как назло, были, «солдатские». Старшими там были парни, попавшие в тюрьму прямо из армии. Из-за решетки вооруженные силы СССР выглядели некой странной армией времен Тридцатилетней войны. Там жестоко и насмерть били, офицеры вымогали у солдат деньги. Тот, кто не мог получить их от родственников, вынужден был заниматься кражами, грабя по ночам магазины, гаражи и склады. В военных городках эти преступления не расследовались — там все и так знали, кто их совершил.

За дезертирство обычно отправляли в армейский дисциплинарный батальон, так что для того, чтобы попасть в тюрьму, надо было сделать нечто из ряда вон выходящее — например, дезертировать с оружием, ну, или еще чаще, «деды» попадали за убийства «салаг», как попал в тюрьму тот же Азиз.

«Солдатские» смены были самыми жестокими. Парни никак не могли понять, что они уже больше не в армии, а зэки в тюрьме. Они раздавали подзатыльники и пинки направо-налево, с удовольствием ловили курящих в камере, докладывая об этом медсестре. Договариваться с этими деревенскими гопниками было бесполезно. Они хорошо понимали слово «украсть», но слово «контракт» было для них совершенно иностранным. Даже получив плату, условий контракта они никогда не соблюдали — примерно как и российские власти до сего дня.

В Третьем отделении чаще всех били самых слабых — пожилых, малолеток и тех, кто получал большие дозы нейролептиков. В надзорной камере били Цыгана. Цыгана звали Олег, и он не был цыган — получил свою кличку за смуглый цвет кожи и курчавые волосы. Цыгану была назначена мегадоза галоперидола — кажется, 70 миллиграммов, — и ему постоянно приходилось двигаться, чтобы не сойти с ума. Зэки это понимали, так что даже не просили дать место в проходе, просто пристраиваясь ему в хвост.

Каждому новичку, который бродил с ним в паре, Цыган рассказывал свою безумную историю — слишком безумную даже для сумасшедшего дома. Еще по малолетке он попал в тюрьму за кражу из магазина, в зоне раскрутился на второй срок, после освобождения завязал и тихо жил, кажется, в Ангарске или в каком-то другом городке Иркутской области.

Неожиданно там произошло жуткое преступление. Поздним вечером на железнодорожных путях убили женщину — как выяснилось позднее, убийца действовал килограммовой гирей, привязанной к веревке. Убийство произошло исключительно с целью ограбления, преступник забрал обручальное кольцо и кошелек, следов изнасилования не было.

На другой день милиция свезла всех ранее сидевших в КПЗ и начала выбивать из них явку с повинной. Цыган проходил подозреваемым номер один.

Во-первых, он жил недалеко от железной дороги, и, во-вторых, у него не было алиби. Будучи под надзором и не имея права выходить из дома по вечерам, Цыган честно там и сидел во время убийства. В то время он занимался дрессировкой двух белых крыс, которые, к сожалению, дать показания в его пользу не могли.

Советская милиция показала Цыгану лучшее, на что была способна. Его просто били, били ногами «в кружок», делали «слоника» — надевали на голову противогаз и перекрывали дыхательный клапан. Когда Цыган терял сознание, обливали водой и снова надевали противогаз. Подвешивали вниз головой за ноги на наручниках и били дубинками.

В какой-то момент Цыган понял, что больше вынести всего этого не сможет, и решил покончить с собой. С философской точки зрения, наверное, это выглядело странным, ибо для того, чтобы расстаться с жизнью, ему было достаточно сделать именно то, чего менты от него и добивались — подписать бумагу. Однако, когда я высказал это предположение, Цыган возмутился — он даже рефлекторно начал тереть левую сторону головы, по которой ему, видимо, слишком сильно били в КПЗ.

Цыган заявил, что ни за что не взял бы на себя такого гадкого преступления. Была и вторая причина: таким образом Цыган намеревался отомстить ментам. Суицид, конечно бы, списали, не заметив на теле и синяка. Однако ментам неизбежно пришлось бы давать объяснения начальству, так что с педагогической точки зрения, умирая, Цыган делал доброе дело — рисовал ментам черту, за которую заходить нельзя.

В любом случае план суицида был плохо продуман. Цыган сидел в камере, где не было даже крючка, чтобы удавиться. Никаких колющих-режущих предметов под рукой тоже не было. Тогда он стащил шариковую ручку со стола у следователя и решил как орудие самоубийства использовать ее.

Цыган забил эту ручку себе в глаз, рассчитывая пробить глазную кость и вогнать ручку в мозг. Мало того, что пробить кость он не смог, однако даже если бы ему это и удалось, то не факт, что эффект стал бы летальным. Позднее в Благовещенске я встречу человека, который выстрелил себе в висок из пистолета Макарова — и остался жив.

Ручка сломалась, не пробив глазную кость, но глаз Цыган себе все же убил — теперь по нему расползлось серое пятно вроде бельма, так что левым глазом Цыган ничего не видел.

Попытка суицида сыграла на руку только ментам — а заодно и убийце. Подержав еще две недели в КПЗ, чтобы сошли синяки, Цыгана отправили на психиатрическую экспертизу, которая, конечно же, признала его невменяемым.

В итоге убийство было повешено на Цыгана — так он попал в Благовещенск. То, что к тому времени в городе убили еще одну женщину, Цыгану никак не помогло. (Тогда и выяснилось, что было орудием преступления, — убийца почему-то бросил гирю на месте.)

Кого из невиновных посадили за новое убийство, Цыган не знал. Следуя правилам хорошего тона, настоящий убийца должен был бы сделать ментам подарок — за то, что они позволили ему дольше ходить по земле и убивать, сажая вместо него кого попало.

В СПБ Цыган попал в ситуацию, которая не снилась и Кафке. Он рассказывал психиатрам реальную историю того, что было, те записывали это как бред и только увеличивали дозу нейролептиков. От них Цыган уже совершенно потерял ощущение реальности и вслух обсуждал, как покончить с собой.

Однажды, возвращаясь с прогулки — с марта в СПБ стали во дворики выводить, — я увидел странную сцену. Цыган стоял посередине коридора. Бушлат, шапка и ботинки валялись у него под ногами, сам Цыган был в носках. Он перетаптывался ногами и делал руками странные движения, напоминавшие движения рычагов паровоза, как будто разминаясь. По виду он напоминал спортсмена, готовящегося к прыжку.

Цыган, действительно, неожиданно сорвался и побежал, набирая скорость в сторону двери в отделение. Он исчез за углом коридора, через секунду издалека я услышал звук глухого удара.

Тут началось нечто страшное. Медсестра заорала на санитаров, те принялись распихивать зэков по камерам, даже не разбирая кого куда, по всему отделению громко застучали ключи в замках.

Когда я добрался до угла, то увидел у двери распростертое на полу тело — тут кто-то из санитаров закинул меня в ближайшую камеру. Оттуда мы видели, как санитары протащили Цыгана по полу за руки в процедурку. Лицо его было залито кровью. Лившаяся ручьем, она оставляла по коридору алыми пятнами яркий след.

В коридоре творился хаос. Появились врачи, за ними — надзиратели СИЗО, в коридоре промелькнула Шестакова. Только примерно через час все утряслось. Санитары успокоились и рассортировали всех по местам.

Надзорная камера была ближайшей к двери. Оттуда зэки все видели и рассказали, что Цыган с разбегу на скорости, опустив голову, вбил ее в стальную поверхность входной двери.

По пути в свою камеру, воспользовавшись тем, что медсестра и санитары занимались своими делами, я подошел к внешней двери — обычно это было запрещено. Дверь была высокой — метра два с половиной, — явно сделанной из цельного дерева и обитой проклепанными листами стали, наверное, еще во времена Берии. Цыган метил лбом в ее правую, неподвижную, сторону. Там отчетливо была видна круглая вмятина размером с теннисный мяч.

Человеческий череп оказался крепче стали. По цепочке из камеры в камеру донесли, что Цыган жив, ему продезинфицировали рану и замотали бинтом — после чего отправили в «строгую» палату. Уже там уложили на вязки и вкололи аминазин с галоперидолом — «коктейль Андропова».

Зэки отнеслись к происшествию с философским спокойствием. В надзорке судороги скручивали кого-то чуть не каждый день, и каждый догадывался, что в какой-то момент может не выдержать и сделать нечто подобное.

Боялся я и за самого себя. На обходах я постоянно просил врача, Александра Шпака, снизить дозу или хотя бы заменить чем-то, что лучше переносится, но тщетно. Шпак служил в другом отделении, здесь он только замещал ушедшую в отпуск начальника отделения Лидию Гальцеву и не собирался ничего менять.

Уже находясь на грани отчаяния, я дождался ее возвращения. Тогда все чудесным образом сразу изменилось.

Гальцева вызвала меня к себе в кабинет в первый же день после возвращения из отпуска. Невысокая ухоженная шатенка средних лет, Гальцева производила приятное впечатление. Манеры, разговор и чуть архаичное отчество, напоминавшее о Чехове — Иннокентьевна, — выдавали в ней интеллигентное происхождение. Как говорили, она и не была психиатром — по образованию терапевт, но прошла переквалификацию, чтобы получить должность в СПБ.

Она удивила меня, проведя довольно профессиональный психиатрический опрос. Это было даже как-то странно: впервые в СПБ я столкнулся с психиатром, который задавал вопросы, отличные от тех, которые задавали следователи. Вместо этого Гальцева прошлась по обычной психиатрической тропинке — детство, школа, родители, университет, — не касаясь ни темы «преступления», ни политических взглядов. Где-то на подступах к этому она, видимо, намеренно остановилась и отправила меня назад в камеру. После этого я видел Гальцеву только на обходах, на которых она, казалось, меня вообще старалась не замечать.

Я понял это так, что Гальцеву интересовало только одно: действительно ли я сумасшедший, или же диагноз был выставлен в КГБ. И когда поняла ситуацию, то успокоилась. Уже через час после беседы меня перевели из камеры-пещеры в нормальную камеру № 8. Впрочем, лекарств Гальцева не отменила, повторив мантру: «Здесь лечатся все», — по-хорошему этот слоган надо было бы повесить над входом в СПБ вместо зловещего «Труд есть первая и естественная необходимость человеческой жизни». Однако Гальцева заменила мажептил более слабым трифтазином и, вместо убивавшего меня аминазина, выписала на ночь тизерцин.

Это было примерно как перескочить из девятого круга Ада куда-то наверх, в шестой. Последствия мажептила еще мучили организм: то отнимался язык, то налетала сильная неусидчивость. Однако трифтазин избавлял от того страшного, что сводило судорогами — хотя и не спасал от постоянной внутренней дрожи, незаметно переходившей в физическую дрожь рук. Я начал соображать, где право и где лево, вернулось чувство времени — но думать все равно не получалось. Голова была заполнена каким-то беспорядочным, как броуновское движение молекул, хаосом из обрывков мыслей и слов.

Тицерзин не имел болезненных побочных эффектов аминазина — от него не начиналась тахикардия, не закладывало нос. Он действовал, примерно как боксер-тяжеловес на ринге: на несколько минут появлялась слабость в теле, после чего — темнота, нокаут, и я просыпался уже от стука ключа санитара, либо от попыток Кротова трясти меня за плечо. Тогда вся первая половина дня превращалась в странное сумеречное существование, где явь чередовалась с периодическими провалами, а двигаться можно было только усилием воли.

Воли как раз не было. Был ватный мешок, который считался моим телом, и был мозг, который вроде бы должен был им управлять. Однако все это было в теории, а в реальности там был один туман.

Буркнув что-то недоброе Кротову, я все же попытался собрать остатки воли, чтобы перевернуться к стене — но вместо этого отключился.

«На лекарства! Выходим на лекарства!» — стучал ключом над ухом санитар. Теперь надо было действительно вставать. Нужно было выпростать одну ногу из-под одеяла, потом другую, подняться и, оперевшись руками, сесть. Когда пройдет головокружение, можно было и встать, но осторожно и медленно, держась за спинку койки. Иначе был риск просто свалиться на пол — что раз со мной и произошло.

Далее надо было проползти по коридору и выстоять очередь у процедурки. Очередь была человек в десять. Большая часть — такие же серые тени, распластанные по стене, вроде меня. Другие были покрепче, но еще сумрачные со сна. Лишь какой-то олигофрен был резв и от избытка личного счастья прыгал то на одной ножке, то на другой. Что-то вспомнилось, когда я смотрел на него. Что это было? Ну, да, Пушкин: «Не дай мне Бог сойти с ума, нет, лучше посох и сума…» Дальше не помню.

Пить свою утреннюю таблетку я не собирался, но обычного страха и волнения в этот раз не испытывал. Сложилась наилучшая комбинация из всех возможных: добрая медсестра плюс нормальный санитар — мой лучший друг Копченый. Я даже не стал клеить ириску за зубы. Пожилая медсестра досиживала свои последние месяцы до пенсии и честно раздавала таблетки, ничуть не интересуясь, глотал их кто или нет. На Копченого в такой ситуации можно было положиться — благо лишь пару дней назад он получил от меня приличный кусок копченой колбасы из посылки. Каламбур: «Копченый любит копченое» — в отделении давно стал мемом.

Так что теперь, положив таблетку под язык, я просто показал Копченому рот, тот все же для вида засунул туда свой шпатель и кивнул: «Иди».

Ложиться в камере я не рискнул, боясь снова провалиться в сон, и торчал, покачиваясь, китайским болванчиком со слипающимися глазами, сидя на койке и ожидая оправки.

Камера № 8 была расположена ровно напротив надзорной камеры, но могло показаться, что и в другой галактике, находящейся на расстоянии миллиона световых лет. Днем здесь было светло — пусть единственное окно и было затянуто сеткой, как и в камере № 4 Первого отделения. Так же, как и в Первом, окно было покрыто изморозью, но было все же теплее. Возможно, из-за деревянного пола, возможно, из-за того, что сидели здесь девять человек и своими телами они обогревали пространство — примерно как муравьи обогревают муравейник.

Когда-то в камере сидели всего пять человек, но в период «демографического взрыва» в СПБ в середине 1970-х в нее втиснули еще четыре койки. Койки вполне поместились — правда, стало меньше свободного пространства, так что бродившие от неусидчивости в проходе теперь постоянно шаркали руками и рукавами по лежащим рядом. Ну, и четверым зэкам приходилось прыгать в свои «гнезда» через койки и тела соседей.

Мое место было первым, справа от двери — что было почти идеально. Минусом было то, что над ухом постоянно гремела то кормушка, то дверь. Зэки во время раздачи-сбора мисок тоже постоянно сбивались в кучку у двери, бесцеремонно присаживаясь на мою койку. Однако идеальных мест в тюрьме не бывает — как и идеальных квартир в обычной жизни, — так что это приходилось спокойно принимать как неизбежное зло. Что я и делал, ибо полтора года в тюрьме плюс нейролептики любого превращали в фаталиста.

Следующей от меня была койка Бори Гончарова. Его можно было считать одним из самых удобных и интересных соседей по СПБ — ибо он был совершенно нормален. Лет ему было уже далеко за сорок, и на воле Боря был профессиональным алкоголиком.

Это было ясно с первого взгляда на его высохшую фигуру язвенника и кожу, оттенком лишь на градус посветлее, чем у Копченого. На воле, зная за собой эту беду, Боря старался устроиться на те работы, где действовал сухой закон, — и провел полжизни рабочим в геологических партиях, экспедициях, либо на судне-краболове. Еще в юности он участвовал в известной экспедиции по поиску Тунгусского метеорита — о чем рассказывал очень интересно: «Вышли к этому озеру, круглому, как блин. А вокруг на километры поваленные деревья — как от ядерного взрыва».

Это был совершенно джеклондоновский тип — он и стал бы русским Джеком Лондоном, если бы смог завязать с пьянкой хоть на полгода. И даже написал бы интереснее «Джон — Ячменное Зерно», ибо напивался буквально до зеленых чертей, которых воочию созерцал. В СПБ я не раз встречал алкоголиков, которые видели этих чертей — причем всегда одинаковых, так что я как-то даже начал верить, что в другой реальности они существуют.

Лучшей своей работой Боря считал службу бакенщиком на Лене, в избушке, откуда до ближайшей деревни и спирта — который на Севере предпочитают водке и самогону — надо было плыть 30 километров. Всех обязанностей было на два дня в неделю: проверить бакены выше и ниже по течению на пять километров. Прочее время Боря охотился на соболя и белку, потом плыл в деревню обменять шкурки на соль-керосин-спички-патроны, ну, и тот же спирт. Больше всего на Лене ему нравилась свобода.

— Никаких ментов на двести километров. Сам себе хозяин, никто не указывает, что делать, никто над тобой не висит. Вот это была жизнь!

Там Гончарову было так хорошо, что показалось, что он сможет завязать совсем. По этому поводу он решил даже жениться, далее было, как в детективе — шерше ля фам. Женщину он легко нашел в подходящем для каламбура городе Находка. Обаять ее Гончарову тоже не стоило труда — мужчина он был крепкий, толковый и обладал хорошим и едким чувством юмора. Далее была свадьба. На собственной свадьбе Боря, конечно, выпил — и сразу впал в запой.

Уже к средине медового месяца новобрачная поняла, что имеет дело с тяжелым алкоголиком, и, когда обнаружила, что муж начал красть вещи из дома, выставила его прямо на улицу. Там Гончарова уже ждала другая дама по имени «белочка». Ему всюду стали мерещиться зеленые черти, он отбивался от них до тех пор, пока менты не нашли его на дороге — их Боря тоже принял за чертей и пробовал отбиваться.

Надо отдать должное ментам. Как правильные русские мужики они поняли проблему и отправили Борю по верному адресу — в психиатрическую больницу. Там, как назло, чертей было вообще видимо-невидимо. Боря буянил, ломал мебель и кидался бутылками с физраствором в медсестер. Добрые психиатры все же привели его в чувство — после чего сдали назад на руки ментам.

С юридической точки зрения, все было правильно, ибо закон распространяется и на территорию психиатрических больниц. И все равно судить человека за классические симптомы болезни было совершенно абсурдным. Столь же юридически верно и абсурдно Борю судили за «злостное хулиганство» — так он попал в СПБ.

С врачами он нашел правильный тон и играл дурачка, своего рода бравого солдата Швейка. Получал аминазин, который переносил плохо — из-за язвы. Однако как вменяемый зэк быстро попал в рабочее отделение на швейку — и уже второй раз вылетал оттуда из-за скандалов с медсестрами. Характер у Бори, как и у всех завязавших алкоголиков, был не сахар.

Следующий обязательный номер программы — обход.

О нем возвещает катящийся по коридору стук ключей санитаров:

— Приготовились к обходу! Быстро! Быстро!..

Сегодня обход проводят только двое — сама Гальцева и молодая, приятная на вид шатенка Екатерина Ягдина. Каждая занимается только своими «пациентами» — если вообще ими занимаются. Мимо меня Гальцева проходит, как будто не замечая. Это ничуть не унижает, даже наоборот. «Золотое правило СПБ»: если тебя не видят, то ты счастлив.

Боре Гончарову его «лечащий» врач Ягдина задает стандартный вопрос, как он себя чувствует. Боря чуть не подскакивает от радости на койке и уверенно тоном солдата Швейка отвечает:

— Гораздо лучше! Язвы почти не чувствую.

Ягдина понимает, что Боря ломает комедию, задерживается на секунду, — но проформа соблюдена, так что двигается дальше.

Ранее я уже слышал рассказы о том, что за какие-либо жалобы на здоровье вроде «болит под лопаткой» можно получить трифтазин, а то и что-нибудь похуже. Долго воспринимал их как байки, но в Третьем отделении убедился: это было правдой. Старая алкогольная язва, действительно, мучила Гончарова, и он постоянно вымаливал у медсестер соду глушить изжогу, и никогда не мог есть кислую капусту, составлявшую добрую половину нашего рациона. Два дня назад он уже не в первый раз пожаловался Ягдиной — и получил удвоенную дозу аминазина, 100 миллиграммов вместо обычных 50.

Если бы Боря весь этот аминазин пил, то наверняка уже валялся бы где-нибудь в лагерной больничке, а то и на лагерном кладбище — благо и то и другое было расположено где-то рядом. Однако Боря был гением коммуникации, санитары его уважали, так что вряд ли Боря выпил и треть выписанных таблеток. За счет чего и был более-менее здоров и еще жив.

Следующим пациентом Гальцевой был странный человек по фамилии Астраханцев, лежавший на лучшем месте под окном, рядом с батареей. Странным он был не по преступлению — конечно, если то, что он говорил, было правдой: убийство кулаком в ресторанной драке. Странным он был по своему статусу в СПБ.

Астраханцеву разрешалось делать зарядку — чем он и занимался полдня, нагло используя стойки чужих коек и пространство в проходе, накачивая мускулы. Ни санитары, ни медсестры на это не обращали внимания. Сразу становилось ясно, что где-то над всеми ними было лицо поважней, которое и позволяло Астраханцеву это делать. Простым смертным зарядка и физические упражнения были категорически запрещены.

Таблеток Астраханцев не получал, вернее, получал какие-то 50 миллиграммов аминазина, которые почти демонстративно не пил, и ни одна из медсестер даже не пыталась лезть к нему в рот со своим шпателем. У него всегда имелись деньги на отоварку, хотя, по его же рассказам, родственников у него не было.

Так же, как и я, Астраханцев приехал «с Запада» — из Алма-Атинской СПБ. Почему и как — ничего не было понятно. В рассказах о прошлом фигурировали только служба в спецназе, работа тренером по спортивной борьбе. Выдавали его только глаза — совершенно ровные акульи голубые круги без единого пятнышка, не выражавшие ничего. Такие приходилось встречать лишь у серийных убийц.

Наконец. Астраханцев был на все сто процентов нормален. Он вел себя нормально, выглядел нормально — невысокий, крепко накаченный брюнет, с итальянскими чертами лица и волосами, которые ему почему-то разрешалось в меру не стричь. (Всех прочих брили под ноль.) Психиатрического анамнеза Астраханцев тоже не имел.

Лишь позднее, встретившись с его почти «кровным братом» — тоже спецназ, тоже убийство — я смог сложить дважды два и догадаться, что оба парня были кадрами оперчасти, то есть КГБ.

Возможно, оба еще на воле работали по наводкам КГБ — кого-то били и убивали. Возможно, что служили в тюрьмах в пресс-хатах, выбивая показания из заключенных. Возможно, именно по этой причине Астраханцева и отправили из Алма-Аты, где его знали, в Благовещенск — где о нем никто ничего не знал[81].

Астраханцев просил у Гальцевой только перевести его в рабочее отделение — путь откуда на свободу был гораздо короче[82].

— Подумаем, — сказала Гальцева уже вполоборота, собираясь на выход.

— Лидия Иннокентьевна! — остановил ее один из обитателей «галерки», сидевший на своих койках, зажатых во втором ряду, скрестив ноги, как йог, ибо опустить их было некуда.

Это был Вася Суржик, «растаман» из Владивостока. Суржик был высоким неприятным типом с маленькими злыми глазками, державшийся от всех в стороне как истинный социопат. В отделении Васю не любили, но и побаивались, зная, что даже за косой взгляд от него можно получить под ребро.

— Лидия Иннокентьевна! Я не курил вчера! Честно: если что делал, сам признаюсь, и колите сульфозин, но вчера не курил…

— Разберемся, — безучастно парировала Гальцева и вышла в проем двери, ожидая, когда Ягдина закончит со своими пациентами.

Ее пациентом был комический тип по кличке Дед Колыма. Деду было слегка за шестьдесят, хотя выглядел он лет на десять старше: уже облысевшим от нейролептиков и жутко беспомощным — постоянный объект подзатыльников от санитаров и насмешек зэков. В молодости он действительно сидел на Колыме, но уже в 1940-е, когда Колыма перестала быть шаламовским лагерем уничтожения. Золото было категорически необходимо, а новых массовых «контингентов» с «материка» не поступало.

Туда Дед Колыма попал не за политику. Он получил свои законные пять лет за банальное мародерство. Раздухарившись в Восточной Пруссии, где никакое преступление преступлением не считалось[83], солдаты решили, что и в Германии на все безобразия им тоже будет зеленый свет. Ошибка обнаружилась очень быстро, и после ограбления какого-то дома в Берлине Деда Колыму с подельником тут же отправили на гауптвахту — после чего на Колыму.

В то время, по словам Деда Колымы, там кормили белым хлебом из американской муки, полученной по ленд-лизу (что бы мы делали без штата Айова?). С Дедом Колымой был связан комический эпизод. Однажды я получил посылку, в которой лежала загадочная тяжелая консервная банка весом в полкило с надписью SPAM. Сейчас эту штуку можно купить в любом супермаркете, и мы ее не покупаем, потому что ничего хорошего в ней нет. Однако в советское время эта биологическая масса на вкус и вид выглядела примерно как подарок с Марса. И для посылки из Самары в Благовещенск, которая шла две недели, SPAM подходил идеально, ибо не портился, а также содержал калории и белки. Спасибо Фонду помощи политзаключенным.

С миской SPAM, открытой в процедурке, вечером я вернулся в камеру, угостил сокамерников. Все ели с удивлением:

— Это что? Правда, из Америки?

Тут Дед Колыма, жевавший ветчину остатками зубов, неожиданно подтвердил:

— Точно из Америки. Мы на Колыме это ели. Ударникам давали.

Впервые за все время в Третьем отделении я рассмеялся. В СПБ сидели почти 800 человек, и только двое знали, что такое SPAM — я и Дед Колыма, и оба в первый раз попробовали его в тюрьме.

В СПБ Дед Колыма сидел за «преступление страсти»: из ревности и, конечно, в пьяном виде он гонялся с ножом за своей старухой (Пушкин, ау! Вот тебе настоящая русская сказка про старика и старуху). В остальном Дед Колыма был существом безобидным и жалким. Старуха потеряла много крови, но выжила, а вот выживет ли Дед Колыма в СПБ — был еще вопрос. Ему давали большие дозы нейролептиков, от чего Дед Колыма постоянно трясся, постоянно просился в рабочее отделение, но Ягдина ему разумно отказывала, ибо толку от него там просто не могло быть.

С Ваней-якутенком, лежавшим на койке, торцом приставленной к койке Астраханцева, Ягдина разговаривать не стала. Якутенок все равно плохо говорил по-русски, а если и говорил, то нес нечто нечленораздельное. Это был тот самый каннибал из камеры № 11 Первого отделения, съевший собственную маму. Проторчав в строгой камере года три, он проявил себя вполне послушным и исполнительным, убедив врачей, что на его место в камере № 11 есть более подходящие кандидаты. В нашей камере он тоже был невидим и неслышен, обычно лежал на койке и по первому окрику делал все, что требовали, что бы то ни было — в отличие от ефрейтора Кротова, который затевал склоку по самому бессмысленному поводу.

Мимо него Ягдина прошла, тоже не слушая. Единственным пациентом, на ком остановился взгляд Ягдиной, был мой сосед через проход Саша Проценко[84].

— Как дела, Саша? — подозрительно ласково спросила Ягдина.

— Все хорошо, — и Саша даже попытался сделать некий умиротворительный жест руками. Получилось неважно, руки от нейролептиков сильно дрожали.

— Можно на беседу? — попросил он ее.

— Да, вызову, — и ушла.

Это она обещала ему каждый день. Несколько дней назад Саша спокойно лежал на койке и слушал музыку. Радио в палате было настроено только на одну местную станцию. Изредка между бодрыми рассказами о доярках и песнями «Ленин всегда молодой» играли что-нибудь классическое. Кажется, тогда это был Чайковский. Саша слушал и тихо наслаждался, блаженно улыбаясь.

Проходя по коридору от камеры к камере, Ягдина и застала эту сцену. Открыла кормушку и спросила у Саши, почему он улыбается.

— Музыку слушаю, — честно ответил он.

— Громкую? — с любопытством спросила Ягдина. — И нравится?..

А наутро Саша получил новое назначение, триседил, — не имея понятия, за что и почему. Лишь потом догадался, что Ягдиной из коридора не было слышно радио, и она решила, что музыка играла у Саши в голове. Разъяснять недоразумение на обходе означало выставить Ягдину идиоткой на глазах у всех и было плохой идеей. Саша просился объяснить все лично, но допроситься на беседу к «лечащему» врачу в СПБ всегда было mission impossible.

Дверь громко хлопнула — обход закончен.

Тут же в проход выскочил Вася Суржик и забегал по нему, как хомяк в колесе.

— Сука Аглая! Ведь знала, что не я курил, — у Сокола крыша съехала, — но записала меня.

Это было правдой.

Еще до возвращения Гальцевой Шпак почему-то перевел в камеру № 8 «растамана» Сережу Соколова из строгой, где тот сидел за ссору с медсестрой Аглаей Семеновной. Аглая была самым отвратительным персонажем Третьего отделения, включая тараканов — те по крайней мере никому не вредили.

Вообще-то ее звали Ангелиной, но трудно было дать имя, более не соответствующее натуре человека. Ленин был Владимир и, да, любил власть, Сталин был изверг, но, как библейский Иосиф, мудр, — Ангелина была дьяволом в юбке.

По ее повадкам было заметно, что с ГУЛАГом она знакома давно и, скорее всего, принадлежала к какой-то давней династии его сотрудников. Можно было легко представить, как еще девочкой она играла с куклами в игру «заключенные — надзиратель» и сажала их в ШИЗО.

Внешне она напоминала щуку — такой же острый нос, худоба, бесцветные рыбьи глаза. Аглая обладала поразительным инстинктом вычислять любые нарушения на расстоянии и через стенку — будь то курение, или зарядка, или неположенные разговоры. Причем, если при других медсестрах эти «преступления» еще могли закончиться «всего лишь» уколом аминазина, то Аглая явно писала в журнале наблюдений какие-то отягощающие обстоятельства — и за этим почти в ста процентах случаев следовал сульфозин.

Как только Аглая появлялась в проеме двери, камера замирала и замолкала. В ее присутствии действовал гулаговский принцип Миранды — все, что вы скажете или сделаете, будет истолковано против вас.

В камере № 8 Соколов — кличка его была Сокол — быстро показал, что с головой у него не все в порядке: покатила «измена». Растаманы обычно были людьми тихими, но только не те, кто начинал курить траву с 10–12 лет. Врачей не было — была суббота, — так что Сокол начал приставать к медсестрам, убеждая их, что у него «уменьшается голова». Он постоянно щупал ее руками, в панике стонал, что «голова сжимается», и чуть ли не на коленях просил что-нибудь сделать — хотя и сам не знал что. Медсестры держали болтливого Сокола за пранкера и разве что только не смеялись.

В воскресенье дело приняло совсем плохой оборот. Сокол выпал из реальности, замкнулся, курил без остановки на койке в камере — дым моментально засекла Аглая, дежурившая в дневную смену. Картина психоза была очевидна, но Аглая, видимо, имела что-то против Суржика и записала в «преступники» его.

Что произошло ночью, уже утром рассказывал Боря Гончаров. Он закосил вечернюю таблетку аминазина и не спал, всех прочих нейролептики выбили так, что мы пропустили целую античную трагедию. Оказалось, что Сокол на прогулке вытащил из забора кривой ржавый гвоздь и ночью принялся ковырять им вену.

Кожу на руке от порвал, но воткнуть гвоздь в вену никак не получалось — она ускользала. Тогда Сокол принялся этим гвоздем тянуть вену наружу в расчете, что она сама порвется. Вена вылезала, как червяк, но никак не рвалась. Боря многое видел в жизни, но тут и у него сдали нервы — он наорал на Сокола, чтобы тот прекратил.

Бесполезно. Сокол уже ничего не понимал и не слышал. Тогда Боря все же начал барабанить в дверь. Пока санитар проснулся и добрел до камеры, койка уже вся была в крови — хоть вена и оставалась цела.

Сокола быстро связали, отобрали гвоздь и отправили в строгую палату на вязки. Сейчас его койка стояла голая — окровавленный матрас и белье забрали утром. Только на стене еще виднелись брызги крови.

Попытки суицида в СПБ случались довольно часто, примерно каждый месяц. Кто-то пытался повеситься — на коленях, разорвав простыню и приладив ее к койке. Кто-то находил кусок стекла или любой другой острый предмет и резал вены. Все это вовремя пресекалось и заканчивалось недельным лежанием на вязках под аминазином с галоперидолом — после чего сам неудавшийся самоубийца уже не помнил, что и зачем он совершил.

Убить себя пытались от невыносимых доз нейролептиков, от безнадежности существования без перспективы свободы, ну, и просто это делали психи.

Единственным более-менее надежным способом покончить с собой и всем этим был самый болезненный. Наглотаться какой-нибудь острой металлической гадости — так, чтобы и после операции не оставалось шансов выжить. Еще в бытность мою в Первом отделении какой-то якут из камеры № 11 заглотил много мелких кусков проволоки от сетки матраса. Попал в больничку, проволоку вынули — и снова вернули в строгую камеру, но уже на вязки.

— Был мужик, которому удалось, — рассказывал Гончаров. — Тот нажрался всего подряд: проволоки, ломаных ложек и еще стекла — на десерт, наверное. Разрезали, зашили, но все равно дал дуба.

Суржик сильно кипятился, вышагивая по проходу.

— Я ее вырублю. Вот если только назначат сульфозин, точно вырублю.

У него, как и у большинства русских людей — пусть Суржик и был по происхождению украинцем из депортированных, — были какие-то свои, лично мне не понятные представления о добре, зле и справедливости. Справедливость занимала верхнее место в иерархии ценностей. Уколы за какую-нибудь чушь вроде неосторожного слова медсестре принимались без ропота. Однако получать их ни за что уже представлялось как нарушение вселенского принципа справедливости и требовало ответной реакции — чего бы то ни стоило.

Все это перекликалось с историей из китайской истории, которую рассказал мне Саша Проценко. По некоторой идейной причине жестокий император Цинь Шихуанди сжег все даосские книги и закопал в землю живьем 400 даосов. Узнав об этом, некий даос из далекой провинции собрался в путь, добрался до Пекина и добился аудиенции у императора — с единственной целью указать ему, что тот поступил неправильно. Удивленный такой «наглостью», Шихуанди спросил даоса, понимает ли он, что и с ним император может сделать то же самое.

— Да, — ответил даос. — Но я так делаю, потому что это правильно.

Естественно, Цинь закопал и того даоса. Подобные упрямые парадоксальные действия из некоего принципа «правильно» я много раз наблюдал и в тюрьме — когда последствия просто не ставились в расчет. Впрочем, я и сам делал примерно то же самое — пусть и социально полезное, — так что вроде бы должен был это понимать.

Таким же «даосом» был и Вася Суржик — пусть ничего о даосизме он не знал. Даосизм, видимо, истинная религия России — что многое объясняет в истории этой страны.

Гончаров флегматично пытался Васю успокоить:

— Ты ее вырубишь, она только страховку получит. А ты на вязки попадешь. И хрен знает, когда из строгой вылезешь. К другу Соколу захотел?

На Васю уговоры не действовали.

Суржик и Сокол принадлежали к одной компании приморских «растаманов». Правда, Вася Суржик сидел не за траву. Про него смеялись, что он попал в тюрьму «за стакан семечек» — и это было правдой. Вдвоем с кем-то еще они встретили клиента-должника, не заплатившего за траву, и вывернули ему карманы в поисках денег. Денег у того не было, зато был стакан семечек — его Вася с подельником и забрали. Потом их арестовали, совершенно справедливо обвинив в грабеже.

Одним из «растаманов» был мой сосед Саша Проценко. В отличие от других, он был вполне социализирован, воспитан в интеллигентной семье, учился на факультете китайского языка Дальневосточного университета.

С Сашей мы стали друзьями в первый же день после знакомства. Это было примерно как «химия», которая возникает между мужчиной и женщиной с первого взгляда. Сама его внешность — бледный высокий лоб, голубые ясные глаза, мягкие движения — выдавала интеллигента (ну, или если в тюремных условиях, то скорее «обличала»).

Как оказалось, мы слушали одну и ту же музыку. Более того, Саша жил во Владивостоке, куда с моряками новые тренды приходили быстрее, и он рассказал мне о Genesis и King Crimson, о которых я имел смутное представление. Мы читали те же книги. Саша, по определению, знал много о китайской культуре и языке, о которых в условиях жуткого нагнетания отношений с Китаем в то время я вообще понятия не имел.

Тем не менее это был странный союз, третьим в котором не хватало только Достоевского. Пожалуй, я бы подошел на роль Мити Карамазова, а Саша был идеальный брат Алеша — ну и отчасти Рогожин. Сидел Саша почти за «преступление Рогожина».

Тюрьма раз и навсегда отучает судить о человеке по внешности. Вася Суржик с лицом серийного убийцы сидел «за стакан семечек» — Саша Проценко выглядел, как монашек, и при этом убил человека.

На третьем курсе Саша влюбился в однокурсницу, чувство было взаимным, они стали жить вместе — Саша устроился на ночную работу, чтобы оплачивать квартиру. Вернувшись однажды домой раньше времени, он нашел любимую девушку спящей в постели с другим парнем — тоже их однокурсником.

Далее была сцена, которую точно описал бы Достоевский, доживи он до тех дней.

Саша на цыпочках вышел, поднялся на чердак, где довольно долго и просидел. Решил, что далее он жить не может — хотя и сил покончить с собой не было. Тогда он подумал, что самый простой способ расстаться с жизнью — пусть его расстреляют. В рассказах мотивов ревности не присутствовало — хотя подсознательно они, конечно, должны были быть.

Он вернулся домой с топором и отрубил голову сопернику, занимавшему в постели его место.

Теперь об этом Саша горько жалел, хотя больше жалел о том, что от удара его возлюбленная проснулась — и закричала, увидев рядом с собой обезглавленный труп.

Далее все пошло как по рельсам. Сашу отправили в СИЗО, где посадили вместе с китайцем-перебежчиком — только Саша и мог с ним объясняться на одном языке. Потом признали невменяемым и отправили в СПБ. Этот поворот Сашу расстроил — он желал смерти, — однако воспринимал мучения от нейролептиков как заслуженную кару и не роптал[85].

Жизнь все же продолжалась. Мы вели с ним краткие беседы — о музыке, книгах. Разговоры эти нередко звучали странно. Оба мы были на высоких дозах нейролептиков. Нередко кто-нибудь из нас, заканчивая фразу, забывал, с чего ее начал. Возникали совсем трагикомические мизансцены, когда мы с Сашей оба умолкали, ибо нить общения одновременно выскакивала из наших трясущихся рук.

Тогда мы смеялись — ну, или пытались это делать, ибо мускулы у обоих были сведены судорогой от нейролептиков.

Позднее я прочитал о заключенном, проведшем в одиночке тюрьмы Сен-Квентин 26 лет. За это время он тоже разучился общаться и стал забывать начало каждой фразы. Эта история наполняет гордостью за наш психиатрический ГУЛАГ: там отучить человека разговаривать могли за 26 дней.

Раздали обед: снова щи из кислой капусты — к весне запасы свежей заканчивались, как и всего прочего. Сидя друг против друга с мисками в руках, мы с Сашей должны были выглядеть, примерно, как братья Маркс на репетиции. Ложки стучали о края мисок — у обоих тряслись руки. Донести ложку до рта, не расплескав по пижаме, было почти невозможно. Поднять миску ближе ко рту — получалось еще хуже, тогда суп выливался уже из нее. Мы оба двигались медленно, не успевали освободить миски для каши — за что на нас орали санитары, — я еще более-менее поспевал, но Саша получал большие дозы, так что всегда оказывался последним. Он покорно сносил ругань, будучи уже привычным к унижениям — собственно, как и все мы.

Послеобеденный «прием» трифтазина прошел спокойно. Медсестра Нина Александровна — спокойная интеллигентного вида женщина — пришла в СПБ из обычной психбольницы и здесь не изменила привычек. Смена была «солдатской», но бардачной, так что санитар только приказал открыть рот, и обе таблетки, приклеенные к ириске, остались незамеченными.

Выкинуть таблетки в туалет я не торопился, ожидая, когда там станет чуть поменьше людей и глаз. Над толчком застыл дед Колыма: нейролептики блокировали его и так не юную простату и никак не давали несчастному пописать.

А за спиной Колымы, мучившего свой маленький член, — как на посту, стоял «солдатский» санитар по кличке «Сынок». Он был еще новеньким и не из «злых». Сынок попал в тюрьму за то, что хватил чем-то тяжелым по голове «деда», который заставлял его в сотый раз ночью вычищать сортир.

Кличка приклеилась к парню из-за его подростковой внешности и мягкого характера. Он был городской, молчаливый и особых неприятностей никому не причинял. Однако почти на глазах можно было замечать, как в человеке постепенно обнажается озверение. И сейчас, слушая крики медсестры: «Быстрее давай! Освобождай туалет!», Сынок потерял терпение и начал тянуть Деда Колыму за пижаму вниз с толчка. Дед так и выполз из туалета с бесполезно висящим поверх штанов членом, бормоча ругательства — звучавшие, скорее, как стоны. Я же к тому времени успел и умыться — шелушащаяся кожа вызывала постоянное ощущение нечистоты.

Это была новая напасть. Если аминазин делал кожу жирной, как плита из жаровни, то трифтазин, наоборот, ее быстро осушал, лицо и голова шелушились мелкими хлопьями. Никаких кремов в СПБ, конечно, не было, несколько раз просил у медсестер хотя бы вазелин, но ничего так и не дали.

Далее разыгралась другая комедия братьев Маркс. Из-за высоких доз голова у Саши работала еще хуже моей, но в нее первую пришло решение проблемы. Для увлажнения кожи можно было использовать масло, которое два-три раза в неделю нам законно выдавали на ужин.

Увы, идея оказалась непрактичной. Как выяснилось, масло было «бутербродным», то есть смесью маргарина, воды и уже в последнюю очередь настоящего масла. От этой массы на голове расплывалась водяная лужа, которая не увлажняла и не сохла. И лишь позднее мы догадались вылавливать хлопковое и конопляное масло, которое изредка плавало поверху в каше. С этого начинался завтрак или ужин — с макания пальцев в кашу и размазывания вонючей дряни по голове и лицу — под смех сокамерников. Единственный, кто воспринимал это нормально, был людоед-якутенок. Кажется, в зимнее время его соплеменники тоже делали нечто подобное, только с животным жиром.

Застучали ключи санитаров:

— На прогулку! Всем приготовиться! Быстро!..

После долгих сборов и окриков всех собрали в клетке на лестнице, откуда санитары стали выпускать в прогулочный дворик.

Если у мажептила и был положительный эффект — то он напрочь убивал рефлексию. Ежесекундное страдание тела не давало возможности сосредоточиться на чем-либо другом и посмотреть на ситуацию со стороны. С трифтазином — особенно если удавалось проскочить дозу — все было иначе.

Дворик был более похож на глухо огороженный вольер для диких зверей, чем на пространство, где обитали люди. Всякий раз, входя сюда, я внутренне вздрагивал — вздрагивал бы и телом, если бы оно не было парализовано нейролептиками.

Это была какая-то обитель зла, где нервно и автоматически передвигались некие существа, медленно двигавшиеся, как зомби. Все отделение — примерно восемьдесят человекообразных существ. Кто-то из них уже валялся на земле или стоял в застывшей неестественной позе.

Вид их был страшен — настоящая армия орков. Рваные бушлаты с вылезающей из дыр ватой, такие же рваные шапки с давно оторванными ушами, надетые кое-как наперекосяк — рэперы позднее переняли эту моду — латаные штаны пижам, кирзовые ботинки, обычно разного размера, а кто-то дефилировал и в двух левых ботинках, не замечая разницы.

Лица были еще страшнее одежды. Для полного сходства с зомби у многих рты были полуоткрыты, и с краев губ текла слюна — хорошо, что не кровь. Это утешало.

От забора к забору толпу рассекала троица резвых. Сидевший уже полжизни за разбой и убийства зэк по кличке Борода — бороды у него, конечно, не было, ее давно срезала казенная бритва «Нева», — с некрасивым лицом, напоминавшим помятую картошку. Сплюснутый лоб, торчащие в разных местах бородавки, откуда кустились рыжие волосы, кривой подбородок, заплывшие глаза — и застывшая злобная ухмылка. Борода был тучен — питался он за счет других зэков.

Рядом с Бородой вышагивал Володя Козлов. В отличие от Бороды, Козлов никогда не был на зоне, но уже в третий раз оказывался в СПБ и за одно и то же — убийства. Правда, по зонам, поднимаясь все выше и выше — или опускаясь все глубже и глубже, в зависимости от точки зрения, — сидел его родной брат. Козлов был цыганистый тип с низким лбом, который вел себя в СПБ, как дома, — благо он был местным, благовещенским.

В 1983 году Козлов совершит невозможное — уйдет в побег. Он поменяется одеждой с братом, который в редкий момент своего пребывания на свободе явится к нему на свидание, и Козлов-псих выйдет по документу нормального Козлова через вахту. Что произойдет на самом деле, никто, конечно, не скажет, но будут шептать, что не обошлось без денег. Медсестра, которая всегда присутствует на свиданиях, оставит братьев наедине не просто так, дав возможность переодеться.

Третьим в компании поспевал Грушкевич — молодой и столь же неприятный тип. Узнав, что я политический, Грушкевич тут же подкатил ко мне, тоже представился политическим, вернее, свидетелем Иеговы — но жестикуляция с распальцовкой выдавала в нем бывалого урку.

Единственной правдой из рассказов Грушкевича могло быть то, что происходил он действительно из семьи свидетелей Иеговы. В таком случае он приходился Иегове блудным сыном, ибо сидел с малолетки. В СПБ оказался за убийство. По версии Грушкевича, он убил агента КГБ из общины — конечно, врал.

Троица гордых орлов уголовного мира периодически менялась — кого-то отправляли на вязки за торговлю с санитарами и скандалы, кого-то переводили в другие отделения. Однако тут же троица снова выстраивалась уже в другом составе, повторяя киношную триаду Трус-Балбес-Бывалый, — только уже не в комическом варианте, а в явно опасном.

Точно так же, как урки, размахивая руками и сбивая людей на своем пути, по дворику шествовал дед Харин. Он сидел по политической статье — но политическим не считался, ибо действительно «был в дупель» сумасшедшим. Его болезнью была дромомания — синдром бродяжничества.

В какой-то момент из своего дома — кажется, в Читинской области — Харин отправился в неизвестном направлении. Если бы он пошел на север, то благополучно дошел бы до Ледовитого океана и никто бы не удивился. К несчастью, Харина понесло на юг, и он, сам того не зная, перешел границу с Монголией и был задержан уже на границе с Китаем. Как он прошел через горы и монгольскую голую степь, не знал никто.

Чекисты обрадовались «нарушителю» — и прилетевшим с ним звездочкам, — впаяли ему статью за «незаконный переход границы» и отправили беднягу в СПБ. Тут даже в камере Харин порывался куда-то уйти, во дворике дромомания накрывала его еще сильнее.

Не знаю, на что были похожи протоколы допросов, но в СПБ Харин не разговаривал ни с кем, на обращения не реагировал, разве что мычал. И на прогулках постоянно пытался пройти сквозь трехметровую стену. Он, как бульдозер, двигался к забору, долго в него тыкался, убедившись, что пути дальше нет, менял направление и двигался в противоположный забор — с тем же результатом.

В отличие от Харина, Владимир Турсунов был настоящим политическим. Работая учителем ГПТУ, он создал подпольную организацию из своих же студентов, которая поставила себе задачу бороться за «истинный ленинизм» — как полагается, с программой и уставом. Кто-то из студентов сдал организацию КГБ — так Турсунов оказался в СПБ.

В камере № 8 я занимал как раз его место. В зимнюю комиссию — после двух с половиной лет отсидки — Турсунова представили к переводу в психбольницу общего типа. Непонятно зачем, но уже после этого Турсунов написал письмо сыну и попытался отправить его нелегально. В нем Турсунов описывал пытки и условия СПБ — а заодно очень нелестно отзывался о психиатрах. Про Бутенкову Турсунов написал: «Эта корова с золотыми зубами». Письмо было перехвачено.

Женщины таких слов о себе не прощают. Представление в суд было отозвано — что было случаем уникальным, — и Турсунова начали усиленно кормить нейролептиками. На этом у него поехала крыша. За несколько дней до того, как я попал в Третье отделение, Турсунов, получив продуктовую посылку из дома, съел восемь килограмм в один присест — после чего облевал всю камеру. Тогда его перевели в строгую.

Если бы я не знал этой истории — а сокамерники в один голос утверждали, что до того Турсунов был совершенно нормальным, — то сейчас был бы уверен, что Турсунов такой же псих, как дед Харин. Его уже выпустили из строгой и разрешали выходить на прогулки, но впечатление он производил жутковатое.

Сейчас это было одно из тех существ, которыми была набита «обитель зла» — все те, кто получал высокие дозы нейролептиков по много лет. Глаза Турсунова, как будто покрытые глаукомой, ничего не видели. Он шаркал своими ботинками по гравию, медленно волоча их по мерзлой земле, — шаг ровно на длину ступни, переход от забора до забора занимал минут двадцать. Бушлат распахнут — не оттого, что не холодно, а просто тело не чувствует температуры, — руки в обычной нейролептической трясучке бьются о бедра, как у больного паркинсонизмом.

На обращения Турсунов не реагировал, отвечая непонятными междометиями. Не знаю, что бы он ответил на вопрос: «Жив ты еще или мертв?» Да и никто, собственно, не смог бы определить, было это существо человеком или неким передвигающимся овощем.

Глядя на Турсунова, я холодел, думая о том, что попади я завтра в Четвертое отделение к Белановскому, то через несколько дней стану таким же зомби. Впрочем, всего неделю назад я и в Третьем был незначительно лучше. И самое главное — от чего становилось совсем нехорошо — дьявольское «лечение» рано или поздно кончится. Однако сможет ли восстановиться мозг?

Физических сил двигаться не было. Я устроился прямо на земле, подставив лицо лучам дальневосточного солнца. Под ними было тепло. Земля была еще совершенно промерзлой, снег тоже присутствовал, прячась серыми кучками в теневых углах дворика. И все же яркое солнце на блеклом голубом небе безошибочно сигналило, что очень скоро будет тепло и даже жарко.

Как обычно на прогулке, ко мне подошел Чирков — тот самый парень из надзорки Первого отделения в пижаме с уточками. Чиркова интересовал очень важный и актуальный вопрос:

— Скажи, американцы были на Луне или нет?

Конспирология расцветала в СПБ столь же буйным цветом, как ныне на канале RT, причем от вопросов высокой политики (кто убил Джона Кеннеди? — общее мнение «наши», что имело хоть какой-то характер правдоподобия) — до самых бытовых (вроде откуда берутся вши?).

В надзорной камере все согласились с мнением парня, который утверждал, что вши заводятся от «тяжелых мыслей». Аргумент был весом:

— У моей тети умер муж. Так она сразу поседела, и тут же в голове завелись вши.

В отличие от убийства Кеннеди, вши были вопросом очень актуальным. Только на прошлой неделе нас дважды гоняли в баню — вместо обычных раз в десять дней — из-за эпидемии педикулеза, поразившей Третье отделение.

Сколько времени прошло на прогулке, никто не знал. Как и в СИЗО, пользуясь тем, что часов у зэков не было, здесь медсестры тоже воровали время прогулки. Вряд ли прошло и сорок минут, как вдруг раздалось: «Собрались! Все назад в отделение!»

Подняться на второй этаж, выстоять очередь в раздевалку, найти свои упрятанные в угол тапочки — иначе их запросто могли и украсть — и вернуться в камеру. От свежего морозного воздуха саднило в легких, сразу потянуло в сон.

Удар двери над ухом его мигом порушил. У двери стоял новенький — брошенный на освободившееся место Соколова. Он был смешон: маленький, еще молодой, но уже с морщинами на лбу. Новенький держал в нескладывающейся охапке матрас и прочие постельные принадлежности.

— Ты откуда? — спросил Астраханцев.

— Из Биробиджана, — охотно ответил новичок.

— Зовут как?

— Лева, — стыдливо произнес новенький, — Фридман.

— Еврей, что ли?

Об этом можно было не спрашивать: лицо было курносым, но все остальные черты сразу выдавали семитское происхождение. Внешне Фридман был удивительно похож на Бабеля — а то и на какого-то «мишугенера» из рассказов Шолом-Алейхема.

Историю его тоже надо было бы писать Шолом-Алейхему — пусть в оные времена и не было СПБ. Фридман происходил из семьи простых евреев, которые в 1930-е приехали в Еврейскую автономную область, то ли польстившись на обещания рек с кисельными берегами, то ли приняв предложение, от которого нельзя было отказаться.

Семья работала в колхозе, Лева тоже образования не имел, но подрабатывал, играя в рок-группе колхозного дома культуры. Его директора музыканты убедили купить им хорошую аппаратуру, которая стоила аж две тысячи рублей, — но поиграли на ней только один вечер. Вдохновившись качеством звука, через несколько дней рок-группа в полном составе выкрала гитары и усилители, растащив их по домам. Все обставили как ограбление со взломом.

Совершенное Фридманом должно было получить очередную номинацию на «Самое идиотское преступление года». Местному участковому понадобились сутки, чтобы его раскрыть — кроме музыкантов, украсть гитары в поселке было просто некому.

Все решилось по-деревенски. Дело закрыли явками с повинной, аппаратуру вернули, ущерб был полностью возмещен.

Однако через несколько месяцев семье Фридманов пришла в голову мысль, что на свете есть и лучшие места для евреев, чем поселок в Еврейской автономной области на Дальнем Востоке — где и евреев к тому времени не осталось (как шутил сам Лева, во всей области остался только один еврей — первый секретарь обкома Шапиро). Фридманы — как обычно — получили вызов от липового родственника из Израиля и подали заявление на выезд в ОВИР.

И тут молот советской юстиции опустился на голову несчастного Левы со всей силой.

Дело по краже инструментов было внезапно возбуждено вновь. Новая экспертиза почти удвоила стоимость «похищенного». Организатором групповой кражи был назначен несчастный Фридман — все прочее было делом техники КГБ. Русские музыканты отделались какими-то несерьезными наказаниями вроде «товарищеского суда», а Фридмана психиатрическая экспертиза признала не только невменяемым, но и особо социально опасным. Так он оказался в СПБ.

Фридман пытался устроить себе постель на бывшем месте Соколова — что было непросто, ибо свободного пространства не было: койка была зажата между соседними почти без просветов. Стоя на койке, Фридман пытался кое-как покрыть матрас простыней — тогда как Астраханцев, почуяв жертву, вдоволь над ним издевался:

— Так ты обрезанный? А ну покажи.

— Да нет, у нас и синагоги не было, — всерьез отвечал Фридман. Он явно уже привык к антисемитским шуткам, отнекивался и только пытался вытянуть из-под себя простыню, которая никак не вытягивалась, ибо на ней он и стоял.

После двух часов врачи расходились, медсестры успевали сбегать в столовую-магазин при СИЗО, вернувшись с завернутыми в газету кусками мяса, сыра и кольцами сосисок. Ничего больше не происходило, и послеобеденное время, как и в Первом отделении, было тоже нечем занять.

Разве что радио что-то занудно бубнило о трудовых буднях тихоокеанских китобоев. Еще до таблеток в Первом отделении я попросил присылать мне читать книги и журналы. С тех пор каждую неделю получал от мамы и Любани «Новый мир», «Иностранную литературу», «Вопросы философии» и даже «Науку и жизнь».

Сейчас все журналы строились аккуратной стопкой под подушкой, делая этот тонкий кусочек ваты хоть чуточку более удобным для сна — не более того. Читать я не мог: орган восприятия слов и идей отсутствовал, вместо него голова была набита плотной серой ватой.

Каждую фразу приходилось перечитывать дважды. К концу сложносочиненного предложения содержание его начала исчезало в тумане. Стихи можно было читать — но по строчкам без связи с предыдущими. Иногда я впадал в ступор, пытаясь вспомнить, что значит то или иное слово.

В «Иностранной литературе» печатали перевод «Портрета художника в юности» Джеймса Джойса. Это было событие — кажется, вторая публикация Джойса в послевоенное время после «Дублинцев» — и самое неподходящее чтение для человека, глотающего трифтазин.

Ад — это тесная, мрачная, смрадная темница, обитель дьяволов и погибших душ, охваченная пламенем и дымом… Зрение казнится абсолютной, непроницаемой тьмой, обоняние — гнуснейшим смрадом, слух — воем, стенаниями и проклятиями, вкус — зловонной, трупной гнилью, неописуемой зловонной грязью, осязание — раскаленными гвоздями и прутьями, беспощадными языками пламени. Далее я пройти не мог.

В ожидании вечерних уколов Суржик все-таки не выдержал и начал нарезать круги по проходу, задевая всех лежавших. Колыма ворчал, Гончаров огрызался, Астраханцев несколько раз угрожающе рявкнул.

Все прочие молчали, ибо знали, что получить сульфозин — это очень плохо, но получить ни за что совсем пакостно. И пока никто точно не знал, назначила ли его Гальцева по доносу Аглаи или нет. Так что психоз Суржика был понятен.

На ужин раздали пшенку с ложкой непонятного масла поверху. Я пшенку ел вполне спокойно, пусть масло и придавало ей противный вкус чего-то несъедобного. Кто-то даже шутил, что масло — машинное и никак не калории. Конечно, это было вранье.

Однако Гончаров отказался есть сразу, спихнув миску деду Колыме, который ел съедобное без разбору — колымский опыт научил его навсегда, что есть надо все подряд. Боря не мог — после пшенки его мучила изжога. По этому поводу я даже делился с ним консервами из передачи, чтобы он не сидел на одном хлебе. Обычно мы и ели втроем «подогрев» из посылок с Сашей и Гончаровым.

Астраханцев своей горстью пряников с отоварки ни с кем не делился и даже их не ел — у него на пряники были свои планы, о которых все знали и помалкивали.

Ну, а потом наступило время раздачи лекарств. Ириска была уже разжевана и крепко приклеена к зубам. Плоская таблетка тизерцина вошла в нее сразу плотно. Сынок все же скосил глаз на занятую уже следующим зэком Нину Александровну и чисто для проформы сунул мне в рот шпатель. День получался счастливым — вообще ни одной таблетки лекарств.

По коридору затопали сапоги новой «солдатской» смены. И после подсчета голов в кормушке появилось лицо Аглаи. Все правильно — после дневной смены следующая ночная была ее. Неправильным было то, что обычно уколы делала дневная медсестра, но та часто перекидывала эту обязанность на своих ночных коллег. До сих пор на уколы никого не вызвали.

Как только захлопнулась кормушка, Вася Суржик уже не шипел, а орал в голос:

— Я ее вырублю!

Мы все в напряжении слушали, как хлопали одна за другой двери камер, откуда на уколы вызывали зэков. Стук приближался и к нашей.

Звякнул ключ, дверь распахнулась:

— Суржик!

Вася не вышел — вылетел. Не будь санитар двадцатилетним обалдуем, он бы Васю остановил, возможно, они бы и подрались. Однако ударить санитара и ударить медсестру — были два совершенно разных преступления по неписаному уголовному кодексу СПБ.

Захлопнулась стальная дверь, но даже сквозь нее мы услышали грохот. Как описывал санитар, стоявший на посту в процедурке, все произошло как в голливудском фильме — моментально.

Вася с порога наскочил на Аглаю, уже державшую в руке шприц с разогретым сульфозином, и сильным ударом стукнул ее так, что она завалилась на стол. Пятикубовый шприц взлетел в воздух, разбился, обрызгав сульфозином все вокруг (пятна масла и крови потом мы видели и на стенах).

Мигом прибежали санитары, скрутили Васю, прижав его в пол и разбив лицо. Потом отволокли в строгую, где привязали к койке. Явились трое надзирателей из СИЗО с дубинками, но им уже было нечего делать. Потом пришел дежурный врач Дмитрий Прокопенко из Восьмого отделения.

— Дмитрий Федорович, забери меня к себе, они ж меня здесь убьют, — взмолился Вася, побывавший некогда и в Восьмом.

— Ты у меня еще быстрее сдохнешь, падла, — ответил Прокопенко.

Потом Вася отключился, получив двойную дозу сульфозина в четыре точки и аминазин. У Аглаи был сломан нос, ее заменила «чужая» медсестра, вызванная из СИЗО. Саму же Васину жертву, кажется, отправили в городскую больницу. Пока я был в Третьем отделении, Аглаю там больше никто не видел.

В камере висела мрачная тишина — снова, как и утром, словно лунка на месте выдранного зуба, зияла пустая койка. Это было только на руку Астраханцеву. Обычно он договаривался с Суржиком за табак, и тот минут на двадцать освобождал койку и тусовался в проходе. Происходило это примерно через день, так что никого не удивляло.

До того Астраханцев подсаживал к себе Ваню-якутенка, шептал ему что-то, вручал пакет с пряниками — после чего якутенок покорно залезал вниз под койки. Астраханцев же перемещался ровно посередине на зазор шириной пальца в три между койками якутенка и Суржика и укладывался там животом вниз. Внешне все выглядело почти прилично, лишь только в кульминацию Астраханцев не мог сдержаться, ухал и мычал.

Петухов в СПБ было довольно много, и все их знали. Однако, в отличие от тюрьмы, использовали в сексуальных целях редко — по большей части из-за того, что нейролептики сводили либидо к нулю. Позволить себе такие развлечения могли лишь совсем наглые, долго сидевшие зэки, уже забывшие про то, что секс бывает и с женщиной, — ну, или Астраханцев, который лекарств не пил. Однако если секс случался, то чаще всего почему-то в садистской форме. Рассказывали, что Борода как-то раздобыл кусок проволоки и привязал себе на член «усиками». Несчастный петух выл и извивался, пока экзекуция не кончилась, потом бродил в окровавленных штанах.

Боря Гончаров по поводу Астраханцева втихомолку язвил:

— Кто самый смелый человек на Земле?

— ???

— Астраханцев. Дать в рот людоеду — за это надо сразу присваивать дважды «Героя Советского Союза».

Нас ничего уже не удивляло и ничего не трогало. Просто старались не смотреть на шоу, повернувшись лицом к стене, либо закрывшись с головой одеялом. К отбою забыли и о Суржике.

В конце концов, это был сумасшедший дом, и каждую неделю здесь случалось нечто безумное. Безумное было нормой. Нормальное — патологией.

У каждого были свои мучения от лекарств, тяжелые мысли — ну, или, как у меня и у Саши, попытки найти мысли. Я лежал вечерами, мучительно пытаясь вспомнить Любаню, родителей, дом, какие-то эпизоды прошлой жизни. Ничего не получалось.

Хуже всего бывало по воскресеньям — в «письменный день». Тогда каждому выдавались бумага, конверты и ручки из личного имущества. У кого его не было, те получали тетрадный лист в клеточку и карандаш. Почему именно карандаш, а не ручку, я долго не мог понять и выяснил уже после освобождения. Тогда я увидел собственные письма, где целые абзацы были аккуратно вымараны психиатрами-цензорами. Стирать карандаш, конечно, было легче.

Стиралось все, что касалось условий в СПБ, собственных ощущений, чувств, мыслей о будущем. По сути, «цензоры» максимально приближали письма к идеалу, сформулированному неким лагерным опером в сталинские времена: «Пиши только так: жив, здоров. Одет по норме. Работой обеспечен».

Собственно, так оно и получалось само собой. Я долго думал над первой фразой — вслед за «Дорогой Любанчик!» И долго не мог придумать ничего. Потом что-то в голове появлялось — увы, ровно до конца строки, и на этом моменте мысль исчезала навсегда. Мои письма из Третьего отделения — косноязычный лепет, невпопад и кратко выстроенные фразы. Без смысла и чувств.

В одном из рассказов Александра Грина — «Возвращенный ад» — герой-журналист получает травму головы, теряя способность писать. Написанный им очерк начинался так:

За окном лежит белый снег. За ним тянутся желтые, серые и коричневые дома. По снегу прошла дама, молодая и красиво одетая, оставив на белизне снега маленькие частые следы, вытянутые по прямой линии. Несколько времени снег был пустой. Затем пробежала собака, обнюхивая следы, оставленные дамой, и оставляя сбоку первых следов — свои, очень маленькие собачьи следы. Собака скрылась. По сравнению с тем, что писал я, — это поэма. В моих письмах были только жалобы: Чувствую себя неважно, неусидчивость, слабость, почки болят. Веселиться и радоваться мне не от чего.

Еще в «письменный день» дозволялось посмотреть на фотографии, которые присылали из дома. Я смотрел на женщину — это была Любаня — и никак не понимал, что могу ей написать. Только благодаря «письменным дням» я еще и помнил, как она выглядит.

К сожалению, Любаня обычно присылала неудачные фотографии. Там были наши друзья, они улыбались, веселились чему-то. Все это вызывало уже не злость и не зависть, как некогда в сызранской тюрьме, а усиливающуюся апатию. Сознание того, что мы существуем в разных мирах, и даже когда — и если — увидимся, то не узнаем друг друга.

После того, как тебя голого били ногами шесть озверевших жлобов, после того, как ты спал в камере, где летают снежинки, ну и, самое главное, — после нейролептиков ты теряешь способность сострадать и страдать. А вместе с этим — и способность любить. Ибо любовь и страдание — это все-таки две стороны одной луны.

И тебе уже все равно, что случится с тобой завтра. Уцелеешь ли ты, станешь ли «овощем» — никаких чувств. И если внезапно начнется Армагеддон, будешь спокойно смотреть, подперев голову ладошкой и думая: «А ничего, красиво горит…» — даже если сгорает твоя собственная жизнь.

Только благодаря этому ты здесь выживаешь. Ты еще не «овощ» — но ты и не человек. Тебя превратили в существо без чувств и без свойств, без мечтаний и мыслей. И все уже все равно. Нейролептики рано или поздно стирали ощущение реальности, она оставалась только той и такой, какой была здесь, в четырех стенах.

И если бы мне дали тогда подписать какой-нибудь документ об отказе от антисоветской деятельности, то я легко бы это сделал, — просто не поняв, что подписываю. И, конечно, если бы смог сообразить, какой рукой это делать.

Он схватил Уинстона за плечо и повернул к себе.

— Посмотрите, в каком вы состоянии! — сказал он. — Посмотрите, какой отвратительной грязью покрыто ваше тело. Посмотрите, сколько грязи между пальцами на ногах. Посмотрите на эту мокрую язву на голени. Вы знаете, что от вас воняет козлом? Вы уже, наверно, принюхались. Посмотрите, до чего вы худы. Видите? Я могу обхватить ваш бицепс двумя пальцами. Я могу переломить вам шею, как морковку…

У вас даже волосы вылезают клоками. Смотрите! — он схватил Уинстона за волосы и вырвал клок…

— Вы гниете заживо, — сказал он, — разлагаетесь. Что вы такое? Мешок слякоти. Ну-ка, повернитесь к зеркалу еще раз. Видите, кто на вас смотрит? Это — последний человек[86].

День четвертый

28 декабря 1981 года

Шестое отделение Благовещенской СПБ

С ума сходят ночью. Днем — суета, гомон, напряжение, работа. Ночью тихо, одиноко, и заключенный остается один на один со своей скрученной судьбой и своим кошмаром. Ночью положено лежать, даже если нет сна. Если заметят, завтра это неизбежные объяснения с психиатром и риск получить дозу аминазина.

Ночью все тихо. Под страхом уколов надо лежать, даже если не спится, даже если хочется вопить. Заключенный один, сам с собой — соседи, если не спят, притворяются тоже. Нет силы страшнее отчаяния людей, замурованных в этих стенах на неопределенное время и, может быть, навсегда. Тогда разум срывается от ужаса.

Тогда заключенный сходит с ума. Еще утром он бродил и шутил — наши мрачные шутки привезенных на мясокомбинат баранов — и мусолил козью ножку. Ночью — безумные глаза и вопль, сотрясающий спящих. Зэк бьется о стенку всем телом, бьется головой, пока не вбегут санитары, не придавят к полу, не привяжут к койке и медсестра не сделает усыпляющий укол.

Так случилось с Колей Джумко, только не сразу, а в несколько дней, хотя и быстро. Коля был давний зэк, отсидевший уже больше десятка лет и попавший в СПБ из лагерной психбольницы в той же Вихоревке, через которую прошел мой сосед по Первому отделению Иван Сальников, да и многие другие.

Рыжий и конопатый, Коля был вполне спокойным, ну разве что циничным, зэком, как и все, кто много сидел. На воле у него осталась мать, которую он не видел уже много лет. В эту врачебную комиссию Колю вроде бы должны были выписать. Это можно было определить по разным косвенным признакам — заранее прямо здесь никто никому ничего не говорил. Здесь «освобождение» обозначала только команда «С вещами!»

В швейном цеху он располагался сразу за моей спиной. Два дня назад я заметил, что он ничего не шьет и сидит, как первоклашка, сложив руки на швейной машинке. Бессмысленно смотрит прямо перед собой. Перестал разговаривать, в камере лежал, ухмыляясь самому себе, на вопросы не отвечал и не сдвигал загадочной ухмылки. Наконец, я заметил, что Коля лежит необычно — на вершок приподняв голову над подушкой.

Классика жанра — симптом «воздушной подушки». Удивительно, что при всем круглосуточном надзоре в СПБ никто из медсестер этого не заметил.

И вдруг ночью я проснулся от смутного тревожного чувства. Открыл глаза и увидел над собой Колю Джумко. Его пустые голубые глаза стареющего уличного хулигана были еще пустее и мертвее, чем обычно. Он стоял прямо и смотрел на меня не мигая. Руки были скрещены на груди — ни вопроса, ни утверждения не было на лице, там не было ничего вообще.

Стало страшно. Это был уже не хамоватый и юркий Коля, а другое, нечеловеческого рода, существо. Оно могло броситься в следующую секунду меня душить, вырвать глаза. Оно могло обнять меня и расплакаться детскими горючими слезами за свою погубленную жизнь. Оно было способно на все, и я не знал, что сделает оно в следующий момент.

Так я пролежал в немеющем напряжении еще несколько минут. Ничего не происходило. Я снова взглянул на оно — бесчувственная маска оставалась без движения.

— Коля, что? — тихо шепнул я, напрягшись мускулами.

Маска не двинулась. Потом, все так же в замороженном оцепенении, оно повернулось к стенке и приклеилось взглядом к ней. Я облегченно вздохнул: если оно смотрит в стенку, то онопросто ничего не видит.

И, успокоенный этим, даже заснул. Потом были крики, кажется, Коля стучался в дверь и просил выпустить его покурить в туалет, он падал несколько раз на пол и на мусорный ящик, сделанный из бывшей посылочной тары. Его вязали, наверное, вызывали дежурного врача, кололи — но всего этого я не видел. Я старался спать.

В Шестом рабочем отделении я оказался в конце марта.

Тогда тягучее существование — вернее, не-существование — в Третьем отделении неожиданно было прервано целым рядом событий.

19 марта на свидание приехала мама. Мне выдали новую приличную пижаму — которую каждый раз снимали по возвращении в отделение, — и два дня по часу мы с мамой могли разговаривать. Конечно, в присутствии медсестры, сидевшей прямо рядом за столом, как будто бы мы пригласили ее на семейный ужин.

В первый день мама снова плакала, глядя, во что я превратился, — с затрудненной речью и заторможенными движениями. На другой день она, наоборот, как ни странно, была оптимистично настроена и даже улыбалась. Оказалось, что она смогла пообщаться с самой Бутенковой. Позднее — когда заново научился думать — я сложил все слагаемые и понял, что произошло.

Сама о том не догадываясь, мама смогла дать психиатрам — ложный — ответ на вопрос, который они задавали мне с первого дня: «Почему вас перевели к нам?» До сих пор две взаимоисключающие версии так и продолжали висеть в воздухе.

Они явно доставляли Бутенковой и остальным психиатрам некий дискомфорт. Ибо кто я — жертва, которую им кинули на заклание, или, наоборот, некий «блатной» тип вроде Астраханцева, которому требуется создать наилучшие условия, — они так и не понимали. Как и всякие бюрократы, в таких случаях они предпочли ничего не делать, ну, разве что двигаться по записям из истории болезни Казанской СПБ.

Мама сама того не догадываясь, выложила Бутенковой сильный козырь. Она рассказала, что была на приеме у Павла Рыбкина — начальника всех СПБ СССР. Как и через кого мама к нему попала, я так никогда и не узнал, но так же, как и Бутенкова, понимал, что зайти к Рыбкину с улицы было невозможно.

Для начальников СПБ Рыбкин был непосредственный начальник и полубог. Сам он, кажется, только раз посетил Благовещенск за 23 года существования СПБ. Наверняка Бутенкова встречалась с ним и в Москве на каких-нибудь ведомственных совещаниях, но не более того.

Понятно, что это должно было вызвать у Бутенковой реакцию, когда все красные флажки сразу вскакивают в голове — если не начинает гудеть встроенная в голову каждого бюрократа сирена.

Само имя Рыбкина для подполковника МВД должно было звучать, как упоминание одного из олимпийских богов. И как ни один древний грек не пытался бы перечить богам, так и Бутенкова должна была определенно решить, что моя судьба — не в ее руках, а распоряжаются ею боги.

Одновременно произошло и другое событие. О нем тогда я догадался только по косвенным признакам, но значение оно имело еще большее, чем манипуляции именами советских чинов. К этому времени Amnesty International, наконец-то, включила меня в список «узников совести», и я был «адаптирован» группами Amnesty в Миннеаполисе, в Германии и Испании, которые начали писать письма в СПБ.

Эти письма, конечно, мне никто не показывал, но подсказку дал непонятный вопрос Гальцевой на обходе:

— У вас есть родственники за границей?

По нейролептической тупости я честно ответил «Нет», однако смысл вопроса понял.

Мучивший психиатров казус, наконец, разрешился. И я — правдами и неправдами и совершенно незаслуженно — вдруг получил в СПБ статус VIP.

Было странно, как вдруг моментально все изменилось. Неожиданно медсестры прекратили лезть в рот при приеме лекарств и начали демонстративно смотреть в стол.

А ровно через два дня медсестра неожиданно вызвала меня из камеры «С вещами!» Вместе с ней и сопровождавшим нас Сынком мы вышли из старого здания СПБ, прошли ворота на территорию СИЗО, на которой располагался корпус рабочего Шестого отделения. Поднялись на второй этаж, и Сынок, наподобие апостола Петра, своим огромным ключом открыл стальную дверь.

За ней я увидел рай.

Более всего в Шестом отделении меня поразили цветы. Они росли в ящичках, стоявших на подоконниках (подоконников в других отделениях просто не было): герань, календула, колючий, но цветущий молочай Миле.

Не было стальных дверей — вместо них в камерах стояли тонкие деревянные двери с широкими окнами, закрытыми сеткой. Камер было только три. В большой — человек на 30 с лишним — вместо двери все же стояла решетка, вогнутая внутрь, через которую санитар или медсестра могли следить за заключенными.

В той же камере — мы, по обычаю, называли ее «коровник» — был и телевизор. Старенький черно-белый с маленьким экраном, но телевизор. Камеры были еще пусты — все зэки работали на швейке.

В каждой камере на стене в подражание обычной психбольнице висела картина — копия какой-то известной работы русского художника. Копии были выполнены явно художником из зэков, причем не бесталанным. В большой камере висело шишкинское «Утро в сосновом бору». Я присмотрелся поближе, встав на пустую койку. Глаза медвежонка, нарисованного вполоборота, были выписаны не как у Шишкина — они были вполне человеческими и словно спрашивали: «Куда я попал? Где я нахожусь?»

Примерно это же чувство испытывал и я.

Всего в ста метрах отсюда находился ад. Там на вязках лежали люди в бессознательном состоянии, находившиеся в нейролептическом бреду либо мучившиеся от сульфозиновой лихорадки. Там санитары били людей, втыкая им под ребра ключи, гоняя пинками по коридору. Там до сих пор было холодно, и люди днем бродили, завернувшись в одеяла.

Здесь же окна выходили на юг, светило солнце. Между зданием СИЗО и стеной СПБ была видна вахта, за которой был город Благовещенск, Амур и далее — Китай.

Старшая медсестра Валентина Ивановна — кореянка, несмотря на свое вполне русское имя, — довольно вежливо приняла мое дело, потом легонько ошмонала. (О том, что прибывающих в рай праведников обыскивают, ни один теолог почему-то не упомянул.) На койке лежали целые простыни — без уже привычных дыр, — ну и добротное одеяло.

Я принялся исследовать отделение — благо санитар выпускал из камеры без унизительного упрашивания — и зашел в туалет. Первое, что я там увидел, было неизвестное насекомое. Оно сидело на потолке, видимо, греясь над лампой, подвешенной на шнуре.

Насекомое было крупным — величиной примерно с половину ладони, — более всего похожее на скорпиона, но шесть тонких ножек и бурый цвет выдавали его истинную природу. Я так никогда и не смог выяснить, кого видел. Ну, да, если это был Эдем — там должны были обитать и звери, названия которым еще нет.

Насекомое покосилось на меня сверху и для спокойствия души, грациозно и гладко перебирая ножками, переползло в угол, где спряталось за шкафом с противопожарными приспособлениями. Странно, но никогда позднее я его больше не видел.

Я вернулся на койку, пребывая в каком-то полусумеречном, полуэйфорическом состоянии, — и так же, как мишка на картине, не понимал, где нахожусь.

В четыре часа сверху, где располагался швейный цех, повалили зэки. Все они были в ладных пижамах, не было видно драных «бриджей», из-под которых висели кальсоны до пят. Было заметно, что кто-то подгонял пижамы под себя и свой рост. Кто-то щеголял в совершенно невообразимых куртках и брюках, явно присланных из дома. Многие — в традициях родного раёна — ходили в самодельных кепках.

Никого из них я вроде бы не знал. Однако впечатление оказалось ошибочным. Неожиданно из толпы вынырнул зэк, который ткнул меня пальцем в плечо и четко сказал:

— Я тебя знаю.

Сначала я подумал, что это был просто псих. Психом он и был. Неопрятная одежда, нательная рубаха висела из-под пижамы, по разным вторичным признакам — себорея, заплывшие глаза, заторможенные жесты — было ясно, что зэка кормили большими дозами нейролептиков.

Тем не менее с ним мы, действительно, встречались — это был мой самарский земляк. Вместе сидели в старом самарском КПЗ после демонстрации в 1976 году, и именно он снял тогда со Славы Бебко туфли (которые Слава с помощью ментов вернул).

Это было неправдоподобно. Вероятность новой встречи с Бормотовым — или Боцманом, по кличке — за тысячи километров от места, где пять лет назад ты сидел с ним в кутузке, была почти нулевой. В 1976 году Боцман, который только недавно освободился с зоны, попал за то, что порезал подельника, давшего на него показания по первому делу. «Терпила» написал заявление, что претензий не имеет, несмотря на травмированную печень, — ну, или в благодарность за то, что из-за ранения его не взяли в армию, — и менты с удовольствием дело закрыли.

Боцман продержался на свободе менее полугода и уже за разбой с новым сроком попал в лагерь в Иркутской области. Там у него началась серьезная паранойя — голоса, год он просидел в Вихоревке, после чего вполне обоснованно уехал в СПБ.

Здесь голоса Боцмана не отпускали, и даже в Шестом отделении он получал большие дозы галоперидола — что было заметно по движениям и жестам. Правда, более, чем голоса, Боцмана беспокоило то, что срок его кончается через год, и скорее всего он его пересидит (так и случилось: я освободился первым и даже не знаю, когда Боцман вышел из СПБ — если вообще вышел).

Метаморфоза, случившаяся с Боцманом, была разительной. Некогда это был крепыш в тельняшке, к 1981 году сибирская зона, Вихоревка и СПБ — все вместе — превратили его в рыхлую развалину.

Несмотря на не очень дружественную встречу в КПЗ, с Боцманом установились вполне дипломатические отношения. Все-таки мы были земляки — да и жили некогда в нескольких кварталах друг от друга. Получая посылку, я всегда что-нибудь относил Боцману, а он — пусть и чисто символически, ибо посылки от матери получал редко и небогато, — с каждой обязательно нес мне горсть пряников или печенья.

— Хуй моржовый, ты зачем мне шестерку закрыл?! — заорал зэк, игравший в домино, партнеру по игре.

В расстройстве он с оглушительным стуком сбросил доминошки, ибо партия была проиграна и переиграть ее — как и жизнь — было нельзя.

«Хуй моржовый» прозвучал как глас архангела, изгнавший из рая и вернувший в реальность. Я огляделся. Все-таки это была обычная тюремная камера — не рай.

Те же уголовные морды, что и в тюрьме. По проходу тусовались олигофрены, смотревшие вниз, будто бы они искали в лесу грибы, психи и психопаты с недобрыми бегающими глазками.

Да, здесь не было сеток на окнах — но все же на них стояли добротные тюремные решетки. За окнами бо льшую часть пейзажа занимала глухая стена прогулочных двориков СИЗО, над которой высилось еще дореволюционное темное здание самой тюрьмы.

Под койками у внешней стены расплывались лужи — эти лужи в СПБ были вечными, подобно миргородской, описанной Гоголем, разве что в СПБ «миргородская» лужа была мобильной и преследовала меня во всех камерах.

Противоположная маленькая камера — всего на восемь человек — выходила на север, и без лампочки там даже в светлое время суток было сложно читать. Теснота. Узкие проходы между койками. Никаких тумбочек и столов. Всюду — включая лучшую, третью, камеру на 11 зэков — несколько коек поставлены так, что их обитателям приходилось пробираться к себе через тела соседей.

Одежда зэков — как выяснилось позднее — постоянно мигрировала. Собственные вещи заключенных периодически отбирали, возвращая через полгода. Эти волны спорадически накатывали, хотя смысла в них не было. Впрочем, если разбираться, по Хаксли, у них была простая задача: еще раз показать, что зэк не человек, а предмет.

Наконец, лекарства. В Шестом отделении их получали меньше половины «контингента», да и на раздаче медсестры особо не утруждались тем, чтобы лезть со шпателем в рот. Причина была вполне рациональной: зэк на нейролептиках своими трясущимися руками шить не сможет.

Тем не менее периодически кто-то попадал на «особый учет», и тогда лекарства ему впихивали полной мерой. От них тряслись руки, сворачивало шею, язык скручивался в трубочку. Через неделю, убедившись, что зэк больше не может шить, его отправляли в обычное отделение — где кормили химикатами еще в больших дозах.

Нет, это был не рай. Средневековые теологи любили повторять тезис о том, что «Дьявол — это обезьяна Бога». Жаль, они не продолжили логику далее, и тогда получалось бы, что и ад должен бы быть пародией на рай.

Больше всего Шестое отделение было похоже на мир из другой книги — «Машины времени» Герберта Уэллса. Там веселились милые эолы, которых ночами утаскивали к себе в подземелье на корм человекообразные морлоки.

Так же и в Шестом отделении периодически появлялись санитары-морлоки, которые отводили какого-нибудь зэка назад в «лечебное» отделение — в грязь и холод, где его закармливали нейролептиками, а то и привязывали на вязки в строгой камере.

Утаскивали сошедших с ума или просто за скандальный характер — как Борю Гончарова, который побывал в Шестом отделении уже дважды. Из этого верхнего круга Коцита выкидывали вглубь за сделки с санитарами — здесь тоже все менялось на табак. Санитарам продавали казенную одежду, тапочки, им шили из остатков швейного материала кепки, а то и штаны.

Самой частой причиной падения в глубины Ада была депрессия, приобретающая характер пандемии. Отсидевший год-полтора зэк — особенно те, кто попал сюда с зоны и уже пересидел свой срок — впадал в клиническую депрессию. Человек лежал на койке, вставая только по команде, не разговаривая ни с кем, отказывался идти работать — отлично зная, что за этим последует. Тогда появлялись санитары, и на какое-то время койка освобождалась.

Вскоре на ней появлялся какой-нибудь дрожащий от нейролептиков зэк — вроде меня, — который занимал койку, шил в цеху и существовал на лезвии бритвы между раем рабочего отделения и адом других отделений СПБ. Если он удерживался здесь и уезжал через год или два в обычную психбольницу, то значит, получил выигрышный лотерейный билет. Если нет — ему просто не повезло.

На другой день из «коровника» меня перевели в лучшую камеру — ту самую на 11 человек. День в отделении начинался в шесть утра, но еще раньше нас поднимал «будильник» — мой ближайший сосед Саша Радыгин, который обитал через проход от меня. Он — у самой стены и над «вечной» лужей, я — следующим. Радыгин был шахтером с Сахалина, громадным мужиком с круглым и добродушным, как у Колобка, лицом — но это было мое самое страшное наказание в Шестом отделении. Это был «человек-радиоприемник»: Радыгин постоянно говорил — громко, во всю силу своих огромных легких, и не переставая.

Радыгин сидел за традиционное русское преступление: зарубил собутыльника топором по пьянке. Я уже не удивлялся. За время в ГУЛАГе я видел столько добрых и вполне приятных людей, совершивших жуткие преступления, что не изумлялся ничему. После бутылки водки у всех них та самая «линия между добром и злом», о которой писал Солженицын, очень сильно сдвигалась.

Говорил Радыгин даже во сне. Обычно слышались междометия и нечленораздельные связки слов — как у плохо настроенного радиоприемника. К подъему Сашино тело еще ворочалось с боку на бок, но уже явно звучали слова и фразы — «радиоприемник» постепенно настраивался на нужную волну. Радыгин окончательно просыпался — и после этого не замолкал до отбоя и дольше, пока не засыпал.

Он разговаривал со стеной, с потолком — ну, или, обращаясь к богатырям с копии картины Васнецова, которая висела у нас в камере, тоже нарисованных художником из зэков, и тоже не бесталанно — пусть всех троих он явно копировал с реальных людей.

На копии Илья Муромец был очень похож на Бутенкову, разве что с бородой, Добрыня — на начальника Первого отделения Царенко, ну а богатырь Алеша был списан с зэка-карманника из Шестого отделения по кличке Кропаль, которого еще в зоне за карточный долг опустили в петухи.

Радыгин адресовал свои речи и за окно, обращаясь к гражданам Китайской Народной Республики, — но больше всего он любил «диалоги». Для этого у него имелся прием, на который ловились почти все. Он спрашивал Колю Джумко:

— Коля, а как ты думаешь?..

И после ответа начинал говорить что-то свое — пусть и совершенно не имевшее отношения к делу — долго и без остановки.

Имея Радыгина в метре от себя, я никогда не мог отключиться от «радиоприемника», и это было худшим наказанием в Шестом отделении — пусть и несравнимым с нейролептиками. Однако это была та же пытка, которой НКВД изводил людей в «мягкий» период начала 1930-х, — камера с громкой музыкой, не прекращавшейся ни на минуту.

Спасение наступало, когда выстраивали на завтрак. В отличие от других отделений, рабочие — Пятое и Шестое — получали еду в столовой. Сидение за столом все-таки больше соответствовало человеческим обычаям принятия пищи, чем трапеза в койке, — но вылезать из постели в холодную зимнюю ночь тоже было пыткой.

Мы заворачивались в грязные бушлаты, валявшиеся в «предбаннике» за дверью отделения, и выскакивали на мороз. На улице царила ночь, звезды ярко сверкали в морозном чистом небе. Санитар обязательно снова считал всех по головам. Если результат не сходился с предыдущим, все равно шли в столовую — санитарам самим не хотелось торчать на морозе, оставалось только непонятным, зачем считать.

В столовой нас ждали уже миски с хлебом и кашей и кружки с «чаем» или киселем, расставленные зэками из Пятого рабочего отделения. Столовая была их главной работой — они же работали баландерами по всей СПБ. Поглощение еды занимало меньше времени, чем сбор и подсчет ложек — что было самым важным процессом. Количество голов должно было быть всегда равно количеству сданных ложек. Несданная ложка автоматически вызывала подозрение в планировании нападения на персонал или побега. Тут уже если не сходилось, то процесс затягивался, пока обе цифры не становились равны.

Во время процесса у столов бегал Вася Овчинников — поломой отделения — и собирал себе в миску недоеденные остатки перловой каши. Вася был толстый мужик — наверное, единственный толстый зэк на всю СПБ, ибо был всеяден. Он ел все кроме алюминиевых мисок. Собирать объедки для него было ежедневным занятием — Васю за это никто не уважал, что его ничуть не беспокоило.

Навалив себе миску перловой каши с верхом и полив ее киселем — вместо некоего китайского сладкого соуса, — Вася прятал миску под полу бушлата и нес в отделение. Это строжайше запрещалось, но обычно прокатывало. Там успевал сожрать всю кашу еще до обеда, с которого нес еще одну миску объедков к себе под койку. Если в камере происходил шмон, и миску с едой отбирали, то Вася горько скорбел, взывал к Богу о справедливости и грозил Божественными карами, которые неизбежно должны были пасть на головы обидчиков.

Его профессия на воле была «паломник». Вася мигрировал по Дальнему Востоку, переезжал из города в город, где сразу отправлялся в церковь. Там сначала устраивался на паперти, собирая монетки. После чего долго и истово молился, пел псалмы, знакомился с богомольными старушками, а то и с одинокими женщинами помоложе. Через несколько дней Вася переезжал к одной из них жить.

На воле он должен был бы производить впечатление: высокий, осанистый, с окладистой бородой — от которой, конечно, в СПБ ничего не осталось. Своим высоким голоском Вася говорил на суржике из русского и церковнославянского, повторяя слова проповедей и псалмов. А через три — четыре месяца Вася из города исчезал — обычно прихватив что-нибудь ценное из имущества гостеприимной хозяйки.

Посадили его, впрочем, не за это. Вася был психопат и заводился без повода и с пол-оборота. Тогда его глазки суживались, Вася визжал, плевался и тут же лез с кулаками на «обидчика», который вообще не всегда понимал, в чем дело. Так Вася подрался с зэком, поспорив, когда была Пасха три года назад. Точно так же Вася задирался и на воле и сел за драку, в ходе которой порезал собутыльника ножом.

При этом Вася был тюремный герой. На этапе он повторил безумный «подвиг» — который я уже видел в Красноярске, — бросившись из строя зэков под стоявший на соседних путях вагон. В этот раз конвойный не промахнулся — и Вася показывал шрам, оставшийся от пули, которая прошила легкое насквозь.

На входе в отделение головы снова считали. Затем следовала раздача лекарств. Я лежал на койке спокойно — лекарств я не получал. На другой день после перевода в Шестое отделение меня вызвал на беседу начальник отделения, капитан Сергей Кисленко, который производил приятное впечатление. Местные говорили, что он был психиатром областной психбольницы, потом устроился в МВД, где сразу получил звание капитана.

Высокий, голубоглазый брюнет, с правильными чертами лица и интеллигентный по манерам, Кисленко, как и все «дальневосточные украинцы», тоже попал туда в детстве в результате сталинских депортаций. Ничего украинского в нем, правда, не было, кроме внешности.

Беседа продолжалась минут сорок и была довольно сумбурной. Кисленко зачем-то спрашивал анкетные данные, которые и так были неоднократно записаны в деле. Коснулись конфликтов с КГБ, демонстрации 1976 года, исключения из университета. Пара вопросов касалась уголовного дела, хотя и по касательной: «Зачем вы написали свою книгу?»

В ответ на вопрос: «Как вы себя чувствуете?» — я протянул ему руку с дрожащими от трифтазина пальцами. Кисленко сказал: «Ничего, скоро пройдет», — и эти слова зазвучали фанфарами в душе. Я понял, что трифтазина здесь не будет.

На этом беседа закончилась. И действительно, с тех пор в Шестом отделении я не получил ни таблетки.

Зэки возвращались в камеру и плюхались на койки. Принятая еда, холод и авитаминоз тянули спать, хотя смысла в этом не было: не пройдет и часа, как погонят на швейку, — можно было лишь чуточку подремать.

Присутствие в камере недвижимого и распластанного на вязках Коли Джумко создавало неприятный эффект нахождения в помещении покойника. Все молчали — конечно, кроме Радыгина, который, обращаясь к потолку, продолжал свой вечный бессмысленный монолог.

В двери появляется старшая медсестра швейки Анна Яковлевна — тучная немолодая женщина довольно доброжелательной наружности — собственно, пакостей от нее и не замечалось — и объявляет подъем на работу.

Швейка находилась ровно над Шестым отделением, на третьем этаже, через два пролета лестницы, и подниматься туда с утра зимой было мукой. До третьего этажа отопление почти не доходило, швейка обогревалась за день теплом 80 человеческих тел, быстро шивших и тусовавшихся в проходах. За ночь швейка остывала — на окнах уже был виден лед, — а вчера из-за комиссии мы еще и работали полдня, отчего цех промерз еще больше.

Было холодно, но лично мне было грех жаловаться на это. Я был упакован во все свое — от теплого белья, присланного из дома, до советских джинсов и куртки того же происхождения. Уже месяца через два после перевода я упросил Кисленко разрешить носить принадлежащую мне одежду, что он легко и сделал.

С тех пор, правда, эту одежду пару раз отбирали во всем отделении, оставив всех снова в сатиновых пижамках не по размеру и не по росту. Проходило время, и одежда возвращалась. Зэки в отделении снова гарцевали в своих куртках и штанах.

Шить и двигаться вообще не хотелось, хотелось лечь на доску швейной машинки и спать. Пока не появились вольные мастера цеха, это еще можно было сделать.

В цех я попал в тот же день после разговора с Кисленко. Научиться шить на ножной швейной машинке далось мне нелегко. Виною, конечно, была плохая координация движений от нейролептиков. Заправить нитку в иголку дрожащей рукой было проблемой. Держать строчку — еще большей. Очень скоро колесо машинки начинало крутиться в обратную сторону, нитка рвалась — и весь процесс требовалось пройти сначала.

Пусть норму с меня в первую неделю никто и не требовал, но я дошел до такого отчаяния, что даже думал попроситься в Пятое отделение работать в столовой. Я никак не мог понять, почему то, что легко получается у 16-летних девочек из швейного ПТУ, у меня не выходит никак. Злился на себя — и научился шить от злости. Злость — вообще лучшая мотивация для человека.

В швейном цеху мы производили разные вещи — пусть только и двух категорий.

Во-первых, все, что обращалось внутри ГУЛАГа. СПБ была пристройкой ГУЛАГа и обслуживала главным образом его. Шили зэковскую одежду — от кепок до брюк. К этому лично я относился серьезно. Это были вещи, которые люди потом будут носить годами, и вариантов выбрать или сменить их не будет. Пусть работа и была неприятной: толстая серая ткань зэковских роб плохо укладывалась в шов, перекосив шов, приходилось распарывать и начинать сначала.

Странно, что большинство зэков, даже отсидевших, относилось к этой работе спустя рукава.

— Ты что нашил? Здесь же все криво, — ругался приемщик цеха, пожилой татарин Хуснутдинов, и швырял в морду зэку пошитую им куртку.

Зэков это не волновало — их заботила только норма: с нее они получали свой мизерный заработок в два — четыре рубля, который тратили на табак и консервы. В борьбе жадности с гуманизмом последний неизбежно проигрывал. Спасибо хоть Хуснутдинову, который кое-как стоял на его страже.

Другая категория продукции предназначалась для психиатрических и прочих медицинских учреждений. Это были пижамы, постельное белье, медицинские халаты — спецодежда для медработников наиболее тщательным образом проверялась, хотя работа и была самой легкой: тонкий сатин легко ложился под шов.

Через неделю мастер цеха — страшноватого вида мужик с повадками армейского старшины Хабардин — начал спрашивать с меня норму. Сначала я до нее не дотягивал, потом перекрыл и к концу месяца вышел к средней. За что получил целых два рубля пятьдесят копеек на ото варку.

Заработанные деньги зэки старались тратить на табак по максимуму — но на то и социализм, чтобы понятия денег и возможностей существовали в разных углах. На табак существовали твердые лимиты: можно было потратить 50 копеек на гадкие 10 пачек махорки либо рубль на 10 пачек не менее гадких сигарет «Памир». Зэки, естественно, выбирали махорку — под присказку: «Кто покурит махорку «Елец», тому пиздец». Пиздец как перспектива всех вполне устраивал (махорка производилась на табачной фабрике в Ельце).

На прочее можно было набрать съестного, выбор которого, как и в окружавшем нас мире, был крайне ограничен: консервы «Килька в томате», пряники, сахар и печенье. На остальное — тетради, ручки, конверты. Все.

Только раз по неизвестной причине в отоварке вдруг появился мандариновый сок. Причина обнаружилась моментально — трехлитровые банки были уже давно просрочены. Медсестра, не имевшая права выдавать стекло в камеры, ворчала, разливая напиток в кружки. Сок был горек, но все же сохранял вкус мандаринов, что создавало иллюзию праздника.

Съестное в отделении не задерживалось и быстро становилось добычей санитаров, которые, как и повсюду в СПБ, обменивали его на табак. Тогда зэки гусарили в туалете на перекуре, дымя сигаретами «Прима», — что продолжалось недолго, ибо при таких скудных ресурсах «Примой» было не запастись.

Из дремы на доске швейной машинки вывел гул голосов — это привели толпу зэков обычных отделений. Рабочих рук Шестого отделения не хватало, так что приходилось вытаскивать туда более или менее вменяемых — ну, или получавших небольшие дозы нейролептиков.

Из толпы выделялся Лосев из Восьмого отделения, который бежал сразу ко мне. Лосев был настолько странный и колоритный тип, что я никогда не знал, плакать мне или смеяться от общения с ним. Он был патологически худ — туберкулезник, отсидевший более половины своей 30-летней жизни в ГУЛАГе. В остальном Лосев был точной копией Чарльза Мэнсона, вплоть до тату на переносице. Только у Мэнсона там была свастика, у Лосева же — православный крест.

Крест охранял Лосева от чертей. Лосев жил в мире, населенном нечистью. Он притаскивал мне пачки журналов с репродукциями картин и, развернув их на 90 и 180 градусов, обязательно обнаруживал там чертей. Это могли быть пейзажи Шишкина и Левитана, картины Пластова или пряные портреты Кустодиева — но черти обитали повсюду.

Лосев доставал из-под полы халата пронесенные журналы. В этот раз ему особенно повезло — попались картины Врубеля. Там, среди широких и темных мазков, роились черти. Не обращая внимания на самого Демона, Лосев тыкал мне пальцем в репродукцию и яростно вопрошал: «Видишь, вот тут черт? Рога, глаза, хвост…»

Я покорно кивал головой и соглашался, ибо спорить с параноиком может только еще больший дурак. Убедившись, что он прав, Лосев засовывал журналы снова в халат и спокойно усаживался шить. Точно так же, как меня мотивировала злость, Лосева мотивировали жить черти, которым надо было сопротивляться.

Сидел Лосев за то, что, будучи приглашенным на свадьбу своим бывшим солагерником, зарубил жениха топором — невеста осталась вдовой еще до первой ночи.

Моим соседом на швейке был давний зэк Валентин Григорьев. Мы называли его Валентинчик — за мягкий нрав и незлобивость, хотя этот вполне солидный мужик лет за сорок сидел далеко не за самые невинные преступления и последний свой приговор — восемь лет особого режима — получил за разбой. Сидел он в одной из самых жутких нор ГУЛАГа— в колонии в Лабытнанги Ямало-Ненецкого округа (где позднее отбывал свой срок и режиссер Олег Сенцов).

Впрочем, по рассказам Валентинчика, тогда зона была отнюдь не самой голодной.

— Выходишь на стройку, а на стройплощадке повсюду пустые бутылки «Плиски» валяются, — рассказывал Валентинчик.

Вообще он был молчалив. Видимо, давило то, что свой срок на полтора года он уже пересидел, где-то жила старая мать, а свобода даже не маячила на горизонте. Перед этой комиссией Валентинчик напрягся, напросился на беседу с Кисленко, ничего толкового от него, конечно, не услышал, но все же, очевидно, ходил с затаенной надеждой, что могут выписать.

Одним из самых жестоких правил СПБ было никому ничего не говорить до того самого момента, пока не объявят: «С вещами!», что означало свободу — в смысле перевода в обычную психбольницу. До этого зэк зависал в ситуации неведения, и только разные косвенные признаки указывали на то, что его могут освободить — ну, или он останется тут еще как минимум на полгода.

Одним из довольно вероятных признаков освобождения был вызов на беседу с психиатром. Добившись от Кисленко вызова на беседу, Валентинчик почему-то предположил, что это дает ему шанс. Однако напутственное слово на комиссии — «Идите. Лечитесь дальше» — поставило точки над і. Валентинчик понял, что выписка в эту комиссию ему не светит, надо ждать еще долго.

Сейчас он сидел, тупо глядя в стенку, играл со швейными ножницами, которые мы получали от бригадира под счет, и ничего не шил. Хотелось сказать ему что-нибудь утешительное, но слов не было. Странно, что для отсидевшего на всех режимах, продубленного зэка полгода что-то еще означали, но было именно так — особенно если срок по приговору закончился в позапрошлом году.

Зэки любили работу на швейке и просились туда из всех отделений — это давало им возможность вырваться из камер и встретиться с другими людьми. Ну, и сама работа, считалось, помогала скоротать время. Как Иван Денисович у Солженицына удивлялся: «Диво дивное: вот время за работой идет! Сколь раз Шухов замечал: дни в лагере катятся — не оглянешься».

Я этой работы не любил и относился к ней не лучше, чем к сидению в камере № 8 Третьего отделения — ну, разве что, если бы там не давали нейролептиков. Время для меня где-то там и остановилось — и уже не двигалось никуда. Я механически шил, закатывая шов, а если он съезжал, то так же механически распарывал и строчил заново — примерно как мы бездумно чешем затылок или ухо, не задумываясь о движениях.

Впрочем, прочие занятия тоже не заставляли время двигаться. Чтение уже не доставало до рецепторов души. Все попытки писателей проникнуть в дальние ее уголки выглядели смешными на фоне зрелища полупарализованного человека, которого при тебе в тюремном коридоре бьют ногами. Муки Эммы Бовари меркли по сравнению со страданиями мальчика, который выдавливал из себя по каплям ядовитую желтую смесь сульфозина, закатывающую в лихорадку и боль.

Я навсегда понял ложь популярного тезиса о том, что «душевные страдания сильнее мук физических». С теми, кто это утверждает, я хотел бы поговорить после тридцати миллиграммов мажептила.

Все эти «муки» и «страдания» культуры выглядели просто смешными в СПБ. Если ты еще жив, не глотаешь стекло, не рвешь себе вены ржавым гвоздем — никаких «мук» ты еще не испытал. Ты даже просто не понимаешь, что такое «страдание» и что такое «муки».

Ценность всей мировой литературы обнулилась — ибо, на взгляд из ада, она виделась просто не очень удачной версией Диснейленда.

Звучали только слова, которые сказал Владислав Ходасевич, умиравший в больнице для бедных, перед смертью: «Кто здесь, на этой койке, не пролежал, как я, эти ночи, как я, не спал, мучился, пережил эти часы, — тот мне никто, тот мне чужой»[87].

Раз в смену на швейке объявляли перерыв — формально для выхода в туалет, реально — на перекур. Тогда в туалет на швейке устремлялись все — курящие, естественно, в первую очередь. Они в секунду скручивали махорочный косяк и закуривали, прочие шли отлить и перекинуться словом со знакомыми из других отделений.

В клубах махорочного дыма в туалете обсуждали результаты комиссии. Она происходила два раза в год — и была чистой формальностью. Все решения о выписке-невыписке принимались заранее психиатрами СПБ, комиссия только ставила на них штамп. Ну, собственно, как всегда и всюду в СССР.

Собственно, иначе и быть не могло. Отделение прогоняли за два дня, на каждого зэка приходились примерно три минуты, за которые даже доктор Фрейд не смог бы ничего понять о пациенте.

А после этого начинались психозы и срывы. Причем накрывали они как бы зеркально: тот, кто не имел никаких шансов на освобождение, почему-то вдруг начинал верить, что его выпишут, а имевшие шансы — наоборот, теряли надежду. Эти впадали в депрессию либо начинали психовать. Как ругался зэк по кличке Горбатый:

— Суки, пидарасы поганые, замуровали, четвертый год сижу — совсем угробить хотят.

— Да выпишут тебя. Ты три с половиной года сидишь? Сидишь. Кисленко на беседу вызывал? Вызывал. Ну, значит, уйдешь. Чего орешь?

Горбатый был действительно горбатым — горбуном метра в полтора ростом. К скрюченному телу была приставлена голова джоттовского ангела — светлое лицо, грустные голубые глаза. Горбатый был сиротой, воспитывался вместе с сестрой в детдоме. На воле имел уважаемую в тюрьме, но все-таки подлую профессию «щипача» — карманника.

В СПБ Горбатый попал «за 20 копеек» — вполне буквально. Оперативникам надоело, что на определенных маршрутах автобуса в определенное время кто-то постоянно ворует кошельки, и они сделали вору подставу. Женщина-оперативница вошла в автобус с демонстративно открытой сумкой, в которой чуть ли не сверху лежал кошелек. Горбатый его прихватил — хотя и признавался, что подставу подозревал, но «жадность фраера сгубила», — после чего оперативники тут же замели Горбатого. В кошельке было ровно 20 копеек — рисковать большим ментам, видимо, не хотелось.

Это был уже пятый арест Горбатого, но вместо зоны особого режима его отправили в СПБ.

Горбатый был явный психопат, хотя взрывался и нечасто — сейчас же его понесло. Совершенно не по делу он начал хамить зэкам, санитарам и даже огрызался на медсестер.

На самом деле в поведении Горбатого была своя логика, которую он вряд ли и сам сознавал. Все зэки скулили: «На волю! На волю!» — в действительности многие боялись этой воли больше тюрьмы.

Половина были одинокими, но даже обладавшие родственниками не всегда имели свой дом. Возвращаться им было просто некуда. Почти все после освобождения получали вторую группу инвалидности, с которой запрещалось работать, а прожить на пенсию — учитывая, что многие годами сидели по зонам, где работа в стаж не засчитывалась, — было невозможно. Для матерых уголовников все это означало — снова заниматься кражами и грабежом, для прочих представляло сложную логистическую задачу.

Видимо, невозможность решения этой задачи и бесила Горбатого. Блуждая по зонам, он давно уже потерял из вида сестру. Все попытки найти ее оставались безуспешны. Открыто обещал начать снова воровать, если выпишут, — собственно, мало кто из рецидивистов мог вырваться из этого замкнутого круга.

Примерно за полчаса до полудня у всех отбирали ножницы, снимали со швейки и отправляли назад по отделениям. Там надо было ждать обхода.

Койка Коли Джумко была уже пуста. Санитары сказали, что его, бесчувственного, отволокли сразу в камеру № 11 Первого отделения. Выписанный комиссией, Коля начинал свой путь по синайской пустыне СПБ заново.

Обход в Шестом отделении проходил очень быстро. У Кисленко не было особых забот с его «контингентом» — наиболее вменяемым из всей СПБ. Как обычно, Кисленко начал с нашей камеры, дошел только до середины, выслушал чью-то обычную просьбу вызвать «на беседу» и, не повернув головы, бросил: «Вызову».

Кисленко уже собирался отправиться дальше, как его взгляд упал на моего соседа Сережу Сергодеева.

Сергодеев был отличным парнем, и кличка у него тоже была отличная и в точку — Сметана. Сергодеев был альбинос. Лицо с рыжими веснушками, почти белые волосы, такие же белые ресницы и почти прозрачные глаза. Сметана был из хабаровских «растаманов», но сидел не за коноплю — за убийство.

Известен эксперимент, который ученые поставили над группой шимпанзе. Шимпанзе предлагалось «поработать» — совершить некую последовательность движений, за которые им автоматически выдавался банан. Сразу выяснилось, что никакого равенства даже у шимпанзе нет. Быстро возникли три социальные группы: одни с удовольствием «работали», другие делали это кое-как и с ленцой, ну а третьи не работали вообще — и просто отбирали бананы у тех, кто работал. Собственно, все как у людей.

В социуме «растаманов» происходило то же самое. Были те, кто в сезон отправлялся на свои «делянки», — ну, а на станциях их ждали не только менты, но и те, кто «урожай» норовил отобрать. Один из грабителей попытался отобрать у Сметаны рюкзак, набитый свежей коноплей, — Сметана ножом, которым резал коноплю, ударил того прямо в сердце.

Сметана курил с десяти лет, так что с головой у него было явно не в порядке. Это был добродушный и улыбчивый парень — но временами в башке у него что-то замыкало. Сметана мог долго слушать чей-то разговор — и неожиданно его пробивало на смех. Не в силах сдержаться, Сметана закрывал рот ладошкой, вскакивал с койки и долго бегал по проходу, вовсю смеясь глазами. Что его так смешило, никогда понять было нельзя, да и сам он толком объяснить не мог.

Кисленко должен был бы получить зачет как диагност. Собственно, это было и не так сложно. Обычно резвый, сейчас Сметана неподвижно сидел на койке, глядя куда-то в пространство. Кисленко спросил его, все ли нормально. Сметана, вздрогнув, как очнувшись ото сна, сказал, что да. Тут Кисленко уже надо было бы поставить двойку как психиатру: правильный психиатр обязан был побеседовать с пациентом и выяснить, в чем дело. Кисленко же отправился дальше в «коровник».

Уже два дня, как с головой у Сметаны стало совсем плохо — и я даже знал почему, ибо сам невольно стал тому виной. Одолжив у меня журнал «Наука и жизнь», Сметана там прочитал, что солнце через сколько-то миллионов лет погаснет. После чего пристал с вопросом: «Если солнце погаснет, то зачем тогда жить?» Ни один из моих ответов его не удовлетворил, не могли убедить его и соображения других зэков.

По сути, вопрос сводился к проблеме смысла жизни. Для Сметаны, который, как и большинство русских людей, в душе был анимист, он заключался в достижении родового бессмертия. А тут оказывалось, что его потомки через миллионы лет все равно вымрут — так что и смысла жить сегодня нет. Предложить Сметане отказаться от его философии было столь же безуспешным, как и попытки крестить китайцев — ну, или даже еще меньше. После чего Сметана решил найти ответ сам. Этим он и занимался все время, замкнувшись и размышляя до морщин на лбу.

На следующей неделе Сметана сдастся и впрямую задаст тот же вопрос Кисленко. Тот поймет это однозначно как «суицидальные намерения» — что в СПБ было примерно тем же, как прокричать в аэропорту Бен Гуриона «Аллах акбар!»

Сметану моментально отправят в камеру № 11 Первого отделения, где начнут колоть аминазином с галоперидолом, что, впрочем, уже отвечало его намерению умереть каким-либо мучительным способом — ибо зачем жить? Ну, или дождаться, пока его задушит кто-нибудь из психов, хотя бы тот же Семенник.

Ничего из этого не вышло: рассказывали, что холодной весной Сметана начал ходить босиком по бетонному полу в расчете получить воспаление легких, что тоже не получилось. Позднее все-таки его перевели в обычное отделение, и больше ничего про Сметану я не знаю.

В дневную смену дежурила медсестра по прозвищу Вера-шпионка. Это был вариант Аглаи-лайт. Так же, как и на Аглае, на этой сухонькой маленькой женщине лежала родовая печать ГУЛАГа. Ее глаза, мелкие до такой степени, что их было сложно увидеть, просвечивали зэков, как рентгеном — и безошибочно замечали любые признаки нарушений.

Тогда Вера-шпионка останавливала зэка и бесцеремонно начинала шмонать — почти всегда что-то находилось: Кейва кенту из другого отделения; иголка с ниткой — зашить дыру на подушке; зэковская кепка, пошитая для санитара и приготовленная к продаже, — ну, или, на худой конец, просто спичка. Спички в отделении были почти у всех, хотя формально работа Прометея, дарившего огонь зэкам на время перекура, была возложена на санитаров.

Свою кличку Вера получила за тот же прием, который использовала и Аглая: Вера-шпионка любила встать у двери камеры и, невидимая, слушать разговоры зэков. Она могла спокойно войти в туалет, когда в неурочное время там кто-то курил в одиночку — застав же зэка за отправлением естественных надобностей, столь же спокойно и без извинений удалялась.

Единственное, что делало Веру менее смертоносным оружием, чем Аглая, был сам мягкий режим Шестого отделения. Кисленко на курение в туалете не обращал внимания — ну, а в камерах здесь никто не дымил.

Когда Вера не передвигалась бесшумным призраком вдоль камер и не навещала туалет, она обязательно что-то писала в журнал наблюдений. Это было идеальное око Большого брата — столь же имперсональное и бесчувственное, как оруэлловские скрины.

На обеде опалился Вася Овчинников. Еда для него была столь сильным стимулом, что он не включился и не заметил взгляда Веры, следившей за ним, пока он тихонько сметал объедки со столов в свою миску. На выходе Вера тут же Васю остановила и конфисковала добычу. Вася заныл, взмолился, после чего псалмами начал взывать к небу и нечестивую Веру проклинать.

— Ниже пребудут беззаконницы пред очами Твоими: возненавидел всех, делающих беззаконие! Погуби же всех глаголющих лжу: людей крови и льстива гнушается Господь! — что-то такое голосил Овчинников.

Уже в коридоре отделения Вася ни с того ни с сего набросился на Глухого. Глухой — по фамилии Коломин — лишился слуха в детстве после инфекции. Он ничего не слышал, хотя мог читать по губам — и говорил с завыванием, так что его, действительно, сложно было понять. Что понял Вася, осталось загадкой — но, видимо, совершенно обратное паре слов сочувствия, которые попытался произнести Глухой.

— Так и ты, демон, надо мной издеваешься? — орал Вася, размахивая кулаками, которыми от пуза лишь с трудом мог дотянуться до обидчика.

Их быстро растащили. Тюремное правило не ввязываться в чужие разборки — или в правильной формулировке: «тебя не ебут — не подмахивай» — в Шестом отделении не действовало. Здесь был принят принцип коллективной ответственности, и за драку могли запретить всем смотреть телевизор. А это было никому не нужно.

Когда мы вернулись, на койке Коли Джумко уже сидел другой человек. Круговорот зэков в природе продолжался.

Человек выглядел одновременно жалко и страшновато — как больной лишайный пес.

Правого глаза не было, и веко уходило глубоко внутрь глазной впадины. Над надбровьем блестел и лоснился свежий квадратной формы хирургический шрам.

Человека звали Валера Крылов, и в прошлой жизни он был капитаном инженерно-строительных войск, однако получил свое ранение не в Афганистане. Крылов служил в Монголии. Туда он приехал с молодой женой — что стало роковой ошибкой. Среди военных в монгольской степи женщины ценились на вес бриллиантов. Кажется, не прошло и года, как жена Валеры ушла от него к комбату-майору.

Как и положено оставленному мужчине, Валера запил, а потом прямо перед строем застрелил комбата из пистолета. После чего пустил пулю себе в висок.

Стрелял на ходу, пуля прошла насквозь, выйдя над глазом. Врачи вынули остатки глаза и сделали неудачливому самоубийце трепанацию черепа.

Как и у всех, побывавших за гранью жизни, я спрашивал Валеру о том, что он видел и чувствовал.

— Ничего. Яркая вспышка, как солнце, — и темнота.

Про темноту я уже не спрашивал — я сам видел ее в Свердловске.

Странно, что дыра от девятимиллиметровой пули в мозгу никак не повлияла на интеллектуальные способности Крылова. Считается, что кора височной доли участвует в образовании долговременной памяти, а также обрабатывает визуальную и слуховую информацию, способствует пониманию языка.

Никаких нарушений в этих сферах за Крыловым не наблюдалось. Он был замкнут и нелюдим, что, впрочем, вполне соответствовало его ситуации. Однако был полностью адекватен, и если к нему обращались, то без напряжения общался. Нарушений памяти тоже не замечалось.

В Монголии Крылов строил «великую антикитайскую стену» — комплекс оборонных сооружений, который должен был стать аналогом «линии Мажино», «линии Маннергейма» и «линии Зигфрида», вернее, их всех вместе взятых. По словам Крылова, на «линии Брежнева» планировалось повысить плотность огня втрое по сравнению с существовавшей на самых адских участках Курской дуги.

Ключевым словом, правда, было «планировалось». Реальность от «планов громадья» сильно отличалась. Бетонные плиты везли по степному бездорожью за сотни километров, доехав до «линии Брежнева», половина из них превращалась в хлам.

— Построили бункер, засыпаем землей. Запустили бульдозер — он провалился. Бульдозер весит шесть тонн, а танк — шестьдесят. Один артобстрел — и там снова будет степь.

На швейке Крылов сел на место Джумко позади меня. Поворачиваясь к Крылову, чтобы дать какие-то советы по швейному делу, я видел, как сквозь тонкую пленку кожи в квадрате наклоненного лба пульсирует мозг.

Вернувшись после обеда на швейку, я заметил целую толпу зэков, стоявших у окна. Обычно какой-нибудь зэк стоял там, поглядывая на китайский берег, пока сначала его не окликала Анна Яковлевна, потом — мастерицы-швейки, наконец, гаркал Хабардин, и тогда зэк молча возвращался за машинку шить.

Сейчас же у окна стояла целая группа зэков, и смотрели не на Китай, а вниз. Там были хорошо видны прогулочные дворики СИЗО. Они были расположены сегментами окружности, как построенные в дореволюционных традициях дворики «Крестов» или сызранской тюрьмы, в центре которой возвышалась вышка охраны. Прогулки зэков вызывали мало интереса, разве что кто-то из местных пытался там высмотреть кого-нибудь из знакомых.

Однако сейчас все было иначе. Дворики были пусты, только в одном, прижавшись к стене, стояла женщина — почти девушка — с рыжеватыми волосами, собранными в хвост, который выбивался из-под шапки. И в руках у нее был розовый кулечек. Это был ребенок.

Ребенок был настолько мал, что, скорее всего, он родился уже в тюрьме. Девушка смотрела на него не отрываясь и то прикрывала его какой-то попонкой, то, наоборот, ее снимала.

Все молчали. Никто не произнес ни звука, разве что слышались невнятные междометия. Это были люди, совершившие кровавые преступления, грабители, воры, наконец, параноики. Всю свою жизнь они провели в цехах, шахтах, колхозах, по зонам. Говорили на помеси русского языка и мата. И, видимо, в их языке не было слов, которые могли бы выразить то чувство нежности, которое вызывала эта картина, — хрупкая девушка, вжатая в грубую темную тюремную стену, с драгоценным кулечком в руках. Тюремная мадонна — и уже было неважно, почему она оказалась в тюрьме.

Возможно, эта сцена у кого-то вызывала воспоминания о прежней жизни, у других — сожаления о жизни, которой у них не было никогда.

Встревоженная, подошла Анна Яковлевна. Посмотрела вниз и начала потихоньку уговаривать разойтись. Лучше так и было сделать.

У меня еще оставалась норма на три часа — три пары зэковских брюк. Не очень сложная задача — халтурщики и мастера шили больше. Зато Григорьев сегодня не пошил вообще ничего. Он так и сидел, глядя перед собой и время от времени с присвистом и охая выдыхая.

Я задержался на перекур, дошивая строчку, а когда там появился, то в туалете уже шла драка. Горбатый все-таки пошел вразнос и напал на единственного, с кем он мог подраться, не будучи отправленным сразу в нокаут, — на пятнадцати летнего Илюшу Чайковского. Тот был примерно такого же роста.

Когда я вошел, Горбатый уже вовсю лупил Илюшу, очки которого отлетели в сторону, Илюша закрывался, Горбатый своими птичьими лапками махал и по лицу, и мимо. Зэки тормознули, но тут же оказался и санитар, который скрутил Горбатого, появился и второй. Вместе они отволокли брыкающегося, как пойманный кот, Горбатого вниз.

— Ну, вот, еще один после комиссии поедет не в дурку, а здесь тормознет, — флегматично заключили зэки.

Горбатого было не жаль. Как рассказали, на перекуре он снова ругался и крыл всех подряд, Илюша же по пути к толчку ненароком в толпе задел его плечом.

— За что? — недоумевал Илюша, утирая кровь, капавшую из носа. — Я же ничего не сделал. За что?

Очки, к счастью, остались целы.

Илюша был самым молодым обитателем СПБ. Это было недоразвитое даже для его лет несчастное существо с чисто детским поведением, плохим зрением и кривыми зубами. Однако сидел он за убийство.

Хотя, вникнув в его историю, становилось понятно, что умышленного убийства там не было и вообще все было не так просто. Чайковский воспитывался матерью-одиночкой в Уссурийске. Мать работала бухгалтером на шахте, жаловалась своей матери и сыну на конфликты с начальником. Приняв это близко к сердцу, Илюша раз явился в контору на шахту и там поджег плакат с ленинским лозунгом, висевший на входе.

«Злоумышленника» быстро нашли, поставили на учет в детской комнате милиции — а после появился и КГБ. Для него возраст и мотивы не имели значения — антисоветское деяние было налицо. Илюшу отправили в психбольницу, правда, всего на пару месяцев.

Неизвестно, как сложилась бы жизнь Илюши дальше, если бы через некоторое время зимой на катке он не встретил парня, который имел привычку над ним издеваться. В драке Илюша толкнул обидчика, тот, не ожидая отпора, упал затылком об лед — и от травмы умер.

Вообще-то это было чистое «убийство по неосторожности» — статья 106 тогдашнего УК и срок до трех лет. Тем не менее квалифицировали произошедшее как умышленное убийство — и что-то подсказывает, что без вмешательства КГБ здесь не обошлось. Ну, и, как обычно бывало, когда доказать состав преступления в суде сложно, Илюшу признали невменяемым и отправили в СПБ.

Здесь психиатры, наверное, все поняли — парень отставал в развитии, но был вполне нормален и бесконфликтен. До меня Чайковский сидел в той же камере № 8 Третьего отделения, где над ним «взял шефство» Дед Колыма — что было смешно, ибо дружба самого юного зэка СПБ с одним из самых старых должна была выглядеть комично. Илюша быстро попал в Шестое отделение, где о нем даже заботились, подкармливали — при мне гнилых заходов на тему секса никто не делал.

Тем не менее в СПБ Чайковский пересидел и меня — видимо, он все-таки отбывал стандартный политический срок в три года.

Вернувшись в отделение, мы увидели в «коровнике» Горбатого распластанным от укола аминазина. Привязывать его не стали — что было невозможно и по физическим причинам. И сейчас Горбатый валялся на животе.

В четыре часа работа закончилась, после сдачи продукции и ножниц спустились вниз.

Вдруг законный после работы перекур в туалете прервали два санитара с выпученными глазами:

— Всем по местам!

— Да ты че? Только что закурил…

— Туши, говорю. Быстро по камерам!

Всех заперли. Неожиданно в отделении появился старший санитар-мент — лейтенант МВД. Это был редкий зверь в Шестом отделении. Откуда-то возникли еще два санитара усиленного наряда.

Зэки не понимали, что произошло.

Посчитали по головам. Вроде бы не хватало только «элиты» — Хабардина с Хуснутдиновым и четырех ребят-закройщиков. Их сразу на швейке запирали в отдельную комнату, откуда они не могли выйти даже в туалет, и выпускали только после тщательного шмона — во избежание кражи пошивочного материала и острых, как бритва, закроечных ножей.

Вернувшиеся закройщики рассказали, что произошло: Григорьев вскрылся.

Тут выяснилось, что при «счете голов» Григорьева упустили. После того, как все уже сдали ножницы и спустились вниз, Валентинчик остался сидеть на своем месте. Хабардин на него прикрикнул, чтобы сдал ножницы, — никакой реакции. Хабардин крикнул громче, подошел ближе. Тут Григорьев запрокинулся набок и упал на пол — в лужу собственной крови.

Хабардин толком не видел руку Григорьева — рассказывал лишь, что рукава пижамы и рубахи были распороты и все было в крови.

Швейные ножницы были острыми, но заточены под тупым углом. Это не бритва, которой в одно движение можно распороть вену. Значит, Григорьев пилил себе руку, как тупой пилой, в несколько заходов, пока вена не поддалась.

Как рассказали санитары, Валентинчику наложили жгут и тут же отволокли в лагерную больницу, расположенную сразу за стеной СИЗО. Жгут был наложен плохо, и на лестнице со швейки виднелись пятна крови, потом поломоев заставили их затереть.

В больнице Григорьева зашили и уже на другой день вернули назад в камеру № 11 Первого отделения. Там его положили на вязки и кололи галоперидолом с аминазином — стандартная кара по неписаному «уголовному кодексу» СПБ, по которому попытка суицида засчитывалась за преступление.

Это был уже перебор. Две драки, обострение психоза, попытка суицида — все за один день. Такого в Шестом отделении не случалось и за месяц. Однако еще в первую летнюю комиссию здесь происходило то же самое, и даже я тогда странность заметил. Непонятно только было, почему психиатры этого не замечали и никак не предупреждали инцидентов.

Быстро забыв про Валентинчика, зэки начали гадать, будет ли прогулка.

Выяснилось, что будет. Отправили надеть драные бушлаты и замызганные шапки и выгнали на улицу. Было странно, что в швейном отделении зэкам приходилось носить на себе рванье. Сами они давно бы уже починили бушлаты — но приносить их на швейку было запрещено, иметь иголки тоже запрещалось. Государство, как обычно, делало все, чтобы граждане не имели возможности хоть чуть, но улучшить себе жизнь собственными руками.

На прогулку вывели под усиленным конвоем из санитаров во главе с тем самым старшим санитаром СПБ — Павлом Ивановичем Рымарем. Павел Иванович был каким-то реликтовым образованием в СПБ, одним из тех существ, уже редких в 80-е годы, которые только по паспорту были людьми. В остальном это было некое доисторическое животное.

Мне лично Рымарь напоминал подполковника Лашманкина из самарского УКГБ — только с той разницей, что Лашманкин походил на существующего и доныне ящера, а Рымарь был вообще какой-то палеозойской лягушкой.

В тюрьме он служил еще с 1940-х и с удовольствием отбывал в ней свой «пожизненный срок», дослужившись до старшего лейтенанта. Про него говорили, будто бы при Сталине он расстреливал — что могло быть как мифом, так и правдой. Амурская область все-таки была пограничной, так что некогда «японских шпионов» тут и расстреливали.

Низенький, сивый и лысоватый, на прогулке он стоял рядом с Верой-шпионкой, и их можно было бы принять за брата и сестру — те же самые мелкие невидимые глазки, которыми они насквозь просвечивали зэков.

Впрочем, зэки Павла Ивановича не интересовали. На них он вообще никак не реагировал, на обращения не отвечал. Зэки этим пользовались и прямо в лицо отпускали похабные шуточки:

— Пал Ваныч, жену-то сегодня ебал? Что ряшка грустная?

«Контингентом» Павла Иваныча были санитары. Он был им главный начальник. При его появлении в отделении санитары вставали по стойке смирно или начинали передвигаться на цыпочках.

Павел Иваныч сразу замечал все неполадки во внешнем виде и поведении санитаров и очень хитро — нерегулярно и непредсказуемо — шмонал их лично по возвращении со смены. Обнаружив на шмоне что-либо запрещенное, он устраивал санитарам пакости: лишал свидания, отоварки, а то и отправлял из СПБ на зону.

Только на днях Рымарь отправил на зону одного из незлых санитаров «солдатской» смены. У него на шмоне он обнаружил пластиковый пакет, куда была перелита банка сгущенки с какао. Дурак-санитар еще не был толковым зэком и, не предвидя шмона, просто сунул пакет «на авось» в карман.

Сейчас санитар уже сидел в СИЗО в камере-осужденке, ожидая этапа на зону, но дело касалось непосредственно меня — ибо человеком, который продал ему банку сгущенки за две пачки сигарет «Прима», был я.

Санитар тут же, конечно, меня сдал. После обнаружения «преступления» Рымарь немедленно явился в отделение, где двое санитаров меня ошмонали, заодно перевернув и постель, — сигарет они не нашли. Рымарь явно расстроился.

На другой день пришлось объясняться с Кисленко.

— Вы курите? — спросил он.

Вопрос был чисто риторическим. Каждый чих фиксировался в журнале наблюдений, так что, кто курил, а кто нет, и без меня Кисленко было известно. Я честно ответил, что нет. Однако, поскольку сгущенка была все-таки моя, пришлось выдать ему сказку, будто бы по пути из процедурки, где выдавались продукты, я зашел в коровник и там сгущенку забыл, а когда хватился пропажи, то ее уже не было — кто-то украл.

Кисленко версия вполне удовлетворила, хотя все это было чистой фантазией. Крысятничества в Шестом отделении не было, за него в лучших тюремных традициях били свои — пусть и не так жестоко, как в тюрьме. Можно было вполне спокойно оставить под матрацем килограмм сахара, заготовленного на продажу, — и никто даже не подумал бы протянуть к нему руку.

Человек, для которого я купил сигареты, был Егор Егорович Волков. С ним мы как раз и бродили по дворику на прогулке. Егор Егорыч обитал в маленькой камере почти все три года после того, как его вернули в последний раз из областной психбольницы в СПБ — уже во второй раз.

Егор Егорыч был герой, один из редких людей в России, которые имели свое мнение и стояли за него насмерть, — и, соответственно, вечный зэк. Он сидел при всех режимах — начиная с Гитлера.

Происходил Волков из семьи обедневших дворян-однодворцев, занимавшихся сельским хозяйством. Его мать приходилась дальней родственницей Бунину, через которого однодворцы и вошли в русскую литературу (другим известным однодворцем был Александр Твардовский).

В шестнадцатилетнем возрасте немцы отправили Волкова в лагерь для интернированных. Лагерь был разбит вокруг здания Орловской тюрьмы, где ранее расстреляли первую жертву карательной психиатрии Марию Спиридонову и где позднее будет устроена Орловская СПБ. Это как бы определило реперные точки всей будущей жизни Егора Волкова.

Нацистский концлагерь был самой легкой отсидкой Волкова — ибо через два месяца он оттуда сбежал. Вместе с другом они отправились на работу по сбору валежника для костров — сиганули в овраг и по кустам убежали. По ним стреляли, но промахнулись. Прочее время оккупации Волков прожил в отчем доме в деревне.

Освободители были столь же наглы. Сразу же 16-летнего Волкова мобилизовали — в нарушение всех законов — и отправили сначала в трудармию на рытье окопов линии обороны Курской битвы, а потом — на Дальний Восток служить во флоте на подводной лодке.

В подводной лодке Волков просидел восемь лет, не получив ни одного отпуска домой. Закончилась война с Германией, началась и закончилась война с Японией, во время Корейской войны на подводную лодку грузили диверсантов в Находке — и выбрасывали их у берегов Южной Кореи.

В 1952 году Волков получил из дома письмо, что отец серьезно болен и умирает. Волков отправился к командиру выпрашивать отпуск — который командир пообещал, но в итоге не дал. Отец умер. Тогда Волков объявил забастовку, заявив, что служить под началом такого командира он не будет — пусть переводят куда угодно.

Это было серьезно. Квалифицировался проступок как «неисполнение приказа» — но дали не гауптвахту, а два года дисциплинарного батальона. Это оказалось гораздо хуже, чем у немцев. Холодные камеры, голод, работать отправляли на погрузку угля, потом до отбоя — строевые учения. Со слов Егора Егорыча, жители Владивостока в ужасе смотрели на колонну замызганных зэков во флотской форме, черных от несмываемого угля, которые, шаркая ногами, маршировали на вокзал снова копать уголь.

Срок все-таки закончился демобилизацией. Егор Волков остался жить в Находке, работал строителем. Позднее женился, завел двух сыновей.

После пережитого Волков советскую власть не просто не любил — он ее ненавидел. Мнений своих не скрывал, был на язык резок. Неизвестно, когда он попал в поле зрения КГБ — скорее всего, после демобилизации был там всегда, — но в 1962 году ему устроили «подставу».

Вернувшись домой после работы, Волков обнаружил в сарае собственного дома якобы спавшего там якобы алкаша. Волков выкинул его за шиворот на улицу — тут же появилась милицейская машина, и Волков получил срок по «модной» в хрущевские времена статье о хулиганстве.

На свободе Волков продержался до 1967 года, пока не устроил забастовку в своей бригаде. С тех пор он обитал в СПБ постоянно — дольше, чем в своем собственном доме. Дважды Бутенкова пыталась от него избавиться, отправляя в обычную психбольницу — откуда КГБ вновь отсылал Волкова назад.

В конце концов, между Бутенковой и Волковым сложились какие-то странные отношения, которые можно описать, как «обоюдный стокгольмский синдром». После второго возвращения в СПБ Волкову уже не давали никаких лекарств, быстро перевели в Шестое отделение. Там он имел тот же статус VIP, что и я.

Ходил в аккуратной черной куртке, скроенной из остатков материала зэковских роб. Носил фуражку. Все это периодически изымалось у других зэков — но не у Волкова.

Демонстративно носил во внешнем кармане куртки шариковую ручку — простым зэкам это было запрещено. Никакие запретные правила вообще на Волкова не распространялись. Он шил по минимуму — хотя мог бы и легко перекрывать норму, — но получал на отоварку твердый максимум в четыре рубля. Любил троллить медсестер, являясь к ним в кабинет и высказывая все, что думает о Брежневе и советской власти, — и никаких кар не следовало.

На Девятое мая Егор Егорыч повесил над койкой календарь с изображением воина-освободителя — как ветеран имел право. Однако только он, ибо вешать картинки над койкой категорически запрещалось — разрешалось это только Волкову. Календарь так и висел до конца года — через все шмоны. На нем даже Павел Иванович Рымарь обломал свои маленькие зубки.

Совсем недавно, в декабре, на Бутенкову нашел один из периодически возникавших у нее приступов «административного восторга» (говоря словами Достоевского). Министр здравоохранения Петровский выпустил приказ о запрете курения во всех медицинских учреждениях. СПБ МВД вроде бы в систему Минздрава никак не входили, но почему-то Бутенкова решила приказ исполнять.

Она явилась на швейку с очередным обходом и на весь цех с благодатной улыбкой задала вопрос:

— Ну, кто бросил курить?

Зэки сидели в глупом оцепенении, ибо более дурацкий вопрос было трудно придумать.

Встал только какой-то трясущийся олигофрен:

— Я бросил.

— Вот и хорошо. Значит, и на свободу пойдете быстрее, — довольная, сообщила Бутенкова. Праздник Бутенковой испортил Волков. Он встал и на весь цех громко спросил:

— Людмила Ивановна, а как насчет политзаключенных? Уже пятнадцать лет сижу — и ни выписки, ни свободы. Курю — не курю — на свободу не выпускаете. Ничего плохого никому не сделал — все равно враг народа.

Бутенкова среагировала в момент:

— Егор Егорович, мы с вами об этом потом поговорим.

Про себя я аплодировал. Ждали, что Волкову за наглую демонстрацию прилетят уколы. Ничего не случилось.

Все-таки пятнадцать лет жизни вместе заставляют видеть в «контингенте» человека, и карать его за слова уже не поднималась рука. А возможно, к тому времени Бутенкова все-таки поняла, что политические убеждения — не обязательно бред.

Достижение свободы в застенках далось Волкову дорогой ценой. Это было гораздо сложнее категорического императива Буковского — быть свободными людьми в несвободной стране. Это была СПБ — девятый круг ада.

Связь с внешним миром у Егорыча полностью прервалась. Старший сын не поддерживал с ним отношений. Младшего убили при невыясненных обстоятельствах, виновных не нашли. Жена ему больше не писала — Волков даже не знал, была ли она жива. Он показывал мне ее письма многолетней давности — судя по тексту, женщина просто спилась (чего никак нельзя было даже осуждать: в своем последнем письме она писала, что убили сына).

Когда я процитировал одного из немецких философов: «Тоталитаризм оставляет право на личную жизнь, лишая права на жизнь общественную», Волков возмутился.

— В первую очередь на личную жизнь и лишает. Сына убили, семья распалась — где личная жизнь?

Он был прав. Ибо ни сталинские зэки, ни жители полпотовской Кампучии, которых женили по приказу, тоже не имели права на личную жизнь. Немецкие философы знали только нацизм, а что такое полноцветный тоталитаризм, не могли себе представить. Как не мог себе представить и Оруэлл, у которого в Ангсоце граждане пьют кофе и джин. Зайди Уинстон Смит в самарский магазин, он обнаружил бы там только «кофейный напиток» из цикория и какую-то бурду из смеси спирта, абрикосовой эссенции и сиропа — и наверняка запросился бы назад в Ангсоц. Благо Большой Брат и в Самаре надзирал за каждым на каждом углу.

На прогулке мы говорили о комиссии. Волков вообще отказался на нее идти: «Не хочу участвовать в комедии — все равно, пока жив Брежнев, не выпишут». Медсестры уговаривали его сходить на комиссию — видимо, Бутенкова очень хотела от Егорыча избавиться, — конечно, это было как об стену горох.

Я же отправился на комиссию, как на собеседование после вступительных экзаменов, когда знаешь, что баллов ты недобрал, но все равно важно, о чем будет разговор.

Вся комиссия состояла из двух вопросов и заняла три минуты. В центре стола восседал профессор Колотилин из хабаровского мединститута, с не совсем адекватной улыбкой. «Одесную» от него сидела Бутенкова, «ошуйю» — Шестакова, далее — Кисленко и прочие психиатры в строгом соответствии с их чином МВД. Психиатры были явно напряжены — от политического они, по умолчанию, ожидали неприятностей.

Первый вопрос был стандартным: «Как себя чувствуете?» Второй был сложнее: «Как относитесь к тому, что совершили?»

Этот сценарий я уже знал, но найти ответ было непросто. Признавать себя виновным было столь же невозможным, как признавать вину и на следствии — но излагать свои убеждения открытым текстом было бы самоубийством.

Посему я изобрел формулу, которую можно было понимать «как хочешь»:

— ТАК бы я делать не стал.

Что это означало — «не стал бы писать» или «сделал бы так, чтобы КГБ не словило меня с поличным», — можно было понимать равнозначно. Психиатры поняли по первому значению. Бутенкова тут же расслабилась, глянув краем глаза на нее, расслабились и другие психиатры. Честь учреждения ИЗ-23 /1 СПБ была спасена.

— Ну, идите, лечитесь дальше.

Смысла в этой фразе не было никакого: нейролептиков я давно уже не получал. Моим «лекарством» была «стенотерапия». Комиссия оказалась обычной советской комедией абсурда. Егор Егорыч был прав, посылая своим отказом явиться Бутенковой и прочим именно этот месседж.

На прогулке Егор Егорыч шагал мелкими шажками — он был низок ростом, но энергичен и всегда бодр. Каждое утро его можно было застать в туалете полуголым, с полотенцем на пояснице — Егорыч обливался ледяной водой, а меня знобило только от одного этого зрелища. Однако Егорыч перенес в СПБ туберкулез и понимал цену здоровья.

Курил он три-четыре сигареты в день исключительно для удовольствия, поэтому на свои продукты я покупал у санитаров ему «Приму», рискуя, как выяснилось, собственной задницей. Но это было святое.

Каждую посылку я делил пополам с Егорычем, и мы поедали ее вместе, ну, делясь разве что с кем-то из политических. Одним из них был Толя Аваков.

Толя сидел в Пятом отделении, нас объединяли на прогулке, ибо Пятое отделение работало в две смены, начинавшиеся еще до подъема, — оно готовило еду на все СПБ. С первой сменой мы и бродили по дворику.

В Пятом отделении Толе было несладко. Почти пять лет подряд в СПБ ему приходилось глотать нейролептики, он получал трифтазин — и это было сразу заметно по его трясущимся рукам, которые били о бедра даже тогда, когда Толя спокойно стоял.

Аваков оказался за решеткой уже во второй раз. Сначала в 1969 году он, рабочий из Комсомольска-на-Амуре, написал на выборном бюллетене антисоветский лозунг и опустил бюллетень на «тайном голосовании» в урну. Кроме того, возмущенный оккупацией Чехословакии, Толя, также без подписи, отправил несколько писем в редакции советских газет. КГБ «анонимщика» нашел и отправил его на пять лет в «солнечную Мордовию».

О втором своем аресте Аваков отзывался пренебрежительно. Поняв, что жизни под колпаком КГБ ему не будет, он решился бежать — в Китай. Плана вообще никакого не было. Пытался пробраться к Амуру, быстро нарвался на пограничников — после чего оказался в СПБ.

Политические зоны редко воспитывали зэковские качества, главным из которых было уметь выскочить из котла с кипятком через секунду после того, как тебя туда засунут. Не получился зэк и из Толи Авакова. Я приносил ему на прогулки пакеты сахара, банки лосося, перелитые в пластик, — и все это с риском нарваться на глаз-рентген Павла Иваныча. Объяснял Толе, как надо вести себя с санитарами, чтобы не глядели тебе в рот. Ничего из этого не работало, Толя не мог с ними договориться. Он был слишком честен для того, чтобы жить в СССР.

Рядом с нами с Егорычем, не получавшими и таблетки, Аваков представлял жалкое зрелище. Тощий, с желтой кожей, трясущийся от нейролептиков, он как будто бы был гостем с другой планеты. Однако при этом в меру сохранял ясность ума и речевые способности — которые у меня в Третьем отделении нейролептики некогда отбили напрочь. В сентябре Авакова, наконец, освободили — вернее, перевели в городскую психбольницу в Комсомольске-на-Амуре. Мы с Егорычем радовались за него — хотя и было грустно, что потеряли друга.

Обычной темой наших разговоров в то время было положение в Польше, где разворачивалась «Солидарность». Со стороны наша беседа должна была выглядеть картиной Сальвадора Дали. Заключенные психиатрической тюрьмы, находившейся куда ближе к Тихому океану, чем к Висле, бродя по тюремному двору, обсуждали события в заграничной Польше. Однако кое-кто к этим разговорам относился серьезно.

Это были «брат и сестра» Рымарь и Вера-шпионка, которые уже следили за энергичными движениями Егорыча и спором, слышать который не могли, но и так чувствовали, что он приближается к грани «не положено». Поэтому они в четыре глаза наблюдали за нашими передвижениями — и как существа, стоявшие на низкой ступени эволюции, которые еще не умели вращать глазами, синхронно поворачивали вслед нам головы.

Толя их не замечал, Егорыч все отлично видел, но обожал дразнить гусей, я же был пока спокоен. Политическим в рабочих отделениях дозволялись дискуссии на любые темы между собой. Об этом мне как-то намекнула умная старшая медсестра Валентина Ивановна — при этом поставила условие: только чтобы в этих разговорах не участвовали другие зэки.

Зэки вообще частенько обращались ко мне или к Егорычу за разъяснениями по политическим вопросам. Обычно это было по делу. В Афганистане шла война, Рейган начинал свой «крестовый поход» против коммунизма, что-то происходило в той же Польше. Что происходило, понять было невозможно — газеты и новости, как всегда, дурили головы, и зэки своим инстинктом это хорошо чувствовали.

Тогда отлично умевший читать между строк Егорыч объяснял им суть политических событий. Однако большей частью наши товарищи по несчастью приходили, затеяв обычный бессмысленный тюремный «базар» с вопросами типа: «Кто первым открыл Америку — русские или англичане?» или «Какого царя сверг Ленин — Николая Первого или Второго?»

Все равно «базары» оставались забавным тюремным аттракционом. Но главным из источников зрелищ был, конечно, телевизор. Его разрешалось включать после шести вечера по рабочим дням и в нерабочие — почти весь день. Смотрелись только три категории передач. Первой было, конечно, кино, и что древние «Комсомольцы-добровольцы», что французская комедия — все фильмы имели свою благодарную аудиторию.

Тогда в коровник набивались зэки со всех камер, усаживались — не без ругани — на чужие койки или, опустошив мусорные ящики, устраивали из них себе комфортные сиденья «в партере». Как раз в это время пошли поздние советские мелодрамы, где появлялись уже не первой молодости секс-бомбы советского кино — Людмила Гурченко, Ирина Муравьева, Наталья Гундарева. И было умилительно смотреть, как деревенский мужик Коля Катков, застреливший свою жену, сострадает героине, оставшейся в одиночестве из-за непутевого мужа. Впрочем, Коля тоже остался одинок — возможно, отсюда и сочувствие.

Двумя другими популярными жанрами были футбол и балет. И то и другое смотрели все, и аудитория периодически взрывалась ревом, успокаивать который являлась из процедурки обеспокоенная медсестра. В первом случае восторг обозначал гол, во втором — смелый прыжок Майи Плисецкой, во время которого открывалась линия трусиков балерины.

Кроме путаных советских новостей, больше смотреть особенно было нечего. Телевизор имел лишь две программы — круглосуточную московскую и вечернюю местную. Принимал он еще и две китайских, включать которые было категорически запрещено.

Лично я изредка смотрел только по воскресеньям «В мире животных». На взгляд обитателя сумасшедшего дома, мир «братьев наших меньших» выглядел гораздо более рациональным и человечным — пусть такое сочетание и звучит как оксюморон. Животные убивали только из необходимости. Но было невозможно понять, зачем меня пытались убить последовательно Петухова, Шестакова, Шпак и Гальцева, — у них не было никакой необходимости это делать.

То же относилось почти к половине зэков. В Шестом отделении Кисленко сразу снижал всем дозу, а то и отменял лекарства вообще — и ничего не менялось. Зомби постепенно приобретали человеческий облик, инциденты в отделении случались не чаще, чем и в других, ну а дрались «особо социально опасные душевнобольные» гораздо реже, чем вроде бы вполне вменяемые люди в тюрьме.

После прогулки надо было ждать самого приятного события дня: выдачи личных продуктов — если, конечно, оставалось что из посылок и отоварки.

Вера-шпионка бездушно отрезала куски сала и колбасы, переливала банки консервов и сгущенки в миски — жестяные банки были строго запрещены. Другие медсестры смотрели с вожделением на какой-нибудь деликатес вроде копченой колбасы — и не оставалось ничего, как предложить им кусочек, который они вороватым движением принимали.

Что-то еще из продуктов предназначалось земляку Бормотову, уже потом вместе с Егорычем мы устраивали «сепаратный» ужин. Жили и ели, как в тюрьме, «семьями». До осени в нашей «семье» был еще один политический — Виктор Воробьев из Владивостока.

Формально Виктор сидел по уголовной статье УК — той же, что у Горбатого, то есть «за 20 копеек». В случае Воробьева это были 40 рублей — кража личного имущества.

Виктор был моим ровесником — интеллигентный очкарик с образованием. Работал дежурным ТЭП, в городе Находке. Как и все мы, не любил советской власти, но понимал это исключительно в личном аспекте. Он хотел эмигрировать в США — просто чтобы иметь нормальную жизнь, читать что хочется, слушать ту музыку, которую хочется, — ну и не слушать 24/7 занудной пропаганды.

В отличие от нас, живших в европейской части СССР, Виктор плохо разбирался в советских реалиях и решил отправиться в Москву, чтобы там встретиться с американцами и узнать от них о возможности эмиграции в США. В посольство он даже не пытался проникнуть — чекистская охрана вокруг здания отпугнула его сразу. После чего отправился в представительство авиакомпании «РапАт», где по ошибке принял изящно одетых советских девушек за американок.

Затеяв с ними разговор об эмиграции, Виктор быстро понял свою ошибку и ушел из офиса быстрым шагом — но было поздно. Милые советские девушки вызвали милицию, она задержала Виктора через два квартала от офиса. Из милиции Воробьева отправили в психбольницу имени Кащенко, оттуда самолетом доставили в краевую психбольницу в Уссурийске. Пока Воробьев там сидел, КГБ сделал его объектом ДОРа (дела оперативной разработки) — на тему поиска компромата — и, конечно, что-то нашел.

Выяснилось, что перед отъездом в Москву Воробьев купил у друга старый мопед, деньги за который обещал отдать по возвращении домой. КГБ быстро склеил уголовное дело о «мошенничестве», но мелкая сумма под статью не подходила. Тогда друга заставили переписать показания — по ним получалось, что тот самый мопед Воробьев у него просто украл.

Так Виктор стал персонажем фильма итальянского неореализма «Похитители велосипедов» — и заключенным СПБ. К тому времени Воробьев отсидел уже четыре года — по статье, которая была всего лишь до одного. Прошел несколько курсов нейролептиков и уже был тише воды, ниже травы. Вел себя замкнуто, ни с кем особенно не общался, в политических разговорах не участвовал. На летней комиссии его выписали и увезли досиживать туда, откуда и началась его психиатрическая одиссея, — в Уссурийск.

После освобождения Виктора Воробьева некоторое время с Егорычем мы остались вдвоем. Однако, как гласит поговорка, «не стоит село без праведника» — ну, а в гулаговской версии, «не стоит тюрьма без политзэка». Вскоре третьим в «семье» стал Коля Кислов.

Кислов, казалось бы, мог стать последним кандидатом в политзаключенные. Простой парень двадцати лет, он никогда не думал о политике, правда, имел отношения с психиатрией: раз — по подростковой депрессии, раз — кося от армии. Все изменилось в одну ночь, когда совершенно случайно Коля поздним вечером брел по улице со свидания с девушкой и проходил мимо ресторана.

Оттуда вывалилась компания из четверых сильно нетрезвых мужчин, которые с ходу обхамили Колю, он ввязался в ссору, после чего с разбитым носом два квартала убегал, пока не встретил патрульную машину милиции.

Милиционеры отвезли в отделение и его, и нападавших — которых, к Колиному удивлению, быстро выпустили. Он же остался в милиции, а утром оказался уже в психбольнице. Там его сразу привязали к койке — без матраса к голой сетке — и стали колоть сульфозином с аминазином. Сетка от двухнедельного лежания на стальной проволоке так и сохранялась у него оттиском на спине.

Выяснилось, что четверо нападавших были не просто сильно выпившими мужиками, а делегатами областной комсомольской конференции. По их показаниям, Коля оказался агрессором, который на них напал, — ну а Колю никто не допрашивал вообще. Его быстро признали невменяемым и прямо из психбольницы, минуя СИЗО, отправили в СПБ.

Толком не являясь зэком, Коля проявил себя тем не менее надежным сокамерником. Он следовал своим «вольным» представлениям о том, что такое хорошо и что такое плохо, всегда был честен, не конфликтовал и, наоборот, нередко гасил скандалы — силой. Рослый и мускулистый, Коля при необходимости просто брал в охапку скандалиста и отволакивал его в дальний угол. При этом простое курносое лицо Коли не выражало никаких особых эмоций. Он был бы похож на мультяшного медведя, если бы не его болезнь — жестокий фурункулез, поразивший Колю в СПБ от макушки до пят. Никакого лечения Коля получить не мог, даже витамина В, и выдавливал фурункулы, от чего по коже только расползались фиолетовые пятна.

В СПБ Коля стал законченным антисоветчиком — на что имел полное право. Вместе с Егорычем они ругали власти, и проповеди приближались к жанру «казней египетских» — все их они призывали на головы коммунистов.

Ели свою еду уже после возвращения с ужина. Та же процедура: вывод на улицу, подсчет по головам, далее — путь в столовую. Вечером она ничем не обрадовала: пайка хлеба и «солянка» — тошнотная кислая капуста с водой. За нашим столом ее никто не ел. Да и половина зэков бросали ложки, понимая, что от этой капусты получат больше изжоги, чем калорий, — и поедали с жиденьким чайком голый хлеб.

Несчастный Вася Овчинников, уже не надеясь на милость Божью, вместо того чтобы собирать объедки, просто сжирал недоеденную капусту, обегая столы, пока считали ложки. По дороге в отделение он снова грозил:

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, яко исчезает дым!

Кому предназначались угрозы, мы не поняли, но скоро узнали.

По случаю годовщины моего прибытия в СПБ с Егорычем и Кисловым мы устроили «праздничный» ужин из запасенной еды. Самодельными ложками из картона — тюремным вариантом разовой посуды — разобрали банку лосося из посылки и запили ее разведенным в холодной воде концентратом апельсинового сока. Горячей воды в отделении не было. Был только огромный титан, стоявший в предбаннике, но та вода предназначалась для мытья полов и не была питьевой.

Даже чокнулись пластмассовыми кружками — за то, чтобы этот юбилей стал последним. Хотя все понимали, что чепуха. Это был год унижения, безумия и боли — и скорой свободы не предвещало ничего. Тот же Егорыч — да и Воробьев, еще сидевший в обычной психбольнице, — были тому наглядными доказательствами.

Мы еле успели доесть, как вдруг из туалета донеслись крики и рев. По коридору забегали санитары, Егорыча и всех «посторонних» быстро разогнали по их камерам.

Опытные зэки Шестого уже имели носорожью шкуру и спокойно ждали, пока кто-нибудь объяснит, что случилось. Это сделал Галеев — олигофрен, обитавший в самом углу камеры на койке, зажатой соседскими со всех сторон. В камере он появлялся реже других, ибо служил пол омоем на швейке, мыл и драил там полы или же торчал в процедурке с непонятными целями.

Галеев был клоном Зорина из Первого отделения — хотя и принадлежал к противоположной категории «олигофренов-интравертов». Диагноз его был ясен с первого взгляда: узкий череп, низкий, как у питекантропа, лоб, массивная челюсть. В диагнозе Галеев стоял на ступеньку ниже Зорина: Дебила хотя бы умел говорить, Галееву же это давалось с трудом.

Так же, как и Зорин, с детства Галеев скитался по дурдомам Магаданской области. Никто не знал точно, за что Галеев сидел. Сам он отмалчивался, говорили, что вроде бы за поджог, но была и версия посерьезней — за попытку растления маленькой девочки.

Однако Галеев легко брал верх над Зориным в другом виде спорта: он имел еще и собственный бред. Если Маршал в Первом отделении воображал себя военным, то фантазия Галеева так далеко не простиралась — и вершиной его мании величия было воображать себя санитаром СПБ.

Это он полушепотом-полумычанием объяснял всем новеньким обитателям камеры: он, Галеев, является санитаром с особым заданием — надзирать за обитателями камеры изнутри. Как ни смешно, в том была доля правды — все знали, что Галеев стучит чуть ли не круглосуточно медсестрам по любому поводу и на всех.

Галеев заплатил продуктами кому-то, чтобы из клочков роб ему пошили зэковскую кепку. Очень тщательно ее прятал — выплыви она на шмоне, это было бы расценено как подготовка к побегу. Однако вечерами, когда у медсестер была пересменка и санитарские смены тоже менялись, Галеев напяливал кепку на свою конусообразную голову и грозно вышагивал в ней по проходу.

Шоу было мультимедийным. Галеев не только менял жестикуляцию со своей обычной, униженной — похоже, в тюрьме его сильно били, — на размашистую и властную. Он что-то там бубнил себе под нос, постепенно повышая голос — в итоге уже было понятно, что в голове вовсю разыгрываются садистские сцены. Он угрожал кому-то избиением, потом как бы бил, кинематографично пинался и махал кулаками, потом снова угрожал: «А то снова сапогом по рылу…».

Получив таким странным образом удовольствие, после разрешения выходить из камер Галеев сдергивал кепку и бежал в процедурку на кого-то стучать. Об этом легко можно было догадаться, ибо почти всегда он возвращался оттуда с гонораром — парой пряников, украденных медсестрами у других зэков, а то даже и с домашним пирожком. Думаю, если бы Галеев в свое время оказался тринадцатым учеником Христа, он бы и с синедриона взял не серебрениками, а пирожками — ну, или мацой.

Благодаря Галееву наша камера была полной аудиосистемой: здесь был не только человек-радиоприемник Радыгин, но и человек-микрофон.

Галеев ненавидел всех, но врагом номер один для него был Вася Овчинников. Вася разрушал в голове олигофрена гармонию вселенной. Ибо Овчинников был пол омоем в отделении, а Галеев на швейке — что в его табеле о рангах по неизвестной причине считалось гораздо ниже. Галеев спал и видел, чтобы занять Васину должность, для чего частенько устраивал «спецоперации». Тайком разливал где-нибудь в коридоре воду или насыпал мусор — после чего обличал перед медсестрами Васю как не справляющегося с обязанностями. Ну, или выливал полное ведро горячей воды в толчок, стоило Васе только отойти в сторону, а новая еще не успевала согреться в титане. И тогда бедному Васе оставалось только морозить руки, выжимая тряпку, и возносить библейские проклятия в потолок.

Галеев появился в камере с сияющим, счастливым лицом — какой у обычных людей бывает разве что при известии о рождении ребенка или скорой свадьбе любимой дочери.

Его смертельный враг оказался повержен с небес — причем спрыгнул оттуда сам.

Оказалось, злопамятный Вася назначил себе ответственным за сегодняшние неудачи не Веру, а несчастного Глухого-Коломина. И, пока шел перекур, Вася набрал полное ведро горячей воды из титана и отправился с ним в туалет. Там он поймал Глухого, когда тот умывался над раковиной, — и вылил ведро кипятка ему на голову. Глухой громко замычал от боли — это мы и слышали, — два санитара в отделении пытались скрутить Овчинникова, что им не удалось — тот отбивался пустым ведром.

На помощь санитарам пришел Галеев — так Васю все же вдавили в цементный пол и отволокли на койку, где тут же привязали. Явился дежурный врач, Царенко, после чего Васе вкололи аминазин.

Пришедшая на смену Вере медсестра разрешила выходить из камер — и все отправились на экскурсию в «коровник». Там оба полутрупа по совпадению лежали рядом — койки Горбатого и Овчинникова были соседними. Человек-воробей Горбатый так и валялся на животе с открытым ртом, заслюнявив половину подушки. Привязанный Вася лежал на спине и по-звериному громко храпел в потолок.

(Так оба и пролежат до утра, когда явится Кисленко, который проведет беседу с Горбатым, и тот останется в отделении еще на месяц, пока его все-таки не увезут — вопреки предсказаниям зэков-пессимистов — в обычную психбольницу. Весь этот месяц он будет обходить Чайковского стороной. Васю же отправят в Первое отделение, на клетку е2. Через год он вернется в Шестое отделение — и я его не узнаю. Ибо к тому времени Вася сбросит килограммов двадцать, хотя и сохранит свою привычку сладенько петь молитвы и грозно — псалмы.)

Зэки бродили злобными — включать телевизор было запрещено. Занимались своими обычными «базарами», ну, или играли в домино, шашки, шахматы. Я почти бросил читать. Из художественной литературы выбирал истории с плохим концом — это успокаивало. «Жизнь есть страдание», — так говорил Будда. Исторические статьи из «Вопросов истории» и «Науки и религии» читал по диагонали. «Вопросы философии» вообще выпали из зоны моих интересов: я никак не мог понять, какое отношение те или иные конструкции из абстрактных категорий, которые сами себе придумали философы, имеют к человеческой жизни, единственной реальностью которой являются любовь, страдание и смерть.

Ум находился в состоянии летаргии. Думать, надеяться было бессмысленно — жизнь не зависела ни от мыслей, ни от надежд. Все стало безразлично. По письменным дням я смотрел на фотографии Любани, что-то писал ей — но как будто в другую галактику, и не мог описать своего состояния и жизни — за неимением оной. А также понимая, что каждое слово будет прочтено цензором — так что писал большей частью для Кисленко.

Еще совсем недавно жить без надежды и цели выглядело как самоубийство. Оказалось, что и так можно жить — только непонятно зачем. «Жить можно равнодушием», — так определил это Шаламов.

Прочтя некогда «Постороннего» Альбера Камю, я решил, что, если автор чувствовал хоть одну десятую долю того, что ощущал и его герой, месье Мерсо, он должен был бы совершить самоубийство. Однако сейчас я находился в том же состоянии безразличия, что и Мерсо. Не было смысла писать, не было смысла думать, оценивать какие-то не существующие в этой галактике явления — вроде событий в Польше.

Можно было повторить Свердловск и перерезать вены. Однако жизнь здесь была столь похожа на посмертное существование, что и самоубийство выглядело нелепо.

Хуже всего, что ни одного дня я не мог вовремя заснуть. Часами ворочался на койке после отбоя — пытаясь найти для раздумий хоть какую-нибудь приятную тему перед сном. Еще в тюрьме я мечтал о свободе и возвращении к Любане — ничего из этого больше не трогало душу.

Думать о свободе было невыносимо. И точно так же, как зэки, которые не могли понять, как снова жить на свободе, и срывались — я тоже уже не понимал, как делать выбор. Ибо в жизни в Шестом отделении выбора не было. Здесь все зависело от приказов, и ничего — от тебя.

Так, прокрутившись на койке несколько часов, слушая нечленораздельные возгласы спавшего Радыгина, я засыпал, чтобы снова проснуться невыспавшимся вне времени и пространства — и автоматически, по приказам, двигаться в следующий день.

День пятый

И ноября 1982 года

Шестое отделение Благовещенской СПБ

По отделению второй день ходит новая хохма:

— Слыхал, Брежнев умер?

— Да нет, я видел его в курилке, вроде жив…

Герой шутки — рыжий щербатый урка Бережной по кличке Брежнев — бродит, довольный своей неожиданной популярностью, улыбаясь золотой фиксой.

Брежнев мог бы работать Рыжим в цирке без грима. Ему было за сорок — курносый, веснушчатый, с волосами цвета медной проволоки, вся рожа покрыта морщинами, заработанными за полжизни по лагерям. Сидел он по тяжелым статьям, в этот раз за разбой, жил по понятиям, за что его уважали. Перед медсестрами Брежнев прикидывался несчастненьким, умел найти подход к санитарам и обычно спокойно оставлял под языком аминазин, который получал на ночь. Дури за ним особо не наблюдалось, хотя с головой у него что-то и было неладно. Иногда Брежнев взрывался без повода либо мучился депрессией и тогда лежал сутками на койке, закрывшись с головой одеялом.

Судебный срок Брежнева давно кончился, считалось, что если не в следующую комиссию, так через одну он отправится на волю. Последний раз Брежнев дышал вольным воздухом лет десять назад.

В отличие от благовещенского Брежнева, дела московского Брежнева были плохи, вернее, дел у него уже не было никаких.

Чуть больше месяца назад мы слушали по радио его речь из Баку, где Генсек вручал Азербайджану орден Ленина. Он, как обычно, невнятно мямлил свои «сиськи-масиськи», как вдруг оговорился точно «по Фрейду». «Под руководством Коммунистической партии советский Афганистан достиг огромных успехов…» На этом радио затихло, послышалось шуршание бумаг, потом раздалось с необычной интонацией извинения: «Это не моя вина, товарищи… Придется читать сначала». И действительно, повторил абзац заново — уже все-таки про Азербайджан.

Состояние ходячего овоща, в который превратился глава сверхдержавы, лучше всего описывает случай, происшедший с Брежневым во МХАТе на премьере какой-то революционной пьесы. Там Генсек принял актера, игравшего Арманда Хаммера, за живого Хаммера и несколько раз порывался подойти с ним поздороваться.

В таком состоянии Брежнев, конечно, не был способен к принятию решений — и Андропов «серым кардиналом» правил за его спиной, ограниченный во власти разве что угнездившимися в креслах другими динозаврами из Политбюро. Андропов напрямую завербовал лечащего врача Брежнева, академика Евгения Чазова, и регулярно встречался с ним на конспиративной квартире в Москве. Так что первым из членов Политбюро о смерти Брежнева узнал именно Андропов. Срочно вызванный на дачу к Брежневу агент — доктор Чазов — сразу же поставил в известность, конечно, своего «куратора».

О том, что произошла некая загадочная трагедия, в Благовещенске мы узнали тогда же, когда и все, — однако из-за разницы во времени эти дни были наполнены своего рода «эйнштейновскими парадоксами». Если москвичи уже утром 10 ноября оказались в стране, где случилось что-то, настолько серьезное, что замолчали все средства массовой информации, то для нас утро было еще вполне обычным. Морозная темнота внезапно накатившей зимы, пронизывающий ветер, студеный зал швейного цеха. После обеда всех снова подняли на швейку — и тут внезапно появился усиленный наряд санитаров, с ними бессменный Павел Иванович Рымарь и даже пара тюремных ментов, которые вообще в СПБ являлись исключительно редко. Они быстро развели всех по камерам, настрого запретив переходить из одной в другую. Кто-то включил радио — там шел сплошной симфонический концерт в миноре.

Ушлые зэки сразу угадали причину (в то время, как западные «советологи» гадали на кофейной гуще, называя подряд имена всех советских вождей).

— Брежнев сдох, — сказал умный Леха Осинин.

— Амнистия будет, — на автомате выдохнул Кропаль.

— Какая тебе амнистия? Ты же в дурке… — и Кропаль молча согласился.

Осинин сидел по уголовке уже в который раз, но происходил из интеллигентной семьи и в прошлом был студентом мединститута. Законы знал и был прав: мы находились в каком-то лимбо, где действовал свой уголовный кодекс. Здесь не было амнистий, и никто не выходил условно-досрочно. Тут расчетливый убийца мог вполне освободиться раньше, чем случайный воришка — стоило тому, на свое несчастье, пару раз повздорить с медсестрой.

Все принялись гадать и спорить, кто будет следующим Генсеком. Версии были самые разные, кто-то предположил, что Тихонов.

— Почему? — спросили его.

— У него морда самая страшная…

Критерий был не очень убедительный: добрая половина членов Политбюро выглядела, как зомби, и вполне органично могла бы вписаться в строгую камеру № 11 Первого отделения — равно как и обитатели камеры № 11 не очень выделялись бы среди членов Политбюро[88].

Старика никому не было жалко, к этому времени анекдоты о Брежневе любили больше, чем его самого. Объективно люди жили гораздо лучше, чем до устроенного им тихого переворота в 1964 году, но, к своему несчастью, Брежнев прожил на свете слишком долго.

Если бы Брежнев умер лет на пять раньше, то о его правлении помнили бы как о «золотом веке». Однако нефтедоллары, заработанные на нефтяном кризисе начала семидесятых, иссякали, войны пожирали их еще больше, очереди становились длиннее, а магазины — пустее. Об этом рассказывали все, недавно пришедшие «с воли». Соответственно росло и глухое, навязчивое, пусть и бесцельное, русское недовольство.

Беднели не только простые смертные. Было смешно наблюдать, как главная медсестра Валентина отправлялась первой «на разведку» в тюремную столовую-буфет. Возвращаясь, она командовала:

— Зоя, беги быстрее: там в офицерской еще сосиски дают.

Медсестра Зоя Ивановна — «незлобивая старушка», говоря словами Зощенко, — тут же бросала лекарства и с затуманенными глазами мчалась в столовую. Из этого можно было догадаться и про то, что сосиски продают только офицерам, и про то, что даже не всем офицерам они достаются.

Плохела, конечно, и кормежка зэков. Ежедневными блюдами стали отвратная «солянка» из кислой капусты и перловая каша. Былые «деликатесы» вроде картофельного пюре и «пончиков» стали появляться совсем редко.

Однажды нас удивили, когда в обед на столы выложили по целой крупной селедке на каждого зэка. Секрет «чуда» раскрылся моментально: селедка оказалась вонючей и явно пережившей свой век, съесть свою смог только недавно вернувшийся из «лечебного» отделения Вася Овчинников, который тем самым еще раз доказал, что может глотать все, кроме алюминия и бумаги.

Правда, опытный Егорыч пошел на хитрость — недаром он сидел в гитлеровском концлагере. Набрав миску тухлой селедки с собой в отделение, Егорыч с поварским умением аккуратно ее выпотрошил — не имея под рукой ни ножа, ни другого острого предмета, — вымыл холодной водой и замочил на ночь. И на другой день мы завтракали этой селедкой, которая уже почти и не пахла. Селедка была, конечно, экзотическим завтраком, но стоило спешить, ибо миску могли найти и конфисковать на шмоне в любой момент.

Другой эпизод, обернувшийся для меня рискованным приключением, еще нагляднее свидетельствовал, что дела USSR Inc. были плохи. Явившись как-то утром в столовую, мы обнаружили, что хлеб, который обычно резали четырьмя равными кусками на каждого из сидевших за столом, был порезан тонкими ломтиками.

Тут же почувствовав подвох, зэки сложили кусочки вместе и обнаружили то, что и можно было предположить: в общей сумме хлеба оказалось меньше, чем положено. В СПБ мы получали стандартный тюремный фунт серого хлеба, но в новой нарезке получалось, что каждую суточную пайку сократили примерно на 100 граммов.

Зэки дружно, пусть и глухо, возмутились — что было вызвано не только хитрым методом обмана и не тем, что для большинства «голых» зэков хлеб был самым важным продуктом питания. Тюремная пайка — это святое. Зэка можно лишить баланды и даже воды — но пайка даже в самой беспредельной тюрьме всегда отмерялась с научной точностью, и если в куске не хватало 30 граммов, то тоненький прозрачный кусочек пришпиливался при раздаче к ней спичкой. Это была, наверное, единственная норма закона, которая в тюрьме не нарушалась. Поэтому такой наглый обман не вмещался в головы даже побывавших в самых адских углах ГУЛАГа зэков.

В курилке обсуждали событие и с мрачной уверенностью в своей правоте решали, что делать. Сделать мы, собственно, могли только одно: жаловаться начальству. Ходатаем назначили меня. Предложение было рискованным: жаловаться в СПБ дозволялось только на неусидчивость и рези в желудке, все прочее — избиения санитарами или лживые доносы медсестер — по умолчанию, расценивалось как симптомы психоза. Из рабочего отделения запросто можно было вылететь и в «лечебное».

С другой стороны, если политический боится защитить права зэков — да еще в таком явном случае, — то какой же он политзаключенный? «Политическая шпана», по меткому выражению Солженицына. Поэтому, подумав секунду, я согласился.

Бутенкова явилась на обход очень вовремя — сразу на другой день и, как всегда, на швейку.

— Как у вас дела? — голосом «доброго копа» начала она свой обычный монолог, обращаясь ко всем и ни к кому лично.

Я встал, сказал, что в столовой стали по-другому нарезать хлеб так, что его стало меньше. Не дослушав, Бутенкова отрезала:

— Ничего подобного. Выдают, как обычно. Кому еще хлеба не хватает?

В цехе воцарилась тишина.

— Иванов, вам не хватает хлеба? — спросила она мрачного неразговорчивого мужика, сидевшего рядом со мной на месте Валентинчика.

— Нет, Людмила Ивановна, мне хватает…

— Кому еще не хватает?

Все молчали.

— Ну, видите, — обратилась Бутенкова ко мне. — Ничего подобного.

И с явным неудовольствием тут же свернула свой обход без обычных вопросов насчет того, кто бросил за прошедшую неделю курить.

Я сел на место, оглушенный. Промолчали все, кто возмущался, кто только вчера крыл матом ментов и ту же Бутенкову, кто уговаривал меня жаловаться — все сбежали в кусты. И получилось, как будто бы я, который не очень и страдал от сокращения пайки, показал себя уже по доказанной судом привычке клеветником. И теперь мне еще надо было ждать последствий.

К счастью, их не было — какое-то невнятное внушение только сделал Кисленко, а главное, через два дня в столовой хлеб снова выдавали старыми нерезанными пайками. Это можно было бы засчитать как победу — но только не мою личную.

В тот день что-то у меня внутри надломилось. На своем опыте я понял правило правозащиты номер один: можно защищать права только тех, кто готов сам их защищать. Если человек, упавший в воду, не хочет плыть сам и требует от других, чтобы ему кинули спасательный круг — пусть тонет. Это жестоко, но это его выбор, в конце концов. Мы не можем изгнать из мира все зло, а если и можем, то только там, где жертва сама готова с ним бороться. «Помочь можно только сильному» (Марина Цветаева).

Больше, чем жалость к усопшему Генсеку, в эти дни всех придавливала неизвестность. Она чувствовалась повсюду. Примолкли зэки; тихо вели себя санитары, перешедшие чуть не на шепот; врачи бродили по коридору до вечера, нарушив свое обыкновение исчезать после двух часов. Смена власти была событием, сломавшим весь ход жизни, и усвоенный за десятилетия принцип «и завтра будет, как вчера» рухнул. Что могло случиться «завтра», угадать было невозможно. Уже позднее я слышал рассказ одной тогдашней школьницы: учительница отпустила учеников по домам, рыдая. «Все, теперь будет война…» — заявила им идиотка.

Не война и не Тихонов — но кто мог стать следующим Генсеком, а главное, что это меняло в моей жизни? Вообще-то многое. Каждая смена власти в России всегда неизбежно отражалась на политзаключенных. Одни из переворотов вели к смягчению режима и даже освобождениям, другие — к закручиванию гаек. Десятого ноября 1982 года ничего не указывало на то, что царем станет какой-то либерал: после опалы и смерти Косыгина в 1980 году даже «системных либералов» в Политбюро с микроскопом нельзя было разглядеть. И имя «Михаил Горбачев» еще не говорило ничего никому.

И как-то синхронно с Егорычем мы просчитали, что смена власти будет не в нашу пользу, и начали внутренне готовиться к неведомым изменениям — к худшему.

Жизнь в Шестом отделении и без смены власти никогда не была спокойной. Внешне вроде бы царила однообразная рутина тюремного распорядка, которая — согласно уже другому распорядку — взрывалась эпидемиями психозов дважды в год после комиссий. Однако без происшествий здесь не обходилось никак. Почти каждую неделю кого-то из зэков вызывали со швейки вниз — и он уже не возвращался назад, а спустившись после работы, мы видели только еще одну пустую койку.

Поводы для возвращения в «лечебные» отделения были всегда одни и те же. Торговля с санитарами, склоки с медсестрами, депрессии, которые Кисленко не заморачивался лечить, — ибо всегда было легче отправить зэка в «лечебное» отделение и получить оттуда на другой день вменяемого и работоспособного новичка. В этом смысле Кисленко действовал по логике начальства на Колыме, которому в 1930-х тоже было легче расстрелять доходягу, чем приводить его в человеческое состояние, — когда поставки «мяса» с материка были бесперебойны.

Вниз из Шестого вылетали за невыполнение нормы — обычно ее не могли сделать те, кто получал высокие дозы нейролептиков. Иногда вообще по причинам, о которых можно было только догадываться — и чаще всего это означало «за язык». Про все сказанное вслух в камере в процедурке становилось известно лишь с небольшим временным лагом. В Шестом отделении было легче сказать, кто не стучал, чем перечислить стучавших.

Как-то весной, оставшись в отделении из-за того, что тогда я был под атропином, закапанным окулистом, я вышел из камеры в туалет и удивился, увидев там кого-то еще. Это был Леха Осинин, который тоже вздрогнул — ибо держал в руке алюминиевую кружку с чайной заваркой и стандартный тюремный кипятильник из двух лезвий бритвы.

Для меня это стало большим разочарованием, ибо Осинина все держали за «путевого» зэка — но тут сразу стало ясно, что заваривать чифир в пустом отделении в двадцати шагах от Кисленко может только либо псих, либо стукач.

Опознав меня, Осинин расслабился — видимо, из-за того, что был обязан стучать и на меня — и даже предложил почифирить вместе, чем мы и занялись. Однако с тех пор при приближении Осинина рот я стал закрывать на замок — пусть о своем открытии никому и не сказал.

Это в сталинских политлагерях, по выражению Солженицына, было «свободы от пуза». Здесь уши стукачей были настроены на политические разговоры и, что бы ни говорилось, трижды перевиралось и доносилось до медсестры, которая перевирала это еще раз и докладывала врачу.

Точно стучал Галеев. После падения Васи Овчинникова мечта Галеева стать поломоем в отделении так и не осуществилась. Его подвело то, что во всех корпорациях якорем приковывает толковых людей к одной должности: Галеев слишком хорошо выполнял свою работу. В Шестое отделение подняли старого знакомого Дебилу-Зорина, который и принялся драить пол в коридоре, не прекращая ни на минуту своего вечного монолога.

Галееву сделать подлянку Дебиле-Зорину было не по зубам. Выяснилось, что когда-то они уже встречались в психбольнице Магаданской области, и Галеев знал, что Дебила с пол-оборота пускается в мордобой.

Спал Галеев на крайней койке в углу, добраться куда можно было только через соседа, и, отправляясь спать, он в своем бреду жестко маршировал ему по ногам. Впрочем, сосед — спокойный Коля Катков — никак особенно не реагировал, воспринимая это как должное.

Коля был из «клуба женоубийц», при этом одним из самых безобидных из них. Некогда он жил в деревне в Амурской области, зарабатывал старательством — уходил в тайгу на недели, мыл там золото. Вернувшись однажды домой, он обнаружил в комнате пьяный бардак — пустые бутылки, засохшую закуску и прочие следы беспробудной пьянки. Прошел в спальню — и там нашел жену, спящую в постели с другим мужчиной, их соседом. Петя растолкал жену — бедная женщина, видимо, была совсем пьяна, если сказала ему: «А, это ты… Иди помой посуду».

Это было то, чего никак нельзя говорить мужчине, вернувшемуся из тайги с ружьем на плече. Петя выстрелил сразу из обоих стволов, убив жену и разбудив тем соседа.

— Ты и его застрелил? — спрашивали Петю.

— Не, его я не тронул. Только сказал, что с ним будет то же самое, если начнет болтать. И ведь молчал. Потом отнес ее в тайгу, вымыл пол, написал заявление в милицию, что жена пропала…

— А как же нашли?

— Через полгода. Провели экспертизу, выскребли из щелей в полу, нашли там кровь.

По всем признакам, никакой экспертизы не было, либо она была липовой, и Петю взяли просто «на понт», чтобы признался. Однако одного этого было недостаточно, поэтому его — совершенно здорового человека — отправили в СПБ, спрятав тем самым концы в воду.

Коллегой Пети по «клубу женоубийц» был Виктор Лебединцев, хотя он и попал туда по чистому недоразумению. Лебединцев был инженером — и одним из немногих интеллигентных людей в СПБ. Внешне он был похож на Пьера Ришара: высокий, худой, нескладный блондин — ну, разве что не кудрявый, зато с печальными голубыми глазами, часто мокрыми от слез.

— Ну, зачем она это сделала? — вопрошал он всех подряд. — Мы же так хорошо жили…

Своей жены Лебединцев, конечно, не убивал — в жизни он не мог бы прикончить и муху. Просто однажды, прогуливаясь возле дома с собакой, Лебединцев обнаружил жену, целующуюся в машине с другим мужчиной. Дома Лебединцев устроил жене скандал, швырнул ее на пол, пообещал убить и даже потряс для убедительности топором. (Можно было догадаться, как комично все это выглядело и как смешно Лебединцев истерил своим фальцетом.) Жена справедливо заявила на него в милицию: это была чистая статья — «угроза убийством». Однако, учитывая обстоятельства дела и личность преступника, ничего серьезного ему не грозило, и Лебединцев остался бы дома даже после приговора.

В планы жены это не входило, благо у нее оказались возможности устроить мужу веселую жизнь. На беду Лебединцева, тем мужчиной в машине, который целовался с его женой, был капитан милиции и начальник ГОВД. В дело добавились показания, что Лебединцев не просто махал топором, но ударил им жену семь раз по голове, и заключение медэкспертов, которые обнаружили «легкие повреждения без расстройства здоровья». После этого несчастный Лебединцев стал уже обвиняемым в «попытке убийства».

Понятно, что на суд все это было выносить нельзя, ибо тогда требовалось бы провести еще одну экспертизу: не являлась ли потерпевшая инопланетянкой, коли ее голова легко выдержала семь ударов топором. И тогда в деле появилось еще одно заключение — психиатрической экспертизы, признавшей Лебединцева невменяемым и «особо социально опасным». Так Лебединцев оказался в СПБ.

Тут он плакал, скулил и нудил, приставая ко всем с вопросом: «Ну, зачем она так сделала? Мы так хорошо жили…» Катков даже как-то ему сказал: «Хватит убиваться — я вот свою жену на самом деле убил и то не плачу», — и это было пусть парадоксальной, но правдой.

Десятого числа не выводили и на прогулку. Периодически санитаров приходил проверять Павел Иванович Рымарь.

Он был, пожалуй, единственным из сотрудников СПБ, кто сохранял присутствие духа. Нервничали санитары, нервничали медсестры, нервничали проносившиеся по коридору врачи, казалось, забывшие про такие обязательные вещи, как обход и назначение лекарств. Однако Павел Иванович пересидел в тюрьме все власти, отчего за свое будущее не беспокоился — и вряд ли за будущее страны.

Здесь царствовали «правила внутреннего распорядка», которые заменяли и правителей, и законы, и власть. С тех пор, как Павел Иванович в первый раз вошел в тюрьму, в ней мало что изменилось. Менялись правители, но в тюрьме только параши заменили на толчки — и сидел на них тот же самый «контингент». Неизменными были и обязанности Павла Ивановича делать неприятности «контингенту» — их он исправно исполнял.

В июле в одну неделю в «лечебные» с его подачи вылетели сразу три человека — все за гешефты. Лето выдалось жарким, мы задыхались в раскаленных солнцем камерах, где вентиляцией служила лишь маленькая форточка. Кисленко снизошел к просьбам зэков и приказал выставить рамы, после чего мы могли спать в прохладе, не путаясь ночами в мокрых простынях.

Увы, далее случилось то, что уже в гораздо большем масштабе произошло со всей страной в 1990-х годах. Получив всего на одну степень свободы больше, люди обнаглели и пустились злоупотреблять ею во всех возможных формах. Открытые окна давали еще и замечательные возможности для торговли с санитарами. Вход в их камеры находился почти ровно под окнами Шестого отделения — тогда как Павел Иванович шлюиялсанитаров задолго до того у ворот СПБ. Через окно можно было спокойно выкинуть вниз свой товар, чтобы завтра получить за него в отделении табак и чай. Лафа продолжалась ровно до того дня, когда Павел Иванович случайно оказался под окнами, а не видевший его сверху Кропаль кинул санитару вниз новые казенные тапочки — попав Рымарю ими чуть не по голове. После этого Кропаля посадили на уколы аминазина, а Рымарь оборудовал внизу невидимый из окон пост наблюдения и два дня ловил нарушителей — которые исправно ловились.

Вслед за торговцами тапочками постоянную позицию у окна занял Астраханцев, которого перевели в Шестое отделение вскоре после освобождения его двойника — Жени Платонова. У Платонова тоже в анамнезе была служба в спецназе, в СПБ он тоже имел статус VIP и накачивал мускулы в свободное время, да и статья была той же — убийство.

Когда в зимнюю комиссию Женя освободился, на его койку в маленькой камере лег Астраханцев. Здесь он вел себя точно так же, как и в Третьем отделении. По полдня занимался упражнениями, распихивая других обитателей тесной камеры по койкам. Схлестнулся на этой почве с Егорычем, перед которым пасанул — Астраханцева приставили надзирать за ним, так что Астраханцеву пришлось дать ему место потусоваться. В цеху Астраханцев шил от силы половину нормы — и все равно получал полную отоваркув четыре рубля.

Открытое окно Астраханцев использовал более интересно, чем «спекулянты»: он завел виртуальный роман с молодой симпатичной медсестрой из Пятого отделения. Окно процедурки Пятого было хорошо видно с нашего этажа, и, вернувшись с прогулки, Астраханцев снимал куртку, оставаясь в майке, открывавшей его мускулы, и ложился животом на подоконник. После чего разыгрывалось нечто похожее на сцену из «Ромео и Джульетты», разве что только зеркально: здесь Ромео был заперт в своей обители на втором этаже, а Джульетта была свободна и на улице. И, да, — вся сцена игралась без слов.

Ромео делал немые и до неприличия откровенные пассы, Джульетта смущалась и, кажется, плохо знала, как реагировать, хотя игра была ей явно не неприятна. Вряд ли план действий был и у Астраханцева. Встретиться парочке было нигде и никак, так что этот роман был даже более безнадежен, чем у веронских влюбленных, и жаль, что в Благовещенской СПБ не сидел Шекспир, который написал бы тогда еще один бессмертный шедевр.

Наконец, кто-то заметил спектакль, и занавес опустился в финале столь же жестокой сцены, как и в трагедии Шекспира. Джульетту перевели в какое-то другое отделение.

Еще весной, в конце мая, на вязки попал Егорыч. Отправил его туда мой старый знакомый Зорин. Мордобой случился, когда Дебила в припадке «административного восторга» начал мыть пол еще до того, как все курившие разошлись из туалета. Егорычу пришлось невольно пройти по луже, на что Дебила обозвал его «хуесосом». Вариантов у Егорыча не было, и он не задумываясь дал Дебиле в лоб. Зорин опешил, ибо давно уже не отвечал за слова, но принялся махать кулаками, пусть Егорыча толком и не достал.

Зато дежурный врач Белановский, который, вызванный медсестрой в неурочный час, с удовольствием положил Егорыча на вязки и назначил ему пять кубов аминазина. Своих политических у Белановского в отделении не было, так что издеваться над ними оставалось ему только во время дежурств.

Сразу, как только после ЧП нам разрешили вновь переходить из камеры в камеру, я отправился к Егорычу. Он уже засыпал, тяжело дышал, и глаза его закрывались сами собой. Я ослабил холщовые ремни, которыми руки и ноги Егорыча были крепко привязаны к койке — примерно тем же косым распятием, на котором казнили апостола Андрея, разве что, в отличие от апостола, Егорыч лежал. Над его койкой висел праздничный календарь-постер ко Дню Победы, и на нем курносый солдат с охапкой цветов широко улыбался всему миру. Под постером, привязанным за руки за ноги, лежал другой бывший солдат, которому за последние пятнадцать лет никто не дарил цветов на День Победы.

На другое утро пришел Кисленко и снял Егорыча с вязок. Кисленко провел беседу с Дебилой, видимо, достаточно жесткую, ибо после этого Дебила при виде Егорыча начинал тупо смотреть в пол и бормотать что-то злобное себе под нос.

А на следующей неделе на вязки чуть не угодил и я. Задержавшись на швейке, я выскочил в отделение на обеденный перерыв — и тут же попал в руки Валентины, проводившей шмон. Шмон на выходе со швейки был процедурой привычной — и обычно безболезненной. Шмонали медсестры и санитары, делали они это халатно и только по карманам, ну, и ожидание в очереди давало все возможности запрещенные вещи перепрятать.

Тут же я попал совсем неожиданно и сразу в руки, ибо оказался последним. Валентина засунула обе ладони в карманы куртки — и вытащила из одного лезвие бритвы и из другого купюру в пять рублей.

Лезвие, как ни смешно, использовалось в производственных целях: пороть швы им было куда сподручнее, чем огромными швейными ножницами. Им же я вспорол и воротник куртки, где хранились последние деньги. За пять рублей я договорился купить сразу пять пачек сигарет для Егорыча — чем постоянно занимался. Однако сигарет у санитара не оказалось, купюра осталась в кармане до лучших времен — хотя, как часто в жизни бывает, сразу и неожиданно наступили худшие. Прошли три года после ареста, но я снова сделал ту же ошибку, что и в 1979-м — понадеялся на авось.

На другой день пришлось давать объяснения Кисленко и снова что-то врать. Я сильно нервничал: по «уголовному кодексу» СПБ за лезвие сразу полагалась отправка в «лечебное» отделение, и никакие смягчающие обстоятельства во внимание не принимались. Однако мои басни Кисленко вновь удовлетворили — на чем инцидент и был исчерпан.

Чуть позднее выяснилась причина столь мягкой реакции Кисленко. Как-то ни с того ни с сего он вызвал меня в кабинет и вдруг совершенно неофициальным тоном стал рассказывать, что работа в СПБ его устраивает, но дальневосточный климат суров и болеет дочка. Ему предложили должность нарколога в диспансере в подмосковных Мытищах, но решиться на переезд и потерю всех бенефиций офицера МВД было непросто.

— Как считаете, стоит переехать? — спросил Кисленко.

Это был сложный вопрос, ибо я отчасти являлся заинтересованной стороной. Кисленко, без всяких оговорок, был лучшим начальником отделения во всей СПБ. Как и все прочие, он был, конечно, сначала офицер МВД, а потом врач — и то, что он делал, было гораздо ближе к должности начальника отряда на зоне в ГУЛАГе, чем к работе психиатра. Кисленко беседовал с «пациентами» от силы раз в год, не лечил депрессий, не говоря уж о психозах, и назначал нейролептики в наказание за проступки с такой же легкостью, с какой отрядный отправляет провинившегося зэка в ШИЗО.

Однако все это Кисленко делал «по должности», и никогда не наблюдалось, чтобы к выполнению надзирательских обязанностей примешивались эмоции — которые неизбежно превращают человека, облеченного абсолютной властью, в садиста. В отделении он сохранял баланс между строгостью режима и теми мелкими свободами, которые мы имели. Уход Кисленко неизбежно означал бы и нарушение этого баланса.

Тем не менее из неспособности врать я все же посоветовал Кисленко бросить эту службу и переезжать в Москву. Сам же отправился думать, как мне сохранить свой внутренний баланс, который чудесным образом установился к лету 1982 года.

Это состояние стоило многого, ибо было наилучшим со времени одиночки в самарской тюрьме.

Еще в феврале я был очень плох. Я был на грани, за которой почти стопроцентным становился риск суицида или какого-нибудь индуцированного психоза — с переводом в Первое отделение. Все-таки быть нормальным среди сумасшедших — это ненормально.

Я снова начал доходить, несмотря на достаточное питание: терял вес, кровоточили десны, в глазах через пару часов шитья появлялись темные круги. Почти все выходные дни я проводил, валяясь на койке. По вечерам иногда вдруг накатывало состояние оцепенения — и тогда я долго сидел, держа в руках книгу, которой не читал, и не менял позы, сколь бы неудобной она ни была. Сказывалось отсутствие витаминов, недостаток солнца и свежего воздуха — ну, и главное, смысла такой жизни.

И вдруг на свидание приехала Любаня.

Дата свидания долго была неопределенной — Любаня то болела, то ей нельзя было отпроситься на работе. Еще какое-то время Бутенкова — вернее, КГБ — отказывалась выслать вызов, необходимый для въезда на пограничную территорию. Поэтому я сильно удивился, когда Валентина неожиданно вызвала меня со швейки, после чего отконвоировала вниз на первый этаж.

Там я увидел Любаню.

Первый раз за полтора года.

Она не изменилась ничуть.

Те же свитер и джинсы, высокие каблуки, та же Любаня — ну, разве что чуть худее, чем раньше; видимо, мы доходили с ней синхронно, пусть по разным причинам. Те же улыбка и жесты — слегка манерные, как и всегда.

Третьим с нами сел сам Кисленко — что было против всех правил СПБ. Минут двадцать он промаялся, оказавшись в некомфортной ситуации — третьим в беседе мужа с женой, — после чего без объяснений вышел, оставив нас на все оставшиеся сорок минут наедине.

Мы больше ничего не говорили. Мы целовались. Я сел рядом с Любаней и целовал все открытые места на ее теле, бывшем так близко и так любимом, — как уже давно не было. Аромат Любаниной кожи кружил голову и пьянил. Каждый поцелуй бил сильной дозой наркотика, выводившей куда-то в космос, за пределы пространства.

Таким я и вернулся в отделение — парящим над землей и совершенно вне ума.

На другой день свидание продолжилось. Место Кисленко заняла Валентина, которая тоже вела себя достаточно халатно, периодически выходя и возвращаясь, — что не давало нам уже возможности долго целоваться, но позволило достаточно откровенно разговаривать и спокойно передать Любане список политзаключенных СПБ (уже в мае эта информация появится в мюнхенском бюллетене «Вести из СССР»),

Вечер я провел в ходьбе от двери и до окна, периодически вскакивая с койки и после отбоя. Санитары рычали, появлялась медсестра — и во избежание последствий приходилось для вида лечь. Мысли летали в голове вихрями, сталкивались, рассыпались и, собираясь, снова летели навстречу друг другу.

В новое морозное утро, выйдя в туалет совсем не выспавшимся, я встал рядом с Егорычем у крана, разделся до пояса и облился обжигающе-холодной водой. Она придала бодрости, достаточной для того, чтобы сделать зарядку — несколько раз присесть и отжаться. После этих жалких потуг голова сразу закружилась.

С того дня весь образ жизни резко изменился. Я не только стал заниматься зарядкой по утрам и на прогулке — пусть это было и «не положено», — я начал заниматься йогой, выучив по «Науке и жизни» несколько базисных упражнений. (Обучение йоге было уже запрещено к тому времени, но под другими названиями пролезало в подцензурную печать.)

Вслед за зарядкой и йогой я занялся медитацией. Как ни смешно, сам я не догадывался, что те практики назывались именно так. Эзотерика к этому времени была выжжена из всех публикаций, но, как обычно бывает, отвечая на спрос, будучи выгнанной в дверь, она вернулась в окно. Ныне известный психолог Владимир Леви популяризировал технику «аутогенной тренировки», которая, по сути, является одним из методов медитации.

Уже к апрелю я начал чувствовать в теле бодрость, которой никогда не испытывал за все благовещенское время. В здоровом теле воспрянул и дух. Ум, уже давно существовавший в анабиозе, погруженным в серую тягучую жидкость, неожиданно вернулся к жизни, стал ясным и потребовал — как и желудок после голодания — пищи.

Я вернулся к художественной литературе, в субботу и воскресенье, когда добавлялись свободные часы, я читал журналы, которые мне присылали: «Науку и жизнь», «Химию и жизнь», «Науку и религию», «Вопросы философии». Обсуждения «Феноменологии духа» читались в СПБ примерно столь же актуально, как в окопах под обстрелом, но некоторые публикации пробуждали и интересные мысли.

Этого оказалось недостаточно. Тогда я попросил прислать мне языковые учебники, после чего каждый день два академических часа занимался английским и еще два часа — немецким. Немецкий я начал учить с нуля — пусть после английского это было и несложно. Еще два часа в день четко по расписанию я читал толстые литературные журналы и книги. Это требовалось, чтобы если не развить, то хотя бы не потерять умения мыслить и свои мысли выражать. Обычные тюремные базары мышлению мало помогали.

Хотелось писать, но перед тем, как за это приняться, требовалось еще семь раз подумать. Писать открыто — даже самые безобидные тексты — было неразумно. Проблема была даже не в политическом содержании, а в том, что любая необычная фраза, любая метафора могли быть истолкованы как симптом психического заболевания. Точно так же, как в Институте Сербского эксперт Герасимова заподозрила галлюцинацию в «черном свете».

В Шестом отделении была пара человек, которые имели разрешение писать и занимались этим. Одним из них был Дима Щеголев — неглупый парень-бурят, писавший свои воспоминания. Щеголеву шел двадцать первый год, но ему уже было что рассказать о своей жизни.

Своих родителей Щеголев не знал — был усыновлен русской парой врачей, причем не абы кем: его приемная мать была главным терапевтом Читинской области. Тем не менее Щеголев в юности связался с плохими компаниями и, соответственно, с четырнадцати лет отбывал сроки за кражи и грабежи сначала на малолетке и потом на зонах. Это была уже третья его ходка, на чем родители, видимо, решили поставить крест и, несомненно, использовали свои связи, чтобы сына признали невменяемым.

На самом деле Щеголев был абсолютно нормален, более того, к тому времени он был и настроен очень позитивно: принял решение с криминалом завязать. Рассказывал, что некогда сидел на героине, но слез с иглы сам методом cold turkey (чем сломал в моем сознании миф о наркозависимости как о болезни).

Маленький и юркий, как все азиаты, Щеголев был для меня постоянным стрессовым фактором. В СПБ он получал письма и посылки от своего приемного отца — тогда как мне мой родной отец не написал ни строчки за прошедшие три года.

Завидовал я Щеголеву еще и потому, что ему разрешалось писать. Мне — нет, если только это не было таблицей спряжения немецких глаголов. Тетрадки с таблицами исправно отбирались на шмонах и возвращались столь же исправно дня через два. Дабы проверить бдительность психиатров, раз я написал краткий и совершенно безобидный рассказик про любовь — примерно такой, какие многомиллионными тиражами печатал в то время журнал «Юность». Тетрадь с рассказом быстро замели и вернули, но уже через неделю — уверен, что она полежала у Бутенковой. На этом моменте стало ясно, что сочинительство до добра не доведет — собственно, мне это надо было понять уже в день ареста.

Можно было писать, маскируя текст под письма Любане, как делал то Андрей Синявский, написавший в лагере целую книгу под видом писем к жене. Увы, все это было в 1960-е, в 1980-е переписка даже в политлагерях пресекалась — ну, а в СПБ писать цензору было примерно тем же самым, что писать донос на самого себя.

Подцензурная переписка — вообще странный вид эпистолярного жанра. Присутствие цензора, как Полония за ковром в сцене объяснения Гамлета с королевой, лишает ее того момента интимности, который необходим для искреннего выражения чувств. Письмо жене неизбежно обращается в письмо к цензору. Если держать в уме, что цензор всегда может дать свою «рецензию» на письмо в виде дозы аминазина, то больше всего в письме хотелось бодро отчитаться: «Все хорошо». В итоге писать приходится не для того, чтобы выразить свои чувства — а наоборот, чтобы их скрыть.

Любаня это чувствовала и просила:

Ну напиши мне — хоть что-нибудь — о любой книжке, о любой своей шахматной партии, о своих мыслях по вечерам. О том, как поживает Егорыч, и соседях, какие цветы растут на вашей швейке (я бы хотела, чтобы там была хоть одна настурция — знаешь ли такой нежнейший хрупкий влажный цветок?). С кем разговариваешь, почему вдруг решил стать вегетарианцем, какая погода — что угодно, мне все равно будет интересно. Каждое твое письмо мою душу оживляет.

Мало что из этого перечня искренне я смог бы описать.

В итоге я забросил идею и лишь только изредка кратко записывал в блокнот приходившие мысли, подписывая их для конспирации именами великих — чаще всего Шопенгауэра и почему-то Спинозы.

Этот маленький, размером с ладонь, блокнот, исписанный мелким почерком, сохранился, и там можно встретить интересные идеи. Тема свободы в записях повторяется постоянно. Из них вырисовывается некая теория «парадоксальной необходимости», из которой я пытался вывести категорический императив. Несложно догадаться, что вся теория была продумана как объяснение собственному парадоксальному поведению на следствии — когда, хорошо видя все выходы, я все равно загонял себя в психиатрический тупик.

В соответствии с этой концепцией, повторяющей в чем-то положения экзистенциалистов — и еще больше философию Будды, — человек изначально не имеет сути, или души. Все это возникает в процессе его реакции на Ситуацию, главное в которой — Воля, Креативность, созидательный импульс — что и создает Личность. Посему предполагаемая «нормальная» реакция, по сути, стирает Личность в ноль, тогда как парадоксальная реакция, даже отрицая чувство самосохранения, Личность и создает.

Ничего нового в этом не было, ибо вся теория была просто кратким пересказом биографий великих людей — от Сократа до Сахарова, — однако в моем положении она пусть немного, но утешала.

Философия заканчивалась поэзией, и последней записью в блокноте стоит стихотворение малоизвестного итальянского поэта Данило Дольчи, позднее названного «итальянским Ганди»:

К лету удалось восстановить почти все способности, убитые нейролептиками в Третьем отделении, — разве что кроме возможности писать стихи и играть в шахматы.

Стихи почему-то после Третьего отделения не складывались. Я не был высокого мнения о своих поэтических способностях, но два курса нейролептиков — в Казани и тут, — как палкой отбили способность писать стихи и чувство ритма. Читая стихи, трудно удавалось услышать музыку, она доносилась приглушенная, как из склепа. Что-то подобное произошло и с шахматами. Потерялась способность видеть комбинацию, все ходы приходилось просчитывать — что превращало игру в скучную процедуру.

В компенсацию, как обычно это бывает, когда обделенный творческими способностями человек становится продюсером, я устроил в Шестом отделении чемпионат по шахматам. Идея была не моя, а Коли Кислова. Он подписал на чемпионат примерно пятнадцать человек, но самая неприятная задача досталась мне — получить разрешение от начальства. Иначе чемпионат по шахматам — вполне по сталинским представлениям — мог быть расценен как «подпольная организация».

Придумав благовидный предлог, я представил идею Валентине — вместе с гарантиями порядка, за который готов отвечать собственной головой, пообещав, что никаких инцидентов не будет — что было рискованно, ибо шахматные партии изредка, но все же действительно заканчивались ударом доски по голове. Валентина удивилась: в СПБ все инициативы от зэков автоматически попадали под категорию «не положено». Тем не менее она передала просьбу по начальству. Похоже, что окончательное разрешение давала сама Бутенкова, и только через неделю мы получило «добро».

Сам я выиграл только одну партию — у того же Кислова, доставшегося мне в партнеры по жеребьевке, после чего я вылетел в следующем туре. Чемпионат кончился без драк и ругани — но и без победителя. В финале оказались два и так всем известных лучших шахматиста, которые играли друг с другом постоянно. Сами того не зная, оба они опровергали известный мем Иоганна Вольфганга Гете о том, что «шахматы есть мерило человеческого ума» — победители имели с умом довольно сложные отношения.

Одним из них был Петя Строков — маленький деревенский человечек, придурковатый и грязный, удивительно похожий на сказочного гнома, разве что вонял. Петя переодевался раз в десять дней по банным дням, спал во всей одежде и даже в халате — отчего уже скоро от него начинало разить. Лицом он был похож на плохо испеченную картофелину — к которой была приклеена жесткая седая щетина. Петя был еще одним членом «клуба женоубийц», хотя невозможно было понять, то ли он действительно отравил жену крысиным ядом, то ли она сама по ошибке съела что-то не то. На все вопросы Петя отвечал кратко: «У меня баба умерла, сказали, что отравил…» — и больше не говорил ничего.

Равным Строкову по силе в шахматах был Саша Денисов, и за их игрой было приятно наблюдать, ибо она всегда была неординарна. Денисов и Строков играли «ноздря в ноздрю» — и, как монета падает орлом 51 раз из ста, победителем мог оказаться любой из них.

Александр Денисов сидел по нашей, политической, статье 190-1. Рабочий-сварщик из Южно-Сахалинска, косноязычный и необразованный, Денисов по неизвестным причинам решил проявить себя в политике и записал две тетради с обоснованием необходимости мировой революции — и никак иначе. Эти тетради он дал почитать на работе буквально паре друзей — и уже среди них нарвался на стукача.

Странно, что, следуя почти слово в слово Троцкому, сам Денисов имел о его идеях весьма смутное понятие — как и вообще о теории политической мысли. Политическая «теория» Денисова сводилась к тому, что «если устроить революцию здесь, то они ее с Запада задавят, а если только там, то наши задавят и у них устроят ГУЛАГ».

В СПБ Денисов избрал «тихую» линию поведения. Политических разговоров не вел, общался лишь с Петей Строковым за шахматами, и вместе они представляли забавную пару: высокий, под два метра ростом, и худой, как циркуль, Денисов — и Строков, бывший ему чуть выше пояса. К тому времени Денисов уже на полтора года пересидел срок по статье, видимо, тайно надеялся на скорое освобождение, и лишь только временами было заметно, как ему было тяжко. Тогда Денисов не играл в шахматы и лежал на койке, укутавшись в одеяло и в кепке, которую не снимал даже на время сна, — он лысел, чего явно стеснялся.

Обо всем этом и о своих духовных трансформациях, конечно, хотелось написать Любане. Я долго пытался, но так толком и не выработал кода, который позволил бы ей читать между строк. Сказывались еще и годы разлуки. Тонкие нити, связывавшие нас с Любаней так тесно, что мы могли понимать друг друга с одних намеков, уже начали провисать.

Назад в Самару Любаня летела через Москву, там задержалась — ходила по музеям и выставкам. Она писала:

В Москве, Слава Богу, не сразу оказались билеты, и я с удовольствием зависла в некоем счастливом воздухе. Воспоминания — как листья. Целую блаженную неделю, неотделяемая от своих видений, бродила по Москве, смотрела картинки. Сейчас в Пушкинском много работ Шагала, Матисса, Пикассо, есть Модильяни. Целых ползала — японцы. Среди них и несколько листов «53 станций дороги Токайдо» Хиросигэ — прелесть непостижимая. Усумнишься, что человеческой руке такое доступно.

Юлий Ким сводил Любаню на закрытый прогон спектакля Владимира Дашкевича по Хармсу: Ах! Три часа — единым дыханием. Именины сердца! На сценах города, увы — едва ли появится, — приведу слова одного господина из Высокой Комиссии. «Замечательно! Восхитительно! Но не пойдет. Это осиновый кол в оные места соцреализму».

В Москве Любаня стала свидетелем «чудесного исцеления» Петра Якира. В Благовещенске Любаня уже рассказала мне о том, что Петр попал в клинику, печень — его «ахиллесова пята» — отказала, и доктора честно предупредили дочь Ирину: «Готовьтесь к худшему».

Тем более было радостно узнать, что всего через неделю Якир вернулся к жизни и «затопал ножками», как написала Любаня, — сказано очень точно, ибо Ионыч был невысок и именно так передвигался. Угроза миновала, и вскоре он отправился домой — чем сильно удивил врачей.

Как и все самарские диссиденты, Ионыча я честно любил. Приезжая в Москву, всегда старался у него остановиться — пусть в Москве у меня и жили добрые родственники. Однако Якир мог рассказывать до бесконечности интереснейшие истории о диссидентском движении и сталинских лагерях. Сегодня об этом можно прочитать в книгах и на сайтах, в то время на такие темы легко разговаривали только те, кто сидел и был при этом не робкого десятка.

Имя Петра Якира сильно перемазано грязью, виною чему в первую очередь является он сам, хотя и соратники тоже постарались. Они описывают Якира разложившимся алкоголиком, которого чекистам по этой причине было легко сломать. (Что только ставит вопрос, почему влияние Якира на диссидентов было в 1960-х столь сильным.) На самом деле роман с алкоголем у Якира по понятным причинам закончился в день ареста, в 1972 году — и это была одна из его трагикомических историй.

О том, что его будут брать, Якир, конечно же, знал. В те дни за ним ездили четыре машины чекистов вместо обычных двух — а что это значило, было известно каждому диссиденту. Естественно, что все эти дни проходили на нервах и в беготне от наружки.

Двадцать первого июня Якир, отсидев половину дня в своем институте, выскакивает на улицу, чтобы успеть перебежками добраться до дома, хватает в ближайшем магазине бутылку пива — и тут его забирают прямо с улицы. Сажают в машину, везут в Лефортово. Там следователь предъявляет готовое обвинение, далее все как полагается — баня, шмон (бутылку пива, конечно, отбирают) и сажают в камеру.

Ионыч бродит по камере, настроение отвратительное — еще и с похмелья, — и тут он вспоминает про бутылку пива. Жмет клопа — вызывает надзирателя. Якир объясняет, что у него отобрали пиво, и требует вернуть. Надзиратель, как можно догадаться, в шоке от такой наглости, но передает корпусному, и через какое-то время в кормушке вырисовывается сам Петренко — начальник тюрьмы: «В чем претензии?» (Со слов Якира, Петренко вообще относился к нему с подчеркнутой вежливостью).

Ионыч объясняет коллизию, Петренко секунду размышляет, командует: «Отдайте ему продукты...». Через какое-то время кормушка открывается, там стоит надзиратель с бутылкой пива, приказывает: «Давайте кружку», — и наливает полную пол-литровую кружку пива. Петя с удовольствием выпил ее залпом — и так стал единственным за всю историю человеком, которому удалось в тюрьме КГБ СССР «Лефортово» попить пивка.

После этого смешного триумфа наступили две недели отрезвления и нервной горячки, закончившиеся неизбежным явлением извечного вопроса: что делать?

У Петра были как минимум две причины дать «покаюху». О них надо было, конечно, думать до того, как заперли в камеру, но вину они облегчают.

Первой из них была дочь Ира, которая во время следствия уже была беременной. В лучших традиция ВЧК гэбисты назначили Иру заложницей и объявили, что арестуют ее, если не получат от Якира показаний. Пока же они вызывали ее на допросы, запирая в кабинете без воды и туалета на полный день, с девяти до пяти. Условием Якира была неприкосновенность дочери. Если учесть, что Ира к тому времени уже побывала редактором «Хроники текущих событий» и состав «преступления» там был, это стало серьезной уступкой со стороны КГБ.

Другой причиной была обычно присутствовавшая при наших разговорах Люда Кардасевич — Люкен, подруга Якира. К тому времени их роман длился уже почти десять лет, Люда была ровесницей Иры. После ареста Якир чисто арифметически рассчитал, что ему дадут по максимуму семь лет лагеря и пять ссылки, освободится он в возрасте 61 года — Люкену же будет только 35. Лучшая часть ее женской жизни пропадала. Ионыч, сидевший в глубоком кресле, разводил руками — с «Беломором» в одной и стопкой водки в другой — и вопрошал: «Что было делать?»

Все это повторялось не раз и было по-человечески понятно. В любом случае лучшим качеством Ионыча была способность признавать свои ошибки и слабости. Это искупало для нас все.

В Самару Любаня прилетела на крыльях восторга от свидания и московской атмосферы полусвободы. Летом, как обычно, жила за Волгой, в палаточном городке, описывала летние развлечения и писала о друзьях.

А где-то с сентября письма прекратились.

До того Любаня исправно писала каждую неделю либо присылала открытку с обязательной репродукцией Боттичелли или голландцев. Когда писем не стало, то сначала я подумал о почтовых задержках — нередко бывали дни, когда приходилось получать почту сразу за пару последних недель. Потом пришла бандероль с научными журналами — письма все еще не было. Не было и до сего дня.

Только тогда я понял значение этого молчания. Возможно, потому что все время держал в уме вероятность того, что Любаня меня оставит. Стереть из жизни три года разлуки и неизвестное количество лет в будущем — этого нельзя было требовать ни от кого, тем более от женщины столь импульсивной, какой была моя жена. И то, что она до сих пор была со мной, с каждым днем чувство вины только утяжеляло.

Об этом я честно написал Любане еще летом:

Если самим своим отсутствием я смогу послужить косвенной причиной твоего счастья, то это будет для меня лучшим утешением.

Писать об этом было легко, думать — сложно, принять — почти невозможно. Но выхода не было. В конце концов, я знал, что делал, и не был из числа наивных репрессированных 1937 года, вопрошавших следователя: «За что?..»

Зэк в лагере точно знал день своего освобождения. «Резиновый» срок в СПБ был жестоким насилием над личностью, заставлявшим постоянно вытеснять мысли о свободе и нормальной жизни.

Сидевший в Аушвице психолог Виктор Франкл признает:

Насколько завидным казалось нам положение преступника, который точно знает, что ему предстоит отсидеть свои десять лет, который всегда может сосчитать, сколько дней еще осталось до срока освобождения… счастливчик! <…> Мои товарищи сходятся во мнении, что это было, быть может, одним из наиболее тягостных психологических обстоятельств жизни в лагере… Бессрочность существования в концлагере приводит к переживанию утраты будущего[90].

Среди зэков прочно укоренилось суеверие, что день освобождения нельзя загадывать — не случись он вовремя, потом трудно будет собирать кости. Новички еще гадали на доминошках — в итоге выясняя для себя только математическую теорию вероятностей. Бывалые зэки их одергивали.

Здесь течение времени теряло свою размеренность, в любой день из-за какого-то инцидента время до освобождения могло растянуться еще на полгода и год.

Кроме «режимных» инцидентов, меня угораздило попасть еще и в «политический». Из Пятого отделения в столовой работал политзэк Саша Симкин. Мне про него рассказывали, но не совсем внятно. Дабы выяснить обстоятельства его дела, я написал ксиву с вопросами, которую незаметно передал, когда Симкин собирал у нас ложки после завтрака.

Это оказалось большой ошибкой. В обед Симкин неожиданно, вместо сбора ложек, напрямую отправился через всю столовую ко мне — чуть не демонстративно держа в вытянутой руке листочек бумаги. Надзиравшая Вера-шпионка ксиву отобрала — пока она пробиралась через поднявшихся с места зэков, прочитать листок я все же успел.

Симкин был сварщиком — вполне типичный тихий еврей-рабочий, — жил в Петропавловске-Камчатском. В тридцать лет захотел эмигрировать в США. По обычной для советских людей темноте почему-то решил, что для этого нужно совершить некий акт протеста, после чего его с объятиями встретят в посольстве США и каким-то образом — по подземному тоннелю? — отправят в Америку.

Симкин поехал в Москву с пачкой политических листовок, которые разбросал с верхнего этажа ГУМа. До посольства США он не добрался — оказавшись вместо этого в СИЗО «Лефортово». Далее его путь пролегал назад в Петропавловск-Камчатский и оттуда — в Благовещенскую СПБ.

Все это Симкин описывал в трех строках, но затем шел текст, написанный явно не для меня. Он объяснял, что «совершил преступление», потому что был психически болен. Сейчас он понимает, что был болен, и сожалеет об этом. Еще больше он сожалел, что психиатры СПБ его чудесного выздоровления не замечают и держат здесь уже четвертый год. Кроме того, Симкин четко написал в своей ксиве, что отвечает на мои вопросы.

По пути в отделение Егорыч ругался на Симкина крутым матом:

— Эта сука решила пожаловаться и поплакаться врачам — и подставила тебя.

Егорыч был прав, оставалось только ждать реакции Бутенковой. Первым ее, правда, почувствовал сам Симкин, которого закрыли в отделении и не вывели на работу. На следующий день в отделении остался и я. Далее последовал допрос от Кисленко, который все понял, так что особо много и не спрашивал. Затем я получил примерно то же внушение, что и от Ландау в Сербском — с предупреждением, что за попытки связи с другими политическими в следующий раз уже без разговоров отправят в «лечебное». Только поднявшись на швейку, я вздохнул полными легкими — повезло.

Происшествие мы обсудили на прогулке втроем как раз с другим политическим — недавно переведенным в Пятое отделение Николаем Бородиным.

С Колей Бородиным мы познакомились в первый же день, как только его перевели в Пятое. Вычислить политического было легко: из надорванного кармана грязного бушлата торчал журнал «Наука и религия» — его Бородин выпросил у кого-то из санитаров.

Журнал Бородин вынимал, что-то походя читал, потом засовывал снова в карман и, видимо, что-то обдумывал, не сбавляя шага. Он был высок, сутул, широкоплеч и внешность имел чисто крестьянскую — крестьянином он, собственно, и был.

Его биография напоминала историю известного диссидента Анатолия Марченко, сидевшего в то время в чистопольской тюрьме. Бородин был и внешне похож: так же скуласт, так же в глубоких впадинах прятались глаза, которые либо излучали искреннюю доброту, либо как будто разворачивались внутрь, когда надо было о чем-то подумать.

Происходил Бородин из села Черниговка в Приморском крае. В юности он, как и Марченко, попал под уголовную статью за кражу оружия из магазина, к которой не имел отношения — как и Марченко к драке, за которую тот получил два года. Бородину дали больше — шесть лет. Так же, как и Марченко, Бородин из зоны пытался бежать, но был пойман, получил еще год довеском к сроку. Отсидев, вернулся домой к полуслепой матери.

Еще в зоне он познакомился с баптистами, сидевшими кто за отказ от службы в армии, кто за проповедь. Вместе с ними в зоне читал Евангелие, став истовым христианином — хотя, как часто в народе, стал исповедовать какую-то свою, внеконфессиональную, версию христианства, более близкую к учению Льва Толстого.

Из принципа Бородин отказался идти служить в армию. В прокуратуре ему угрожали статьей — конечно, без результата. Поняв, что Бородина не согнуть, от него отстали.

Зарабатывал Бородин, как и все в Черниговке, сбором женьшеня — пока тот еще водился в тайге, — потом лимонника. Чисто случайно попал в поле зрения КГБ. Рядом с селом находилась база ВВС, местные водились с летчиками — в смысле вместе пили. Бородин не пил, но тоже был не прочь пообщаться — пока один из летчиков, Виктор Беленко, не улетел на своем истребителе МИГ в Японию (откуда попал в США).

Третье главное управление КГБ — военная контрразведка — взялось за работу серьезно. Допросили 116 сослуживцев и родственников Беленко, заодно и всех прочих, кто когда-либо его видел. За прокол контрразведки с офицеров посыпались погоны, пившие с ними мужики села Черниговки попали под «профилактику».

Ну, а в мае 1980 года в селе собрали бригаду, которой пообещали хорошие деньги — по 250 рублей за расчистку участка тайги. Когда работа была выполнена, то оказалось, что никто больше ста рублей не получил. Мужики отказались брать деньги, и на улице начался стихийный бунт.

Тут же появилась милиция, Бородина, как самого громкого, выхватили из толпы и надели на него наручники. Мужики Бородина отбили, он расколол наручники о кирпич и забрался на трубу соседней котельной, откуда принялся вещать — о политике, положении рабочих, войне в Афганистане и преследовании инакомыслящих. Радиоголоса он слушал, так что тему знал хорошо.

Милиция не могла придумать, что делать, вызвали пожарных, которые тоже ничего сделать не смогли — наверное, потому что не очень старались. Наконец, под угрозой брандспойта — который смыл бы его сразу на землю — Бородин спустился вниз.

Ему снова дали уголовную статью — «хулиганство», — но отправился он уже не в лагерь, а в СПБ.

В наших теологических беседах с Бородиным я нащупал ту точку, где царапало меня со времени бутырского общения с Толей Ададуровым. Я догадался, что Истина, Красота и Справедливость, обычно именуемая «Добро», не могут происходить из этого мира и не могут существовать сами по себе. В этом мире существовали только загаженные толчки, грубость, насилие и пытки.

У правильного и прекрасного должен быть внеземной источник, и это мог быть только Бог — ну, или нечто имперсональное, ибо антропоморфный Бог все-таки незаконное упрощение. Должен был существовать мир, который и задавал смысл нашему поведению, странному с точки зрения этого мира. На нашем языке этому другому миру не было названия — но он существовал.

Мы были правы — что подтвердила позднее и история. Однако наша правота происходила не из рациональной выгоды, а из другого источника. Мы сами даже не всегда могли толком объяснить, почему не ломались на следствии, и вообще делали то, что делали, и говорили или писали то, что говорили. Зачем я писал книгу и печатал самиздат? Зачем Бородин устроил деревенский бунт и вещал с трубы котельной, как Симеон Столпник? Зачем сам Симеон жил на столпе? С точки зрения психиатра Ландау, все это было безумие — но что вообще более безумное и иррациональное, чем человеческая история?

Видимое в трех измерениях похоже на ширму, через стыки которой открывается вид на какие-то более сложные процессы, следствием их и становится происходящее вокруг. День десятого ноября 1982 года был днем конца эпохи, это чувствовали все — даже урка Бережной, которому на второй день уже надоело шутить. За это время человек десять подошли к нему и поинтересовалось, почему он жив.

— Да сам сдохни, пидор! Еще на твоих похоронах буду бухать… — орал Брежнев в курилке на очередного любопытного.

На прогулку так и не выводили, что было странно — из окон мы видели, как выводят гулять зэков СИЗО. Двенадцатого с утра подняли на швейку — но уже через час явился Рымарь с ментами, и нас снова спустили вниз в отделение. По этому поводу больше, чем зэки, расстроились мастера швейки — «швейные барышни», как мы их называли: две довольно привлекательные дамы, поверх белых халатов увешанные золотом. Мало того, что срывался план, летели их премии, но мастера — и все, кто был в доле — еще теряли свою часть левой «прибавочной стоимости» (да простит мне Маркс).

«Швейным барышням» не везло в 1982 году уже второй раз. Летом произошел еще более скандальный инцидент: со швейки пропали шесть медицинских халатов. «Барышни» рвали и метали и вели дотошное расследование, которое закончилось ничем.

Мастеров можно было понять: эти халаты были их личными деньгами. Умелая кройка ткани делала какой-то процент ежедневной выработки швейки законной добычей мастеров — а также и Бутенковой, чьи золотые зубы, видимо, тоже были «сшиты» на швейке. «Левые» халаты, пижамы, постельное белье и прочая гражданская продукция сбывались через магазины. Оборот, по самым скромным подсчетам, достигал многих сотен рублей — и кража, которая точно описывалась пословицей «вор у вора дубинку украл», — была покушением на законное право рабовладельцев получать прибыль, созданную руками рабов.

Следствие не принесло результатов и, как обычно в таких случаях бывает в России, закончилось бесцельными репрессиями. Со швейки в «лечебные» отправили троих закройщиков — все они были, как на подбор, солдатами, — и лишь только четвертый солдат, Вася Мовчан, избежал кары. Вася был настолько добрым и честным, что на него даже у разозленных мастеров швейки рука не поднялась.

Происходил Вася из деревни в Западной Украине, с сильным акцентом говорил по-русски — за что в армии сразу начал получать от дедов пинки, на которые, в конце концов, дал ответку. Круглолицый коренастый Вася возвращался из закроечной в камеру, шутил, часто напевал украинские песни, и представить, что он вполне хладнокровно расстрелял человека — одного из дедов — было невозможно. Впрочем, был ли дед человеком, тоже вопрос. Как можно было понять от Васи, спать в армии ему удавалось от силы три часа в сутки, прочие он занимался принудительным и бесцельным трудом, а также работал «мальчиком для битья» — на нем деды отрабатывали приемы рукопашного боя.

В СПБ, кроме того, что был закройщиком, Мовчан занимал еще и должность раздатчика одежды в бане. Сам он не был никак политически настроен, но как западэнец нас с Егорычем уважал и всегда находил для нас приличное белье и пижамы, в которых мы хотя бы не выглядели бомжами.

Вместе с закройщиками с бригадирства полетел Хабардин и с ним приемщик Хуснутдинов. Как это бывало в сталинских лагерях, начальство догадалось, что среди зэков не воруют только политические, и предложило бригадирство Егорычу. Тот поставил условие, что приемщиком у него буду работать я, — начальство подумало и согласилось.

Егорыч сделал это, не спрашивая моего мнения, априорно рассчитывая, что повышение меня устроит. На самом деле было не так. Мне меньше всего хотелось быть на виду, даже наоборот — статус человека-невидимки привлекал больше всего. Однако подводить Егорыча было неудобно, и пришлось пересесть со швейной машинки за стол приемщика.

Работа была непыльной и ненапряжной — портила ее только неизбежная ругань с зэками, шившими все наперекосяк. Больше всего в новой должности мне нравились другие обязанности — полагалось еще и поливать цветы. Они были расставлены сплошь на подоконниках и обильно висели на стенах, так что эта работа занимала много времени, чему я был рад. Неожиданно выяснилось, что общаться с явлениями природы было гораздо приятней, чем с людьми — в погонах они или нет.

Цветы полагалось поливать раз в день, я делал это дважды — воздух в цеху был сухой, так что и цветам, и плющу поливка шла только на пользу. Отрывал сухие листы и отцветшие лепестки, деревяшкой рыхлил почву. Оказалось, что ранее я себя совсем неправильно понимал. По натуре я был не физик, и не лирик, и не политик, а садовник.

Как будто прологом к политическим переменам в СССР стала смена власти в Шестом отделении. Тридцатого июля Кисленко еще появился в отделении, после чего исчез навсегда — он все-таки переехал в Подмосковье.

В его кабинет пришла Лидия Ерофеева. Она была ветераном СПБ и служила здесь с первого дня. Егорыч знал ее давно — и от нее пострадал, — так что при появлении Ерофеевой только заиграл желваками.

Ерофеева, действительно, выглядела недобро. Среднего роста женщина, как и прочие врачи со стажем, вся в золоте. В соответствии с профессией лицо ее никогда ничего не выражало. Обходы она проводила методично, типовыми фразами реагируя на любую просьбу. Жалобы на высокие дозы нейролептиков и соматические боли — «Подумаю». Просьбы о вызове на беседу — «Вызову». Глупые просьбы о выписке — «Посмотрим». После чего никто ничего не думал, никто никого не вызывал, и никто ни на кого не смотрел.

Наоборот, за первую неделю Ерофеева увеличила дозы половине тех, кто нейролептики получал, — а половине тех, кто не получал, их назначила. Несколько человек отправила назад в «лечебные» отделения — но они, правда, под повышенными дозами и не могли шить.

Вызвали на лекарства и меня. Таблетка выглядела совсем не нейролептиком, потом вспомнил: это был диазепам — пожалуй, самое слабое, что могли прописать в СПБ. Так выяснилось, что власть Ерофеевой на меня не распространяется — она заканчивалась на диазепаме, далее находилась компетенция Бутенковой.

Сразу же Ерофеева приказала поставить на место рамы, так что первую половину августа мы промучились все ночи. Потом они стали прохладными, к Ерофеевой притерпелись, и все вроде вернулось к старому. Только чаще стали ловить тех, кто пытался не глотать лекарств. Поймали Васю Овчинникова и стали делать ему на ночь уколы аминазина. Денисов пил все и стал реже играть в шахматы, но и Строков начал получать повышенную дозу, так что в шахматах они все равно оставались равными.

После обеда 12 ноября что-то сломалось. Неожиданно раздалось обычное: «Поднимаемся на работу! Быстро!» — и в этот день оно прозвучало даже приятно. Уже под конец рабочего дня, около четырех, на швейке появилась Бутенкова, сверкая золотыми зубами, — в необычном сопровождении двух тюремных чинов, видимо, сотрудников режимной и оперативной части.

Она задала пару общих вопросов, на которые ни от кого не требовалось ответов, оглядела цех, убедившись, что все спокойны, — и исчезла. Видимо, в этот день Бутенкова со своим тюремным антуражем инспектировала все отделения.

— Так кого выбрали? — спрашивали зэки друг друга в курилке, но никто так ничего и не знал.

— Брежнев! — с восторгом снова кричал кто-то, как только Бережной входил в туалет. — А говорили, ты умер?

— Отстаньте, дебилы, — огрызался Брежнев, которого шутка на третий день уже бесила. — Я в КГБ напишу, чтоб вам кол в жопу вставили… — после чего мрачно садился на корточки курить.

После работы, наконец, объявили прогулку. По правилам, на прогулке должен был присутствовать врач, но за ненужностью врачи соблюдали эту обязанность редко, пренебрегая ею, как и многими другими — но только не сейчас. В тот день во дворик вышел врач, причем не психиатр, а терапевт — тот самый, к нему меня водили смотреть легкие еще из Первого отделения. Как оказалось, он меня помнил, включая и мою статью Уголовного кодекса.

— Ну, вот, — сказал он, когда я случайно оказался рядом с ним в траектории своей прогулки. — Случилось то, чего мы и еытак боялись.

— ?

— Андропов.

Неизвестно, откуда он об этом узнал. В Москве еще было утро, и шел Пленум ЦК — но, видимо, в МВД работала своя система оповещения, и она была надежной.

Я замер. Услышать от офицера МВД «мы и вы» было странно, пусть я уже и понимал, что МВД и КГБ — это не одно и то же. Однако, с другой стороны, разве я боялся?

Егорыч по жизни никого не боялся — потому и был «вечным политзэком». Точно не боялся Бородин — пусть ему и приходилось в те дни хуже всех. Ставший недавно начальником Пятого отделения, Шпак выписал Бородину почти сразу большие дозы трифтазина и аминазина. Если раньше вечером по пути в столовую я обычно видел Колю, сидевшего на койке с английским словарем Миллера в руках, откуда Коля методично выписывал слова, то теперь нам редко удавалось перекинуться через форточку парой слов. Глаза его были мутными, речь затрудненной. Большей частью он просто лежал на койке в бывшем овощехранилище, укрывшись от холода бушлатом. На прогулку в тот день Бородин вышел только для того, чтобы узнать новости.

Нас они особо не взволновали — все уже были готовы к худшему.

Я сидел почти три года, я стал зэком. Для меня уже не было «завтра», я жил так, как должен жить зэк — здесь и сейчас. Меня не мучили сны о воле — как некогда в КПЗ. Я не находил радости в мечтах о ней — как первые два года. Я понял, что время не форма существования, а всего лишь ощущение и им можно управлять, ощущения свои выравнивая. Это было непросто, но возможно. Выйти из гештальта. Наблюдать свои чувства и эмоции, как чужие. Не подавлять их, не бороться с ними, не вовлекаться в их игру — а позволять им проходить мимо, как будто наблюдая со стороны.

Идеально, это было то самое состояние, которое накатило на меня в первый день в надзорной камере Первого отделения. Иначе неизбежным было провалиться в страдание. Здесь страдание было тканью жизни, другой жизни просто не было.

Страдал на пятнадцатом году несвободы Егорыч. Страдал от нейролептиков свернувшийся в комок под забором Коля Бородин — ходить он толком не мог. Страдал человек-циркуль Денисов, по-старчески шаркавший ногами по дворику, хотя ему и было всего чуть за сорок. Страдали половина зэков Шестого отделения, бывших некогда вполне бодрыми, но за несколько месяцев после появления Ерофеевой превратившихся в стариков.

Где-то в Третьем отделении страдал Вася Суржик. Его вывели на несколько недель на швейку, которые закончились тем, что как-то по пути назад Васю сильно толкнул санитар, на что Вася, бывший столь же упрямым в своих представлениях о добре и зле, сколь Егорыч в своих политических убеждениях, пригрозил санитару в следующий раз того «вырубить». По возвращении в отделение Васю тут же перевели в строгую камеру, привязали и снова стали колоть аминазином и галоперидолом.

Все страдали от холода, недостаточного питания, скученности, однообразности жизни в четырех стенах. Страдали от неизвестности, изредка занимаясь гаданием — на доминошках или на спичках, — когда их выпишут.

Все это делало людей злобными, раздражительными, в лучшем случае — замкнутыми. Страдание никого из них не очищало. Наоборот, только в те минуты, когда людям удавалось, пусть иллюзорно, но выйти за его пределы, проявлялись добрые и человеческие качества.

Женщины безумно красивы, когда поют, танцуют, играют на музыкальных инструментах или рисуют — некогда мне нравилось наблюдать, как рисовала Любаня. И даже тюремные босховские рожи разглаживались, становились мягче и человечнее тогда, когда зэки, сопереживая, смотрели по телевизору фильм, читали, играли в шахматы или даже забивали в живом азарте козла. Любая мыслительная деятельность или эстетическое переживание возвращали в человечество самых законченных уродов — пусть всего на краткий миг. Страдание обращало их снова в злобных тварей.

После тюрьмы невозможно любить людей. Шаламов был прав, когда писал о «чрезвычайной хрупкости человеческой культуры, цивилизации» и о том, что человек мог превратиться в зверя за три недели. И не потому, что в тюрьме видишь, на какие зверства способны люди. Самое страшное — когда понимаешь, на что способен в страдании сам. Неожиданно во дворике появилась еще одна фигура — незнакомая женщина в белом халате поверх формы МВД. По ходу Егорыч толкнул меня локтем в бок:

— Это Одуванчик.

Ласковое прозвище женщине не шло, хотя происхождение его было очевидным: ее голова, кудрявая и насквозь выбеленная перекисью, действительно, напоминала головку перезрелого цветка.

В СПБ Одуванчик уже давно не работала, она служила врачом в СИЗО. Во дворике она появилась по каким-то своим делам, которые обсуждала с тюремным прапорщиком. И все же цепким взглядом профессионально окинула «контингент». Я же пристально вглядывался в нее — и ничего особенного не видел. Женщина была совершенно никакой, таких можно было встретить в любой очереди и на любой автобусной остановке. Круглое лицо, нелепая советская прическа, пухлая фигура, неуклюжая походка. Выделялась она разве что высокомерным видом, свойственным вахтершам и продавщицам пивных ларьков, — людям, выучившим, что они имеют право разрешать или запрещать другим пользоваться какими-то земными благами.

Одуванчик уже не вписывалась в теорию «банальности зла». Это было олицетворение откровенной и беспробудной пошлости, какая-то женская версия Шарикова — с ним она могла бы пить самогон, курить папиросы, ну, и, конечно, давить кошек.

Между тем в СПБ — и наверняка в СИЗО — она «давила» людей.

Это была Одуванчик, которая дежурила в СПБ в ночь, когда произошло санкционированное убийство зэка. Он был одним из двоих заключенных, которых в 1972 году перевели сюда из Алма-Атинской СПБ за попытку побега. Побег закончился вдвойне неудачно. Мало того, что всех беглецов выловили еще на территории СПБ, они еще умудрились засунуть кляп в рот медсестре отделения так, что та задохнулась.

В 1975 году по их душу в Благовещенск приехал какой-то чин из Алма-Аты — говорили, что это был начальник отделения СПБ, хотя точно никому не было известно. Он вызвал на беседу обоих зэков, уехал — после чего одного из беглецов начали прессовать. Несколько дней он пробыл в строгой камере на вязках, его кололи аминазином и сульфозином, а потом вечером койку с телом выставили в коридор.

Ночная смена санитаров поставила койку боком, чтобы было легче бить, — и всю ночь ногами били. Под утро явилась Одуванчик, пощупала пульс и рассердилась:

— Ребята, да вы что? Скоро смену сдавать — а он еще живой…

Подуставшие санитары снова принялись за дело, и к пересменке зэк уже был мертв.

Что стало с другими беглецами, никто не знает, известна лишь судьба одного из них — Николая Баранова, политзаключенного. Он остался жив — проведя следующие шестнадцать лет по разным СПБ. Все это время получал высокие дозы нейролептиков. Они разрушили здоровье Баранова — из-за нарушения обмена веществ он стал весить почти 140 килограммов — и превратили его, действительно, в сумасшедшего. При Горбачеве Баранову, наконец, удалось освободиться и даже уехать в Англию — но кошмары не оставляли его и там. Кажется, он умер в психиатрической клинике.

— Тебя самого, мудилу, в понедельник похоронят! — заорал Брежнев. Он вскочил с корточек и нагло в самом центре дворика взялся раскуривать бычок. Вера-шпионка тут же отправила Брежнева в отделение, минут через пять она свернула и прогулку.

В отделении мы неожиданно оказались снова в девятом ноября. Все вернулось на круги своя. Как обычно, во второй половине дня в отделении не было врачей. Павел Иванович где-то по пути тихо растворился. Собиравшаяся домой Валентина в процедурке пыталась утихомирить Брежнева. Тот, похоже, совсем слетел с катушек и голосом обиженного ребенка громко сипел:

— Живой я! Напишите им, дайте телеграмму, что живой. Пусть отменят похороны!

Валентина смотрела на него своими корейскими глазами, расширенными от удивления. Наблюдать психозы ей приходилось через день, но тут, похоже, даже спокойную Валентину доконало напряжение недавних дней. Она приказала санитарам отвести Брежнева в камеру и привязать. Через какое-то время появилась женщина — дежурный врач, и Брежневу сделали укол аминазина. Его койка стояла вплотную к нашей стене, было слышно, как она стукнулась пару раз о стенку — Брежнев вырывался, потом все затихло.

По телевизору продолжали скорбеть по поводу кончины «выдающегося деятеля мирового коммунистического и рабочего движения». Создавалось впечатление, что человек всю жизнь не слезал с баррикад — тогда как на самом деле он только пересаживался из одного кабинета в другой. Слушать дурацкие панегирики для зэков было еще мучительнее, чем «симфонию». На смене был переведенный из Третьего отделения Копченый, он встал на стреме, и телевизор переключили на Китай.

Там не было ни слова о Брежневе. Показывали фильмы, в которых красивые, хорошо накрашенные девушки в форме армии Мао Цзэдуна уничтожали батальоны японцев различными садистскими способами — перед тем как умереть самим, они долго говорили, вероятно, слова любви Великому Кормчему. Демонстрировались знакомые до тошноты явления единства партии и народа — вернее, партийных съездов. Поражали только масштабы: если пределом КПСС был Кремлевский зал Дворец съездов на пять тысяч человек, то тут залы был размером со стадион Уэмбли.

Это была одна из последних смен Копченого — он все-таки был шофер, а не мент, так что заниматься надзором для него было противоестественно. Копченый поругался по какому-то очередному поводу с Рымарем и добровольно отправился на зону — конечно, не простую, а для сотрудников органов.

В ночную смену заступила Зоя Ивановна. Про себя я так и называл ее «незлобной старушкой» — что было несправедливо, ибо Зоя старой никак не была. Она просто была женщиной за сорок, разве что полной, так что передвигалась, переваливаясь с ноги на ногу. Она не делала без нужды пакостей, разговаривала тихо, почти шепотом — хотя ей нередко приходилось утихомиривать и зэковские разборки. Работало это, как ни странно, ничуть не хуже, чем ор Аглаи в Третьем отделении.

Зоя была единственной из медсестер, которая частенько являлась на службу в униформе. Лучше бы она этого не делала, ибо в обтягивающем хаки выглядела вообще как снежная баба — но желание посветить звездочками, видимо, того стоило. Зоя имела чин «лейтенант».

Зоя оставила отделение жить своей жизнью и быстренько заперлась в процедурке. Там, похоже, шла другая жизнь. К себе Зоя вызвала Васю Мовчана. В Зоину смену Вася всегда подолгу зависал в процедурке. Днем, когда дверь была открыта, он сидел перед Зоей через стол, и они о чем-то разговаривали. Вечером дверь закрывалась, и что происходило дальше, оставалось тайной.

Из процедурки Вася возвращался все еще «в роли», какое-то время смущенно молчал — ибо знал, что все всё замечали, — потом как будто стряхивал ее с себя и становился обычным Васей, который пел украинские песни и вслух мечтал о галушках. Представить, что Вася мог испытывать какие-то чувства к этому существу с заплывшими глазками, было за гранью фантазии.

Почему эти отношения не вызвали никакой реакции начальства, оставалось загадкой, ибо наверняка кто-нибудь о них уже давно настучал. Возможно, использование «контингента» в качестве сексуальных рабов было вписано в какой-то тайный пункт «Правил внутреннего распорядка».

Настоящая интрига начиналась после отбоя. Примерно через час Зоя обходила все камеры, убеждаясь в том, что все спят. Потом она отпирала дверь нашей камеры, Вася тихо вставал — он никогда не спал в те ночи, — и оба исчезали в коридоре, поднимаясь наверх. Швейка после смены была опечатана, так что любовные сцены должны были происходить на площадке лестницы — как у подростков. Исчезновение Васи я еще успевал заметить, когда он возвращался, нет — уже спал.

Брежнев умер, а мужчины и женщины продолжали тянуться друг к другу, где-то светило солнце, и по небу крутилась Луна — все оставалось вечным. Какой-то уют в этой мысли был, с нею я и засыпал.

Я не знал, что в это время в московской больнице умирал Петр Якир. После февральского «воскрешения» все успокоились, Ионыч перестал — ну, или стал меньше — пить, и думали уже, что он будет жить вечно. Ионыч так бы и сделал — если бы не мистические обстоятельства.

Девятого ноября на Москву налетел сильнейший ураган. Ионыч с Люкеном только выскочили из станции метро «Рязанский проспект», до подъезда им нужно было пробежать всего один дом. Вдруг ветер сломал дерево, и оно упало точно на Ионыча, и еще точнее — ему на печень. Прямо с улицы его увезли в стационар.

Ионыч еще поборолся за жизнь, и все же четырнадцатого числа сдался. В неком метафизическом смысле я почему-то всегда считал его первой жертвой правления Андропова.

День шестой

23 января 1983 года

Шестое отделение Благовещенской СПБ

Утром Анна Яковлевна устроила всей камере шок. Она подошла к двери и, оглядевшись, таинственным шепотом сообщила в пространство:

— Ну, сегодня тут опустеет. На четверых…

Зачем она это сказала, осталось загадкой.

Комиссия закончилась перед Новым годом. Психиатры, видимо, не представляя еще новых правил игры при Андропове, как и всякие бюрократы в непонятной ситуации, решили ничего — ну, или почти ничего — не делать и выписали по минимуму. Из Шестого отделения ушли всего человек пять. Из нашей камеры — никто.

И вдруг Анна Яковлевна переполошила всех. Лучше бы она этого не делала. В камере сидели одиннадцать человек, и почти все немедленно начали психовать. Коля Кислов забегал по проходу между койками — хотя он не отсидел и двух лет, так что свобода ему никак не светила. В хвост Коле пристроились еще двое, другие рванулись в туалет курить.

Радикальнее всех отреагировал Астраханцев — он свернул на койке матрас, уложил вдобавок под него «левый» запасной комплект одежды и заявил:

— Всё. Я свое на нем отлежал.

Посмотрев на него, матрас свернул и Галеев — правда, ничего из своего имущества в СПБ он решил не оставлять. Имущество олигофрена оказалось внушительным. Откуда-то полезли вторая и третья пары пижамных брюк, комплекты белья и даже лишняя простыня. Как он скрывал все это от шмонов, невозможно было догадаться.

Особенно нежно Галеев отнесся к «санитарской» кепке, которую он выправил, сдул с нее пыль, после чего натянул на свою узкую головку. И принялся маршировать в проходе, бурча под нос, что его срок по мифическому приговору закончился, его обязаны немедленно отвезти домой — в психбольницу города Магадана. К этим спектаклям мы уже привыкли.

Санитары привыкнуть не могли и периодически орали на Галеева, требуя снять кепку. Имбецил только огрызался, заявляя, что он «старший санитар» и сам всех посадит в ШИЗО. Я даже завидовал человеку: отгородиться от мира, стрессов и унижений мифом, где ты сам Господь Бог — ну, или министр внутренних дел, ну, или, на худой конец, старший санитар. Если Галеева сегодня не увезут, то он точно закончит свой срок «начальником СПБ».

Пожалуй, единственным, кто оставался спокойным и смотрел на все с любопытством постороннего, был капитан Шатков. Он был политическим и появился в Шестом совсем недавно. Рассчитывать на освобождение он никак не мог.

Владимир Михайлович Шатков водил суда из Амурского ремонтного дока во Владивосток и обратно, но однажды решил отправиться вплавь в Китай — откуда добровольно вернулся в Советский Союз.

В отличие от гомеровского Одиссея, свою одиссею Шатков проделал с Телемаком — семнадцатилетним сыном. Тот окончил школу и хотел поступать в военно-морское училище во Владивостоке. Отправляясь туда на судне, Шатков взял на борт и сына. Сам Шатков успел повоевать с Японией и совершенно не хотел, чтобы сын стал морским офицером. Не будучи в силах его отговорить, на борту Шатков неожиданно для самого себя предложил ему отправиться прямо сейчас в Китай. Сына он взял «на слабо»: «Боишься?»

Они спрыгнули в реку и легко добрались до китайского берега, где их тут же арестовали китайские пограничники. После этого Шатковы провели год в непонятном статусе полузаключенных-полусвободных людей на территории военного городка госбезопасности Китая. Владимир Михайлович сразу запросил отправить их в США или в Канаду — на что китайцы жестко ответили, что «Китай не проходной двор».

Они предлагали неплохие условия. Сыну — зачисление в университет, где позднее он смог бы преподавать русский язык, самому Владимиру Михайловичу — работу на судах по Янцзы и Хуанхэ. Периодически вывозили их на пикники, где потчевали китайской едой (от шелковичных червей Шатковы отказывались).

Промаявшись так год, старший Шатков запросился назад в СССР. Как и с «путешествием» в Китай, ему пришлось уговаривать сына, который к тому времени уже научился говорить по-китайски и чувствовал себя вполне комфортно, играя в футбол с китайскими солдатами.

Перед отправкой в СССР китайцы деликатно свозили Шатковых в Харбин, где те в специальном магазине — аналоге советской «Березки» — смогли купить себе западную одежду и джинсы за рубли. Как оказалось, совершенно напрасно. На пограничной станции Дальнереченск их встретили шестеро чекистов с пистолетами наизготовку и первым делом содрали с беглецов всю одежду. Потом ее вернули, но уже распоротую по всем швам. Как объяснял Владимир Михайлович, искали зашитые шпионские шифры.

Нельзя сказать, чтобы Шатков-старший не понимал, что Родина ждет их с распростертыми объятиями — в смысле, с пистолетами наизготовку. Однако он планировал сделать то, что и сделал: взял всю вину на себя, выгородив сына. Как ни странно, КГБ к аргументу прислушался, и сын получил всего полтора года химии — суд принял во внимание, что на момент побега он был еще несовершеннолетним.

Чего Шатков не предполагал — что вместо лагеря окажется в СПБ. И это его совсем подкосило. Оказаться вдруг особо социально опасным сумасшедшим для капитана было мало того что позорно, но ломало и самоидентификацию.

Хотя больше всего Шаткова убивало, что теперь сын не то что не станет морским офицером, но, имея судимость по политической статье, вообще не станет никем. Владимир Михайлович хандрил, имел наивность признаваться в этом психиатрам, и те приписывали ему аминазин — универсальное средство от всех телесных и душевных недугов в СПБ.

Доза была небольшая, и Шатков переносил ее относительно легко. По просьбе зэков Шатков объяснял им начала географии и навигации, в чем не было никакого смысла — водить корабли аудитория могла бы только во сне, — однако слушать разумную речь среди общего бреда было приятно.

Советскую власть Шатков ненавидел разве что на несколько градусов ниже Егорыча. Он органично вписался в нашу антисоветскую «семью», став в ней четвертым после Кислова. Наверное, по этому поводу в камеру и перевели Астраханцева — если что слушать, то делать это надо было здесь.

Между тем, тюремный день двигался по обычному расписанию. По пути на завтрак зэки Пятого отделения подтвердили: да, действительно, из каптерки подняли четыре комплекта одежды. Однако чьих — этого никто не знал.

Зэков отправили на швейку, где я снова занял место за машинкой. Еще в ноябре Егорыч пару раз без особого повода сцепился с мастерами цеха, после чего сам отказался от бригадирства. Сделал он это явно намеренно, предчувствуя, что при Андропове ему все равно бригадиром не быть. Естественно, что вслед за ним сложил с себя обязанности приемщика и я.

В тот день я шил особенно тщательно. Распарывал шов, как только он уходил лишь чуть в сторону, — чего не делал бы в другое время. Вместе с ухудшением качества питания в СПБ ухудшилось и качество ниток, они рвались при каждом слишком быстром движении машинки — так что было чем заняться.

Сегодня я всего лишь упрямо шил, более концентрируясь на движении машинки, чем на собственных мыслях. Быть здесь и сейчас — простой рецепт душевного равновесия.

В конце концов, вещи из каптерки могли вращаться в космическом — то есть тюремном — пространстве и по какой-то иной, необычной траектории. Так было с вещами Виктора Борисова.

Этот сидел у нас в Шестом отделении и происходил откуда-то из мелкого городка в Приморском крае. По профессии был бухгалтер — дальний «потомок» Акакия Акакиевича. Как и о его предке, Гоголь бы написал о нем новеллу, Достоевский бы порыдал над его судьбой. Хотя человечишко был противный — низенький, коренастый тип в очках, ничуть не интеллигентный и нарциссист, способный говорить только о себе.

Впрочем, Борисову было что интересного рассказать. Однажды скромный бухгалтер из Приморского края приехал в Москву. Отстояв очередь в ГУМе, купил четыре пары итальянских женских сапог на жену и других родственниц. После чего мирно отправился назад домой через аэропорт Домодедово.

На проверке паспортов менты спросили:

— Борисов?

— Виктор Иванович?

— Такого-то такого-то 1948 года рождения?

— Да.

На этом заломили руки и сразу отволокли в кутузку.

Там его сразу начали бить:

— Ты что, сука, думал сбежать? Ты у нас два года во всесоюзном розыске числишься. Особо опасный рецидивист, разыскиваемый за разбой…

Милиция ОВД Домодедово показала Борисову мастер-класс. Его били кулаками, били валенком, куда укладывали кирпич — чтобы было поменьше синяков, подвешивали на наручниках и снова били.

Менты отрывались так два дня, пока не пришли результаты дактилоскопии из МВД. Виктор Иванович Борисов, 1948 года рождения, оказался не тот.

Тут ментам, должно быть, стало кисло. Отпустить Борисова сразу — невозможно. Он весь был в синяках, и склочный тип обещал сразу отправиться в клинику снять побои — и далее в прокуратуру. Запахло уголовным делом.

В милиции догадались решить проблему иначе. Четыре пары сапог — зачем? Все объяснения — пара жене, пара теще, еще одна пара сестре жены и одна ее подруге — пошли в пользу бедных. Борисову припаяли статью 154 УК — спекуляция через попытку.

Однако на этом сломалось даже следственное управление МВД. С таким составом выводить человека на суд было нельзя. Тогда Борисова отправили на психэкспертизу, где, как и ожидалось, признали невменяемым.

Так Борисов оказался у нас. В СПБ психиатры быстро все поняли. Быстро перевели в Шестое отделение, нейролептиками особо не кормили, просидел он примерно полтора года, бродя из камеры в камеру и нудя насчет своей несчастной судьбы.

Все это время жена Борисова добивала прокуратуру и прочие парные и непарные государственные органы жалобами. Очень хотелось посмотреть на ту женщину, которая ради своего некрасивого, заурядного мужа с отвратным характером в одиночку полтора года вела войну с великой державой с настойчивостью Рональда Рейгана — и не без риска. Это должна была быть настоящая любовь без оглядки на недостатки ее объекта и вообще без оглядки — «расшибись оно все». Если бы с женой Борисова познакомился Некрасов, то написал бы поэму «Русские женщины» о ней, а не о княгинях, которые приезжали в Нерчинск с пианино.

Впрочем, загадка этой любви легко разгадывалась: Борисов был идеальным мужем. Со своей женой он учился еще в школе и, кажется, никогда с ней не разлучался до той злосчастной поездки в Москву. Говоря о себе, Борисов как-то совершенно естественно использовал «мы», и не было ситуации, в которой он оказывался бы без жены либо просто без мыслей о ней.

В итоге неизвестно где, но было принято решение от Борисова поскорее избавиться. Сделали это каким-то образом между комиссиями, видимо, составив заключение задним числом.

Так Виктор Иванович Борисов, 1948 года рождения, стал единственным зэком Благовещенской СПБ, которого выпустили на волю всего через полтора года. Освобождение произошло стремительно. Утром его вещи принесли из тюремной каптерки, а уже после обеда Борисов вышел на свободу. Сразу через вахту — минуя обязательный срок принудки в обычной психбольнице. Говорили, что у вахты его встречала жена.

Случай был уникальным, однако далеко не таковыми были другие ситуации — когда зэковские вещи, замызганные по тюрьмам и этапам, оставались в каптерке СИЗО не востребованными никогда. Там, куда «выписывался» зэк, они ему были не нужны.

Совсем недавно, в позапрошлую баню, Шестое отделение замешкалось в предбаннике, пытаясь выбрать из кучи драных пижам что-то более-менее приличное и подходящее по размерам. Из-за промедления на выходе встретились с зэками Седьмого отделения — баня запаздывала, и зэков подгонял бывший дежурным врачом Прокопчук. Вопреки обыкновению — ибо обычно психиатры в бане не показывались — Прокопчук проявился сам и орал на зэков: «Быстрее! Быстрее!»

В Седьмом среди прочих сидели и туберкулезники. Они тянулись медленно, задыхаясь по пути. Ускоряя их ход, Прокопчук сам тянул за шиворот какого-то зэка — по виду лет за сорок, низенького и изможденного, плетущегося по стенке. Как ни странно, мужик, как будто извиняясь за неуклюжесть, улыбался встречным жалкой улыбкой.

Через пару часов зэки-банщики, выдававшие одежду, вернулись в отделение, и Вася Мовчан спокойно сообщил:

— А там мужик коня кинул…

— Кто? Как?..

Вася рассказал, что Седьмое отделение не успело толком раздеться, как тот самый мужичонка свалился с лавки. Изо рта пошла розовая пена. Прокопчук, видимо, решил, что это приступ эпилепсии, и оставил его в покое. Смерили пульс, вызвали медсестру, но когда медсестра появилась со шприцем, было уже поздно: зэк был мертв.

Про покойника никто не знал толком ничего, и смерть его забылась сразу, как только исчез гроб, который стоял на просушке у стены под лестницей нашего корпуса. Зэковские деревянные гробы красили крепким раствором марганцовки, отчего сначала они были красно-кирпичные, а потом приобретали грязно-бурый цвет.

Гробостроительством в СПБ занимался зэк Толя Комаров, сидевший уже восемь лет за жуткое преступление — в алкогольном психозе он убил жену и дочь. Убил чисто по «белочке», в остальном был совершенно нормальным и задержался в СПБ уже не по медицинским показаниям, а из-за своего профессионального недостатка — или достоинства, снова в зависимости от точки зрения. Комаров был хороший сапожник.

Формально его обязанностью было подшивать драные тапочки зэков и санитарские сапоги, на самом деле больше он занимался починкой обуви сотрудников — которую ему несли как врачи СПБ, так и медсестры и даже офицеры тюрьмы. За что расплачивались бутербродом с колбасой или домашним пирожком с капустой. В СПБ гулаговские традиции рабского труда «за кусок» тщательно соблюдались.

Как советовал Комарову в стиле черного юмора Егор Егорыч: «Ты им сделай разок два ботинка левыми — быстро выпишут. Иначе до пенсии из сапожников не выйдешь». Егорыч, как обычно, был прав, но Комаров чинил туфли на совесть — а психиатрам никак не хотелось расставаться с таким полезным умельцем.

Гробы Комаров кроил тоже аккуратно. Кроме зэковских, Комаров строгал гробы для сотрудников тюрьмы и ее ветеранов — но те конструкции уже обивал красным кумачом, добавляя еще какие-то золотые завитушки по краям.

Первую смерть в СПБ я увидел весной 1981 года, только перейдя в Шестое отделение. Из окна камеры хорошо просматривались подходы к СПБ, и дважды в неделю мы следили, когда привезут новеньких. Воскресенье было днем «западного» этапа с Читы, а четверг — «восточного» из Хабаровска. Как правило, кто-то обязательно появлялся — иногда один, иногда по три — четыре человека. В тот четверг тоже появились четверо. Двое тащили на носилках третьего, а четвертый нес за всех пожитки.

Мы пытались что-то издали разглядеть, но так ничего толком не увидели и не поняли. А через три дня Комаров уже сколачивал гроб и мазал его марганцовкой. Сам он о новеньком «клиенте» ничего не знал.

Рассказал Илюша Чайковский, когда его перевели к нам. Оказалось, что в Первом Илья сидел в одной камере с тогда еще живым этим человеком. Впрочем, насколько живым — это был вопрос.

Санитарки свалили на Илью свою неприятную обязанность ухаживать за полутрупом. Илью заставляли переворачивать тело, подставлять ему утку. Об этом мальчишка вспоминал с тошнотной гримасой:

— Поднимаю одеяло, а там вонь, все тело гниет, кусками кожа слезает. А под коленкой, под чашечкой, — дыра и черви…

Червей покойник должен был привезти еще из тюрьмы — в СПБ в холодное время мухи не водились.

— А на руках синяки от наручников.

— Так что с ним было?

— Говорят, в тюрьме бунтовал, стучался в дверь. Менты его подвесили за наручники и избили, а когда он вернулся в камеру, то обложился газетами и себя поджег.

В 1981 году умерли шесть человек.

Формально смертность была на нормальном уровне в один процент. Однако процент этот был статистикой, которая, как известно, один из многочисленных видов лжи.

Процент понижался за счет тех, кого выписывали из СПБ в критическом состоянии, вроде полупарализованного зэка — жертвы ЭСТ-эксперимента Шестаковой. При приближении Костлявой все они чудесным образом от своих душевных заболеваний излечивались. Смертника отправляли в обычную психбольницу и «вешали» труп на нее.

Егор Егорыч рассказывал про своего сокамерника Николая Ганыпина, инженера-теплотехника из Якутска, — вместе они сидели еще в 1970 году. Ганьшин сидел и в сталинских лагерях по статье 58–10, вновь был посажен в 1969 году по статье 70. Что сделал Ганьшин, чтобы получить «контрреволюционную агитацию», неизвестно, но «антисоветскую» дали за то, что ранее сидел за «контрреволюционную» и написал об этом книгу.

Еще до ареста Ганыпин перенес операцию по поводу рака желудка, страдал болями и в СПБ ничего не мог есть — его тошнило. Ганьшин умолял психиатров не назначать нейролептиков, клянчил диетическое питание — но не добился ни того ни другого. Вместо манной каши с молоком его кормили тем же трифтазином.

Когда Ганыпин начал умирать, его быстро выписали из СПБ и отправили самолетом в психбольницу в Ленинград, где жила его дочь. Но до дочери и даже толком до психбольницы Ганьшин не доехал: прямо из приемного покоя его увезли в морг. Егорычу об этом проболталась медсестра.

Ганьшина, понятно, я не знал, но знал Кима Гурылева, и его неожиданную смерть летом 1981 года даже видавшие виды зэки переживали с тяжелым чувством. Гурылев был здоровяком и менее всех других был похож на кандидата в покойники.

Мы встречались всякий раз на прогулке, проходившей совместно с зэками Пятого отделения, среди которых выделялся Гурылев — широкоплечий бывший моряк, с татуировкой трехмачтового брига на груди. Гурылеву было лет пятьдесят, сидел он за нанесение телесных повреждений — конечно, по пьяни и в драке. В СПБ пробыл два с половиной года, и думали, что скоро выйдет, поскольку характера был молчаливого и исполнительного. Гурылев ни с кем не водился, книг не читал, только смотрел телевизор — от начала и до конца.

Телевизор, в конце концов, его и сгубил. Однажды медсестра заметила в камере дым, но виновных не нашла. Как обычно, когда не находилось виновных, то должны были расплачиваться все — и на неделю в Пятом запретили смотреть телевизор. Тут вечно покорный Гурылев вспылил, наговорил грубостей медсестре. Наутро его быстро перевели в строгую палату Восьмого отделения, привязали к койке и начали колоть аминазином и сульфазином. Четыре дня, приходя в себя между инъекциями, он кричал: «Плохо мне, с сердцем плохо…» «Симулянта», конечно, никто не слушал. На пятый день, утром, когда сестра пришла делать очередной укол, «симулянт» был мертв.

На следующий год летальных случаев долго не было — только после каждой комиссии куда-то увозили туберкулезников, находившихся на разной дистанции от смерти.

Ранней осенью вдруг кто-то сообщил:

— Кулеш умер.

— Параша. Я его три дня назад видел, когда Третье отделение в баню водили.

— Ну, да, параша. Там есть жмурик, но в Первом отделении.

И то и другое оказалось правдой. Выяснилось, что и Кулеш умер, и в самом деле перед смертью попал в Первое отделение.

Кулеш был ветераном СПБ. Про него Егорыч рассказывал, что в начале 1970-х Кулеш был очень доволен, что его признали невменяемым.

— В лагере я сидел бы пять лет за кражу со взломом, — говорил Кулеш, — а отсюда уйду через два года.

И действительно ушел за два года. Он был бригадиром строителей, ставивших стены нашего Шестого отделения, и это по его указаниям прогалы между кирпичом были засыпаны строительным мусором вместо керамзита — чему мы и были обязаны постоянной лужей, разливавшейся в холодное время под койками.

Еще через год Кулеша привезли опять, и снова освободили подозрительно быстро. Поговаривали, что родной брат Кулеша — какая-то партийная или милицейская шишка во Владивостоке, он его и вытаскивает.

В последний раз Кулеш очутился в СПБ летом 1981 года. Он ходил на швейку из Третьего отделения и уже, кажется, не испытывал удовольствия от пребывания в СПБ — однако, как и раньше, надеялся скоро выйти на свободу.

И вдруг Кулеш умер. У него была больная печень, отравленная нейролептиками, и в последнее время даже цвет лица был пожухлый, темный. После смерти «по секрету» медсестры рассказывали, что Кулеш якобы заболел желтухой, но это было очевидным враньем — тогда бы все Третье отделение посадили на карантин.

В конце концов выяснилась иная картина. Нашлись очевидцы, которые рассказали, что Кулеш долго жаловался на печень Гальцевой, она вызвала его на беседу, Кулеш в кабинете начал скандалить — и сразу оттуда его увели в камеру № 11 Первого отделения. Несмотря на то, что симптомы болезни печени были написаны на его лице, в Первом Кулеша чем-то сразу укололи, отчего к вечеру он умер — ну, или освободился.

По чистому совпадению буквально через пару дней после того, как исчез сохнувший гроб Кулеша, у стенки появился еще один.

Оказалось, в Седьмом отделении наелся стальной проволоки безродный и безвестный сумасшедший по кличке Кабарга. Проволоку он глотал, кажется, в третий раз, и всегда его отправляли в лагерную областную больницу на операцию. Однако в этом случае по неизвестным причинам — вероятно, уже просто махнули рукой — оставили умирать привязанным в строгой камере.

Вообще можно было заметить, что смерти, самоубийства и даже серьезные драки с членовредительством случались в СПБ в краткий период времени как будто парами. Медсестра Шестого отделения Ида Иосифовна, молодая симпатичная еврейка, пришла работать в СПБ из морга. Она объясняла то, что называют «законом парных случаев».

— Если привезли утопленника, то на неделе привезут еще одного, — спокойно рассказывала она.

— Если есть висельник, значит, ждем скоро второго.

Как и все медсестры, которые ранее не работали в психиатрических больницах и не служили в ГУЛАГе, Ида была невредной, относилась к зэкам как к пациентам обычной больницы, можно сказать, морга — ибо старалась не командовать и не вмешиваться ни во что. Иногда даже для поднятия настроения рассказывала что-то про покойников.

В начале января у стены стоял новый гроб. Однако, проходя мимо него, зэки только тыкали пальцем и отпускали хамские шуточки. Это был гроб, обитый кумачом с желтыми завитушками, и принадлежал он не кому иному, а самому «популярному» в СПБ персонажу — Павлу Ивановичу Рымарю. Неизвестно, с какой дури — ну, или можно легко догадаться, что по пьянке — Павел Иванович отправился куда-то на велосипеде в темноте по заснеженной улице и свалился под колеса грузовика. Там, в грязном снегу, и прервалась славная жизнь сталинского сокола и палача.

По этому поводу — и за то, чтобы Рымарю еще добавилось на том свете, — мы с Егорычем даже выпили по стакану сока, «выжатого» из последнего порошка, присланного от Фонда Солженицына. Думаю, по такому случаю не отказался бы выпить и сам спонсор Фонда. При всей своей амбивалентности по отношению к чекистам поздних времен милосердия к сталинским чекистам Солженицын не испытывал никогда.

Во время законного перекура в туалете стоял гул и намечалась склока. Зэки из других камер злились на свою судьбу — и заодно на нашу камеру, которой повезло. Еще вчера мы были все в одной лодке, сегодня выяснилось, что кто-то — пусть и неизвестно кто — уже доплыл до берега. Из ничего начиналась ругань, нам каждому объясняли, что «все параша» и никого не выпустят никогда.

Зато в цеху царили мир и тишина. Илюша Чайковский играл с Дедом Колымой — который все-таки добился вывода на работу в «инвалидную команду». Эти двое быстро нашли друг друга. Илюша бегал к Колыме с новостями и хохмами из нашего отделения, Колыма учил его жить — хотя существование по понятиям Деда Колымы и не обещало ничего, кроме периодических экскурсий в ГУЛАГ.

Играли они «на руках» — вставать со стула Колыме было сложно. Однако, если отвлечься от тюремных декораций, то возникала иллюзия доброго дедушки, игравшего со внуком, — и еще, если отвлечься от того, что «внук» сидел за «убийство», а «дедушка» — за тяжкое телесное повреждение.

Я же во время «перекура» общался с «растаманами» — Сашей Проценко, которого начали выводить на швейку из Третьего отделения, и с парой ребят из Хабаровска. Парни были совершенно вменяемы и относились к жизни со здоровой долей фатализма, свойственной всем «растаманам» в СПБ. Их рассказы были похожи на диссидентские — много смеха и потом: «тут его и сажают». С Сашей мы продолжали наши теологические беседы, все вместе мы говорили о рок-музыке и даже тихо иногда пели что-нибудь из «Битлз», или «Hotel California»:

— это было прямо про нас.

На швейке стоял стальной шкаф, который был вечно заперт, никто даже не догадывался о его содержимом. Открыли его только прошлым летом. Внутри оказалась древняя радиола и набор пластинок. Советские шлягеры середины 1970-х — видимо, с тех пор в шкаф и не заглядывали. Во время перекуров шкаф открывался, и разрешалось тихо послушать ту или иную песню.

Любаня прислала альбом Эвы Демарчик с «нашей» песней (я добивался получить диск две недели):

Диск я знал — мы слушали его у Якира, это был подарок Ионыча. Когда я его слушал, в горле вставал комок — вспоминалось последнее лето 1979 года. С ноября я больше не мог его слушать.

Когда Любаня исчезла, весь «вольный» мир как будто померк. Обычно в рассказе о разводе всегда звучит нота «отсутствия» чего-то, что было частью тебя. Даже семантика языка подсказывает — «моя половина». В тюрьме все было иначе. Был мир сегодня и сейчас — грубый, жестокий, опасный — и был мир вне тюремных стен. Вдруг тот мир за стенами как будто исчез: в нем не было больше Любани, и мечтать о нем не получалось.

Я прекратил внутренние диалоги с Любаней, которые шли в голове постоянно с самого дня ареста. Я остался один. И сегодня больше внимания уделял тому, как шить.

По дороге в столовку меня «выступал» из окна Пятого отделения Саша Тельнов. Это был странный и не очень приятный тип — кажется, сирота, который провел полжизни в психбольницах и сидел не совсем понятно за что. Тельнов был высок и худ, как цапля. Для полного сходства на прогулках он еще сгибал шею.

Патологически худой, с птичьим лицом, Тельнов выглядел очень нездоровым, хотя ничем вроде и не болел — если не считать болезнью побочки от нейролептиков. Сейчас он вообще напоминал зомби — совсем серый и еще более тощий. Даже в отделении Тельнов кутался в бушлат.

Тельнов просунул мне в форточку ксиву, где излагалась странная история. Оказалось, что примерно месяц назад по его инициативе еще четверо зэков написали письмо Патриарху всея Руси Пимену с жалобами на пытки нейролептиками. Странно, что среди них был и матерый уголовник Борода. Правда, про Бороду уже говорили, что у него то ли «поехала крыша», то ли, наоборот, он взялся за ум. Стал поститься, попросил кого-то написать ему молитву и молился каждый день утром и вечером, не забывая при этом, как и раньше, обирать сокамерников, но уже более милосердно.

Неизвестно, передали письмо в КГБ сразу из Патриархии или же отправили назад в Благовещенск, но в Пятом отделении начальник Шпак допросил по очереди всех подписантов — они имели глупость указать свои фамилии — и задал только один вопрос: «Через кого из санитаров передали письмо?»

Естественно, зэки «ничего не знали», после чего Шпак уложил всех на вязки и объявил, что будут получать сульфозин и галоперидол до того дня, пока не скажут. Через неделю кто-то сдался — и его даже нельзя осудить, ибо после такого человек не только не понимает, что правильно и что нет, но и как его зовут.

На прогулке Бородин подтвердил историю. Выяснилось, что уголовники устроили акцию «сепаратно» и так, что о ней никто не знал — пусть политзэкам доверять они бы и могли. Впрочем, Бородин в любом случае не стал бы подписывать письмо. Его крестьянская смекалка подсказывала, что писать в Патриархию — то же, что писать явку с повинной в КГБ.

На всякий случай во дворике мы с Бородиным обнялись на прощание — если завтра меня уже там не будет[91].

Прошла прогулка, за ней и ужин, наступил вечер — а кто выиграл счастливый билет, было не известно.

Могли освободить Васю Мовчана — то есть Вася уходил точно. Зоя Ивановна что-то знала, и Вася явно по этой причине надолго завис у нее в процедурке. Последнее свидание проходило в экзотическом орнаменте из разноцветных таблеток, которые влюбленная лейтенант МВД раскладывала зэкам, и под звук кипения шприцов. Перед уходом, уже по-зимнему одетая, Зоя остановилась у двери и несколько секунд сквозь сетку глядела на дремлющего Васю. Что там было в щелочках заплывших глаз, с расстояния не читалось.

Вечером дежурила Ида, она быстро всех подсчитала, провела оправку, после чего просто заперлась в процедурке. Ничего не происходило. В камере повисла душная предгрозовая тишина. Если с утра каждый радовался тому, что должен был получить выигрышный билет, то к вечеру в головы достучалась арифметика и объяснила, что семеро из одиннадцати останутся тут.

На ум пришел «Рассказ о семи повешенных» Леонида Андреева. О повешении речь не шла, но семь человек к ночи останутся в камере — и будут чувствовать себя примерно так же, как андреевские персонажи после приговора.

Ожидание радости сменилось готовностью сопротивляться катастрофе.

Сдался даже Астраханцев, который размотал свой матрас и на нем улегся — правда, не снимая тапочек. Только Галеев, который психологическими тонкостями не страдал, продолжал маршировать в проходе в своей кепке, как санитар — если только к вечеру он не сделался «прапорщиком».

Единственным нормальным человеком, который был на подъеме, оказался зашедший в гости Егорыч. Человек поставил целью умереть в тюрьме и не жизнью, а смертью доказать свою правоту. И все же он искренне радовался, что освобождается другой политзаключенный. Чего в этом было больше — редкой способности сопереживать чужой радости или наивной веры в торжество справедливости — я так никогда и не узнал.

Своей уверенностью Егорыч заражал. Пошел процесс «завещания» имущества — как положено в тюрьме, освобождавшиеся раздавали свои пожитки сокамерникам. Я предложил Егорычу теплое белье — но оно ему оказалось узко, сам он положил глаз на туфли. Их мне удавалось отстоять на всех шмонах, ибо издали они были похожи на обычные тапочки.

Освобождение из тюрьмы в чем-то следует сценарию тибетской «Книги мертвых». Умерший еще присутствует и наблюдает за всем — но его имущество уже становится объектом дележки наследников.

Вслед за нами цепная реакция перешла и на других зэков. Все начали примеривать чужие пижамы, менялись, чтобы определить, что кому подходит. Вмиг камера превратилась в какое-то подобие предбанника, где все раздевались и обменивались тряпками — пусть это и было каким-то театром абсурда, ибо никто точно не знал, то ли он оставит свою одежду другому, то ли чужая одежда достанется ему.

В суете переодеваний никто не заметил, как у двери возникла Ида с листочком бумаги в руках. По нему она прочитала фамилии почему-то по обратному порядку алфавита:

— Мовчан,

— Захряпин,

— Давыдов…

После этого я ничего не слышал — обнимался с Егорычем, Шатковым и с кем-то еще. Моментально собрал книги, тетради записей — их во избежание шмона на всякий случай засунул за спину за пояс. В качестве «наживки» оставил в руках только блокнот. В нем как раз была самая важная информация — имена и адреса политзэков. Но за блокнот я не беспокоился: все записи были там зашифрованы довольно сложным образом.

Далее в обратном порядке начало раскручиваться то же кино, которое крутилось ровно два года назад. Под охраной санитара, с замыкающей Идой, мы спустились по стальной лестнице на улицу. Несмотря на трескучий мороз, никто даже не подумал накинуть ватник, и это была даже не эйфория, а символический акт разрыва с несвободой, атрибутом которой был грязный зэковский бушлат. Проходя мимо окна Пятого отделения, я увидел там Колю Бородина. Как обычно, он сидел с ногами на койке и выписывал английские слова из толстого словаря Мюллера. Простучать Колю было некогда — санитар и Ида нас торопили.

Прошли в главный корпус СПБ, где в коридоре на полу уже стояли мешки с одеждой. От них противно пахло пылью и плесенью. Мы переоделись, санитар неосторожно оставил нас на пару минут одних. За это время я углядел висящую стенгазету для персонала — и содрал с нее фотографию, сделанную некогда на швейке. Вплоть до самого конца СССР эта фотография была единственной из известных, сделанных внутри СПБ.

Неожиданно в коридоре показалась Бутенкова. Само ее присутствие в СПБ в десятом часу вечера было явлением неправдоподобным. Бутенкова не стала скрывать, что пришла «проводить» меня.

Впервые я видел ее вблизи. Сразу вспомнились слова несчастного Турсунова: «корова с золотыми зубами». Она была полной, пегой, с круглым и вполне добродушным лицом. Позднее, глядя на фото веселившихся компаний эсэсовцев в Аушвице, я видел тоже такие же добродушные и даже смеющиеся лица. По «моде» СПБ тесный белый халат обтягивал еще более узкую униформу — юбку и китель. Под ними виднелись сапоги — ничуть не офицерские, а явно импортные и модные, на высоком каблуке. От золота — очки, зубы, серьги, перстни — рябило в глазах даже в неярком освещении в коридоре.

Она начала со своей заезженной пластинки «Как себя чувствуете?», потом понесла нечто невнятное. В хаосе эмоций я с трудом пытался понять смысл ее слов — складывалось в нечто, напоминавшее беседу гестаповского офицера с Фрейдом, когда тому выдавали разрешение покинуть страну. Гестаповец предложил Фрейду подписать некую бумагу, в которой говорилось, что «власти обходились со мною почтительно, и я не имею претензий к существующему режиму». По этому поводу Фрейд задал вопрос: «Нельзя ли добавить, что я могу каждому сердечно рекомендовать гестапо?» Что-то подобное вертелось и у меня на языке, но обижать женщину на прощание не хотелось. Стоило помнить, что только благодаря ей — вернее, ее боязни гласности и еще некоторым замыканиям в голове, — меня не убили.

Далее уже с одним санитаром мы отправились за ворота СПБ. На вахте всех снова посадили в странный предбанник, где два года назад вместе с другими зэками мы ожидали допуска в ад. По привычке все сразу расположились надолго, но не пробыли там и пяти минут. Время неожиданно полетело быстро. Одного за другим — уже бывших — зэков проводили через вахту со стандартными «Фамилия, имя, отчество? Год рождения? Статья?»

За спиной хлопает дверь. Свобода.

Еще нет. Всех усадили в среднего размера автобус, предназначенный для сотрудников. Здесь уже сидели сопровождающие — медсестры СПБ, которые должны были довезти нас до места и сдать в психбольницы.

Аэропорт оказался маленьким и типично советским. Какой-то ржавый турникет на входе, пол был неровно уложен грязной плиткой — с улицы люди приносили снег, который тут же превращался в мокрую грязь.

Все время не оставляло чувство чего-то необычного в поле зрения, но это была не толпа, не аэропорт и даже не женщины. Потом догадался — дети. Все три года я не видел детей.

В самолете уже не юная стюардесса, обернутая серым пуховым платком на бедрах, разносила на подносе кислые леденцы. Пассажиры зачем-то набирали их горстями — ну, да, а почему бы и нет, если бесплатно?

Самолет покатился по взлетной площадке, поревел и взлетел. Прощай, Благовещенск, тебя я больше не увижу.

Сопровождавшей оказалась вроде бы незнакомая медсестра из Второго отделения. Возможно, она была всего года на три — четыре меня старше. Проснувшись утром под Красноярском, я все же вспомнил, где ее видел. Это была «любовь» Астраханцева из Пятого отделения — незаслуженно пострадавшая от его любовных пассов Джульетта.

Джульетта вела себя сначала довольно скованно — что было неудивительно. Вероятно, она получила некие строгие инструкции. Периодически просыпаясь в полете, я всякий раз видел ее недреманое око.

В Красноярске нам предстояла пересадка, причем долгая — до самого вечера. Позавтракали в кафе аэропорта, и никто никогда в аэропорту Емельяново не ел с таким аппетитом сосиски с засохшей гречневой кашей, как я.

Допивая чуть теплый растворимый кофе из граненого стакана, вспомнил деталь освобождения из Владимирской тюрьмы Юлия Даниэля. Тот попросил остановить машину у придорожной забегаловки выпить кофе и, отпив глоток, сказал:

— Вкус свободы.

Интуиция поэта не подвела — тот горько-кислый вкус дешевого растворимого кофе был вкусом нашей свободы. Сам Даниэль испил ее до дна: свою следующую жизнь он провел в тусклом городишке Тарусе, не имея права жить в Москве.

Да, это была почти свобода. Никаких «руки за спину», или «встать лицом к стене». К полудню Джульетта заскучала и предложила пройти прогуляться по сосновой роще возле аэропорта. Я бросил сумку в зале ожидания, мы пошли гулять по снежным тропинкам среди высоких деревьев. Если бы кто-нибудь посмотрел со стороны, то, наверное, подумал бы, что гуляет влюбленная парочка — на самом деле по лесу в одиночестве бродили медсестра психбольницы и особо опасный сумасшедший.

В самарский аэропорт Курумоч мы прилетели ближе к полуночи. Там что-то, как обычно, не сконтачило — нас никто не встречал. Мы отправились в аэропортовское отделение милиции, стоявшее рядом с аэропортом. Пока Джульетта вела переговоры с МВД, я сидел в коридоре, где висел телефон-автомат. Он оказался городским и работал без двушки. Набрал номер родителей, трубку взяла мама, она тут же расплакалась, говорить было невозможно — и мне тоже.

Потом появился милицейский уазик, в его холодном чреве пришлось проехать почти 50 километров до города (сопровождавшая устроилась рядом с водителем в кабине в тепле). В приемном отделении психбольницы — также вместе с милицией — сидела какая-то женщина. Она была в ступоре, не двигалась и не отвечала на вопросы. Моя сопровождавшая, уже вымотанная суточным перелетом, со скандалом заставила дежурного врача оформить меня первым, после чего исчезла, не сказав «до свидания». Впрочем, снова свидеться в Благовещенске было бы кошмарной перспективой.

В Первом отделении психбольницы меня тут же отправили в его «буйную» половину.

Медсестра была уже сонной — и злой из-за доставленного беспокойства. В огромной палате без двери все вроде бы спали. Я положил под хилую подушку книжки, перед сном зашел в туалет. То, что увидел там, сразу напомнило Третье отделение — те же толчки, слой жидкой вонючей грязи на полу. По ней в одних носках бодро хлюпал какой-то молодой сумасшедший.

— Закурить есть? — спросил он.

Вырваться из круга загаженных толчков, сумасшедших и грубости не получалось никак.

Наутро первым делом меня вызвал заведующий Первым отделением — невысокий мужчина с тонкими сжатыми губами. В СПБ он органично выглядел бы начальником одного из «лечебных» отделений. У себя в отделении он точно так же легко колол сульфозин пациентам за нарушения режима, как и его коллеги в СПБ. Дежавю было еще более сильным из-за того, что в беседе все вопросы касались только уголовного дела и не имели к психиатрии никакого отношения. К счастью, наша первая беседа стала и последней. Позднее, встречаясь в коридоре, он только еще сильнее сжимал губы и делал вид, что меня нет.

Уже часам к одиннадцати появился Вулис. За семь лет, пока мы не виделись, Ян Абрамович как будто не изменился ни на йоту. Та же шкиперская борода, та же трубка, та же обтекаемая манера разговора — когда любую фразу можно было принимать «как знаешь». В кабинете Вулис задал всего несколько общих вопросов — его привычка особо не разговаривать в стенах тоже осталась прежней, так что не удивила. Вулис приказал перевести меня в «спокойную» половину отделения.

От «буйной» «спокойная» часть располагалась через прихожую с улицы. Переходя через нее с книжками и еще каким-то скарбом в охапку, я неожиданно наткнулся там на своего друга по Казанской СПБ Толю Черкасова. Это уже было странно, еще страннее было то, что Черкасов почему-то держал в руках лыжи.

Толя дал всем странностям объяснение. Из СПБ его привезли еще осенью 1981 года, через год суд снял с него принудлечение, и с того момента юридически Черкасов был вроде бы свободный человек. Однако выписать его не могли, для этого требовалось, чтобы мать подписала необходимую бумажку, что та делать отказывалась. Я видел ее позднее, женщине было уже далеко за восемьдесят, и она явно плохо понимала, где право и лево — и даже то, что дома Черкасов мог бы за ней ухаживать. Ситуация была смешной: невменяемая мама не давала разрешение вменяемому сыну вернуться домой из психбольницы.

Черкасову это надоело, и он просто из психбольницы сбежал. Воспользовался для этого разрешением кататься на лыжах по воскресеньям рядом с больницей (этим удовольствием пользовалось от силы два — три человека из всего отделения). Позднее надзиравшая за «лыжниками» медсестра рассказывала:

— Я вижу их снизу на холме. Вдруг Черкасов пропадает. Ну я забеспокоилась — вдруг у него что-то с сердцем. Поднялась наверх — а он машет мне рукой издалека.

Черкасов, сняв лыжи, просто сел на трамвай и отправился домой. Эта история объяснила не совсем понятный разговор по телефону между заведующим отделением и Вулисом, происходивший как раз когда я беседовал с заведующим во врачебном кабинете. Завотделения на высоких тонах просил отправить к Черкасову «чумовозку» с милицией — и был сильно удивлен реакцией Вулиса:

— Как выписывать?..

Человек явно не понимал того, что знал Вулис, и что между моим прибытием в отделение и выпиской Черкасова была связь. Чекистам компания антисоветчиков в одном отделении психбольницы была не нужна.

Черкасов явился вернуть казенные лыжи, я же по нараставшей чувствовал дежавю, возвращавшее меня в семидесятые. Первым человеком, которого увидел в коридоре «спокойной» половины, был шахматист Саша Рязанов — он тоже меня узнал. Рязанова еще больше мучили «голоса». Он расплылся, замкнулся, отказывался играть в шахматы. Если уговаривали — то редко, когда мог доиграть партию. Большей частью бродил в коридоре от неусидчивости — он получал уже галоперидол — и часто мотал головой, похоже, отбиваясь от «голосов».

Самарскую психбольницу построили еще в конце девятнадцатого века — и Первое отделение было одним из двух изначальных зданий больницы. Позднее заведение пустило корни и дало множество побегов в виде других отделений, кухни, прачечной и еще чего-то. Оно обросло кирпичными стенами по довольно обширному периметру. Присутствовали и ворота — хотя чисто символически, ибо они никогда не закрывались. Внутри же были разбиты цветочные газоны и росли кусты сирени, обильно зацветавшие весной.

При последующем расширении психбольницы у земства — вполне по российской парадигме — не хватало денег, строительство больницы спонсировали предприниматели. Наибольшую сумму выделила семья купца Александра Курлина.

Ее пожертвования были не совсем бескорыстны: Курлин был наследником богатой семьи, но страдал от душевной болезни, так что периодически и сам поселялся в психбольнице, это был его второй дом (возможно, там он и умер в 1914 году). Городской дом Курлиных сегодня — музей, один из архитектурных памятников Самары, уникальное красивое здание, выстроенное учеником известного архитектора Федора Шехтеля в стиле модерн. Курлин вовремя умер до революции, его вдова позднее покинула Самару и жила до 1973 года в комнатке в одном из арбатских переулков в Москве.

Сам дом в советское время, как часто бывало с особняками, приобрел кровавую историю. Сначала в его подвале расстреливали чехи, потом чекисты — и подвальные стены музея до сих пор испещрены пулевыми пробоинами.

Первое отделение самарской психбольницы имело форму буквы «П». Левая половина считалась «буйной», правая — «спокойной». Палаты стояли без дверей — их сняли в советское время, от дверей сохранились только петли — и все пространство палат было забито под завязку, кровати стояли друг к другу впритык. Единственное отличие от СПБ заключалось в том, что тут в каждой палате еще было несколько тумбочек.

Верхняя часть «П» была отведена под палаты, «комнату свиданий» — посетители допускались каждый день после пяти вечера, — кабинеты врачей и медсестер, в углах располагались столовые. В правой стороне стоял еще и телевизор, впрочем, повсюду ставили и койки. Обычно на них клали алкоголиков, срочно доставленных в «белочке».

Эти буянили, громко ругались и все время порывались сбежать от чертей, которые их донимали — зеленые черти, оказывается, обитали не только в Находке, где воевали с Борей Гончаровым. Алкашей привязывали, их кололи аминазином, ставили «под систему» с физраствором.

Как-то пришлось наблюдать неправдоподобную сцену — похожую на приквел «Матрицы». Высокий рыжий кудрявый парень, внешне напоминавший актера Костолевского, в делирии сорвался с вязок и стремительно полетел в нижний тупик «П». Коридор заканчивался крепкой дубовой дверью, за которой располагалось судебно-психиатрическое отделение. Кто-то из пациентов подставил рыжему подножку, тот упал, но тут же подскочил, как мячик, — и понесся головой вперед в дверь. Громкий удар — дверь разваливается на две части, рыжий падает на пол.

Алкоголика снова привязывают, на лбу у него, как ни странно, всего лишь шишка и царапина. Верхняя половина дубовой двери девятнадцатого века вышиблена напрочь, нижняя осталась висеть на замке. Если бы что-то подобное я уже не видел в СПБ, то сильно бы удивился фантастической способности человеческого организма выживать.

Рыжий пришел в себя через пару дней, а еще через две недели его выписали. Его койка, впрочем, оказалась «несчастливой». Позднее на ней лежал настоящий параноик — молодой парень из татарской деревни. Когда я неосторожно проходил мимо, он схватил меня за руку. Глаз у парня не было — вместо них зияли бугристые окровавленные бельма.

— Меня надо убить! Убей меня — я зло! — умолял параноик.

Глаза он уничтожил себе сам, втирая в них стекло и тлеющий пепел.

Тем не менее гораздо больше проблем, чем параноики, создавали вроде бы вполне спокойные соседи по палате. В тумбочках каждому приходилось ровно по одной четверти пространства, чтобы положить свое имущество. Расслабившись после рабочего отделения СПБ, где краж в принципе не было, я тоже вначале клал туда все, что получал от гостей. Быстро выяснилось, что зря.

Сначала пропал крошечный флакон импортного одеколона — его украл и выпил сосед-алкоголик. Потом исчезло миниатюрное издание Сидура, еврейского молитвенника, — сделал это уже другой человек. Скорее всего, это был парень, косивший от армии — кроме психиатров он явно общался и еще с кем-то. Об этом заставляла подозревать его привычка всегда пристраиваться рядом — как только призывник видел, что я с кем-то разговариваю. «Агентурная сеть в сумасшедшем доме» звучит как бред — в советской парадигме, наоборот, это было вполне нормально. КГБ не присутствовал разве что только в родильных домах. Недаром 11-й отдел Пятого управления КГБ занимался именно тем, что сегодня они гордо именуют «идеологической контрразведкой в медицинских учреждениях».

Жизнь в психбольнице была чем-то переворачивающим мир с ног на голову. Я провел два года с людьми, официально признанными «особо социально опасными душевнобольными», и хоть таких в СПБ, действительно, было полно — но в обычной психбольнице гораздо чаще приходилось держаться настороже.

Впрочем, и здесь присутствовали интересные «свои» люди. Одним из них был молодой, но уже известный тогда в Самаре художник Валерий Шебуняев. Он сидел на «принудке» и соответственно вел жизнь, сообразную «принудчикам». Пропускал завтрак, вставал поздно, после чего сразу шел в туалет чифирить — там обитали принудчики, вечно сидевшие с «Беломором» в зубах на корточках, как птицы на проводах. После чего Шебуняев запирался в выделенной ему «комнате художника» — и писал копии картин» Боттичелли и Рафаэля, причем неплохо.

На воле Шебуняева я не знал, его «обнаружила» знакомая художница, пришедшая ко мне на свидание.

— Валера, и ты здесь? — удивилась она.

По умолчанию почему-то считалось, что в психбольнице интеллигент может оказаться только по политическим причинам. Это было совсем не так. Шебуняев сидел за очень жестокое преступление — в «белочке» он зарубил отца топором.

Вообще-то за это Шебуняев должен был бы отправиться в СПБ. Однако в его деле имелось обстоятельство, весьма смягчавшее вину: у Шебуняева была богатая жена. Если точнее, то теща — директор крупного гастронома. Она наверняка и выкупила зятя у Вулиса.

Как остроумно высказался один из частых обитателей Первого отделения, толстый еврей лет тридцати, Илюша, в психбольницу «Буняева устроили икра и сервелат». На правах пушкинского юродивого Илюша мог позволить себе говорить правду. Навещая Шебуняева, и жена, и теща приносили с собой неправдоподобно огромные сумки с икрой, балыком, осетриной и кольцами краковской колбасы — что позволяло Шебуняеву полностью игнорировать больничные овсянку и манку.

Вначале я вообще не понимал, как Шебуняеву удается уничтожить такие объемы еды — если учесть, что Валера был худ. Потом догадался: он обменивал деликатесы у санитаров на водку.

Илюша же отлеживался в психбольнице со стратегической целью. У него была третья группа инвалидности по психиатрии, но Илюша обладал и голубой мечтой — получить вторую, за которую платили рублей на двадцать больше и еще при жизни давали отдельную квартиру. Его навещало какое-то бесчисленное количество родственников, являвшихся в психбольницу, как будто сходя прямо со страниц книг Шолом-Алейхема. Все они были литваками, спаслись от гибели в Самаре во время войны, разговаривали с акцентом, часто вставляя слова на идише.

За каждым была история, которую никто никогда не рассказывал, и она прорывалась лишь оговорками. У кого — депортация после советской оккупации, у кого, наоборот, служба в НКВД, кто-то уходил пешком от наступавших немцев уже в 1941-м — а вдоль дороги валялись кучи брошенного имущества — инструменты, швейные машинки, целые подводы скарба.

Поедая принесенную селедку под шубой, Илюша жаловался родственникам на Вулиса, который не давал ему вторую группу. Илюша грозил писать жалобы высшему начальству вплоть до Андропова. Один из посетителей, пожилой сухонький реб Шимон, как «правильный еврей», Илюшу одергивал:

— Илюша, ти правды хочишь? Так тибя тоже в тюрьму посадят, — и указывал на меня пальцем.

Другим «удивительным соседом» — по тексту популярной советской песни — был пациент, с которым мы спали бок о бок. Наши койки были поставлены вплотную. Я долго не обращал на него внимания, ибо сосед никак себя и не проявлял. Это был пухлый круглолицый мужичок, который сутками валялся на кровати, скрестив руки на груди, и только улыбался в потолок загадочной улыбкой.

Правда, одну особенность за соседом нельзя было не заметить. Каждый день его навещала женщина, вернее, две, и четко по расписанию: по четным дням жена, по нечетным — любовница. Обе они были как из одного яйца, русые славянские красавицы, чуть полноватые — но в 1983 году и красота имела иные стандарты.

Наконец, сосед как-то подал голос. Заметив у меня в руках том Шопенгауэра, недавно вышедший в серии «Философское наследие», он неуважительно махнул рукой и заявил:

— Да все это я читал. И Шопенгауэра, и Ницше — ничего они не поняли…

В анамнезе сосед был таксистом. Потом жена, работавшая в торговле, устроила его себе же на голову на очень выгодную работу — принимать бутылки. Казалось бы, что может быть унизительней, чем сидеть в телогрейке в холодном сарае и ругаться с бомжами из-за трещин на горлышке? Однако такая работа в СССР была на порядок выгоднее, чем должность программиста в стратегическом «почтовом ящике» — хотя бы по доходам, ибо приемщик бутылок имел примерно раза в три больше.

Как это делалось, я так и не понял — наверное, поэтому я и не был «советский человек», — но из сарая сосед выносил пачки денег, которые расходовал только на две цели. На женщин и книги, которые покупал по безумным ценам на полуподпольном книжном рынке, работавшем по воскресеньям в дачном поселке под Самарой.

Кроме того, как полагалось всякому богатому русскому человеку, он пил. В итоге философия и водка слились воедино, в голове соседа сложилась какая-то странная идея о том, что мир — это зло, спасти от которого человечество сможет только он. Что он и сделал — вернее, попытался.

— Я собрал в себя весь мир. И тут же читаю в газетах — начались разные катаклизмы, землетрясения, извержения вулканов…

Для завершения процесса спасения требовалось мир, то есть себя, уничтожить. Сосед заперся в квартире, привязался к кровати и облил все бензином. Чтобы не было больно, выпил бутылку водки из горла. Зажечь спичку уже не удалось — жена вовремя вызвала «чумовозку». Сосед остался жив, мир тоже — если бы я знал, что через год мне придется получить еще один пинок от КГБ по его вине, то слушал бы его бредовые монологи не так спокойно.

На день рождения Ленина в 1984 году, совпавший с Пасхой, сосед попытается поджечь дом-музей Ленина в Самаре. На месте останется факел из рубашки, пропитанной керосином, ну, а первым подозреваемым, конечно, стану я. До тех пор, пока пиромана, наконец, не вычислят и не арестуют, я буду сидеть под плотным колпаком КГБ. Потом же сосед сделает невозможное — перепрыгнет через забор и колючую проволоку судебного отделения психбольницы и растворится в пространстве. Когда его поймали снова и поймали ли вообще, я так никогда и не узнаю.

Родители приехали в первый же день, мама сидела и только плакала. Отец стоял, мы поздоровались сухо. Оба понимали, что его трехлетнее молчание было поступком неверным.

Стали навещать и друзья. Более всего удивило появление одноклассника и друга Аркаши — с ним мы редко общались до ареста. В школе Аркаша был классический раздолбай — в его аттестате шли сплошные тройки, и лишь только за физкультуру стояла твердая пять. Аркаша был отличный гимнаст, его коронным номером на перемене было:

— Давайте покажу рондат-фляк с поворотом?

Разбегался по коридору, взлетал в воздух, делал там два поворота — и четко вставал на ноги.

Мамой Аркаши была миниатюрная учительница английского языка Фридочка — папа же был столь же миниатюрен, но украинец. Уже тогда я не понимал, как этой паре удалось прожить двадцать лет и завести двух детей — не столько из-за этнических различий, сколько из-за разницы темпераментов. Фридочка была оптимистичным холериком, тогда как ее муж — авторитарный меланхолик.

В конце концов, разница дала себя знать, и родители развелись. Аркаша окончил техническое авиационное училище — это освобождало его от армии — и стал техником по вертолетам. Работа была тяжелой, грязной и не имела перспектив. В 1980 году старший брат Аркаши под самый занавес эмиграции успел уехать в Израиль, Аркаша вместе с мамой тоже собрались к нему. И оба сразу попали в отказ.

Для получения выездной визы требовалось согласие всех родственников и членов семьи — Аркашин отец был настроен категорически против эмиграции пусть бывшей, но жены.

В Самаре были и другие евреи, сидевшие в отказе примерно по тем же причинам. Так, генерал-майор медицинской службы, живший в Ленинграде, не давал разрешения уехать своему тридцатилетнему сыну-инженеру с семьей.

Отказники поголовно теряли работу, но как-то крутились. Некоторые из них работали в загадочной госконторе по обмену электросчетчиков. Оказалось, что это хорошо оплачивается, там же работал и Аркаша.

Его же квартира стала эпицентром еврейской культуры в городе. Аркаша с Фридочкой обязательно справляли шабат, в Москве Аркаша познакомился с еврейскими активистами из хасидской синагоги в Марьиной Роще и привозил от них литературу. Особо ценным оказался учебник иврита, по которому начали учиться все — включая тех, кто уезжать пока никуда не собирался.

Обретя национально-культурную идентичность, Аркаша с энтузиазмом неофита занялся «обращением в еврейство» и всех знакомых, включая меня. Он подарил мне тот самый Сидур, который украли.

— Виктор Викторович, не хотите ли погулять? — приглашал заходивший в отделение Вулис. Я надевал казенное пальтишко, и мы бродили по снежным тропинкам, обсуждая философию и Уголовный кодекс.

Вне стен Вулис был достаточно откровенен. Он предлагал сделку. С моей стороны требовалось сидеть тихо, не делая никаких публичных заявлений, — в обмен Вулис обещал представить на снятие принудлечения через первые положенные шесть месяцев.

Как и во всяком контракте, в этом тоже присутствовал fine print. Если бы КГБ решил меня в психбольнице притормозить, то Вулис ничего, конечно бы, не сделал, кроме как развел руками. Вулис был главным человеком в психбольнице, но миром — в отличие от моего соседа — управлять не мог. Однако я не был в состоянии диктовать свои условия, меня вообще больше заботило, как бы не оказаться снова в СПБ. По опыту Егорыча я уже знал, что это будет «вечной койкой» — с отсидками и возвращениями и новыми отсидками надолго.

Видимо, совершенно в стиле еврейского юмора Вулис назначил моим лечащим врачом Александра Васильевича. Это был высокий и худой, как циркуль, тихий сумасшедший, который бродил по отделению с загадочной улыбкой Моны Лизы. Моной Лизой за глаза его и называли в отделении — даже медсестры. То, что с врачом что-то не так, я понял уже в первую нашу беседу. Позднее старшая медсестра отделения Галя подозрения подтвердила.

— Знаешь, что у него в авоське? — спросила она.

На работу Александр Васильевич являлся всегда с мягким портфелем из кожзаменителя — обязательным атрибутом советского интеллигента — и обширной авоськой, в которой находилось нечто, завернутое в клочки газеты. В СПБ медсестры и врачи тоже уходили домой с такими авоськами — набитыми краденной из зэковской столовой едой, так что вначале я не придал этому значения.

— А там ничего, — удивила Галя. — Просто мятые газеты. Увидели, когда он их как-то по полу рассыпал.

Галя была красивой молодой хохлушкой — брюнетка с ярко-голубыми глазами. С ней у нас сложились не очень понятные отношения. Дежуря в ночь, Галя запиралась со мной во врачебном кабинете, где мы долго болтали. Конечно, я понимал все пассы, но настолько приучил себя ожидать от людей в белых халатах плохого — вроде обвинений в попытке изнасилования, — что дальше массажа головы отношения не зашли.

После СПБ страх стал для меня шестым чувством. Все происходящее оценивалось с точки зрения потенциальной опасности. Если навестить приходил кто-то, с кем давно не общались до ареста, то я больше отмалчивался — пока не запрашивал у друзей и не убеждался, что с человеком все в порядке и он не подослан КГБ. Если какой-то псих ни с того ни с сего начинал скандалить и на меня орать, то я выжидал, выясняя, намеренно ли он это делает, либо налицо просто проявление психоза. Последнее было лучше — я хотя бы знал, что в таких случаях делать.

Галя рассказала, что в «буйной» половине отделения сидит еще один политический — за жалобы властям. Его я подловил в каморке Шебуняева — политическим оказался коренастый мужик с внешностью военного отставника. В психбольнице он сидел уже второй год.

— Так в чем ваши разногласия с советской властью? — с ходу спросил я и по глазам понял, что зашел слишком резко. По тюрьмам и СПБ я уже отвык от «истинных ленинцев», каковым мой «коллега» и оказался.

— У меня с советской властью никаких разногласий нет и быть не может, — отчеканил он.

После чего завел какой-то длинный рассказ о нарушениях и ущемлениях, которые претерпел по воле «ревизионистов», которые извратили учение Ленина и сидели в высоких кабинетах. Больше мы не общались.

Александр Васильевич сразу назначил мне трифтазин. Медсестра неожиданно вызвала меня на лекарства, и от удивления я даже проглотил таблетку. В моей жизни она оказалась последней. Убедившись, что никто здесь со шпателем в рот не лезет, я больше ни одной из них не выпил.

Как и других «принудчиков», меня отправили на «трудотерапию» — снова шить. Норма была смехотворной — два пододеяльника в день, но после СПБ даже этим заниматься было противно. Быстро сшив один, я исчезал из цеха и просиживал по полдня в кресле на этаже, где читал.

В конце концов, ломать комедию надоело, я стал ежедневно отговариваться от похода на швейку классическим «голова болит», потом напрямую отказался — медсестра швейки возмущалась, но меня оставили в покое.

Ни родители, ни кто-то из друзей ни слова не говорили про Любаню, я тоже не спрашивал. Потом осторожно все же выяснил: Любаня сама лежала в больнице. За несколько дней до моего перевода в Самару она, не будучи в силах сделать выбор между двумя мужчинами, как часто бывает, предоставила выбор судьбе и выпрыгнула из окна. Ничего фатального — она жила на втором этаже, всего лишь перелом лодыжки.

Я не знал, что ей написать. В итоге все же через кого-то отправил записку (она сохранилась): Я воспринимаю все, как случившееся с самим собой — болезненно, очень больно… Лучше бы мне быть в Змеевещенске, пребывая в неведении, чем получить известие об этом несчастьи. Как пощечиной по лицу. Пожалуйста, долечивайся поскорее — хочу видеть тебя здоровой и веселой. И не вздумай не долечиться, я помню, бегать из стационаров — твоя слабость. Целую тебя — как когда-то на другой планете. Ответа я не получил.

Любаня появилась только весной. К тому времени Вулис разрешил мне «выход с сопровождающим». В переводе на русский язык это означало, что если кто-то приходил меня навестить, то я мог отправиться из отделения гулять по территории психбольницы.

Любаня была все той же. Изящной, стройной, ярко накрашенной. Она еще хромала, но все равно переступала на шпильках.

Мы побродили с ней часа полтора, разговаривая ни о чем. Через неделю она пришла снова, тут я уже усадил ее на лавочку среди кустов, на которых как раз завязывались липкие почки, и объяснил, что все понимаю, и претензий у меня нет. Я был благодарен ей за то, что она поддерживала меня все это время, — честно сказал, что без нее бы я не выжил — и предложил восстановить отношения.

Единственным условием поставил только то, чтобы она все-таки сделала выбор. Любаня приняла мое предложение с радостью. Мы долго сидели и целовались. В отделении Галя недобро ткнула меня пальцем в остатки помады на воротнике рубашки.

После этого Любаня исчезла на две недели. Больше разговоров о восстановлении отношений мы не вели. Она еще иногда приходила, примерно раз в месяц. Мило болтали, гуляли между распустившихся цветов, читали друг другу стихи — но все это была уже не любовь.

Я вспоминал мем: «Муж — это на время. Бывший муж — ну, или жена — на всю жизнь». Так и получилось в итоге. Любаня позднее вышла замуж, родила дочку, выгнала мужа, который беспробудно пил. Потом он — как обычно в историях с алкоголиками — «то ли умер, то ли убили». Дочку Любаня воспитывала уже сама, та родила ей внучку, и жили обычной для России «однополой семьей» — бабушка, дочка и внучка. Осенью 2008 года Любаня подхватила огонь от плиты, разожженной для отопления — в октябре в Самаре еще не топили. Огонь моментально превратил в костер Любанину акриловую кофту, тело оказалось обгоревшим на семьдесят процентов. Через полгода Любаня умерла.

Поздней весной 1983 года, выполняя свои обещания «по контракту», Вулис перевел меня в военноэкспертное отделение. Лежали там призывники, пытавшиеся отбиться от Афганистана, и офицеры — но уже побывавшие на войне.

Смотреть на них было странно. Тюрьму можно приравнять к войне, однако тюрьма вырабатывает умение сопротивляться и создает характер. Армейские офицеры, по тюремным меркам, были полные лохи. Уже изрядно получивший от моджахедов командир танка — он выжил только благодаря тому, что сам скроил себе «пуленепробиваемый жилет» из двух листов стали — дрожал и безбожно «косил», только стараясь увильнуть от службы. Призывники вообще разве что не писались в койку.

Тогда я понял, что в той войне Советскому Союзу не победить никогда. Исторические аналогии напрашивались. В феврале 1917 года революцию устроили солдаты Волынского полка, испугавшиеся, что их отправят на фронт (знали бы они тогда, в какую мясорубку засунут их большевики).

Отношения с новым лечащим врачом и заодно заведующим отделением Евгением Кудриным сложились сразу очень хорошими. Это был седоватый интеллигент с чеховской бородкой, который точно так же мог быть врачом и у Виктора Шкловского — тот с подачи знакомого врача в бытность эсером прятался от ВЧК в саратовской психбольнице.

Если Женя вечером дежурил, то приглашал в кабинет, где заводил откровенные беседы под бутылку армянского коньяка. Странно, но я совсем не пьянел — как признавались и другие зэки, через два года тюрьмы привычка к алкоголю терялась, и приходилось заново учиться пить[92].

Военно-экспертное отделение означало и «свободный выход». А значит, в любое время после обхода можно было просто выйти на территорию, где до вечерней смены и гулять.

Однажды на прогулке я наткнулся на Славу Бебко, гулявшего с матерью. Слава освободился уже более года назад, после травмы головы страдал припадками и психозом, в психбольницу он лег по своей воле. Неожиданно Слава набросился на меня с кулаками.

По каким-то не очень внятным причинам Слава вывел, что виновником его жизненных бед являлся не КГБ, а я — отчего и возненавидел. Похоже, он всерьез воспринял повторявшуюся в моем определении суда мантру о «вредном влиянии Давыдова» — пусть лидером кружка был, безусловно, он. Славина мама нас развела, уже на воле позднее я встретил его раз в нетрезвой компании, где сцена вновь повторилась. Тогда нас разводили уже Славины собутыльники. Бебко умер совсем недавно и, конечно, не без помощи алкоголя.

Точно так же исчез и умер Толя Сарбаев. На суде, состоявшемся еще в апреле 1981 года, Сарбаеву инкриминировалось среди прочего распространение моих работ и наш «Информационный листок Средневолжской группы в защиту прав человека» — это уже котировалось как «обсуждение вопроса о создании в Куйбышеве нелегальной организации». Как и на чем сломали Сарбаева, я так никогда и не узнал, но он полностью признал вину — и вышел на свободу сразу после суда.

После этого никто, кроме жены, с ним не общался. Диссидентские принципы были жестоки: признание вины означало гражданскую смерть. Выдержать это было сложно, и неудивительно, что Якир или Виктор Красин сильно пили после освобождения. В итоге все заканчивалось циррозом или преждевременным инфарктом. Якира было жаль: он много страдал, прочих — нет.

Я начал тогда снова писать. Сначала делал записи — восстанавливал хронологию тюремной одиссеи, — которые и легли в основу этой книги, потом написал эссе «Русские философы». К этому побудило чтение ксерокопий дореволюционных изданий Бердяева, Лосского и о. Сергия Булгакова.

Самиздат и копии дореволюционных книг неожиданно стали доступны и появились даже в тех домах, где ранее ничего подобного никогда не водилось. С русскими философами я спорил, упирая на то, что после красного террора всю их мифологию «характера русского народа» и его «богоизбранности» надо обнулить. Эмигрантские работы Бердяева я прочел гораздо позднее, тогда он уже понял, что «общность» — это иллюзия, что в мире есть только ты — и ты должен держаться своих принципов, пусть в грязи, и в крови, и против всех. Тебя могут сломать, но не дай себя согнуть. И даже если ты в «комнате 101» — не предавай Джулию. Это то, на что избран лично ты.

Каждую неделю я осторожно отдавал написанное гостям, не оставляя себе ни строчки — каждая из них могла стать путевкой назад в СПБ.

Из Москвы сообщали, что освобождения политзаключенных прекратились. Сплошь пошли вторые срока. Слава Бахмин только что получил еще год лагеря, это считалось за удачу. Досиживал второй срок Кирилл Подрабинек — он был уже на туберкулезной зоне. Саша Подрабинек кое-как устроился во Владимирской области в Киржаче после второго срока — как он описывал позднее, ожидая третьего. Его жене Алле приходилось периодически возвращаться с сыном в Москву, чтобы не потерять московской прописки.

В Украине было еще хуже. Жену политзаключенного Миколы Матусевича Ольгу Гейко, отсидевшую свой трехлетний срок, прямо на лагерной вахте снова арестовали и обвинили в «антирадянской агитации и пропаганде» (она получит еще три года).

В Ленинграде сплошь шли аресты. В мае там прошел суд над Валерием Репиным, и этот процесс станет самым позорным эпизодом правозащитного движения. Репин был региональным распорядителем Фонда помощи политзаключенным и обвинялся ни много ни мало в «измене Родине в форме шпионажа». Причиной был опросник-анкета, который Репин зачем-то просил заполнять освобождавшихся зэков. Кроме вопросов о количестве кильки в баланде и условиях в ШИЗО, там спрашивалось и о системе охраны лагерей — а это была государственная тайна.

В отличие от Натана Щаранского, против которого были столь же тяжкие обвинения, но который вел себя достойно, Репин сразу сломался и пошел давать показания на всех диссидентов подряд. Кажется, он выступил свидетелем обвинения на шести процессах и еще несколько раз показывался по телевизору, вещая клевету о связях правозащитников с ЦРУ и тому подобном. За свою клевету Репин получит награду в виде недалекой ссылки — мне, как «клеветнику», было неприятно это сознавать. В советском мире все было как-то наоборот.

Тех, кого было совсем не за что арестовать, запугивали. В Москве КГБ вынес официальные предостережения поэтам Евгению Рейну, Генриху Сапгиру, Дмитрию Александровичу Пригову и Герману Плисецкому — за их публикации за границей.

На этих эмоциональных качелях и прошла весна 1983 года. Было странно вспоминать, что здесь же, в психбольнице, весна 1976-го проходила тягостно — тогда сидеть на солнышке и смотреть на яркую зелень казалось потерей времени жизни. Однако после СПБ обычная психбольница воспринималась чуть ли не как рай.

Пару раз мы снова прогулялись с Вулисом среди газонов. Весенний воздух пах свободой, и я с Вулисом уже спорил.

— Ладно, Ян Абрамович, диагноз побоку. Но почему СПБ? Вот мы мирно прогуливаемся — я точно особо социально опасный?

— Виктор Викторович, это легко объяснить, — снисходительно улыбался Вулис. — Если бы вы были в дупель сумасшедший — Вулис так и сказал — и сочинили трактат о реформе галактики, то было бы все ясно, и тогда бы вас привезли сюда. Но то, что вы написали, правдоподобно — тут Вулис поправил свою политическую двусмысленность, — не выглядит как бред. Что и создает особую опасность, так как может повлиять на чьи-то политические убеждения.

Спорить дальше не имело смысла. В той Матрице я считался особо опасным сумасшедшим только потому, что был недостаточно сумасшедшим[93].

Режим в военно-экспертном отделении де-факто отсутствовал, на выходные многие получали отпуска, так что и отделение пустовало. Никто не унижал, не угрожал, не надо было бояться лекарств, ожидать шмонов. Зато можно было вдоволь читать и писать. Уже тогда я думал, что если дадут мне еще полгода «принудки», то не расстроюсь ни на секунду.

Психбольница была довольно мрачным заведением, но после СПБ я ощущал себя там примерно как Адам, вернувшийся после грехопадения в некогда потерянный рай.

Это было парадоксом, но о причинах либерального отношения Вулиса и КГБ не требовалось много гадать. Обычно такие условия политзаключенным создавались в столицах — для диссидентов, известных на Западе. Об этом никто никогда не говорил, но то, что Вулису уже начали приходить письма из-за границы, звучало в обертонах его разговора. Это и делало меня исключением. Обычно политзаключенным, переведенным из СПБ, создавали такие условия, что перемещение в обычную психбольницу было более похоже на перевод из одного отделения СПБ в другое. В те же условия помещали и тех, кто приходил в психбольницы другим путем.

Диссиденты попадали в общие психбольницы — «психушки» — с трех дорог. Одни так же, как и я, по траектории движения на свободу из СПБ — ну или, если не повезло, то из СПБ в СПБ. Небольшая часть оказывалась там по определениям судов, назначавших им принудлечение именно в общей психбольнице. Ну и основную массу репрессированных отправляли в психбольницы вообще ни за что — по крайней мере, даже по советским законам они не совершили ничего криминального. Их госпитализировали в «административном порядке» — как и меня в 1979 году. По звонку из КГБ наряд милиции и машина скорой психиатрической помощи с санитарами отправлялись к человеку домой — и увозили его оттуда на несколько недель или месяцев в психбольницу.

Причин оказаться в психушке был миллион. Кто-то попадался на распространении литературы «не подлежащей обращению в СССР». Статьи на это не было, но госпитализация за чтение даже дореволюционных книг была нормой. Кто-то оказывался в психушке за свои сочинения — философские, исторические, литературные, особенно часто за стихи.

Чекисты также ценили изобразительное искусство, и художники регулярно становились пациентами психбольниц. Художник и фотограф Валентин-Мария Тиль выставлялся и в Европе, а в июне 1980 года он решил поучаствовать в выставке нонконформистов, планировавшейся у стен Петропавловской крепости, — но не смог. Вместо этого прямо на улице был задержан и госпитализирован в больницу № 5, где провел лето.

В Москве Александр Калугин был задержан милицией по ошибке — Калугин заикается, и в поздний час менты приняли его за пьяного. Когда же в отделении выяснили личность, то известного художника-нонконформиста сразу отправили в знаменитую своим строгим режимом психбольницу № 15 (1986 год). Это было одним из последних припадков советского идиотизма. Ровно тогда в Альбукерке открылась выставка Калугина, но художник не смог на нее приехать — ибо страдал заиканием.

В Киеве в психбольницы отправляли тех, кто отмечал день рождения Тараса Шевченко у памятника поэту. В Литве — за вывешивание национальных флагов.

Формальное членство в диссидентской организации и просто подписание каких-либо открытых писем уже составляли психиатрический corpus delicti. Наконец, можно было просто собираться за чаем или водкой и вести политические разговоры. Конечно, если в разговорах обнаруживалось нечто «клеветническое», то это была уже статья, ну а если нет — то «на всякий случай» отправляли в психушку. Все поводы для госпитализаций было бы слишком долго перечислять.

Украинский студент Виктор Боровский написал курсовую работу по докладу Хрущева на XX съезде — что в 1975 году была уже плохая тема. Говоря о коллективизации, Боровский применил слово «геноцид». Этого было достаточно, милиция поймала его прямо на улице и отвезла в психбольницу. Боровский писал:

Я там находился в течение 3-х месяцев и подвергался тяжелому лечению — за 20 дней мне сделали 10 уколов (кислота и сульфаты[94]), которые вызывали ужасные физические страдания. Действие такого укола длится несколько дней. Когда мне не делали инъекций, меня заставляли слушать стоны других, вызванные или инъекциями, или электрошоком…[95].

Не стеснялись пристраивать в психушки и людей известных. В 1964 году популярный в то время актер Юрий Белов в ресторане Дома кино неосторожно и, наверное, нетрезво высказал, что, по его мнению, Хрущева скоро снимут. В ресторане Дома кино уши были повсюду, так что Белова вскоре вызвали в КГБ и «профилактировали» — закрыли на полгода в психбольнице. Скоро произошел переворот, Хрущева действительно сняли — но вместе с карьерой Хрущева на этом закончилась и актерская карьера Белова.

Ставший известным гораздо позднее Никита Джигурда летом 1980 года приходил на Ваганьковское кладбище на могилу Высоцкого и пел под гитару его песни. Как вспоминал Джигурда: Меня отправили в психушку, чтобы там сделать из меня «нормального» человека. Кололи всякой дрянью, лечили электричеством. Я чувствовал себя при этом лечении полным идиотом[96]. Каждый четвертый автор анонимных «клеветнических» писем, отправленных в газеты и советские органы, также оказывался в психушке без обвинений. Эта статистика известна благодаря отчетам самих глав КГБ для Политбюро. Андропов докладывал, что за 1981 год КГБ выявил 946 авторов анонимных писем и листовок. Только в отношении 36 были возбуждены уголовные дела, но 229 человек отправили по психбольницам[97].

Кто-то пытался вполне официально эмигрировать из страны — и попадал, вместо США или Израиля, на койку в психиатрической больнице. Постоянными «гостями» психушек были еврейские отказники. В одном 1980 году там оказались Владимир Кислик (Киев), Владлен Столпнер (г. Электросталь, Московская область), Александр Магидович (Тула), Валерий Сулимов (Рига).

Юрист из Ивановской области Сергей Белов не был евреем, но и его после подачи заявления в ОВИР отправили на месяц в психбольницу. Тот же «диагноз» был обнаружен у Владимира Цурикова в Красноярске. Лечащая врач честно назвала Цурикова «политическим преступником» — и для исправления назначила трифтазин и сульфозин.

Священник из города Коломыи Ивано-Франковской области Мирон Сас-Жураковский тоже пытался эмигрировать, вернее, репатриироваться на родину в Германию — он там родился, был сыном эмигрантов, но после войны вся семья была депортирована в СССР. Закончилось госпитализацией в психбольницу. «Лечение», по всей видимости, результатов не дало, так что в том же 1980 году Сас-Жураковский получил срок «за нарушение паспортного режима» (он отправил в Президиум Верховного Совета СССР свой паспорт). На зоне Сас-Жураковский оказался вместе с моим сокамерником по Институту Сербского Викентием Гончаровым.

По умолчанию, в психбольницы попадали почти все, кто пытался пройти в иностранные посольства с просьбой об эмиграции. Дипломаты, конечно, отправляли всех назад на улицу — оттуда путь несостоявшихся эмигрантов лежал в милицию, где проводилась селекция, и большинство оказывалось в психушках.

В сентябре 1980 года двое рабочих-строителей из Донецкой области, Аркадий Степанчук и Сергей Кист, каким-то образом перебрались через трехметровую стену британского посольства в Москве. На выходе оба были задержаны, Киста освободили — но уже по возвращении домой уволили с работы. Степанчука же отвезли в психбольницу. Он оказался «рецидивистом»: с той же целью пытался проникнуть во французское посольство еще в 1961 году — попытка и тогда закончилась психбольницей.

Химик Фридрих Ямалитдинов даже не пытался в иностранное посольство проникнуть, он всего лишь подошел к Маргарет Тэтчер во время ее визита в Москву и подарил ей матрешку. Матрешка, правда, была «с секретом» — внутри находилась записка, в которой Ямалитдинов просил предоставить ему политическое убежище. Реакция британских властей осталась неизвестной, но советские власти тут же обеспечили Ямалитдинова «убежищем», посадив его в психушку.

Перестройка ничего не изменила, психиатрия, как и раньше, стояла на страже посольских ворот. В октябре 1987 года Олег Софяник приехал в Москву из Севастополя и попытался пройти во французское консульство. «Прошел» только до психбольницы, откуда вышел через два месяца.

Как стало известно из записки Андропова в Политбюро уже после распада СССР, только в 1966–1967 годах и только из приемных центральных советских учреждений было отправлено в психбольницы свыше 1800 человек — и это не считая тех, кто пытался пройти в посольства или достучаться до западных корреспондентов, и только в Москве[98].

Цифра с тремя нулями показывает, что в послесталинскую эпоху карательная психиатрия стала главным инструментом политической репрессии. Причем в отличие от жертв Большого террора, который проводился индискриминационно, все репрессированные были активными противниками режима. Впрочем, тогда все в СССР знали, что любое слово и действие против системы может закончиться не только лагерем, но и психбольницей.

Хорошо это было известно и тем, кто пытался покинуть СССР неофициально, «голосуя ногами». Обычно, если неудавшегося перебежчика ловили не у самой границы — ну или если он мог запутать чекистов объяснениями, — то уголовное дело не возбуждалось, и репрессии ограничивались психушкой. Неудивительно, что процент «душевнобольных» среди «побегушников» был даже выше, чем среди других диссидентов. По докладу КГБ в Политбюро, в 1969 году на участке только одного погранотряда на турецкой границе было пресечено 50 попыток бегства — и 19 беглецов закончили свое путешествие в психбольницах (38 процентов)[99].

На других границах была примерно та же ситуация. Вячеслав Аксенов из Тулы в 1982 году перешел польскую границу в расчете каким-то образом добраться до Запада, был пойман польскими пограничниками и выдан в СССР. Пробыл четыре месяца в психбольнице.

Естественно, что значительную часть госпитализированных в административном порядке составляли верующие — всех конфессий и без какой-либо «дискриминации». В душевнобольные записывали и лютеранского пастора из Эстонии (Велло Салум, 1981 год), и греко-католика (Йосипа Тереля, 1976 год), литовских католиков, ну а членов запрещенных церквей — адвентистов, баптистов-инициативников, пятидесятников — отправляли в психбольницы пачками. Православные тоже не были исключением, за свои философские сочинения пять месяцев отсидел в психбольнице Геннадий Шиманов, в психушках побывали кандидат богословия Лев Конин (пять месяцев в свердловской психбольнице), Владимир Веретенников — имена других мы не узнаем до тех пор, пока закрыты архивы КГБ.

В 1980-е в психбольницах оказались и недавно появившиеся в стране кришнаиты. Там им приходилось несладко: кришнаитов шпиговали уколами и принудительно кормили мясным бульоном. Нейролептики и холестерин смешивались в организме вегетарианцев в довольно опасный для здоровья коктейль. В 1986 году всего через пять дней после госпитализации — и интенсивных инъекций галоперидола и тизерцина — в ереванской психбольнице скончался кришнаит Мартик Жамкочян.

Еще большее число «административно госпитализированных» составляли «жалобщики». Люди, которые пытались восстановить справедливость после незаконного увольнения с работы или потери прописки, или после того, как начинали разоблачать коррупцию среди местного партийного и прочего начальства. «Жалобщики» писали по всем инстанциям, лично генсекам, подавали заявления в суды, нигде не находя ожидаемую справедливость. Если такая деятельность затягивалась надолго, то у КГБ лопалось терпение — и «чумовозка» отвозила лечить «жалобщика» в психбольницу. Там пациент получал какой-нибудь экзотический диагноз, вроде «кверулянтства» или поставленного в витебской психбольнице колхознику Ивану Карейше «мании жалоб» (1980 год).

Ну и, в конце концов, можно было вообще ничего не делать, не говорить и не писать. Можно было попасть в психушку по совершенно невероятному поводу. В апреле 1974 года бывшего политзаключенного Анатолия Пономарева заперли в психбольницу № 3 в Ленинграде только потому, что в СССР собирался приехать Ричард Никсон, а Пономарев мог попытаться с ним встретиться. Как Пономареву удастся добраться до президента США, чекистские умы не занимало.

Впрочем, Пономарев был не единственным. В Москве на время визита, ставшего «большим шагом по пути политики разрядки международной напряженности», в больницу Кащенко отправили сына знаменитого актера Крючкова — Николая Крючкова-младшего, — известно и о других пострадавших от политики разрядки[100].

На время Олимпиады 1980 года в городах, где проходили соревнования, по грубым подсчетам, госпитализировали не менее двух тысяч человек. Точное число не известно, но только в Киеве на Олимпиаду в психушках оказались 320 новых «пациентов»[101]. Госпитализировали и жителей других городов, если те пытались поехать в Москву — ну или если чекистам так казалось.

Отсидевший восемь лет с 1956 года ленинградский инженер Юрий Левин попал первый раз в психбольницу за письмо с протестом против оккупации Чехословакии. Перед очередным съездом КПСС в 1971 году он уже ничего не писал, но на всякий случай на все время съезда его отправили в психушку.

Каждый советский юбилей по всей стране сопровождался волной госпитализаций. Перед 60-летием Октябрьской революции в психбольницы безо всяких причин попали бывший политзаключенный Михаил Кукобака (Могилев), Владимир Веретенников и Галина Кукарских (Ленинград) — известно только о них, реальное число госпитализированных по стране должно исчисляться сотнями.

На советские праздники «неблагонадежных» регулярно госпитализировали превентивно, забирая из дома за пару дней до даты. Как рассказал Кудрин, перед праздниками на столе у дежурного врача под стеклом лежал приказ Вулиса: «Госпитализировать при доставке милицией независимо от состояния» — и далее шел перечень фамилий.

«Независимо от состояния» периодически госпитализировали самарского художника П. Он устраивал политические «арт-акции» — пусть такого слова еще и не существовало. Дом П. был расположен на улице, по которой с площади после демонстрации счастливые трудящиеся брели пешком домой — пока еще не ходил транспорт. П. сшил себе черную фуражку-сталинку и длинные красные трусы. Таким образом одетый, в ясный майский день он выходил на балкон третьего этажа и оттуда радостно трудящимся салютовал. Чекисты художественную ценность перфоманса не оценили и стали перед праздниками регулярно запирать П. в психбольницу.

Перфоманс в советское время был, конечно, экстремальным видом спорта. Дирижер хора из Полтавы Александр Молодецкий вместе с друзьями всего лишь слушал западные радиоголоса. Чтобы это прекратить, домой к нему явился наряд милиции, пригласивший: «Поехали с нами слушать „Голос Америки" и „Свободу"». В психбольнице слушать «голоса» не получилось. Как описывал Молодецкий, «лечили галоперидолом, серой [102] и еще какими-то нейролептиками, от которых я стал инвалидом II группы». На том злоключения Молодецкого не кончились — через восемь месяцев прямо из полтавской психбольницы его отправили в Днепропетровскую СПБ.

На этом повороте открывается еще одна из тайн карательной психиатрии. Психбольницы были местом предварительного заключения. Эта спецоперация проводилась в три хода. Сначала диссидента госпитализировали в «административном порядке» и в психбольнице нейролептиками быстро доводили до невменяемого состояния. Вторым ходом возбуждалось уголовное дело — о чем ни сам обвиняемый, ни его родственники не знали. Проводились допросы свидетелей, экспертизы — все документы подписывал выбранный КГБ «свой» адвокат. Самого обвиняемого никто не допрашивал — показания «душевнобольного» ценности не имели.

Затем человека предъявляли экспертизе. Сам «пациент» принимал ее за обычную врачебную комиссию, даже не подозревая, что экспертиза — судебно-психиатрическая. Она делала неизбежное заключение о «невменяемости», после чего третьим ходом через какое-то время проходил заочный суд, а потом «пациента» отвозили в СПБ, сам он даже не знал, куда и зачем.

Все это упрощало уголовный процесс до крайности, которая ни Кафке, ни даже Сталину не снилась. Иозефу К. сначала объявили о возбуждении уголовного дела, он что-то пытался делать, чтобы повлиять на его исход. У заключенного в психбольнице не было даже этого знания. Он с самого момента госпитализации был уже бессловесный и лишенный прав unperson.

Таких политических дел было много. Тот же Коля Кислов, лежа на вязках в психбольнице, не имел понятия о том, что был уже обвиняемым, и не знал, за что.

В мае 1969 года к Владимиру Борисову «психбригада» приехала прямо на работу, откуда увезла в психбольницу (между делом медики Борисова обыскали и отобрали самиздат). До ноября его перекидывали из одной психбольницы в другую — а после заочного суда отправили в Ленинградскую СПБ.

К инженеру из Донецка Алексею Никитину санитары явились через три дня после того, как Никитин дал интервью двум американским корреспондентам. Вкололи через одежду укол и увезли в психбольницу. Уже через пять недель Никитин оказался в Днепропетровской СПБ (1981 год) — редкие «тройки НКВД» двигались с такой скоростью. Через три года Никитин умрет в донецкой психбольнице от рака, так и не увидев свободы.

В 1984 году, уже после освобождения, я разыскивал «пропавших» по психбольницам политзаключенных и написал сестре Алексея Никитина в Донецк. Сестра ответила кратким письмом: Дорогой товарищ Давыдов, благодарю вас за письмо. К сожалению, новости плохие. Мой любимый брат Алексей скончался 21 января. Больше я ничего не могу писать, потому что даже сейчас они не оставляют меня в покое.

Независимо от того, какими воротами политзаключенный приходил в психбольницу, все госпитализированные потом оказывались примерно в одинаковых условиях. По умолчанию, их отправляли в «буйные» отделения со строгим режимом.

Фактор случайности и удачи — как и вообще в жизни — играл важную роль. В столицах и крупных городах был шанс попасть к вменяемому психиатру — а еще лучше к хитрому, как Вулис, главврачу, умевшему играть по правилам игры «и нашим, и вашим». Тогда принудлечение легко превращалось в фарс, ибо все всё понимали.

Вячеслав Игрунов «обнаглел» до такой степени, что на принудлечении в одесской психбольнице завел себе собственный ключ от дверей и расхаживал, как вольный. Однако даже в столицах это не было правилом. До того, как в ленинградской больнице № 3 Анатолий Пономарев попал к «наивному» врачу Марине Войханской, он уже побывал в руках других психиатров, которые довели его галоперидолом до «стеклянного» состояния.

Обычно это и было нормой, и весь срок принудлечения политических держали в «буйных» отделениях — где, как и в камере № 11 Первого отделения СПБ, наказанием было уже само соседство с тяжелыми душевнобольными. Припадки, ссоры, насилие санитаров, драки — все это приходилось наблюдать 24 часа в сутки. Не было это и безопасным.

В московской психбольнице № 15 Валерии Новодворской сломали две пары очков и облили раз кипящим чаем. В Тольяттинской психбольнице художник Михаил Зотов получил от душевнобольного удар металлической кружкой в глаз. Глаз ослеп, позднее процесс атрофии нерва постепенно перешел и на второй. Для художника это было трагедией — большей, чем для Бетховена глухота.

Однако куда большей угрозой, чем душевнобольные, в «буйных» отделениях были санитары. Эта работа была неблагодарной и плохо оплачивалась, санитаров никогда не хватало, так что набирали всякий сброд, включая и бывших уголовников. Нередко отсидевший «принудку» уголовник вскоре возвращался в отделение — но уже в качестве санитара.

Санитары зарабатывали тем, что продавали пациентам водку, пили сами, развлекались избиением душевнобольных — ну или устраивали между ними гладиаторские бои. Иосиф Бродский вспоминал: Обычно серу [103] колют буйным, когда они начинают метаться и скандалить. Но кроме того, санитарки и медбратья таким образом просто развлекаются. Я помню, в этой психушке были молодые ребята с заскоками, попросту — дебилы. И санитарки начинали их дразнить. То есть заводили их, что называется, эротическим образом. И как только у этих ребят начинало вставать, сразу же появлялись медбратья и начинали их скручивать и колоть серой[104].

Православному верующему Василию Шипилову в красноярской психбольнице приходилось прятаться от санитаров во время молитвы. Иначе, заметив это, санитары начинали его бить (1979 год).

Как описывал свое заключение в ленинградской психбольнице Юрий Ветохин: Первое, что меня поразило в вольной психбольнице — это мат, который буквально «висел в воздухе». И мат исходил не от больных, а от персонала. Нередко случалось, что старшая медсестра становилась в одном конце коридора, а другая сестра — в другом конце, и они начинали разговаривать (не ругаться, а именно разговаривать) исключительно матом, да еще таким скверным, какой я и в тюрьмах-то слышал не часто.

Ветохин знал, о чем говорит, — он отсидел девять лет по тюрьмам и СПБ.

Михаил Зотов пробыл в психбольнице один год, все это время ему запрещали рисовать — подобные запреты в психбольницах были нормой. В стационаре сочинского психдиспансера у Михаила Жихарева отобрали очки — без них он не мог ни читать, ни писать. (Чтобы Жихарев совсем ничего не читал и не писал, его еще и кололи сульфозином с аминазином.) Первым делом после госпитализации отобрали очки и у члена «Группы за установление доверия между СССР и США» Натальи Леонтьевой — при зрении минус восемь диоптрий.

Леонтьеву госпитализировали «в административном порядке» — но за два месяца ей пришлось пройти все круги психиатрического ада. Стычки с душевнобольными женщинами во взрослом отделении, где оказалась 16-летняя девочка, утомительные дневные бдения — больным запрещалось находиться в палатах от обхода до ночи, так что они слонялись по коридору, пока не падали[105]. И конечно, нейролептики — аминазин, после которого Леонтьевой пришлось делать срочные процедуры по реанимации: она потеряла сознание, давление упало до угрожающего уровня. И все это — за попытку участия в демонстрации «за мир» (1985 год). Примерно до такого же состояния довели Льва Конина, которого выписали в 1965 году спешно из свердловской психбольницы в полумертвом состоянии.

Сексуальное насилие над душевнобольными тоже было нормой. Им приходилось удовлетворять сексуальные потребности санитаров за пару папирос или конфет, а иногда и просто под угрозой избиений «за так». В этом спорте участвовали и врачи. Олег Соловьев в Ставропольской краевой психбольнице с удивлением узнал, что психиатр «приглашал в вечернее время в кабинет молодых больных-мужчин и под видом „нового приема диагностик" брал у них сперму» [106].

Отношение врачей было, по меньшей мере, хамским. В калужской психбольнице врач Валентин Яковлев заявил политзаключенному Юрию Титову: «Я тебя, антисоветчика, долечу. Я из тебя настоящего дурака сделаю». И действительно, сделал для этого все возможное — назначил Титову галоперидол, аминазин и модитен-депо.

Уже в перестройку брянскому экоактивисту Андрею Бертышу объяснили:

Будешь заниматься политикой — будем лечить. И показали как. Как делают инсулиновый шок, электросон. Электросон — это когда ток пропускают через мозги. Инсулиновый шок — это когда искусственно вызывают состояние комы, как у диабетиков[107].

Врачи по максимуму старались изолировать политзаключенных от окружающего мира. В ленинградской психбольнице имени Кащенко Сергею Пуртову было запрещено видеться с посетителями, не приходившимися ему родственниками (1980 год), к Конину друзья тоже на свидания не допускались. Родственников в Ленинграде у него не было, хорошо хоть разрешали забирать от знакомых передачи с продуктами.

Это было даже очень «либерально». Врача-фтизиатра Николая Плахотнюка заставляли отказываться от присылаемых денежных переводов и посылок (1980 год). Фактически это был стандартный тюремный режим, только к нему еще добавлялись нейролептики.

Часто «буйные» отделения не выводили на прогулку — даже во дворики. Если и выводили, то политзаключенным выходить запрещалось. Они так и сидели по полгода-год, не видя неба и солнца.

Для кого-то из политзаключенных общая психбольница была санаторием, для кого-то просто другим отделением СПБ, а для кого-то она становилась чем-то вроде «мертвецкой». Так умер Николай Ганьшин, не дойдя из приемной психбольницы даже до отделения. В 1982 году в новошахтинской психбольнице от инфаркта скончался Валентин Соколов, талантливый поэт, просидевший полжизни по лагерям и СПБ, — свой последний срок он отбывал за «клеветнические» стихи. Соколов поэтическим чутьем свою смерть предвидел и написал любимой женщине:

Уже в 1989 году — на самом гребне перестройки — в психбольнице под Нижним Тагилом умер от инфаркта кандидат экономических наук Валериан Морозов. Арестован Морозов был при Брежневе в 1982 году, шесть лет пробыл в Казанской СПБ.

А в 1987 году в благовещенской психбольнице у Егора Волкова обнаружится рак легких. Он проведет еще полгода в психбольнице без лечения, Егорыча выпишут — и через полгода он умрет.

Сколько умерло еще — мы не знаем.

Един Ты, Господи, веси…

Суров закон или нет, но это закон. Ровно через шесть месяцев состоялась комиссия по отмене принудлечения.

Проходила она в кабинете Byлиса, расположенном в дореволюционном одноэтажном здании. Во времена Чехова здесь, должно быть, находились комнаты самих врачей — по крайней мере обстановка была вполне домашней: глубокие мягкие кресла, стеллажи с книгами, большой стол с обязательной зеленой лампой.

Присутствовали все врачи, которые видели меня за полгода в психбольнице, — заведующий Первым отделением, Мона Лиза — Александр Васильевич — и Кудрин. Чуть поодаль в кресле расположился «психиатр в штатском» с узнаваемой чекистской папочкой в руках — неизвестный мне молодой блондин, что было объяснимо: чувствовалось, что он недавно начал служить в КГБ. Чекист особо не шифровался и даже не стал толком надевать соответствующий мизансцене белый халат, просто набросил его на плечи. Правда, за все время комиссии он не произнес ни слова.

Как, собственно, и остальные. Говорил и задавал вопросы только Вулис. Было жарко, в открытые окна тянулся сладкий запах цветов, по кабинету летал заблудившийся шмель — разве что если только он не прилетел намеренно получить здесь психиатрическую помощь. Вопросы были те же самые, которые уже приходилось по несколько раз выслушивать в СПБ, — и на каждый из них была домашняя заготовка-ответ.

На вопрос, считаю ли себя больным, отвечал, что не психиатр, поэтому не возьмусь ставить сам себе диагноз. На откровенно провокационный вопрос, буду ли в дальнейшем писать «клеветнические сочинения», тоже отвечал домашней заготовкой: если вернуться в прошлое, то так бы я делать не стал. Было что-то еще о планах на будущее, что звучало нелепо. Мое будущее было записано в папочке, лежавшей на коленях у сидевшего здесь же чекиста, — так что и спрашивать об этом надо было его.

Ответы всех удовлетворили, Мона Лиза, по обыкновению, улыбался. Заведующий Первым отделением, правда, сохранял недовольную серьезность, молоденький чекист столь же серьезно изображал начальство — начальством он и был. Пару раз Вулис бросал на него взгляд и, убедившись в отсутствии реакции, продолжал говорить что-то дальше со своей обычной снисходительной улыбкой.

Реакция публики показывала, что спектакль ей понравился — пусть все и понимали условность постановки. Выступавший на сцене актер считал, что дурит публику, публика же отлично понимала, что ее дурят, но — как и в театре — это ее вполне устраивало.

Возвращаясь в отделение, чтобы сбросить напряжение, я сделал несколько кругов по периметру больницы. Ночью не спалось. Было жарко, душно, донимали комары и офицер-танкист, который храпел и периодически вскрикивал во сне — ему снился Афганистан.

Мне тоже часто, пару раз в месяц, снилась СПБ. Кажется, сны были и цветными и черно-белыми. В них было только два сюжета — день первый и день последний. В «черно-белом» сне я снова сидел у еле теплой батареи в надзорке Первого отделения, и на голову мне капала холодная вода с потолка. В «цветных» я возвращался в Шестое отделение, меня встречали Егорыч, Шатков, Саша Проценко, Кислов — и мы на радостях пировали консервами. Во сне радость была объяснима. По каким-то необъяснимым причинам было известно, что скоро — то ли через две недели, то ли через два месяца — меня все равно должны были освободить.

«Звездный скиталец» Джека Лондона во сне вырывался из замкнутых стен в другое, свободное пространство. Меня сны почему-то утягивали, наоборот, в тюрьму.

Тюрьма существовала и в реальности, не отпуская. Весной я получил письмо от недавно освободившегося зэка. Он написал по просьбе Егорыча и сообщал, что вскоре после моего освобождения в феврале в СПБ появился еще один труп. Во Втором отделении два санитара прицепились к заключенному «за язык», вывели его в туалет, где забили насмерть. В СПБ все крутилось на кругах своих.

Санитара-убийцу отправили из СПБ на зону. По слухам, в той же зоне сидел брат убитого, так что и санитар недолго оставался живым. Что было с его убийцами, неизвестно — скорее всего, этот сюжет повторял известную по Агате Кристи считалку про десять негритят.

В ночь после комиссии в голову лезла всякая липкая муть. Проваливаясь в дрему, я снова оказывался в СПБ. В какой-то момент поймал себя на том, что думаю о чем угодно, только не о свободе. Прошло целых полгода, но я так и остался заключенным психиатрической тюрьмы.

Стоял июльский полдень.

Солнце висело в зените, слепило и оглушало.

Было жарко. Я сидел на остановке автобуса, прямо у входа на территорию психбольницы. Скоро на машине должны были приехать родители, чтобы забрать меня, а главное — расписаться в истории болезни в том, что они получили меня домой в отпуск. Принудлечение еще не было снято. Кажется, не была назначена даже дата суда, но если суд, отправивший меня в ад, был чистой формальностью, то и отпускавший назад, в мир живых, теоретически должен был быть тем же самым.

Вулис формальностей соблюдать не стал и в ответ на просьбу мамы отпустить меня из больницы на день рождения до первого августа легко согласился это сделать. Свое решение он, конечно, согласовал с КГБ, и все говорило о том, что чекисты не менее моего хотели окончания этой долгой истории. Видимо, письма из Amnesty International доставляли им сильный дискомфорт. Так впервые в жизни мои желания совпали с желаниями советской политической полиции.

Это можно было бы записать как победу — купленную ценой патологического упрямства, страданий, времени жизни и потерь. Воистину, моя победа над КГБ была пирровой.

Улица была абсолютно пуста. По другую сторону проезжей части без всякого тротуара шли ряды сталинских двухэтажных домов. Эти дома были построены вскоре после войны как временное жилье, но ничего не бывает в России столь постоянным, как «временные явления». Подрастало уже третье поколение людей, ютившихся в этих мрачных пещерах среди всепроникающей вони канализации. Жильцы старались хоть как-то украсить свою жизнь, и под окнами чьи-то старательные руки огородили скромные цветнички с подсолнухами и мальвой. Между ними с тихим кудахтаньем бродила стайка худых кур.

Внутри у меня царила та же пустота, что и на улице. Я пытался прочувствовать новое ощущение свободы — но его не было. «Свобода приходит нагая» — написал Хлебников. Так и я был почти нагим, потеряв изрядно здоровья, лучшие годы молодости, ну и главное — Любаню.

Я пытался думать о том, что теперь делать и как жить. Ничего не складывалось.

Кошмар СПБ нависал. Я знал, что где-то там, в Благовещенске, в душной камере сидит Егорыч, сидят Бородин, Шатков и Кислов, — и ничего не мог сделать. Разве что только пытаться им помочь.

Знал, что я уже не я. Знал, на что был способен, если меня довести голодом, холодом, нейролептиками. Это была реальность, и из нее уже не выйти.

У меня не было ничего. Ни жены, ни любви, ни дома — ибо это не дом, куда в любой момент могут прийти какие-то грубые мужики и увести тебя оттуда на несколько лет. Не было надежды на лучшее — была только злость.

Я не знал, что буду делать дальше. Не знал, что через два месяца снова поеду в Москву, где заберу из Фонда помощи политзаключенным списки политзэков. И мы будем писать им письма и слать посылки.

Не знал, что еще через три месяца за мной явится участковый милиционер, который заставит подписать предупреждение о «необходимости трудоустройства в месячный срок» — пусть меня никуда на работу и не брали.

На две недели я устроюсь ночным сторожем общежития ГПТУ — чем обману КГБ. Потом Аркаша, получивший выездную визу в Израиль, освободит мне место ночного сторожа самарской синагоги. Однако тоже до поры и до времени, пока мой бывший сосед-пироман не попытается поджечь дом-музей Ленина. После чего я вылечу с работы и из синагоги.

А потом мой старый знакомый из самарского КГБ — уже не капитан, а подполковник — Валерий Дымин вызовет меня на конфиденциальную беседу в скверик около здания КГБ и скажет открытым текстом: «Мы знаем, чем ты занимаешься. Так что, если не хочешь снова ехать на Восток, езжай на Запад».

К тому времени я уже буду полностью доверять советской власти и знать, что если она обещает отправить тебя на Восток, то точно так и сделает. Посему запросил у Аркаши необходимый вызов и эмигрировал — к вящему удивлению всех отказников, ибо тогда не уезжал никто.

Потом будет Вена, Сахаровский конгресс в Лондоне, лекции для Amnesty International в Голландии, Германии, Австрии. Будет эмиграция в США, работа на Радио «Свобода» в Мюнхене, Вашингтоне и Нью-Йорке.

Потом будет комфортная жизнь в США, работа программистом в солидных компаниях, и самое безумное решение жизни — вернуться на родину. Где все будет сначала хорошо, а потом — погружение в путинскую муть. Задержания, слежка, новая эмиграция — и невыносимая легкость бытия. Быть апатридом, не принадлежать ни одной стране, ни одному народу.

Ибо, по большому счету, я все равно остался там, в СПБ. Отечеством Пушкина был Лицей, моим стала тюрьма. Ненавистное, нелюбимое — но другого уже не будет и нет.

Тюрьма никогда не кончается. Это знает каждый заключенный.