В 1944 г. по дороге в школу в Криклвуде моя мать услышала, как в небе летит «Фау-1». Она бросилась ничком на мостовую. Какая-то случайность определила, что вокруг нее будет идти дождь из стекла и щебня, но она выживет, чтобы передать эту историю.

От нее этот рассказ услышали мои сыновья. Если нам повезет, то в 2094 г. один из них сможет рассказать собственным внукам о том, что он знает, каково было пережить взрыв «Фау-1» в Лондоне 1944 г., потому что ему рассказала об этом их прапрабабушка – полтора века в истории одной семьи.

Попробуйте сами. Семь долгих поколений, подобных этому, – короткая очередь на регистрацию в вечность, общение старых и молодых, – и вот мы уже присутствуем на битве при Гастингсе.

Прошлое постоянно нашептывает нам на ухо, пусть мы порой и не хотим его слушать, и формирует нашу личность. Учитывая современное состояние Англии, нам следовало бы знать себя лучше. Итак, с чего же начать? Что ж, мы с точностью почти до часа знаем, когда Англия возникла из археологии и вступила в историю.

На рассвете 27 августа 55 г. до н. э., примерно пятнадцать долгих поколений назад, у Эббсфлита в Кенте появился флот, которым командовал не кто-нибудь, а Юлий Цезарь.

К 55 г. до н. э. в Риме уже много лет ходили смутные слухи о загадочной земле за пределами Европы, населенной людьми, которых греки называли претаниками или бретаниками. Она была известна главным образом как источник олова – жизненно важного металла, с помощью которого можно было превратить медь в латунь или бронзу. Финикийские купцы, контролировавшие этот привлекательный торговый маршрут, держали свои секреты при себе, так что, когда Цезарь вторгся на остров с территории только что завоеванной Галлии, он знал лишь то, что бритты ведут дела с галлами, что здесь можно найти олово и что ближайшая область этого острова называется Кантион.

Юго-Восток в 54 г. до н. э. уже изменился; культура белгов по обеим сторонам Ла-Манша во времена Цезаря

Флот Цезаря за одну ночь пересек Ла-Манш, но не смог найти подходящей стоянки; попытка высадиться в районе Эббсфлита была встречена таким ожесточенным сопротивлением, что римляне не продвинулись дальше берега. Новую попытку он предпринял на следующий год. На этот раз ему удалось достичь долины Темзы – этого было достаточно, чтобы убедиться, что так называемые британцы вовсе не единый народ.

В глубине острова издавна жило благоденствующее население, в то время как приморская часть (прибрежный северо-восточный регион) была заселена сравнительно недавно пришельцами из страны белгов. Вождь белгов незадолго до вторжения стал в каком-то смысле верховным правителем в Британии. Современные археологи действительно выделяют в то время на Юго-Востоке Британии культуру Эйлсфорд-Сворлинг и культуру племени атребатов, тесно связанные с галльскими белгами.

Геология, география и климатические условия обеспечивают го-Востоку режим постоянного благоприятствования

Цезарь и его армия не задержались на острове, но правящие слои Британии были устрашены. Всего через тридцать лет после вторжения греческий автор Страбон уже описывал Британию фактически как римскую провинцию, вожди которой приезжали с дарами на Капитолий. К 43 г. н. э. император Клавдий решил, что регион достаточно богат для того, чтобы вновь вторгнуться в него и как следует обложить налогом.

При этом Клавдия интересовали лишь те племена, которые уже были в состоянии чеканить монеты и пользоваться ими. Границы земель этих племен не были проложены по случайности. Они соответствовали границе так называемого юрского раздела, где молодые песчаники, глины и меловые почвы уступают место более древним сланцам и магматическим породам.

К 100 г. Юго-Восток был мирной, процветающей колонией. Ее обитатели, как писал историк Тацит, – родственники галлов. Далее к северу жили племена явно германского происхождения, а западные народы были родственны иберам. В это время римляне, как впоследствии и почти все правители Юго-Востока, решили, что, раз они контролируют самую богатую часть острова, нужно подчинить и все остальные племена.

Они потерпели неудачу. В регионе, известном ныне как Шотландия, жители сопротивлялись так успешно, что римлянам пришлось откатиться за оборонительные валы, которые можно увидеть и сегодня. Современный Уэльс и север Англии всегда управлялись и облагались налогами силой, размещенной на наконечнике копья. Римская цивилизация в Британии, по сути, размещалась только на юге Англии. Подлинной романизации подверглись лишь районы вдоль крупных дорог, которые вели к северному бастиону, Йорку, и соединяли важнейшие гарнизоны – Карлеон и Честер (контуры этой последней дороги практически соответствуют современной западной границе Англии). Таким образом римляне, до прихода которых жители Юго-Востока и так отличались от соседей, сделали эти различия еще более явственными.

«Именно на плодородных долинах Юго-Востока и сосредоточились латинизированные бритты – на той мирной, гражданской земле, где почти не встретишь марширующих когорт, где было множество римских городов и вилл и где римская цивилизация достигла пика своей привлекательности».

Джордж Маколей Тревельян

Ла-Манш не отрезал Британию от остальной Римской империи, но, напротив, обеспечивал взаимосвязь. От Британии было «рукой подать до Галлии» (по Тациту) через «очень узкий пролив» (по Аммиану), который можно пересечь «примерно за восемь часов» (по Страбону). Когда на Рейне в 359 г. случился голод, будущий император Юлиан Отступник даже не пытался привезти зерно по суше из ближайшей Галлии. Вместо этого он построил 800 кораблей, отправил их в Британию и «после короткого путешествия в изобилии обеспечил людей», как писал историк Зосим.

Но к концу III в. этот морской путь подвергся угрозе со стороны людей, чьи потомки в один прекрасный день станут называть себя англичанами.

Появляются саксы

Историк Флавий Евтропий пишет, что в 286 г. «франки и саксы» наводнили Ла-Манш. Это первое письменное упоминание о «саксах». На борьбу с ними был отряжен успешный генерал Марк Аврелий Караузий. Однако вскоре Караузий провозгласил себя императором и создал на обоих берегах пролива недолговечное государство при поддержке тех самых франков и саксов, которых его отправили разбить. Вполне вероятно, что римские укрепления, до сих пор сохранившиеся на юго-восточном побережье Британии, восходят к его правлению.

В 367 г. саксы вместе с пиктами, скоттами и франками приняли участие в «большом варварском заговоре», который ставил целью полное разрушение Римской Британии. Имперская власть была временно восстановлена, но в 383–384 гг. римские войска покинули Британию, отправившись на войну с другими римлянами. Последний великий римский военачальник Стилихон вернул в Британию легионы и в 399 г. восстановил подобие порядка.

Монета Караузия, конец III в. Частная коллекция

Документальных свидетельств с того времени сохранилось очень мало, но среди них есть один просто потрясающий – Notitia Dignitatum, список военных и таможенных должностей Римской империи. Упоминаются в нем и войска на укрепленном берегу Юго-Восточной Британии, возглавляемые comes litoris Saxonici – «владетелем Саксонского берега». Это единственное упоминание «Саксонского берега». Никто не знает точно, что это значит, потому что документ сохранился только в поздних копиях на варварской латыни. Однако все остальные войска в Notitia именуются в честь местного населения, а не потенциальных противников, что дает серьезные основания предположить, что еще в 400 г. побережье Ла-Манша было заселено вспомогательными войсками саксов, находящихся на римской службе, и их семьями. Эта гипотеза поддерживается и археологическими свидетельствами.

Первая известная английская трехмерная фигурка из Спонга, Восточная Англия. Археологи не сомневаются в ее германском происхождении; она найдена на кладбище, «самые ранние захоронения которого относятся к 400–420 гг.»

Раннее присутствие саксов может объяснить, почему другие народы Британии называли – и все еще называют – всех англичан саксами (sassenach, saesneg), хотя вскоре за саксами последовали и другие племена. Но как же их называть? Термин «англосаксы» будет изобретен лишь примерно через 450 лет (при Альфреде Великом), а название Englalonde, к которому восходит современное England, появляется только в начале Х в. «Племена, которые впоследствии будут именоваться англичанами» – точно, но неуклюже. Так что мы станем называть всех германских переселенцев англами, хотя это и неисторично. Впрочем, важнее понять, почему они появились.

Вторжение или приглашение?

Римские легионы навсегда покинули Британию в 407 г. ради сражений в бесконечных гражданских войнах. Обитатели Южной Британии обнаружили, что, хотя они платят налоги, их никто не защищает, так что «приняли решение отпасть от империи и отказаться от римских законов» (по Зосиму). Единственным источником для реконструкции последующих событий остается сочинение римско-британского монаха Гильды Премудрого «О погибели Британии» (ок. 540 г.). На латинском языке он пишет, что его сограждане сожалели о своем необдуманном разрыве с империей и возносили к римлянам ставшую широко известной последнюю мольбу о помощи – «Плач бриттов» (ок. 450 г.).

«Варвары гонят нас к морю, гонит море к варварам; мы зарезаны или утоплены между этими двумя родами погибели!»[2]

Но эти варвары не были саксами. Гильда вообще не упоминает о германских племенах в это время. Смертельными врагами цивилизации в Британии были два чуждых народа: скотты с северо-запада (в том числе из Ирландии) и пикты с севера, приплывавшие на кораклах[3]. Поскольку Рим помочь уже не мог, романизированные бритты обратились к другим европейцам.

«Тогда бритты послали весть в Рим и просили у римлян помощи против пиктов, но не получили ничего, поскольку те воевали с Аттилой, королем гуннов. И бритты тогда обратились к англам и просили о том же знатных людей из их народа»[4].

«Англосаксонская хроника»[5]

Англы не вторгались. Они были приглашены из Европы, чтобы спасти римско-британскую цивилизацию от доморощенных варваров. В обмен им предложили землю в самой богатой части острова.

«Король Вортигерн дал им земли на юге-востоке своих владений с условием, чтобы они сражались против пиктов. Они сделали это и повсюду одержали победу»[6].

«Англосаксонская хроника»

Однако вскоре англы выбрались за пределы анклава. Ничего особенного в этом не было. В течение всего V в. во время упадка Римской империи по Западной Европе бродили германские воины, прежде составлявшие основную силу римской армии, а ныне ставшие частью Великого переселения народов. Однако на Юго-Востоке Британии все же произошло нечто особенное.

Уникальность ситуации

Во всех остальных районах Европы германцы приходили, видели, побеждали – и ассимилировались. Но в Англии – и только в Англии – они полностью заменили собой ту культуру, которую нашли во время своего появления. В этом уникальность ситуации с Англией. Это объясняет, почему современные англичане ничего не понимают в языке своих ближайших соседей-валлийцев, зато вполне могут расшифровать германское ругательство, относящееся примерно к 850 г.: hundes ars in tino naso, что означает, разумеется, hound’s arse in thine nose (лошадиную задницу тебе в нос).

Так почему германские переселенцы остаются германцами только в Англии? Частично это произошло потому, что Британия к тому времени уже находилась в упадке и превратилась в землю, управляемую местными вождями, которых Гильда Премудрый называет тиранами. Пришедшие англы нашли одни лишь развалины. Не увидев ничего, что можно было бы перенять, они остались верны собственной культуре. Это удалось им благодаря другому важному фактору – морю. Ла-Манш не защищал Британию, а, напротив, делал возможным ее полное завоевание. Повсюду в Европе германские завоевания были делом вооруженных дружин, состоявших только из мужчин. Все племя целиком, включая стариков, кормящих матерей, маленьких детей, не могло пережить длинные переходы по суше на враждебной территории. А вот англы могли за день-два морем отправить целые кланы на Саксонский берег, где их ожидали удобно построенные и хорошо знакомые римские порты.

«Известия об этом вместе со слухами о плодородии острова и о слабости бриттов достигли их родины, и вскоре оттуда отплыл много больший флот со множеством воинов, которые соединились с теми, кто уже был на острове, в непобедимую армию»[7].

Беда Достопочтенный, «Церковная история народа англов», ок. 731 г.

Во всех других землях холостые германские воины женились на местных женщинах, что позволило уцелеть романским языкам и христианству. Англы же взяли своих женщин с собой, так что они остались англами и язычниками.

Загадочная история исчезающего языка

Англосаксонское завоевание было столь полным, что в современной Англии уже нет никаких следов того языка, на котором говорили в Римской Британии, кроме разрозненных фрагментов вроде счета овец на севере Англии: yan-tan-tethera («один-два-три» на кельтском) или hickory-dickory-dock («восемь-девять-десять»). У викторианцев, хорошо знакомых со случаями безжалостной расовой колонизации, не было никаких сомнений в том, что это значило.

«Те, кто сражался с нашими предками, были убиты, а те, кто покорился, были обращены в рабов… Ты, наверное, скажешь, наши предки были жестокими и порочными людьми… Но в конце концов все вышло как нельзя лучше».

Эдвард Фримен, «Древнеанглийская история для детей», 1869 г.

Однако современная наука утверждает, что по большей части ДНК современных англичан унаследована от жителей Римской Британии.

«Большая часть населения Восточной, Центральной и Южной Англии состоит из единой, сравнительно гомогенной генетической группы [то есть жителей Римской Британии] со значительным влиянием англосаксонских переселенцев (10–40 %). Это дает основания полагать, что англосаксы смешивались с местным населением, а не заменяли его собой».

Из статьи «Тонкая генетическая структура населения Великобритании» (The Fine-Scale Genetic Structure of the British Population), Nature, 2015 г.

Итак, в Англии жители Римской Британии уцелели, но перешли на другой язык, как впоследствии сделало подавляющее большинство жителей Уэльса, Шотландии и Ирландии.

Уэссекские договоры

Гильда Премудрый рассказывает об успешном сопротивлении местных жителей во главе с романизированным бриттом Амвросием Аврелианом, которого последующие писатели пытались отождествить с королем Артуром. В любом случае археология и здравый смысл подсказывают, что при продвижении с юго-востока англы сталкивались с серьезным сопротивлением. В конце концов, бритты, которых англы называли waelisce или waehla (от германского слова со значением «романизированные», к которому восходят и названия Валлония и Валахия), держатся на крайнем западе по сей день: их страна называется Уэльс, а язык – валлийским.

Очевидно, что в Уэссексе бритты и потомки римлян сопротивлялись так активно, что заключили определенные договоры с англами на самом высоком уровне. Некоторые имена в генеалогии монархов Уэссекса звучат определенно по-кельтски: Кердик, Кэдвалла, Кенвал, Келин. Первый великий английский историк Беда Достопочтенный (ум. 735) пишет, что Келина (который привел свое племя в 577 г. к великой победе над гэльскими вождями при Деорхаме близ Бата) его подданные (то есть, возможно, местные жители – waelisce) называли Кевлином.

Карта названий рек Кеннета Херлстона Джексона. Зона 1 была завоевана к 500 г. и полностью англизирована. Зона 2 была завоевана к 600 г., и здесь многие реки до сих пор носят кельтские названия, что предполагает присутствие бриттов. Зона 3 – завоевание не закончилось до 700 г., и тут даже мелкие речушки имеют доанглийские названия. Это подразумевает, что население изменилось мало. Зона 4 сопротивлялась до последнего (как Корнуолл) или продолжает удерживать рубежи (как Уэльс)

Интересно, что сохранились законы уэссекского короля Ине («Правда Ине» – ок. 700 г.). В них показано, что он правил двумя народами: waelisce считались гражданами второго сорта, однако все же были защищены законом, а некоторые из них даже были крупными землевладельцами и по положению превосходили и свободных англов, владевших землей (таковых было на самом деле только 5–10 %). Самое удивительное, что Ине упоминает cyninges horswealh, то есть королевскую валлийскую кавалерию. В церкви Девы Марии в Уэрхеме свидетельство того, что богатые потомки бриттов и римлян продолжали существовать, высечено в камне – пять надгробий с надписями на явно кельтском языке, сделанными не ранее чем через 350 лет после прихода англов. Таким образом, римско-бриттское население равнинной Британии не было уничтожено и не вымерло. Вместо этого они вслед за своей элитой приняли образ жизни англов, а вместе с ним и язык. Практически с самого начала переход к образу жизни англов был не расовой колонизацией, а политическим выбором – безусловно сложным, но все-таки выбором[8].

После 600 г. этот выбор стал значительно менее серьезным для покоренных автохтонных народов, потому что сами англы быстро отказывались от языческого германского мира. Рим возвращался.

Библия и книжный мир

Все английские клирики со времен Беды обожают историю о том, как примерно в 590 г. папа Григорий увидел несколько мальчиков на римском рынке рабов. Когда ему сказали, что это англы, он пошутил: «Прекрасное название, ведь у них ангельские лица». После этого для обращения англов в христианство был отправлен итальянский епископ Августин. Эта миссия не состоялась бы без помощи франков, которые к тому времени уже около века были христианами. Дочь их короля Берта незадолго до этого вышла замуж за Этельберта Кентского. Сначала он отказался переходить в христианство, но согласился передать Берте римский мавзолей в Кентербери, чтобы Августин устроил там первую церковь для англоговорящих.

К 601 г. Этельберт уже передал церковь Августину – или франкам, или своей жене – и крестился. Заодно он изложил законы своей страны в письменном виде. В них отмечалось привилегированное положение церкви в обществе и исключительно подробно перечислялись штрафы за различные акты насилия и жестокости (12 шиллингов – за отрезанное ухо; 50 шиллингов – за выдавленный глаз; 12 шиллингов – за изнасилование служанки из благородного дома… но всего 6 шиллингов – за изнасилование служанки простолюдина). То было начало новой цивилизации.

Эти законы были написаны на древнеанглийском языке. Уникальный случай, ведь все континентальные германские нации изложили свои законы на престижной латыни. В Англии же почти никто уже не говорил по-латыни, так что повседневный язык получил чудесную привилегию быть записанным в момент зарождения грамотности. Вплоть до норманнского завоевания из всей Западной Европы только в Англии пользовались для управления собственным языком.

Этельберт был бретвальдой (верховным королем) Англии, так что его пример оказался заразителен. Следующий бретвальда, король Восточной Англии Редвальд, остался язычником, но согласился дополнить свой пантеон христианским святилищем. Многие считают, что именно он и похоронен в великолепном корабле-захоронении в Саттон-Ху, где среди бесценных сокровищ местные языческие украшения соседствуют с престижными импортными предметами христианского культа.

Вперед, воины Христовы!

Церковь поставила задачу искоренить английское язычество, и в 655 г. скончался последний английский языческий король, Пенда из Мерсии. Теперь предстояло решить, какая ветвь христианства победит на острове. Кельты и некоторые англы с севера страны предпочитали остаться независимыми от Рима и придерживаться собственных обрядов. Но большинство английских епископов предпочитали не порывать с континентом. На соборе в Уитби в 663–664 гг. епископ Уилфред отстоял свою точку зрения, задав вопрос: «Кто хранит ключи от рая?» Никто не мог отрицать, что это святой Петр, покровитель Рима.

На подготовленный плацдарм хлынули представители многонациональной армии Христа, которых возглавляли грек Феодор Тарсийский и африканец Адриан Кентерберийский. Они показали, что решительно настроенные новые элиты могут легко изменить даже самые укоренившиеся верования простецов. Всего за одно поколение англичане отказались от древнего обычая хоронить своих мертвецов с пожитками, которые могли бы понадобиться в посмертной жизни.

«Практика богатых захоронений была резко прекращена в 670–680-е гг. Исчезновение подобных обрядов точно соответствует пребыванию Феодора Тарсийского в должности примаса… Это гораздо более радикальная смена погребальных традиций у основной массы населения, чем считалось ранее».

Из статьи «Объяснение завершающего этапа ранних англосаксонских погребальных традиций» (Explaining the end of Early Anglo-Saxon funerary traditions), Current Archaeology, 6 ноября 2013 г.

Пребывая в эйфории от победы над местными язычниками и кельтскими еретиками, английские христиане видели себя героическими воинами папского престола. Самая древняя из сохранившихся Библий на латыни – великолепный Амиатинский кодекс, подарок папе от Кеолфрида, учителя Беды (642–716); монахи из Джарроу купили две тысячи телят только для того, чтобы сделать пергамент для книги. Святой Бонифаций (675–754) возглавил обратное вторжение англов в Германию; он все еще был способен общаться с германцами без переводчика и добился неплохих результатов, прежде чем все же принял мученическую кончину. Алкуин из Йорка стал самым доверенным политическим советником Карла Великого. Поразительно, но их личная переписка сохранилась, донеся до нас советы английского церковника, обращенные к великому королю франков, воссоздавшему в 800 г. Римскую империю.

Великое разделение

К концу VIII в. англы достигли пределов своей экспансии в Британии. На севере могущественное королевство Нортумберленд было разбито пиктами при Нектансмире (685). На западе мерсийцы во главе с королем Оффой предпринимали в 778–784 гг. отчаянные попытки полностью подчинить себе валлийцев, но потерпели неудачу. Тогда они насыпали огромный вал, чтобы предотвратить кражи скота и заодно обозначить границу, которую патрулировали легкие отряды.

«Вал Оффы – крупнейший, самый впечатляющий и наиболее законченный, специально построенный памятник средневековой культуры в Западной Европе».

Министерство культуры, массовой информации и спорта, обращение в ЮНЕСКО

За два года до норманнского завоевания границы между англами и их соседями уже были практически такими же, как сейчас. Также была заметна и граница между Севером и Югом внутри самих английских племен. Беда, писавший около 731 г., упоминает реку Хамбер девять раз, и всякий раз в том контексте, что эстуарий Хамбера «отделяет северных англов от южных».

Где именно Беда проводил ту же границу далее на западе, сказать сложно – не в последнюю очередь потому, что на современные Ланкашир, Чешир, Шропшир и даже Херефордшир все еще претендуют валлийцы. Со временем, однако, в роли промежуточной границы внутри самой Англии в народном сознании была утверждена река Трент.

«Традиционной символической границей между Севером и Югом стала река Трент… знаменитое северное самосознание восходит еще ко временам Беды Достопочтенного».

Андреа Раддик, «Английская идентичность и политическая структура в XIV веке» (English Identity and Political Culture in the Fourteenth Century), 2013 г.

Церковь официально признала это разделение еще при жизни Беды: в 733 г. была надолго установлена двуглавая структура английской церкви с кафедрами в Йорке и Кентербери. То же сделали и юристы: в хартии 736 г. Этельбальд Мерсийский назван «королем всех провинций, которые обычно называются Южной Англией (Сутангли)».

Юрский раздел, определивший судьбу Римской и не-Римской Британии, ограничил также и английские завоевания. А вскоре эти культурные различия между областями Англии еще усилились.

Выживает только Юг

Викинги нападали на всю Северо-Западную Европу и однажды даже разграбили Пизу, так что не приходится удивляться разграблению Саутгемптона (840) или Лондона (842). Однако в 865 г. огромные силы викингов вторглись в Нортумбрию и Восточную Англию и убили местных королей. Мерсия пала частично. Англия больше не подвергалась грабительским рейдам – она была захвачена. После битвы при Чиппенхэме, выигранной викингами благодаря засаде, последний король англов Альфред Уэссекский вынужден был бежать.

«Никогда прежде Британия не ведала такого ужаса, какой познала теперь, после появления язычников. Никто не подозревал, что грабители могут приходить из-за моря»[9].

Алкуин, 793 г.

Однако Уэссекс короля Альфреда проявил феноменальное упорство, – возможно, причиной было то, что государство практически в равной степени опиралось на элиты пришлых англов и автохтонных романизированных бриттов. Воспоминания сельских жителей с легкостью охватывают пару веков[10]. Возможно, Альфред, возводивший свой род к королю Кердику, мог рассчитывать на поддержку местного населения в решающий момент в большей степени, чем другие короли англов.

Так или иначе, Альфред смог мобилизоваться, вооружить подданных и разбить данов в битве при Эддингтоне в том же 878 г. Вождь данов Гутрум принял крещение и подписал Уэдморский договор, а затем мир Альфреда и Гутрума.

Импортирование Англии

Теперь Альфред хотел объединить все английские племена – англов, саксов и прочих. В молодости он дважды побывал при дворе каролингских франков в Ахене, где Карлом Великим (при поддержке Алкуина) была сформирована симметричная структура организации и светской власти и церковной. Альфред ввез эту структуру в Англию.

В модернизированной Англии короля Альфреда, как и у франков, короли могли стать королями лишь с согласия церкви, каковое давалось во время ритуала коронации. В политике Альфред тоже перенимал франкские методы. Результатом стало появление новой высшей имперской аристократии.

«Общая клятва верности, приносимая королю… очевидным образом восходит к каролингскому законодательству».

Крис Уикхэм

Чего Альфред не импортировал, так это латынь в качестве юридического языка. Он не мог этого сделать. Он сам признавал, что по обе стороны Хамбера просто не осталось достаточно умеющих читать на латыни. Однако уникальная традиция управления при помощи законов на древнеанглийском языке подразумевала, что люди, умевшие читать на древнеанглийском, все еще оставались.

«Я вспомнил, как сильно по всей Англии упало знание латинского языка, однако многие умеют читать по-английски».

Письмо Альфреда епископу Вустерскому

Предполагают, что «Англосаксонская хроника» появилась по приказу Альфреда. Его стремление объединить всех англичан в момент суровой необходимости привело к тому, что в Англии сохранилась уникальная особенность: законы и исторические хроники писались на языке простых людей.

Альфред не забывал и о данах в Англии. Это позволяет объяснить загадку, возникшую в самом начале истории английской литературы. Почему действие «Беовульфа», великого национального эпоса англосаксонской Англии, происходит в Скандинавии? Все дело в том, что «Беовульф» был идеальным проводником новой политики Альфреда. Языческий героический рассказ о событиях, произошедших в Скандинавии со скандинавскими героями, при этом написанный и декламируемый на английском языке, эксплуатировал идею великого древнего англо-скандинавского наследия, общего для всех. И в тех, и в других общинах выше всего расценивалась личная преданность элит королю.

Заимствованная у франков политика Альфреда Уэссекского принесла успех. В 886 г. он отвоевал Лондон у данов и принял совершенно новый титул: Rex Anglorum Saxonum, или Rex Angul-Saxonum (король англов и саксов). На нескольких монетах он назван просто королем англов – Rex Anglo. Он создал первый королевский флот, трижды самолично выходя в море на кораблях, построенных по собственному проекту. Согласно «Англосаксонской хронике», корабли Альфреда были почти в два раза длиннее, более высокими, быстрыми и устойчивыми.

К моменту своей смерти в 899 г. Альфред создал англоязычную версию самой передовой политической цивилизации в Европе и стал cyning ofer eall Ongelcyn butan ðæm dæle þe under Dena onwalde wæs («королем всей Англии, кроме той части, где правили даны»). Правда, часть эта была довольно велика. Различия между Севером и Югом, заметные еще при Беде, значительно увеличились после прихода викингов, а также под их управлением. Культурный Север в то время достигал столь южных областей, как долина Темзы, определенно включая в себя и Восточную Англию. Английские топонимы до сих пор помогают определить политические границы на момент смерти Альфреда.

Объединенная Англия, подчиненная Британия?

При наследниках Альфреда Уэссекская династия наконец-то объединила Англию. Его сын Эдуард Старший и дочь Этельфледа Мерсийская отвоевали Восточную Англию и «Пять городов» в регионе Мидлендс. В рамках кампании по объединению Англии в 920 г. был наконец-то построен мост через Трент. В 927 г. сын Эдуарда Этельстан занял Нортумберленд. Впервые в истории всеми англами и данами на острове Великобритания правил один король.

«Этельстан, великий завоеватель, обеспечивший столь прекрасный результат, стал известен как создатель чего-то совершенно нового и великолепного: единого королевства, впоследствии получившего на языке проживавшего там народа название Englalonde, то есть Англия».

Том Холланд, «Этельстан: Создание Англии» (Athelstan: The Making of England)

Появилась современная Англия. И тут же возник центральный камень преткновения английской и британской истории, существующий и до наших дней. Политически единая Англия явно была доминирующей силой на острове. Так что же, правитель Англии должен править и всем островом? В 937 г. Этельстан обозначил свои претензии на это в битве, которая казалась потомкам настолько великой, что англы вспоминали о ней и через двести лет: у Брунанбурга он победил шотландского короля Константина II, короля Стратклайда Оуэна I и викингского правителя Дублина Олафа Гутфритссона (чьи родичи незадолго до того правили Йорком). Автор «Англосаксонской хроники» ударяется в героическую поэзию, изображая битву как кровавую кульминацию всей английской истории, а на монетах Этельстан именуется королем всей Британии. Четыре сестры короля были выданы замуж в королевские семьи на континент. На момент его смерти в 939 г. Англия была крупной европейской державой, претендующей на обладание всем островом Великобритания.

Монета Этельстана. REX TO BR = Rex totius Britanniae (король всей Британии). IX в. Частная коллекция

Бенедиктинский поворот

Однако вскоре после смерти Этельстана викинги отвоевали сначала Йорк, затем Нортумберленд, затем «Пять городов». Еще через пятнадцать лет войны Англия оказалась снова разделена между братьями-королями Эдвигом (на юге) и Эдгаром (на севере), пока Эдвиг не умер в 959 г. Эдгар решил купить мир, передав шотландцам самое северное английское королевство Лотиан. Оно так никогда и не вернулось обратно.

Эдгар укрепил свое правление благодаря очередному привозному из Франкского государства институту – бенедиктинским монахам, и они провели реформу церкви, сделав ее незаменимой помощницей королей. В 973 г. в Бате архиепископ Дунстан разработал новую церемонию коронации, которая лежит в основе коронации британских монархов и в наши дни. Вскоре после этого – согласно новым бенедиктинским хронистам – короли Уэльса и Шотландии посетили Эдгара в Честере и принесли ему оммаж.

На самом деле Эдгар даже не правил всей Англией. В его законах прямо упоминаются только англы. Среди данов же дела должны были решаться по тем законам, какие они сами сочтут наилучшими. Огромный кусок Англии – Денло – по-прежнему управлялся людьми, говорившими на своем языке, имевшими собственные законы и феодальные отношения. Это сыграло свою роковую роль: буквально через поколение после смерти Эдгара в 975 г. Англия оказалась колонией Дании.

Упадок и разрушение англосаксонской Англии

После Эдгара остались два несовершеннолетних сына от разных матерей. Остались также знатные люди, оскорбленные богатствами и властью, перепавшими бенедиктинцам. Это стало предпосылкой для множества проблем.

Старший сын Эдуард был коронован, но в 978 г. неосмотрительно посетил свою мачеху Эльфтриту в замке Корф и был убит ее слугами – даже спешиться не успел. Трон занял собственный сын Эльфтриты Этельред Неразумный (прозвище скорее стоит переводить как «дурной совет», так как оно дано по аналогии с переводом его имени «благородный совет»), при регентстве матери.

Осознав, что в политике англов началась кровавая смута, викинги почуяли новые возможности. После того как первые набеги получили очень слабый отпор, последовали более массовые нападения. Древнеанглийская поэма «Битва при Молдоне» (991) рассказывает, что предводитель англичан и его воины вели себя подобно героям «Беовульфа», бросая вызов викингам и сражаясь до смерти, но не предавая своего военачальника.

Однако английские барды воспевали Молдон, потому что на самом деле эта битва была исключением. Север и Восток страны были более родственны викингам, чем Уэссекской династии, что сделало невозможным эффективное общенациональное сопротивление. Вместо того викингам платили дань – данегельд, чтобы обеспечить их отступление. Неудивительно, что они приходили вновь и вновь. Политика умиротворения развратила английское общество, Этельред посылал собирать налоги своих приближенных, которые взимали деньги и для себя, так что средств на данегельд уже не хватало. Неудивительно, что «Англосаксонская хроника» в эти годы постоянно сетует: планы противостояния данам провалились из-за предательства.

Этельред сделал все же один храбрый стратегический шаг, который привел в движение колесо истории, решившее судьбу Англии англов. Даны часто использовали для набегов порты, принадлежавшие нормандскому герцогу Ричарду, чьи предки, тоже викинги, поселились на этих землях лишь за 90 лет до этого. Чтобы привлечь нормандцев на свою сторону, Этельред в 1002 г. женился на сестре Ричарда Эмме Нормандской.

Обеспечив себе альянс с нормандцами, Этельред попытался решить извечную английскую проблему с данами. В ноябре 1002 г. он приказал перебить всех данов, живших среди англов[11]. Это привело к катастрофе, потому что среди погибших была сестра Свена, короля Дании. Набеги на Англию с тех пор стали официальной политикой датского государства, а размер данегельда существенно вырос.

Когда Свен в 1013 г. самолично возглавил вторжение, население Денло продемонстрировало свои истинные пристрастия. Характерно, что оседлое датское население Англии авторы «Англосаксонской хроники» по-прежнему называли войском. Этельред, Эмма и их сыновья бежали к ее брату. Члены английской королевской семьи стали изгнанниками в Нормандии.

«Воистину: этот мир приближается к своему концу»

Так в 1014 г. сказал епископ Вульфстан в своей знаменитой «Проповеди волка»[12]. И действительно, для Англии англов близился конец. Когда Свен в 1014 г. умер, Денло естественным образом поддержало его сына Кнута. На юге Витенагемот (союз мудрецов) постановил известить Этельреда в Нормандии, что его готовы принять обратно – но только если он согласится править более праведно, чем прежде.

Это поистине переломный момент. Витенагемот не оспаривал династические права Этельреда, но его представители настаивали, что он должен править праведно. Этот пассаж спустя века будет цитироваться в доказательство того, что короля Англии всегда выбирал парламент на определенных условиях. Этельред согласился, переправился через Ла-Манш вместе с Эммой и вернулся к власти (хотя, разумеется, только на Юге страны).

Англия стала полем битвы соперничающих викингов, поскольку Этельред пригласил норвежского короля Олафа помочь отразить нападение Кнута. Согласно норвежскому сборнику саг «Круг земной», люди Олафа обвязали якорными канатами опоры Лондонского моста и обрушили его. Кнут бежал в Данию, а Англия вновь обрела английского короля. К сожалению, им вновь оказался Этельред. Он вскоре взялся за старое: его приспешники начали убивать оппозиционно настроенных представителей знати.

В 1016 г. Кнут предпринял новое вторжение. Тем временем Этельред наконец-то умер. Теперь Кнут грабил проанглийский Юг, а Эдмунд Железнобокий, сын Этельреда, обрушился на продатский Север. Несколько битв не изменили расклада сил, так что Кнут и Эдмунд договорились разделить Англию между собой.

Граница между Севером и Югом совпала с естественной: Эдмунд получил Уэссекс (включая Лондон), а Кнут – северные регионы. В том же году Эдмунд умер, и Кнут унаследовал всю Англию, которая стала центром его панскандинавской империи.

Данификация Англии Кнутом

Кнут хотел узаконить свое правление, а Эмма Нормандская, вдова Этельреда, желала вновь заполучить трон, так что они поженились. В рамках брачного договора сыновей Эммы вновь отправили за Ла-Манш под присмотр ее брата герцога Ричарда.

«С момента брака Эммы и Кнута Нормандия стала играть ключевую роль в английской политике».

Дж. Р. Грин

Тем временем Кнут занялся безжалостной зачисткой английской аристократии. Несколько человек лишились головы, а их тела публично сбросили с лондонских стен. Остальные места при дворе заняли представители датской или норвежской знати.

События 1014–1016 гг. будут впоследствии часто упоминаться в спорах об английской конституции

Этот датский завоеватель стал первым королем, официально называвшим свое государство Англией. Он пообещал соблюдать законы Эдгара, но, в отличие от самого Эдгара, который признавал, что они распространяются только на английскую часть, Кнут заявил, что законы применяются «во всей Англии» – и к данам, и к англам в равной степени. Это значило, что законным королем Англии становились не по праву крови или силы, а посредством следования существующему законодательству: закон создавал короля, а не наоборот.

Сначала Кнут правил при помощи датских эрлов, таких как Сивард (его как убийцу Макбета обессмертил Шекспир). Однако за последующие двадцать лет один англичанин, Годвин, все же убедил датского короля в своей преданности. Он стал эрлом Уэссекса и даже женился на дальней родственнице Кнута. Его сын и наследник, наполовину датчанин, звался Гарольдом Годвинсоном на скандинавский манер.

Как и во времена Этельстана, единство Англии продержалось ровно до тех пор, пока не умер могущественный правитель. После смерти Кнута в 1035 г. Хардекнуда (его сына от Эммы) поддержали эрл Годвин и «все самые знатные люди Уэссекса», в то время как «таны к северу от Темзы» выступили за Гарольда Заячью Лапу (его сына от первой английской жены Эльгифу). Два сына Эммы от Этельреда, Эдвард и Альфред, в это время находились в безопасности, скрываясь в Нормандии.

Когда Хардекнуд внезапно умер на одном из пиров в Ламбете в 1042 г., трон без борьбы занял Эдуард Исповедник. После 26-летнего правления данов Англия вновь получила (наполовину) английского короля.

Первый франкоязычный король Англии

Эдвард почти всю жизнь провел за Ла-Маншем под защитой своих родственников по материнской линии. Он усвоил нормандскую культуру, и его родным языком был французский.

Бездетность короля была одновременно его слабостью и единственной силой, так как позволяла стравливать друг с другом партии возможных наследников. Для начала он предотвратил датское вторжение, пообещав, что если он умрет без наследников, то Англия достанется королю Дании. После этого он сразу же женился на дочери эрла Годвина (хотя Годвин убил его младшего брата Альфреда), чтобы укрепить свои позиции на Юге страны. Затем он решил уравновесить партию своих новообретенных родственников, пригласив на остров сторонников своей матери. В «Англосаксонской хронике» они ни разу не названы нормандцами. Они всегда остаются французами, поскольку выделяются прежде всего языком.

К 1050 г. у древних стен Лондона уже создавалась мощная франкоговорящая опора короля – рядом с Вестминстерским аббатством, первым английским зданием, выстроенным в заимствованном романском стиле. Важнейшее архиепископство Кентерберийское было отдано нормандцу. Другие французы привнесли новейшие европейские военные технологии, которые поразили писца «Англосаксонской хроники».

«Огромный насыпной земляной холм, увенчанный большой деревянной башней и окруженный деревянным забором. Все это было настолько новым и удивительным, что монах даже не смог подобрать слова для описания этого сооружения. В итоге он остановился на слове, которое использовали сами иноземцы: castle (замок)».

Марк Моррис, «Замок: История зданий, которые сформировали средневековую Британию» (Castle: A History of the Buildings that Shaped Medieval Britain) Престолы

В 1051 г. члены клана Годвина подняли вооруженное восстание против нормандских пришельцев. Эдвард сыграл на трениях между Севером и Югом, призвав с Севера на помощь эрла Сиварда и эрла Леофрика со множеством людей. Кратковременный союз короля, нормандцев, валлийцев и северных эрлов изгнал клан Годвина из Англии. Согласно одному источнику, в это время Вильгельм Нормандский лично посетил Англию, где ему пообещали трон.

В 1052 г. эрл Годвин вернулся с подмогой и заставил Эдуарда отправить в изгнание большинство нормандцев. За последующее десятилетие влияние клана Годвина только усилилось. К 1064 г. его представители, ведомые наполовину даном Гарольдом, уже контролировали не только Уэссекс, то есть почти всю Южную Англию, но и Север, где укрепился брат Гарольда Тостиг. Однако затем позиции Гарольда решительным образом были ослаблены двумя событиями. Он каким-то образом оказался во Франции в гостях (или в плену) у герцога Вильгельма, где, согласно нормандской версии, дал клятву помочь Вильгельму стать королем после Эдуарда. Затем, в 1064 г., Тостиг столкнулся с мятежом к северу от реки Трент: против него выступили в союзе валлийцы и северные эрлы (как и в 1051 г., Юг вновь оказался один против всех). В результате Эдуард заменил Тостига эрлом Моркаром из клана главных соперников Годвинсонов. Гарольду пришлось подчиниться, что обострило отношения с изгнанным братом. Тостиг отправился в Брюгге с намерением вернуться в подходящий момент.

Когда Эдуард наконец-то умер, «последовали события, по сравнению с которыми “Игра престолов” покажется игрой утонченных стульчиков», как пишет историк Дэн Сноу. У Гарольда не было никаких прав на престол по крови, но Витенагемот все равно назвал его королем (что впоследствии подкрепило идею о том, что правитель избирается парламентом). Ему сразу же пришлось отправиться на Север, чтобы подавить восстание. Затем в небе показалась комета Галлея, смутившая разум людей, а Гарольд поспешил обратно на юг, понимая, что вторжение Вильгельма может случиться со дня на день.

Англия и Европа накануне нормандского завоевания

В это время вмешались политические силы Европы. Папа Александр II, итальянец по происхождению, стремился прорвать блокаду папства со стороны германского императора Генриха IV. Его поддерживали нормандские вожди Южной Италии, близкие родственники Вильгельма. В обмен на их услуги папа благословил вторжение Вильгельма.

Любой в Северной Европе знал, что даны буквально только что сумели завоевать богатую, но разобщенную Англию. Они стали стекаться под благословленное папой знамя Вильгельма, «чуя добычу, которую сулило завоевание Англии», как писал хронист Ордерик Виталий.

Судьбу Англии решило разделение Севера и Юга. Пока Гарольд ожидал вторжения Вильгельма, Харальд Суровый вместе со своими норвежцами соединился с Тостигом на реке Тайн (или, возможно, еще в Шотландии) и двинулся на юг. Северные эрлы, братья Моркар и Эдвин, старые противники Годвинсонов, выступили против них из Йорка и были разбиты при Фулворде, однако, в отличие от всех остальных вождей, пережили то лето, так что вполне вероятно, что их сопротивление было показным. После этого Йорк капитулировал без осады, и весь Север Англии признал норвежского короля.

Гарольду пришлось отвлечься от охраны южного побережья, где он ожидал вторжения Вильгельма. Он застал врасплох норвежцев, гревшихся на солнце у Стамфорд-Бриджа и якобы даже оставивших кольчуги на кораблях, и разгромил их. В битве погибли и Тостиг, и Харальд Суровый. Но буквально через три дня Вильгельм высадился в Певенси в Суссексе.

Битва за Англию

Витенагемот избрал Гарольда королем не по причине общенациональной всеанглийской поддержки, но потому, что он был великим военачальником Юга. Северные эрлы Моркар и Эдвин оставались в собственных твердынях, отказываясь соединяться с Гарольдом, в то время как Вильгельм и его нормандские войска встали лагерем на землях Уэссекса, грабя поселения и распространяя панику. Альтернативы у Гарольда не было: ему пришлось немедленно вступить с Вильгельмом в бой.

Гобелен из Байе. Гарольд – это определенно фигура справа, пронзаемая всадником, прорвавшимся сквозь стену щитов, а не рыцарь, пытающийся вырвать стрелу из глаза. Фрагмент сцены 57 (© Myrabella / 2011 Creative Commons)

Англо-скандинавские методы ведения войны, заключавшиеся в построении классической пешей стены щитов, роковым образом отстали от развития военного дела на континенте. При Гастингсе войска Гарольда стали первой крупной армией, встретившейся с новейшей тактикой, которая будет многие века доминировать в европейских войнах: все решала тяжелая кавалерия с копьями, зажатыми под мышкой всадников.

«Вторая половина XI века была ключевой эпохой в развитии этого нового метода использования кавалерии. [На гобелене из Байе] три рыцаря, готовых атаковать в начале битвы при Гастингсе, изображены с явно более тяжелыми копьями, чем у большинства остальных, причем подвесные элементы явно отклонили бы траекторию копья, если бы его вздумали бросить».

Морис Кин, «Кавалерия» (Chivalry)

Подробный и очень ранний нормандский источник утверждает, что за Гарольдом целенаправленно охотился отряд из четырех человек.

«Первый из четырех проткнул щит короля и его грудь, оросив землю фонтаном крови. Второй мечом отсек ему голову… Третий копьем истолок его внутренности. А четвертый отрубил его бедро и отвез на некоторое расстояние».

«Песнь о битве при Гастингсе», ок. 1067 г., на латинском языке Вильгельм Англо-Нормандский

Вильгельм достиг Лондона за шесть недель. Если бы Англия была хоть сколь-нибудь единой страной, она сплотилась бы и дала отпор. Но вместо этого элита сосредоточилась на собственном спасении. Когда Вильгельм подошел к ключевой переправе через Темзу в Уоллингфорде, местный английский начальник Вигод, один из самых могущественных людей в стране, просто отдал переправу без боя и прямо на месте выдал свою дочь замуж за нормандского рыцаря. Вильгельм дал понять, что если все будут поступать подобно Вигоду, то крайних мер принимать не придется. Перед вступлением в Лондон он издал так называемую «Хартию Вильгельма» на английском языке.

«Король Вильгельм приветствует… всех граждан Лондона, французов и англичан, равно дружески; и я сообщаю вам, что решил сохранить ваши законы и обычаи такими, какими они были при короле Эдуарде, что каждый сын будет наследником своего отца после его смерти».

Эрлам Моркару, Эдвину и Валтеофу было разрешено остаться на месте после выплаты крупных сумм. Коронация в Вестминстере была проведена по английскому обряду.

Когда родственники Гарольда Годвинсона вторглись в Англию из Ирландии, они не встретили достаточной поддержки. В 1067 г. обычные бристольские горожане удерживали город против Годвинсонов и за Вильгельма. На следующий год на стороне Годвинсонов выступил Эксетер, но после восемнадцати дней осады, которую возглавлял лично Вильгельм (в состав его армии входили уже и англосаксы), претенденты бежали, а город получил необыкновенно мягкие условия сдачи. Казалось, что вся Англия сможет стать подлинно англо-нормандской землей, как англо-датское королевство, существовавшее столь недавно. Однако на Севере, как всегда, все было иначе. Для начала Завоеватель пытался управлять регионом посредством уже укрепившихся там англо-датских кланов. Успеха это не принесло, и был назначен нормандский эрл. Северяне, которые в 1064 г. перебили людей Тостига, в 1069 г. выступили не лучше, уничтожив и нового нормандского эрла, и всех его людей. Затем они призвали датчан – народ, которого Вильгельм опасался на протяжении всего своего правления. Их драккары, как сказано в «Англосаксонской хронике», «были встречены нортумбрийцами и всеми людьми, ехавшими и шедшими огромной армией и чрезвычайно воодушевленными».

На этом терпение Вильгельма лопнуло, и он провозгласил политику «Опустошения Севера» – полного разорения северных земель, которая прошла настолько удачно, что через двадцать лет в «Книге Страшного суда» треть всего Йоркшира значилась как «пустошь».

Английская элита покидает Англию

В 1075 г. эрл Нортумберленда Валтеоф, последний англичанин с реальной властью, получил предложение присоединиться к внутринормандскому заговору против Вильгельма. В последнюю минуту он сообщил о нем Завоевателю, и переворот потерпел неудачу, во многом благодаря коренному английскому населению. Валтеоф, однако же, несмотря на свое признание, в 1076 г. был казнен. К тому времени английской военной элите уже нечего было предложить новой власти, так что ее представители массово покидали страну, чему способствовал и сам Вильгельм. На кораблях, число которых, согласно разным источникам, колебалось от 235 до 350, они уплыли сражаться за Византийскую империю и основали первую Новую Англию на полуострове Крым.

Первая Новая Англия

«“Сага о Ятварде”, созданная в Исландии в XIII веке, гласит: “Они назвали [свои города] Лондоном, Йорком и другими именами великих городов в Англии”… “Родным языком” варяжской гвардии до середины XIV века оставался английский».

Кейтлин Грин

Теперь, когда опасность со стороны англов миновала, у Вильгельма не было причины медлить с вознаграждением своих нетерпеливых приближенных. За следующие десять лет англичане были полностью ограблены – под юридическими предлогами, но в судах, где заседали нормандцы, а местные жители могли лишь отвечать на конкретные вопросы, да еще и прибегая к помощи переводчика. Процесс был запущен «Книгой Страшного суда» (1087) – это прозвище дали ей сами англичане, поскольку, как утверждалось, спорить с ее данными было так же бессмысленно, как на Страшном суде. На момент смерти Вильгельма лишь около 5 % английской земли находилось в английских руках.

«Небольшая вооруженная группа, говорящая на языке, непонятном для большинства населения, контролировала практически все земельные владения».

«Оксфордская история Англии» Великий вопрос

Отсутствие сопротивления со стороны англичан, которых было примерно в сто раз больше, чем нормандцев, поражало самих захватчиков. Два ранних англо-нормандских историка, родившихся от английских матерей, недоверчиво качали головой. Вильям Мальмсберийский (ок. 1095–1143) писал о «жалких провинциалах… столь слабых, что после первой же битвы они не смогли оказать сопротивление и попытаться добыть свободу». Ордерик Виталий (1075 – ок. 1142) характеризует англичан как любителей поесть и выпить, совершенно не интересующихся свободой. К счастью для английской гордости, отсутствие сопротивления все же имело серьезные причины.

1. КОНФЛИКТ МЕЖДУ СЕВЕРОМ И ЮГОМ. Ни один английский вождь, за исключением Этельстана, и то лишь ненадолго, никогда не мог мобилизовать всю страну.

2. ОТСУТСТВИЕ ЕСТЕСТВЕННЫХ ПРЕГРАД. Большая часть Южной Англии была практически идеальным пространством для новой непобедимой нормандской кавалерии.

3. ОТСУТСТВИЕ ФУНКЦИОНИРУЮЩИХ НАЦИОНАЛЬНЫХ ЭЛИТ. Английские элиты были развращены Этельредом, подверглись данификации при Кнуте, децимации при Гастингсе, а около 1076 г. и вовсе покинули страну.

4. СРЕДНЕВЕКОВЫЙ КЛИМАТИЧЕСКИЙ ОПТИМУМ. К 1100 г. средний англичанин был существенно выше англичанина 1000 г. Крестьянство не будет бунтовать с полными животами и амбарами.

5. ЦЕРКОВЬ. Некогда лишь она придавала подобие единства англосаксонской Англии. Теперь же она полностью перешла на сторону нормандцев.

6. ЦИВИЛИЗАЦИЯ. Англичане за десятилетия привыкли к кровавым битвам англов и данов. Уже после завоевания эрл Валтеоф убил за трапезой своих врагов – таких же англичан. Автор «Англосаксонской хроники», перечисляя вызванные жестокостью и жадностью деяния Вильгельма, напоминал английским читателям, что «все эти дела не должны затмевать добрый мир, который он установил в этой земле». Любой король, который сохранял закон и порядок, был лучше прежних.

Нормандцы впервые в истории сделали Англию сильной культурной единицей. Простолюдины из Нортумберленда и Кента с трудом понимали друг друга и в 1066 г., и через много веков после этого, но вся новая знать говорила на одном языке независимо от того, располагались их замки в Дареме или Девоне[13]. К моменту смерти Вильгельма Завоевателя они прочно держались в седле, говоря на своем забавном наречии, взирая на англичан сверху вниз и постоянно оборачиваясь на Францию. Таким положение дел оставалось еще очень долго.

Хронист Ордерик Виталий пишет, что, когда Вильгельм умирал во Франции, он терзался чувством вины.

Так что, хотя Нормандию он официально завещал старшему сыну Роберту, наследование английского престола оставалось открытым вопросом. Большинство нормандских аристократов выступали за единое королевство с Робертом во главе. Но у второго сына Завоевателя – тоже Вильгельма, по прозвищу Рыжий, – были другие планы. Он мигом переправился через Ла-Манш, чтобы первым успеть принести весть о смерти отца. Затем он воззвал к коренным англичанам.

За кем же, собственно, послал Вильгельм Рыжий? Мы не знаем, однако, судя по всему, среди покоренных англичан все еще должны были оставаться вожди. И они решили, что нормандский король, сидящий в Англии и просящий их о помощи, – меньшее зло, чем новое вторжение из Франции.

Существенная часть нормандцев в Англии тоже поддержала Вильгельма Рыжего. То было служилое дворянство – незнатные нормандцы, находившиеся на только зарождавшейся государственной королевской службе (настоящая знать подобную службу считала находящейся ниже своего достоинства). В Англии их было множество, потому что Вильгельм Завоеватель заменил весь управленческий аппарат. Они выступали за безболезненную передачу власти и потому поддержали Вильгельма Рыжего, который и так уже занял престол. В 1087–1088 гг. нормандцы из Англии уже нередко объединялись с англичанами против нормандцев из Нормандии, что было признаком зарождения подлинного англо-нормандского королевства.

Став королем, Вильгельм Рыжий в основном выкачивал из Англии налоги, необходимые для нескончаемых попыток завоевать Нормандию. Когда 2 августа 1100 г. он был убит якобы случайной стрелой, охотясь в Нью-Форесте вместе с младшим братом Генрихом, никто не оплакивал его гибель. Собственно говоря, тело короля несколько дней пролежало в лесу, в то время как, по тактичному замечанию Вильяма Мальмсберийского, «все были заняты другими делами». Генрих был определенно занят. Он первым делом поспешил в Винчестер, овладел королевской казной и на следующий же день объявил себя королем.

Вильгельм Рыжий сам показал наследникам, как полезны могут быть коренные англичане. Понимая, что прибытие старшего брата Роберта не за горами, Генрих сделал хитрый ход: он быстро женился на Матильде, правнучке Эдмунда Железнобокого и последней из потомков Уэссекской династии. «Англосаксонская хроника» (которую продолжали вести английские монахи) ликовала: новая королева происходила из самых настоящих англов, да еще из монаршего рода.

Некоторые представители нормандской элиты при дворе Генриха были не так довольны и за спиной называли короля с женой «Годриком и Годивой», высмеивая их склонность ко всему английскому. Однако стратегия в долгосрочной перспективе сработала. Когда Роберт в 1101 г. действительно вторгся в Англию из Нормандии, Генрих, как в свое время Вильгельм Рыжий, смог мобилизовать местных жителей. Судя по всему, он даже немного умел говорить по-английски, потому что Вильям Мальмсберийский пишет, будто король лично разъяснял своим новобранцам, как избежать второго Гастингса.

Роберту вновь пришлось отступить. Генрих точно знал, как важен союз с англичанами, потому что в 1103 г. назвал своего единственного сына Вильгельмом Аделином – от древнеанглийского титула «этелинг». Теперь уже казался возможным настоящий англо-нормандский союз, пусть и со значительным преобладанием нормандцев. Но тут произошло несчастье.

25 ноября 1120 г. Генрих отчалил в Англию из Барфлера. Семнадцатилетний принц Аделин следовал за ним на другом судне – «Белом корабле» – с группой развеселых молодых аристократов. Он решил обогнать корабль отца, но его судно наскочило на скалу почти у гавани и пошло ко дну, унося с собой наследника английского престола, наполовину англичанина.

«Белый корабль» идет ко дну. Ок. 1321. Британская библиотека. Cotton Claudius D. ii, fol. 45v; G70017–90

Новая надежда для Генриха забрезжила в 1133 г. Его дочь Матильда (названная в честь матери-англичанки) наконец-то родила сына, еще одного Генриха, от своего мужа Жоффруа Анжуйского. Однако пропуск целого поколения, да еще и по женской линии, неминуемо должен был быть оспорен родным внуком Вильгельма Завоевателя Стефаном Блуаским. Столкнувшись с перспективой вторжений из Франции со стороны конкурирующих претендентов сразу же после смерти Генриха I, англо-нормандская аристократия стала искать способы укрепить свое двусмысленное положение в Англии.

Присвоение английской истории

Они начали называть себя les Engleis, то есть англичанами. Конечно, они не имели в виду какого-то родства с настоящими англами. Новые «англичане» могли поднимать кружки с криком drinc heil! – но это был просто способ заявить о своих правах на землю: так и современный шотландский землевладелец зачастую знает по-гэльски только слово slainte! Они говорили только на французском, и разрыв между ними и покоренными местными жителями был непреодолим. «Бог избрал нормандцев, – писал типичный представитель les Engleis на латыни, – чтобы истребить английскую нацию».

Нормандцы стали переписывать кровавое английское прошлое, так что оно превратилось в латинские или французские рассказы о доблести и куртуазности. Их слушали за столом представители английской элиты через восемьдесят лет после нормандского завоевания.

Dunc parlat Kenut mult sagement / E dist: Edmund, un poi atent o sui Daneis e vus Engleis / E noz peres furent dous reis.

«Тут Кнут заговорил очень мудро и сказал: “Подожди, Эдмунд, я датчанин, а ты англичанин, и наши отцы оба были королями”».

«История англов», написанная в Англии около 1140 г.

Сейчас мы бы назвали это культурной аппроприацией. Франкоговорящие «англичане» утверждали, что даже история Англии принадлежит им. Самым влиятельным автором среди них был, безусловно, Гальфрид Монмутский, который сделал из Артура, военного вождя Темных веков, героя великого рыцарского эпоса. Гальфрид был первым неваллийским автором, который упомянул Мирддина, изменив его имя на Мерлин (возможно, дело в малоприятном сходстве с французским ругательством merde). Наиболее яркой особенностью английских захватчиков в хронике Гальфрида была склонность к предательству. Основная идея заключалась в том, что Британией должен править один король неанглийского происхождения, который обязан прежде всего подавлять мятежи на местах.

Это был своевременный совет. 25 ноября 1135 г., через пятнадцать лет после крушения «Белого корабля», Генрих I насмерть отравился миногами в Нормандии. Автор «Англосаксонской хроники» оплакивал его: «Он был хорошим человеком, и его боялись. В его правление никто не осмеливался причинять зло друг другу. Он принес мир благородным и простолюдинам». Англичане уже отчаялись избавиться от французов. Все, на что они могли надеяться, – это получить сильного англо-нормандского короля, настоящего Engleis, который бы имел какое-то отношение к Англии и сумел бы поддерживать закон и порядок.

Эти надежды не оправдались.

Пока Господь и его ангелы спали

Стефан Блуаский (племянник Генриха I) выиграл гонку через Ла-Манш, опередив соперничающую французскую группировку, состоявшую из дочери Генриха Матильды и ее сына Генриха Анжуйского (он же Генрих Плантагенет). Подобно Вильгельму II и Генриху I, Стефан решил добиться поддержки местных жителей, пообещав Лондону собственное собрание. Это была радикальная уступка, которую его нормандские приближенные расценили как слабость. Однако для несчастных англичан слабый франкоговорящий король, неспособный держать в узде сильную франкоязычную аристократию, был худшим вариантом.

«Предатели [то есть мятежные аристократы] понимали, что он [Стефан] – слабый, мягкий и добрый человек, который не будет вершить правосудие… Они тяжко обременили злосчастных крестьян работами в замках; когда же замки были построены, они населили их дьяволами и злодеями. Они отбирали у этих людей все их пожитки, днем и ночью, у мужчин и женщин, бросали их в узилище, [в поисках] золота и серебра, и пытали их, причиняя невыразимую боль… Они подвешивали их за ноги и коптили заживо».

«Англосаксонская хроника», 1137 г.

Тем временем подступали новые проблемы, которые впоследствии окажут глубокое влияние на английскую историю. У нормандцев и французов не было исторических поводов для конфликтов с шотландцами и валлийцами. Однако, овладев самой богатой частью Британии, они вскоре сочли, что должны завоевать и остальные регионы. Но у шотландцев и валлийцев, в отличие от англичан в 1066 г., были естественные препятствия и наследственные элиты. В битве при Криг-Маур в 1136 г. союзные валлийские правители уничтожили всю англо-нормандскую армию, которая не уступала по численности той, что торжествовала при Гастингсе. В этой битве были впервые массово применены длинные луки. Через два года шотландцы в ходе встречного вторжения дошли до Йоркшира, где были побеждены в Битве штандартов.

Это стало началом многовекового конфликта на валлийских и шотландских границах, который усугубил древние различия между богатым и покорным Юго-Востоком и остальными регионами Британии. В результате появилась супераристократия – так называемые пограничные лорды, которым английские короли доверяли контроль за спорными территориями и, по возможности, расширение границ государства. Вскоре они овладели всем Чеширом, Ланкаширом, Даремом, Шропширом, Вустерширом, Херефордширом и Глостерширом, а также большей частью Южного Уэльса. Почти постоянно пребывая в боевой готовности, они (в отличие от королей) могли в любой момент призвать готовых к бою людей.

В 1139 г. началось новое вторжение в Англию – как всегда, из Франции – под предводительством императрицы Матильды, выступавшей от имени своего шестилетнего сына Генриха. Страна на многие годы погрязла в гражданской войне и смуте. Порядок был восстановлен лишь благодаря событиям, случившимся во Франции. В 1152 г. сказочно богатая Алиенора Аквитанская развелась с французским королем и в тридцать лет вышла замуж за сына Матильды, Генриха Плантагенета, к тому моменту невероятно амбициозного 19-летнего юношу.

Века военного положения на северной и западной границах создали аристократию достаточно сильную, чтобы не подчиняться королям. Таким образом, уникальные свободы в Англии были во многом обусловлены постоянным сопротивлением валлийцев и шотландцев

На деньги Алиеноры Генрих переправился через Ла-Манш. В июле 1153 г. его армия встретилась с армией Стефана при Уоллингфорде – они встали на разных берегах Темзы, но битва не состоялась. В Европе XII в. рыцарская кавалерия переживала кризис: удары тяжелой кавалерии легко разили беспомощных пеших ратников, но, когда закованные в стальную броню всадники сталкивались лицом к лицу на общей скорости более 60 километров в час, это могло привести только к взаимному уничтожению. Церковь предложила сделку: Стефан сохраняет трон, но Генрих становится наследником.

Генрих II и королева Алиенора. С миниатюры «Филипп Август отправляет посланника, посланника принимают король и королева» в книге «Большие французские хроники», 1332–1350 (Les Grands Chroniques de France, 1332–1350). Британская библиотека, Royal F 43v

В течение года Стефан умер. Хотя Генрих в то время находился за границей, его уже так боялись, что он спокойно взошел на престол. «Англосаксонская хро- ника» выражает общее облегчение англичан, наконец-то получивших сильного короля, способного держать баронов «в страхе и в узде», однако возвращение порядка знаменовало собой конец древнеанглийской культуры. В течение почти трехсот лет писцы «Англосаксонской хроники» записывали историю своего народа. Ни одна другая западная нация не может похвастаться подобным. Но дни хроники подошли к концу. Генрих II был французом, даже не нормандцем, и правил большей площадью французских земель, чем сам французский король. Теперь политическое, общественное и культурное влияние из-за Ла-Манша стало непреодолимым. Хроника английской Англии была окончена.

«В 1154 г. английские монахи, писавшие “Англосаксонскую хронику”, навсегда отложили свою работу. История Англии англов завершилась».

Роберт Маккрам Самое французское место на земле

«По сути, французская литература начинается в англо-нормандской Англии».

Иэн Шорт, «Патроны и полиглоты» (Patrons and Polyglots)

Переживавшая расцвет культура, привнесенная с другого берега Ла-Манша, еще сильнее отдалила Южную Англию от остальных регионов острова. Генрих большую часть правления провел во Франции, а в Англии бывал главным образом на Юге.

Новая волна франкофонии оказала огромное воздействие на английских простолюдинов. Немногие уцелевшие представители древнеанглийской элиты окончательно отказались от своего языка и перешли на французский. Объяснение дает в своем «Диалоге о палате Шахматной доски» (ок. 1180) лорд-канцлер Ричард Фицнайджел.

«Англичане и нормандцы уже давно обитают вместе, женятся друг на друге и выходят друг за друга замуж; эти нации так переплелись, что трудно уже сказать (я говорю о свободных людях), кто из них англичане, а кто нормандцы»[14].

Это выделение имеет большое значение. К «свободным людям» относилось примерно 5–10 % коренного населения Англии. Только высокопоставленные англичане – вероятно, уцелевшие наследники некогда великих семей, сохранившие свои богатства благодаря сотрудничеству с новыми хозяевами-колонизаторами, – «переплелись» с нормандцами.

Почему выходцы из Нормандии были не против принять коренных землевладельцев в свой круг? На то были свои причины. Несмотря на существование писаного английского права, Вильгельм Завоеватель и его наследники считали новую колонию абсолютной tabula rasa с юридической точки зрения и пытались укоренить здесь феодальную систему, подразумевавшую, что вся земля знати взята в личный долг у короля и не обязательно может наследоваться.

Чтобы укрепить свои претензии на землю и защитить себя от загребущих королевских рук, представители англо-нормандской знати приняли примогенитуру – право наследования, согласно которому поместья и титулы передавались только первенцу мужского пола. Это было исключительно редким явлением: во всей остальной Европе титул, а вместе с ним все юридические привилегии наследовали все дети аристократа, дети этих детей – и так далее. В Англии примогенитура создала тесный круг богатых аристократов, чьи младшие сыновья и дочери не обладали ни землями, ни титулами и с точки зрения права ничем не отличались от простолюдинов. Естественно, эти отпрыски нормандских аристократов стремились остаться богатыми во что бы то ни стало – например, вступить в брак с потомками коренных англичан, поддержавших захватчиков. Это значило, что путь в англо-нормандскую элиту был открыт всегда. Во времена Фицнайджела наследник Госпатрика, последнего английского эрла Нортумберленда, женился на нормандке и принял ее фамилию де Невилл. Благодаря этому нормандка осталась богатой, а англичанин вошел в нормандскую элиту.

Колониальная Англия

К 1180 г. английская элита заслужила иное отношение со стороны своих хозяев, сумев резко перестроиться на французский язык и культуру. Это типично для любой колонии. В обычной стране дело обстоит так, как на рисунке справа.

Так было в большинстве европейских стран до Великой французской революции, а во многих – и до Первой мировой войны. Однако в любой колонии – римской, англо-нормандской или в колонии Британской империи – дела обстоят так, как на иллюстрации слева.

«Многие историки отмечают у английской элиты открытость, идущую из Средних веков, – сравнимо с Францией и Германией… С самых ранних времен они были готовы… принять новых людей в свой круг».

Дерек Сэйер, «Выдающаяся администрация: Образование английского государства и подъем капитализма» (A Notable Administration: English State Formation and the Rise of Capitalism), American Journal of Sociology, 1992 г.

Чтобы попасть во французскую элиту, уцелевшие представители английской элиты времен до нормандского завоевания должны были свободно говорить на французском во всех важных общественных и деловых ситуациях. Тем самым они демонстрировали свое отличие от английских простолюдинов.

«Разница между французским и английским языком стала приобретать сословный, а не национальный характер. На французском говорили военачальники и землевладельцы, на английском – солдаты и крестьяне… словом rusticanus пренебрежительно называли крестьянина, не знающего ни одного языка, кроме английского».

Джеймс Холт, «Колониальная Англия 1066–1215» (Colonial England 1066–1215)

Потребовалось больше века, чтобы осознать глубокие последствия событий 1066 г.: у английских простолюдинов – 90 % всего населения – не осталось собственных лидеров. Приобщившись к языку и культуре завоевателей, уцелевшая английская элита навсегда отгородилась от своих соотечественников.

Нет ни литературы, ни вождей, а шансы на выживание в вашей стране зависят от того, можете ли вы выучить язык захватчиков и разговаривать на нем. Ничего подобного никогда не случалось с другими западноевропейскими нациями. Если мы не обратим внимания на цену «входного билета» в правящие классы, установившуюся в Средние века, – а также на возможности, открывающиеся перед теми, кто мог и хотел заплатить эту цену, – мы упустим один из ключевых факторов, сделавших Англию такой, как она есть сейчас – не лучше и не хуже.

Французское влияние на английское законодательство

Вплоть до правления Генриха II в местных судах использовался и французский, и английский язык в зависимости от того, кто стоял перед судьей. Генрих изменил все, учредив Королевские ассизы – странствующие суды, которые должны были обеспечить быстрое отправление правосудия. В 1166 г. была принята Кларендонская ассиза (на латинском языке), где впервые появляется самый известный атрибут английского права – жюри, в которое избираются «двенадцать наиболее влиятельных рыцарей округи». Королевские ассизы оказались быстрыми и эффективными, так что они стали активно распространяться, причем делопроизводство в них велось всегда на французском языке. Таким образом, от поколения к поколению английские простолюдины, представ перед законом, получали явственное напоминание о том, что в собственной стране они стали гражданами низшего класса.

Генрих II (слева) лицом к лицу со своим могущественным архиепископом Томасом Бекетом. Из «Книги законов древних королей» (Liber Legum Antiquorum Regum). Британская библиотека, Cotton MS Claudius D. II, f.73

Король и Церковь

Единственным настоящим ограничителем королевской власти в средневековой Европе была Церковь. Генрих II считал, что нашел идеально покорного своей воле церковника в Томасе Бекете, англонормандце скромного происхождения, наделенном, однако, умом и талантом и сумевшем быстро подняться наверх в колониальной Англии. В 1162 г. Бекет стал архиепископом Кентерберийским. Но этот скромный функционер, заняв прочное положение в огромной общеевропейской организации, и не подумал повергать английскую церковь к ногам короля, а, напротив, стал защитником ее прав. В конце концов в 1170 г. у Генриха (как обычно находившегося в Нормандии) случился один из его знаменитых припадков ярости. Он орал: «Что за жалких трутней и предателей вскормил я на своей груди и в своем доме, почему они позволяют, чтобы какой-то низкорожденный священник так обходился с их господином?» В Кентербери тут же отправились четыре рыцаря и убили Бекета в его собственной церкви. Вся Европа ужаснулась, Генриха заставили принести публичное покаяние. Открытое столкновение в результате сложилось в пользу церкви.

Итогом этого эпизода стала могущественная и уверенная в себе английская церковь, тяготившаяся властью монарха и готовая (что было весьма необычно для Европы того времени) идти на союз с аристократией против короны. Сорок лет спустя этот фактор окажется решающим.

Слишком далекий остров

Генрих ввязался в политическую авантюру, которая будет веками оказывать отрицательное влияние на английскую политику. В 1169 г. валлийский пограничный лорд граф Пембрук по прозвищу Стронгбоу (Крепкий Лук) получил предложение принять участие в гражданской войне в Ирландии и в результате ряда успехов был уже, казалось, готов основать собственное англо-нормандско-ирландско-валлийское государство.

До того ни римляне, ни бритты, ни англосаксы, ни нормандцы не пытались завоевать Ирландию, но Генрих не мог этого стерпеть. Он самолично отправился в Ирландию в 1171 г. и потребовал принести ему феодальные клятвы, а затем назначил своего любимого четвертого сына Иоанна владетелем Ирландии. Теоретически Ирландия была завоевана еще до Шотландии и Уэльса, и Генрих собирался сделать Иоанна ирландским королем, если бы удалось привлечь на свою сторону папу римского. Однако местные ирландские короли оказали сопротивление, а Иоанн вызвал у всех ирландцев и нормандцев в Ирландии страшное возмущение, так что план пришлось оставить.

Тем временем старший сын Генриха Ричард восстал против отца с оружием в руках и совершал набеги на его французские владения, пока не был публично признан наследником (а частным образом проклят). В 1189 г. совершенно истощенный король, сумевший сделать Англию полностью французской, умер в своем настоящем отечестве, в Шиноне.

Дьявол на свободе

Ричард I писал стихи и на французском, и на нормандском наречии, умел читать по-латыни, но нет никаких свидетельств, что понимал по-английски, а не то чтобы говорить. Лишь семь месяцев своего десятилетнего правления он провел в Англии, которой пользовался только лишь как дойной коровой для Крестовых походов, распродавая королевские владения, чтобы наполнить золотом сундуки, в шутку приговаривая, что продал бы и сам Лондон, если бы только нашелся покупатель.

Когда все ресурсы короны закончились, чиновникам Ричарда пришлось вводить особые налоги и пошлины (таково современное историческое обоснование историй о Робин Гуде). Вскоре аристократия восстала против его низкорожденного местоблюстителя Гийома Лоншана. В 1191 г. Лоншан попытался покинуть страну, переодевшись бедной торговкой старьем. Его разоблачили после того, когда кто-то все же спросил, сколько стоит товар: канцлер Англии и епископ Эли не знал по-английски ни слова. Меж тем Ричард в ходе Крестового похода потерпел кораблекрушение и оказался в плену у императора Священной Римской империи. Император потребовал выкуп в 100 тысяч марок. Брат Ричарда Иоанн и французский король Филипп II предлагали 80 тысяч, чтобы оставить его в заточении, однако королевским чиновникам в Англии удалось найти полную сумму, так что его все-таки выпустили. 4 февраля 1194 г. Филипп послал Иоанну предупреждение: «Берегись, дьявол на свободе!»

Ричард, однако, простил Иоанна и последние пять лет своего правления занимался тем, что взимал с англичан еще больше налогов. После его смерти в 1199 г. Иоанн, который, будучи четвертым сыном, не мог иметь реальных шансов на престол, переправился через Ла-Манш с небольшой армией и провозгласил себя королем наполовину обанкротившейся Англии, хотя на самом деле первоочередные права на престол имел его несовершеннолетний племянник Артур Бретонский.

Дорога в Раннимид

Иоанн практически узурпировал власть, а Ричард оставил в наследство пустую казну, что ставило нового короля в слабое положение. Король Франции, используя Артура в качестве козыря, шантажировал Иоанна, требуя уступить территорию. Постепенно началась настоящая война, и, хотя Иоанн сумел похитить Артура (юноша впоследствии таинственным образом исчез), к 1204 г. он потерял все свои французские владения. Этот год можно считать датой появления чисто «английской» (Engleis) аристократии в Англии, которая, однако, по-прежнему говорила по-французски.

Схватка французской и англоимперской конницы в Бувине (1214). Фрагмент из «Больших французских хроник», Royal G VI f 343v

В течение десяти следующих лет Иоанн не оставлял попыток (предполагавших, как обычно, взимание налогов с англичан) вернуть свои утерянные французские земли. В 1214 г. он сделал ставку на решающую битву, союзником в которой стал император Священной Римской империи Оттон IV. Иоанн ограничился материальной поддержкой и не явился на эпохальную битву при Бувине. Тот день стал триумфом французской конницы и провозгласил рождение новой Франции, а также послужил предпосылкой одного из величайших событий в английской истории.

«Дорога из Бувина в Раннимид была прямой, короткой и неотвратимой».

Джеймс Холт

Когда европейские планы Иоанна потерпели крах, бароны при поддержке мощной и независимой английской церкви приперли его к стенке в Раннимиде в июне 1215 г. и заставили подписать документ, получивший известность как Великая хартия вольностей.

«По всему документу проходит мысль о том, что закон превыше короля и даже король не должен преступать его».

Уинстон Черчилль Великая хартия вольностей

Многие параграфы Великой хартии вольностей связаны с позабытыми ныне финансовыми спорами между королем и знатью. Некоторые из них имеют для нас наибольшее значение.

1. Гарантируется, чтобы «английская церковь была свободна и владела своими правами в целости и своими вольностями неприкосновенными» независимо от короля. Этот первый параграф показывает, какую важную роль играла церковь в ограничении монархии.

14. Повышение налогов возможно только через «общий совет королевства», состоящий из крупных землевладельцев. Здесь уже виден зародыш будущего парламента.

20. Штрафы должны быть пропорциональными и налагаться только «на основании клятвенных показаний честных людей из соседей». Это радикальный шаг, показывающий, что незнатные люди тоже могли теперь свидетельствовать на суде.

39. Весьма важно, что «ни один свободный человек не будет арестован или заключен в тюрьму, или лишен владения, или объявлен стоящим вне закона, или изгнан, или каким-либо [иным] способом обездолен, и мы не пойдем на него… иначе, как по законному приговору равных его [его пэров] и по закону страны».

56–59. Здесь речь идет о правах валлийцев и шотландского короля – они поддержали восстание против короля Иоанна. Помимо всего прочего, Великая хартия вольностей подтверждает, что Уэльс и Шотландия – отдельные государства.

60. «Все в нашем королевстве, как миряне, так и клирики, обязаны соблюдать [положения хартии], насколько это касается их в отношении к их вассалам»[15]. Это подразумевает некую идею всеобщего правосудия для всех англичан.

Наконец, Приложение А было поистине радикальным: бароны и «община всей земли» имели право «ограничивать и стеснять» короля в случае, если он нарушит хартию. Впоследствии это право перешло к парламенту.

Хартия была составлена на латыни и сразу же переведена на повседневный язык английских баронов – французский: «Дано рукою нашею на лугу, который называется Раннимид». Письменного английского текста хартии не существовало до 1534 г. До этого времени, если вы (или ваши юристы) не умели читать на латыни или на французском, Великая хартия вольностей вас никак не касалась.

Иоанн совершенно не собирался соблюдать условия хартии. Первым делом он убедил папу ее аннулировать, а затем наводнил английские земли «наемниками с севера Франции». Бароны в ответ призвали короля Франции спасти Англию от нашествия иноземцев. Принц Людовик тут же выслал авангард рыцарей в Лондон в конце 1215 г., а на следующий год уже осуществил вторжение с основными силами, высадившись в Танете. Иоанн бежал в Винчестер, а Людовик был провозглашен (хотя и не коронован) королем Англии.

Враждующие стороны все еще воевали (главным образом война состояла из долгих осад – например, Рочестера и Дувра), когда Иоанн умер от дизентерии. Матвей Парижский, монах и хронист, подвел такой итог его правлению: «Ужасен ад, но с попаданием туда Иоанна он стал еще ужаснее».

Чужестранцы против натурализовавшихся

Сыну Иоанна Генриху было всего девять лет, когда в 1217 г. он стал королем и значительная часть Англии все еще была под контролем французов. Его престол спасла победа над Людовиком при Линкольне. Советники короля-мальчика быстро издали переработанный вариант Великой хартии вольностей. В 1225 г. Генрих, уже достаточно взрослый, чтобы править, снова утвердил ее – по собственной инициативе, в обмен на налоги. С этого времени Великая хартия вольностей приобрела характер конституционного Священного Писания – причем буквально, потому что епископы объявили, что тот, кто нарушит ее, будь то даже сам король, будет отлучен от церкви. Уникальная традиция, ведущая свое туманное происхождение со времен Этельреда и Кнута, была наконец зафиксирована на пергаменте: даже самому королю Англии нужно соблюдать закон.

При Генрихе III Англия стала еще более французской. Новое Вестминстерское аббатство (начало строительства – 1245 г.) было заложено в честь Эдуарда Исповедника, пригласившего себе на помощь людей, говоривших по-французски, и создавалось по образцу новейших французских соборов. Разнообразные родственники Генриха и их подручные беспрерывно переправлялись через Ла-Манш. В Англии началась гражданская война между враждующими группами французов, которые по-разному произносили французские слова, – вот почему в английском языке закрепились такие пары слов, как guardian / warden (страж) и gallop / wallop (мчаться). Родившихся в Англии французов, называемых словом natureus, возглавлял Симон де Монфор. У них было одно большое преимущество перед соперниками – estranges aliens: они могли разговаривать с местными жителями. И этим преимуществом они пользовались. Когда де Монфор заставил Генриха принять Оксфордские провизии (1258), по всей стране были разосланы письма, в которых объяснялась суть соглашения. Впервые с 1067 г. (и в последний раз на долгие годы) английский люд услыхал, как слова правителей зачитываются не только на французском, но и на английском языке.

Et se nul v nus viegnent encunt ceste chose nus voulons et comandons ke tuz nos seaus et leaus le teignent a enemi mortel (французский язык XIII века).

And gif oni other onie cumen her ongenes we willen and hoaten that alle ure trewe heom healden deadliche ifoan (английский язык XIII века).

«И если один или несколько человек нарушат эти условия, мы будем считать таковых своими смертельными врагами и повелим считать так же всем верным нам людям».

Расчленение Симона де Монфора 4 августа 1265 г. в бойне при Ившеме. «Хроника Роффенсе». Британская библиотека, G70106–93; Cotton Nero D. II, f.177

Оксфордские провизии ставили короля в зависимость от Совета пятнадцати и требовали созыва парламента трижды в год. Согласно официальному сайту парламента, это была самая радикальная реформа до ареста и казни короля Карла I.

Генрих отошел от условий соглашений, и разразилась война. В 1264 г. армия де Монфора, частично состоявшая из лондонских обывателей, одержала разгромную победу в битве при Льюисе, взяв в плен и Генриха III, и наследника престола принца Эдуарда. Впервые с нормандского завоевания мы слышим радостные политические высказывания на английском языке. Создатель «Песни против короля Германии» (1264) весело представляет, как Эдуард без шпор скачет «во весь опор к Дувру», научившись впредь держать свое слово.

Де Монфор разрешил плененному Генриху оставаться королем, но теперь все его решения должны были одобряться парламентом. Но, когда Эдуарду удалось бежать и собрать армию из недовольных дворян, де Монфор был обречен. В битве при Ившеме 4 августа 1265 г. рыцарским доблестям того времени пришел конец. Де Монфор осмелился собрать армию из простых людей и потому считался обычным мятежником. Его казнила команда из двенадцати человек, которые буквально разрезали его тело на кусочки. Практически всех его сторонников умертвили на месте. Сам Генрих III, бывший узником де Монфора, чудом избежал гибели: на нем не было знака, которым принц Эдуард решил отметить своих людей, – креста Святого Георгия. Национальное знамя Англии появилось после поражения первого с 1066 г. человека, который обратился к англичанам на английском.

Пределы власти: Эдуард I

Королевская власть, казалось, восстановилась до такой степени, что Эдуард I попытался в последний раз восстановить феодализм в чистом виде. Бароны остались лояльными, но воспротивились попытке отмены Великой хартии вольностей: ему пришлось согласиться с тем, что любой, кто владел землей на момент восшествия на престол Ричарда I в 1189 г., по закону неприкосновенен, даже со стороны короля (отсюда берет свое начало выражение «с незапамятных времен»). С этого момента дом англичанина действительно стал его домом и крепостью, а не временным пожалованием короля.

Не добившись успеха дома, Эдуард обратил внимание на иностранные дела. В 1278 г. он направился в Гластонбери, чтобы присутствовать на открытии предположительной могилы короля Артура, а затем стал претворять миф об артуровской «Британской империи» в жизнь. В 1282–1283 гг. он провел обширную, методичную и безжалостную кампанию в Уэльсе. Победа была увековечена в камне: военный архитектор Жак де Сен-Жорж из Савойи построил крупнейшую в мире линию замков за колоссальные деньги. Эдуард частично компенсировал расходы, изгнав в 1290 г. из Англии всех евреев и объявив, что все деньги, которые люди ранее были должны евреям, теперь следует вернуть ему самому.

Попытка Эдуарда I сокрушить последний рубеж обороны романизированных бриттов

Затем король обратил свой взгляд на Шотландию. Войны Эдуарда на севере и западе несколько повысили статус англичан, поскольку ему требовалось огромное количество пехотинцев. Теперь эти люди стали второй по значению группой сразу после франкоязычной элиты. Это предложение напоминало то, которое сами англичане через несколько веков сделают сикхам и гуркхам: «Да, мы завоевали вас, но, если вы будете воевать за нас с вашими старыми врагами, мы возвысим вас над ними».

Запись о кампании Эдуарда I 1294 г. в «Хронике Лэнгтофта» открывается прекрасным образчиком антиваллийской и антишотландской риторики, причем на французском языке.

Gales soit maldit de Deus e de Saint Symoun! Car tuz jours ad este pleins de tresoun. Escoce soit maldit de la Mere De!

«Да будут прокляты валлийцы во имя Господа и святого Симеона! Ибо всегда они коварны и лелеют измену. Да будут прокляты шотландцы во имя Богоматери!»

Однако в нескольких местах Лэнгтофт вкрапляет в свой французский язык слова, которые он, вероятно, услышал от английских пехотинцев Эдуарда I.

The fote folke puth the Scotes in the polke, and nakned their nages.

«Пехотинцы заткнули шотландцев за пояс и обнажили их задницы».

Французский был языком конницы, английский – языком пехотинцев, fote folke (как, вероятно, они себя и называли). И они это знали. Постоянное, ежедневное присутствие элиты, носителей чуждой культуры, из поколения в поколение напоминало им об их великой национальной травме. Подчинение Англии эмоционально описывал Роберт Глостерский (ок. 1290 г.).

Thus com lo engelond in to normandies hond. & the normans ne couthe speke tho bote hor owe speche… Vor bote a man conne frenss me telth of him lute. Ac lowe men holdeth to engliss & to hor owe speche. Увы, случилось это! Англия в руках нормандцев. А нормандцы могут говорить лишь на своем языке… Если человек не знает французского, до него нет дела. Но простые люди держатся за английский,                                                собственный язык.

Однако англичане все равно были готовы воевать со своими соседями под руководством франкоязычных офицеров – пращуров тех «рупертов»[16], которых нынешние английские солдаты тайно презирают, хотя и подчиняются им.

Огромные расходы на борьбу с валлийцами и шотландцами предоставили возможность проявить себя уникальному изобретению английской элиты – парламенту. Если бы Англия была нормальной страной с собственным правящим классом, Эдуард мог бы попытаться усмирить аристократию, дав крестьянам (которых легче было бы обложить налогами) права на землю. Именно это и случилось во Франции того времени. Но Эдуард, будучи франкоязычным королем, вряд ли мог прибегнуть к помощи англоязычных крестьян против собственной франкоязычной знати. Он признал необходимость вести с нею переговоры – parley. Так называемый Образцовый парламент 1295 г. уже имел знакомые нам очертания.

«Во Франции помещик проиграл; крестьянин выиграл. В Англии помещик победил; крестьянин проиграл».

Роберт Морьер

Несмотря на все бесчисленные затраты, Эдуарду так и не удалось завоевать Уэльс. А когда в 1307 г. он лежал на смертном одре в своем походном лагере в Камбрии, до него дошли новости, что его войска разбиты в Шотландии Робертом Брюсом. Войны Эдуарда I придали новый импульс национализму всех трех британских наций, «оставив после себя глубокое ощущение разделения, которое длится с его времени и поныне», как пишет историк Марк Моррис. Благодаря войнам парламент активно включился в управление Англией.

Законы, которые может принять сообщество королевства: Эдуард II

В 1308 г. Эдуард II был коронован, причем не на латинском, а на французском языке. Дело было в том, что его бароны хотели услышать от него самого совершенно новые обязательства на повседневном языке. Оно до сих пор присутствует в коронационной присяге: король соглашался соблюдать законы, которые еще не существовали, но могли быть приняты сообществом королевства – парламентом.

Sire, grauntez vous a tenir et garder les leys et les custumes droitureles les quiels la communaute de vostre roiaume aura eslu?

«Сир, обязуетесь ли вы соблюдать и защищать праведные законы и обычаи, которые изберет сообщество вашего королевства?»

Эдуард не смог понять, куда дул ветер. Он осыпал титулами и деньгами своего гасконского фаворита Пирса Гавестона, пока в 1312 г. бароны не подняли открытое восстание и не убили Гавестона возле замка Кенилворт. Вскоре на короля обрушились и другие несчастья. Шотландцы уничтожили намного более многочисленную армию Эдуарда при Баннокберне в 1314 г. В 1320 г. его войска потерпели позорное поражение во Франции; чтобы сохранить их, ему пришлось приехать к королю Франции и принести ему личный оммаж.

Во время поездки у королевы Изабеллы начался роман с Роджером Мортимером. Она отказалась возвращаться домой с Эдуардом и организовала очередное вторжение в Англию из-за Ла-Манша. Эдуард был взят в плен, а в 1327 г. был убит – чудовищные подробности убийства обсуждаются до сих пор. Изабелла и Мортимер оказались фактическими правителями Англии. Вскоре они вступили в разногласия с юным королем, и в 1330 г. семнадцатилетний Эдуард III вместе со своими сторонниками подстерег Мортимера в Ноттингемском замке и казнил его. Так началось собственное правление Эдуарда III, которое продлилось небывалых сорок семь лет.

Столетняя война

К 1346 г. Эдуард III, заключив мир с шотландцами и получив контроль над Ла-Маншем после великой морской битвы при Слюйсе (1340), был готов предъявить свои права на французский престол и осуществить масштабное вторжение. В битве при Креси (1346) английские и валлийские лучники, вооруженные длинными луками, скосили французскую конницу. Через десять лет при Пуатье (1356) Черный принц, сын Эдуарда III, снова обратил ее в бегство.

«Когда английские лучники увидели, что происходит, то сделали один шаг вперед и выпустили свои стрелы, которые стали падать и сыпаться на генуэзцев столь густо, что это напоминало снег»[17].

Фруассар, «Хроники 1340–1350»

Теперь, когда французские войска стали откровенно бояться решительных сражений, Франция превратилась в охотничий надел для целого поколения английских грабителей и мародеров. Десятилетия войны против Франции сделали свое дело: английская знать посчитала странным говорить по-французски в присутствии своих солдат, и именно в это время она (за исключением самого короля и его двора) наконец перешла в повседневном обиходе на английский язык. Однако главными причинами перехода на английский язык оказались естественные причины.

Чума: посчастливилось немногим

Черная смерть (как ее называли тогда) скосила от 30 до 45 % населения Англии в 1349–1350 гг. После этого она снова возвращалась в 1361–1364, 1368–1369 и 1371–1375 гг. К концу четвертой эпидемии население сократилось вдвое и восстановилось только через двести лет.

«В 1300 г. рыцарь мог повелеть изобразить себя на надгробном камне в виде юного воина в расцвете сил; к 1400 г. в моду вошли изображения скелетов и гниющей плоти – напоминание о человеческой смертности», – пишет Барбара Такман в книге «Далекое зеркало». «Пляска смерти»: из Нюрнбергской хроники, 1493 г. Библиотека католической семинарии Страсбурга (© Claude Truong-Ngoc / 2013 Creative Commons)

Однако собственности чума не вредит. Выжившие богачи стали еще богаче, получив неожиданное наследство. Они выказывали свою благодарность многочисленными дарами церкви, что привело к созданию новых великолепных архитектурных шедевров – например, первого веерообразного, или нормандского, свода в Глостерском соборе.

Веерообразный свод. Глостерский собор, 1351 г. (© Zhurakovskyi / 2016 Creative Commons)

Настоящими же победителями стали счастливые уцелевшие представители англоязычного крестьянства. Мы должны представлять себе средневековое английское деревенское общество на двух различных уровнях. Франкоязычные хозяева поместий нуждались в доходе со своих владений; им не было дела до того, что за англоязычные крестьяне ходят у них в арендаторах – лишь бы ренту платили. Но в среде самих англоязычных крестьян удача, трудолюбие и хитрость привели к созданию собственной внутрисословной системы.

«Когда крестьянин покидает поместье или умирает без наследников, другие арендаторы устраивают своего рода земельный аукцион и выкупают его землю… [таким образом] появляются крестьяне более богатые и преуспевающие, чем их соседи».

Ричард Генри Тоуни, «Аграрная проблема в XVI веке» (Agrarian Problem in the Sixteenth Century)

Как и аристократы, зажиточные крестьяне вступали в браки, образуя своеобразные кланы. Если половина такого клана умирала от Черной смерти, выжившие становились в два раза богаче и внезапно образовывали новый сельский средний класс.

Однако даже беднейшие крестьяне извлекли выгоду из Черной смерти, потому что в земле не было проку без людей, готовых на ней работать. Крестьян стало меньше, и их заработки значительно увеличились.

«Они отказываются служить знатным людям и прочим, пока не получат стол [то есть бесплатное питание и питье] и заработки вдвое или втрое больше прежнего».

Статут о рабочих, 1351 г.

В сезон уборки урожая в 1349 г. жнец мог требовать 8 пенни в день и бесплатное питание, в то время как корову можно было купить за шиллинг. Правительство пыталось установить потолок зарплат с помощью драконовских мер, но обуздать рынок в новых условиях было невозможно. Везучие фермеры, которым привалило неожиданное наследство и которые имели множество трудоспособных родственников (готовых работать за стол и кров), стали так процветать, что могли брать в аренду земли знати, которые были не по карману самим аристократам, вынужденным выплачивать заработки налич- ными.

Наследства, новые аренды, сдачи внаем земельных участков – все это подразумевало создание юридических документов. Впервые за почти что триста лет появились англичане простого происхождения, которые были готовы вести юридические дела и платить за них. В 1362 г. Акт о судопроизводстве постановил, что все судопроизводство в государственных судах должно вестись на английском языке. При этом сам Акт был написан на французском, и на практике английские юристы его попросту игнорировали; через полстолетия после чумы расценки на услуги авторов юридических текстов на французском подскочили до небес.

Так или иначе новый статус английского языка был официально признан и сформулирован в следующем лапидарном виде.

«Ученые и невежи, старые и молодые, все понимают английский язык».

«Зеркало жизни» (The Mirror of Life), ок. 1350–1375 гг.

Однако здесь подразумевалось именно то, что написано. Даже если «все понимают» английский язык, любой, кто хотел чего-то добиться, все равно должен был говорить на французском.

«Детей в школах, вопреки тому, что происходит у всех остальных народов, заставляют отказаться от своего родного языка, на занятиях и во все остальное время используется французский. Так происходит со времен прихода нормандцев в Англию. Детей дворян учат говорить по-французски прямо с колыбели… а состоятельные простолюдины, стремясь уподобиться знати, с усердием изучают французский, чтобы о них лучше думали».

Джон Тревиза

А что же обычные англичане, которые не могли позволить себе отказаться от собственной культуры и не хотели во всем подражать высшим классам? Поэма Уильяма Ленгленда «Видение о Петре-пахаре», написанная на английском около 1380 г., содержит, вероятно, самое раннее литературное упоминание Робин Гуда. Судя по всему, англичане из поколения в поколение передавали великую сагу о сопротивлении своим франкоязычным хозяевам, мечтая вернуть Добрую Старую Англию, которая существовала до нормандского нашествия. И вот спустя поколение после Черной смерти и через три века после нормандского завоевания они попытались воплотить свои мечты в жизнь.

Английское восстание

Эдуард III умер в 1376 г., и его десятилетний внук был коронован как Ричард II. Знать, возглавляемая дядей нового короля Джоном Гонтом, попыталась вернуть дни до Черной смерти, внедряя в своих поместьях старинные феодальные обычаи, подразумевавшие бесплатный труд, чтобы не платить по новой, более высокой цене. Однако Черная смерть создала новый класс англичан – богатых и даже грамотных, однако с юридической точки зрения все еще крестьян. Теперь их заставляли бесплатно работать на местного аристократа, в соответствии с французскими или латинскими законами. То, что некогда казалось неизбежным, теперь вызывало возмущение.

В результате среди английских простолюдинов появились вожди, воспитанные в их среде и в буквальном смысле говорившие на их языке. Последней соломинкой стал подушный оклад, введенный в 1381 г. Восстали не беднейшие англичане, а жители самого богатого уголка Англии – Юго-Востока.

«Весьма быстро собралось вместе до [пяти] тысяч простолюдинов и земледельцев… они обезглавливали всех юристов, судей и других людей права, каких только могли найти… они стремились сжечь и уничтожить все записи, свидетельства, судебные постановления… Так поступали они и в Вестминстере, где они вломились в казначейство и уничтожили старинные счетные книги и другие записи».

Холиншед, «Хроники»

Восставшие избрали своей мишенью юристов, правовые акты и записи, то есть делопроизводство, осуществлявшееся на иностранных языках. Джон Уиклиф, ученый из Оксфорда и лидер еретиков-лоллардов, требовал перевода Библии на английский язык и национализации церкви «здесь в Англии». Проповедник Джон Болл, освобожденный восставшими из тюрьмы, вопрошал в Блэкхите: «Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто был тогда дворянином?»[18]

Порядок в Лондоне пошатнулся, и король Англии был вынужден впервые с 1066 г. лично обратиться к своим подданным на английском языке. Уот Тайлер, лидер восставших, явился на встречу с Ричардом II не пешком, но верхом: пехота, fote folke, теперь уселась в седло. Тайлер даже попытался взять короля за руку и назвал его братом. Лорд-мэр Лондона не смог этого стерпеть и убил Тайлера. В момент крайней опасности Ричард смог исправить ситуацию, отделившись от своих людей и обратившись к толпе.

«Он направился к мятежникам, готовившимся отомстить за смерть своего вождя, и сказал: “Чего вы хотите, джентльмены? У вас нет другого вождя, кроме меня. Я король ваш, успокойтесь”».

Фруассар, «Хроники»

Ричард почувствовал: гнев восставших направлен не на короля. Они ненавидели наполовину чужеземную знать, хотели слышать Библию и читать законы на родном языке и на нем же говорить с властью. Они хотели отменить итоги нормандского завоевания. Так что, когда молодой король выехал вперед и обратился к ним на английском языке да еще назвал их джентльменами, ему поверили – и впоследствии (разумеется) были горько разочарованы.

Ричард сохранил свою власть, но все уже не могло оставаться как раньше, потому что неспокойным было не только английское крестьянство. Аристократия из числа Engleis начала терять единство, притом делала это очень по-английски.

Времена меняются

С 1066 г. франкоязычная элита придала определенное культурное единство стране, в которой простолюдины с Юга и с Севера с трудом понимали друг друга.

«Кажется удивительным, насколько английский язык, родной для англичан, по-разному звучит в разных частях острова. Язык в Нортумбрии и особенно в Йорке настолько резок, тяжел, груб и неотчетлив, что мы, жители Юга, с трудом способны его понять».

Джон Тревиза, 1385 г.

Портрет Ричарда II, 1395 г. Вестминстерское аббатство, Лондон. После опасной ситуации 1381 г. он, чтобы снискать популярность, принял герб, предположительно восходящий к Эдуарду Исповеднику, и тем самым стал первым королем после Эдуарда, сознательно сыгравшим на различиях между английским Севером и Югом

Однако к XIV в. древнее разделение Англии затронуло и франкоязычную элиту. Герольды разделили гербы английской знати на гербы Норроя (Северное королевство) и Сурроя (Южное королевство, впоследствии Кларансо), проведя границу по реке Трент. В Оксфорде и Кембридже та же река делила студентов на «южан» и «северян», при этом каждая «нация» (как их называли) имела собственное управление.

После завоевания нормандцы, казалось, смогли преодолеть этот разрыв, и амбициозные англичане всегда старались подражать дворянам. Но с начала XV в. ситуация вновь изменилась.

«Сейчас, в год Господа нашего тысяча триста восемьдесят пятый, джентльмены уже перестают учить своих детей французскому языку».

Джон Тревиза

Франкоязычная культура элиты быстро ослаблялась, а более древние силы Англии начинали поднимать голову. Ричард набрал личную армию из валлийских лучников Чешира и в 1398 г. в Ноттингеме объявил, что не доверяет «людям из Лондона и из семнадцати графств, что рядом» (иными словами, Южной Англии). Несмотря на то что они ему выплатили огромную сумму, чтобы защититься, он собрал большую армию и «уничтожил их». В том же году он изгнал и лишил наследства своего двоюродного брата Генри Болингброка и присвоил себе обширные имения Ланкастеров, чтобы закрепить свою власть на Севере.

Юг, разумеется, теперь был враждебен по отношению к королю. Болингброк воспользовался тем, что Ричард отлучился в Ирландию, и вернулся, созвав множество людей под свои знамена. К моменту, когда Ричард вернулся, желающих поддержать его не нашлось. Он сдался Болингброку, который был коронован как Генрих IV 13 октября 1399 г.

Падение старого порядка

Основания для претензий на престол у Генриха IV были довольно слабыми, и он выступил как популист, обратившись к простым англичанам: первый раз со времен Эдуарда Исповедника церемония коронации проходила на английском языке. Затем он велел прочесть на английском языке «Записи о процессе низложения Ричарда II», изначально созданные на латыни.

Коронация Генриха IV, первого откровенного узурпатора со времен нормандского завоевания, который стал и первым монархом, произнесшим коронационную речь на английском языке. Библиотека Харли, MS No.4679. По книге Чарльза Найта «Старая Англия» (Old England: A Pictorial Museum), 1845 г.

Конечно, это была форменная показуха, поскольку частные письма к знати Генрих писал только по-французски, но она дала плоды. На следующий год, после подавления Крещенского заговора, сторонники низложенного Ричарда II (все еще живого, хотя и находящегося в тюрьме) бежали в Сайренсестер. В их числе были представители высшей знати государства. В прежние годы страх перед нормандцами сковал бы горожан. Но теперь англичане из Сайренсестера схватили луки и всю ночь поливали аристократов градом стрел. На следующий день, проигнорировав приказ короля доставить мятежников на его суд, глостерширцы вывели пленных аристократов за город (пешком, в то время как сами ехали верхом). А там они «отрубили господские головы». Впервые со времен восстания в Дареме в 1069 г. отряд хорошо вооруженных аристократов наткнулся на сопротивление английских простолюдинов, был побежден и истреблен.

Ожидались большие потрясения: порядок, установившийся после нормандского завоевания, пал.

Раздел Англии

Почуяв перемены в воздухе, английские военачальники начали думать о немыслимом. В 1403 г. Мортимеры (легитимные наследники Ричарда II) объединились с могучими Перси, практически неограниченными правителями Нортумберленда, и Оуэном Глендовером из Уэльса, чтобы восстать против Генриха IV. Король с головокружительной скоростью провел свою армию через всю Южную Англию, перехватив северян до того, как они соединились с валлийцами, 21 июля 1403 г. в Шрусбери.

Рисунок Джона Брэдмора, изображающий хирургический инструмент, которым он достал стрелу из черепа принца Хэла. Из книги Брэдмора «Филомена», переведенной на среднеанглийский язык с латыни. Библиотека Харли Британской библиотеки, MS1736 (ff. 6–184v)

Эта битва стала самой важной на английской земле с 1066 г., и история всей нации зависела от крошечных различий в направлении полета стрел. Впервые англичане обратили свои грозные длинные луки друг против друга. Генри Хотспер, сын графа Нортумберленда, был убит, и с его смертью армия северян потеряла запал. Принц Хэл – будущий Генрих V – был ранен ниже глаза, но оставался на поле боя, пока не была достигнута победа. Пяти-шестидюймовый кусок стрелы торчал у него из черепа на протяжении нескольких недель. В итоге его спасла практически невероятная операция, проведенная хирургом Джоном Брэдмором.

После Шрусбери мятежники перегруппировались и заключили в 1405 г. трехстороннее соглашение. Они предполагали ни много ни мало разделить Англию по границам, которые без труда узнали бы соперничавшие англосаксонские короли. Причем это не должно было стать временной мерой: каждый из участников соглашения должен был получить свое королевство «для себя и своих наследников» (sibi et successoribus). В Милфорде высадилась 2,5-тысячная французская армия, чтобы поддержать заговор, но было уже слишком поздно. У Генриха хватило времени разбить северян, после чего Глендовер, Мортимеры и французы попросту сдались.

Трехстороннее соглашение. Границы запланированного королевства Перси в Северной Англии чрезвычайно близки к границам поселений викингов за век до нормандского завоевания. Конечно, заговорщики в 1405 г. об этом не знали. Но это было и не обязательно: все понимали, что Север и Юг отличаются друг от друга

Единство Англии было спасено, но ценой серьезной уступки власти парламенту. Генриху требовалась его помощь во время кризиса, и члены парламента не упустили своего шанса: в 1406 г. палата лордов и палата общин заседали рекордные 139 дней, в том числе впервые – всю ночь. В итоге им удалось заставить короля согласовывать с парламентом даже личные расходы. Генрих отчаянно пытался восстановить королевский авторитет традиционным образом – войной с Францией, но все его кампании заканчивались провалом. Больной и усталый, он умер в 1413 г.

«Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом»

Генрих V понимал, что ему необходим дружественный парламент, чтобы осуществить старую мечту о французском престоле[19]. Он стал выпускать прокламации с просьбами о поддержке – на английском. Этот путь проложил еще его отец на коронации, но теперь язык простых людей достиг нового уровня официального признания.

«Использование английского языка Генрихом V можно считать переломным моментом в его становлении как официального языка Англии».

Джон Фишер, «Становление стандартного английского языка» (The Emergence of Standard English)

Генрих добился разрешения на вторжение, но, казалось, добился на свою голову: французы зажали в угол его небольшую, истощенную болезнями армию при Азенкуре 25 октября 1415 г. К счастью для Генриха, замкнутая аристократическая каста Франции слишком тяготела к безнадежно устаревшей тяжелой кавалерии своих предков, несмотря на недавние поражения от фламандцев и турок. Битва при Креси повторилась – то был новый триумф английских лучников.

Картина, изображающая битву при Азенкуре, создана современником событий. Художник понимал, кто действительно сражался: все боевые действия велись незнатными лучниками, в то время как аристократическая конница осталась практически за сценой. Из «Хроник Ангеррана де Монстреле» (начало XV в.). Национальная библиотека Франции, отдел рукописей, manuscrit Français 2680, folio 208

После этой яркой победы Генрих женился на Екатерине, дочери французского короля. На какой-то момент показалось, что нормандское завоевание повторяется наоборот и что теперь Франция будет управляться англоговорящей элитой. На деле же английских гарнизонов было недостаточно для налогообложения французских граждан, так что затраты на оккупацию пришлось возмещать из английских налогов, и это быстро стало невыносимым. Генрих продолжал сражаться во Франции, когда в августе 1422 г. его настигла смерть, сделав наследником английского престола девятимесячного младенца.

Готовые на любое беззаконие

К середине века, когда память о Жанне д’Арк (ум. 1341) воодушевила французов на сопротивление, позиции Англии стали очень шаткими. Молодого Генриха VI женили на французской принцессе Маргарите Анжуйской в попытках купить мир. Но план не сработал. В 1450 г. последняя английская армия в Нормандии была уничтожена. Разбитые и нищие английские солдаты стали массово возвращаться в разоренную страну.

«Возвращение гарнизонов и армий из-за пролива наводнило Англию рыцарями и лучниками, привыкшими к войне, безнаказанности и мародерству и готовыми на любое беззаконие».

Тревельян

Как и в 1381 г., жители Кента в 1450 г. снова восстали и под руководством Джека Кэда заняли Лондон. Генрих VI бежал в Кенилворт, и за три дня в Лондоне Кэд поставил весь общественный уклад с ног на голову.

«Указанный главарь ездил верхом по городу с обнаженным мечом в руке… у него была пара позолоченных шпор, позолоченный шлем и наряд из синего бархата, как будто бы он лорд или рыцарь, тогда как он был самый обычный негодяй».

«Английская хроника 1377–1461 гг.» («Хроника Дэвиса»)

Кэд сетовал, что «лживые советчики» короля Генриха привели Англию к катастрофе: «простые жители разорены, море потеряно, Франция потеряна, сам король так обнищал, что не может заплатить за свое мясо и вино». В качестве решения Кэд предлагал Генриху опереться на «высокородного и могущественного принца» Ричарда, герцога Йоркского. Проблема, однако, была в том, что Ричард, будучи прямым наследником Эдуарда III как по отцовской, так и по материнской линии, сам имел серьезные претензии на трон. Казалось, что его час пришел, когда город Бордо, остававшийся английским на протяжении трехсот лет, был потерян летом 1453 г., а за ним и вся Аквитания. Теперь английским владением на континенте оставался только Кале. Услышав эту новость, Генрих VI буквально сошел с ума. Йорк попытался интригами захватить власть, но тут, ко всеобщему удивлению, в октябре 1453 г. Маргарет родила Генриху сына, а сам король, похоже, вернул себе рассудок.

Столетняя война за Францию была проиграна, и немедленно началась тридцатилетняя битва за Англию.

Север против Юга: Война Алой и Белой розы

За пятьдесят лет до того южные Мортимеры и северные Перси планировали разделить между собой Англию. Теперь их наследники стали смертельными врагами в войне за обладание всей страной – по обе стороны от Трента. В 1455 г. в первой битве при Сент-Олбансе Ричард Йоркский (наследник Мортимеров) и Ричард Невилл (он же граф Уорик, «делатель королей», достаточно могущественный на Ююге, но также и единственный соперник самовластию Перси на Севере) выступили против короля и нортумберлендских Перси.

На первый взгляд все это выглядело как едва ли не случайная последовательность альянсов, вендетт и предательств, но, когда грянула война, подноготная противостояния стала более очевидной. Поскольку родовое гнездо Йорков находилось (как ни странно) в Валлийской марке, коренные валлийцы выступили на стороне Ланкастеров (именовавшихся так, поскольку их родовым гнездом было крупное герцогство Ланкастерское). Английский эрл 1051 г. легко бы понял все, что происходит: лорды Севера и Уэльса снова бились с лордами Юга за Лондон и престол.

К 1461 г. все уже рассматривали Ланкастеров как представителей Севера. Когда королева Маргарита появилась под Лондоном после своей великой победы при Сент-Олбансе 17 февраля 1461 г., лондонцы так испугались ее солдат-северян, что закрыли перед нею город.

«Тогда король Гарри, вместе со своей королевой Маргаритой и северянами, снова отправились домой, на север; по пути домой северяне причиняли неисчислимый вред, грабя людей, забирая у них телеги, повозки, лошадей и скот».

Из «Хроники Брута», написанной до 1471 г.

Южане преследовали Маргариту и ее северную армию, переправившись через Трент. На битву при Таутоне 29 марта 1461 г. обе стороны призвали всех, кого могли: 35 тысяч выступило на стороне Йорков, 40 тысяч – за Ланкастеров. Культурный и языковой разрыв, существовавший между этими людьми, отлично показывает знаменитый анекдот от Уильяма Кэкстона, английского первопечатника.

«Несколько купцов-северян попали в штиль у побережья Кента и сошли на берег в поисках провизии. Один из них, торговец шелком по имени Шеффилд, зашел в какой-то дом и спросил мяса и в особенности яиц. А хозяйка дома ответила, что не понимает по-французски».

Уильям Кэкстон, 1490 г.

Пехотинцы с Севера и Юга, выстроившиеся друг напротив друга при Таутоне, с трудом друг друга понимали. И вели их уже не соперничающие представители франкоязычной элиты, которые могли сколько угодно обманывать англичан, но в конечном счете желали держать жителей колонизованной страны под контролем. Теперь все аристократы говорили по-английски и действовали по образцу старых англосаксонских властителей, опиравшихся на местных жителей и намеревавшихся не просто победить, но стереть с лица земли своих оппонентов. Казалось, что не было ни 1066 года, ни конницы.

«Эта война полностью разрушила средневековый рыцарский кодекс… Только за 1460–1461 гг. двенадцать аристократов были убиты на поле боя, а шестеро обезглавлены; так погибла треть английских пэров».

Эд Уэст, «Мое королевство за коня: Война Алой и Белой розы» (My Kingdom for a Horse: The War of the Roses)

На старинной границе между Севером и Югом уже все было готово для самого кровавого дня в истории Англии.

«К тому времени, когда две армии встретились в битве, которая предполагалась как решающая, в каждой из них считали неприятелей чужаками».

Джордж Гудвин, «Битва при Таутоне» (The Battle of Towton), History Today, 5 мая 2011 г.

Погибло около 20 тысяч англичан, в то время как все население страны тогда ненамного превышало два миллиона. Представьте себе, что сейчас в непосредственном столкновении за один-единственный день погибло бы 500 тысяч англичан, способных сражаться.

Один из множества черепов, найденных при Таутоне: видны следы яростной рукопашной битвы. Биолого-антропологический исследовательский центр Брэдфордского университета

Победа осталась за Йорками, и эта чудовищная бойня должна была положить конец войне. Однако претендент со стороны Ланкастеров, принц Эдуард, находился во Франции, где король Людовик XI преследовал свои очевидные интересы – заставить англичан сражаться друг с другом. Тут для наследника написал на латыни краткую историю Англии сэр Джон Фортескью. Вот краткая выдержка из нее в версии 1577 г.

Королевство Англия было сначала населено бриттами. После них страной правили римляне. Затем снова ею владели бритты. После них в страну вторглись англосаксы, которые сменили ее название, и Британия стала называться Англией. После этого на некоторое время королевство перешло в руки датчан, затем снова к англосаксам. Но в конце концов страну завоевали нормандцы, от которых происходят и нынешние короли.

Через четыре века после нормандского завоевания, даже когда уже англоязычная элита убивала друг друга, английские короли по-прежнему рассматривали себя как прямых наследников нормандцев.

Принц Эдуард Вестминстерский был жив, а Уорик – Делатель королей по личным причинам сменил союзников, и война продолжалась до тех пор, пока 4 мая 1471 г. при Тьюксбери последняя крупная армия Ланкастеров не была наконец разбита. После битвы состоялись уже привычные казни, и на сей раз в числе казненных был сам принц Эдуард. После его смерти у сторонников Йорков не осталось оснований оставлять в живых как марионетку и его безумного отца Генриха VI. Эдуард Йоркский был коронован как Эдуард IV, и Война Алой и Белой розы была наконец-то (вроде бы) позади.

Солнце Йорка: наконец-то английская Англия?

Как ни странно, войны почти не причинили вреда английской экономике. До них англичане в течение века воевали только во Франции. Воины с обеих сторон знали, что стены замков и городов Англии безнадежно устарели, так что не пытались за ними скрываться, а решали дела битвами в чистом поле. В результате аристократы падали словно кегли, но зато не было крупных осад, а деревни и торговля практически не терпели урона. Об этом с завистью писал французский хронист Филип де Коммин.

«Ни деревни и села, ни их жители почти не пострадали, здания не были сожжены или разрушены. Катастрофы и несчастья падали лишь на голову тех, кто вел войны, – солдат и знати».

Филип де Коммин (цит. по Джону Гиллингему)

Все это изменило соотношение в обществе: больший вес стали приобретать люди неаристократического происхождения, и английский язык наконец сделался допустимым во всех сферах. Появилось достаточно богатых и образованных носителей английского языка, чтобы возник спрос на такие предметы роскоши, как книги – но книг на английском языке было очень мало. В 1473 г. Уильям Кэкстон, английский торговец-полиглот, живший во Фландрии, увидел в деле новейшую немецкую информационную технологию. Он скопировал немецкую машину и отправился с нею не то в Брюгге, не то в Гент, где впервые напечатал книгу на английском языке – «Собрание повествований о Трое», которое сам же и перевел с французского. Три года спустя он перевез свои машины в Лондон и начал штамповать англоязычные книги с невиданной доселе скоростью.

Англия стала более английской, чем в 1015 г. В стране даже развился собственный архитектурный стиль – перпендикулярная разновидность поздней готики, которая впоследствии будет восхищать поклонников отечественной архитектуры:

«Наши мысли уносятся в прошлое… туда, назад, к дерзкому авантюризму начала правления Елизаветы I и тяжелому тюдоровскому материализму, – и наконец находим то, что нужно, во множестве деревенских церквей, под высоким ажурным переплетом в перпендикулярном восточном окне и кессонированным потолком часовни с алтарем… Они говорят с нами на родном английском языке».

Энох Пауэлл, апрель 1961 г.

Однако не было ничего более английского, чем раскол между Севером и Югом, который привел к последнему, совершенно неожиданному этапу Войны Алой и Белой розы.

Самый английский король?

Хотя войны вроде бы закончились, за Севером требовалось присматривать по-особому, и Эдуард IV в 1472 г. назначил своего брата Ричарда Глостера главой нового Совета Севера. Это позволило Ричарду создать мощную опорную базу в Йорке. К 1483 г. он пользовался там поистине королевской властью. Когда в том же году умер Эдуард IV, Ричард возглавил внутридинастический переворот, взойдя на трон под именем Ричарда III. О сыновьях Эдуарда – «принцах в Тауэре» – больше ничего не слышали.

Образ Ричарда III, созданный художником раннетюдоровского времени (слева, 1520 г., Королевская коллекция, Виндзорский замок) и актером Лоуренсом Оливье (справа, заглавная роль в фильме 1956 г. «Ричард III» – экранизации пьесы Уильяма Шекспира, © Granger Historical Picture Archive / Alamy Stock Photo). На обоих изображениях его тело так же перекошено, как и его государство

Самый охаянный король в истории Англии стал первым и единственным, кто заявлял (в документе, известном как Titulus Regius – «Титул короля»), что основывает свои права на общественном мнении и желаниях простых людей. На самом деле, впрочем, общественное мнение разделилось. Южная Англия восстала почти сразу же, и Ричарду все больше пришлось полагаться на воинов-северян.

«Кошка [Кейтсби], крыса [Рэтклифф] и собака [Ловелл] правят Англией при свинье».

Антиричардовская пропаганда тех времен. (Эмблемой Ловелла была охотничья собака, а эмблемой Ричарда III – белый кабан).

Разделение между Севером и Югом в глазах англичан перевешивало любые политические соображения: нелюбовь южан к поддерживавшим Ричарда северянам полностью перевернула расклад сил, сложившийся в 1455–1471 гг., и оживила претензии Ланкастеров.

Новая династия, новая страна, новая элита

В Реннском соборе на Рождество 1483 г. Генрих Тюдор, последняя надежда сторонников Ланкастеров, публично обручился с Елизаветой, дочерью Эдуарда IV и сестрой печально известных принцев. Два года спустя, 1 августа 1485 г., из Арфлера началось второе, и последнее, успешное вторжение в Англию. Войска Генриха высадились в Милфорд-Хейвене в Уэльсе.

Генрих был частично валлийцем, то есть его фактически поддерживали две из трех партий Трехстороннего соглашения 1405 г.: теперь Юг и Уэльс объединились против Севера. Когда армии встретились при Босворте, Ричард почувствовал, что его союзники колеблются. Он поставил все на прямую атаку лично на Генриха, который находился среди своих французских наемников, однако ведущий военачальник Ричарда, сэр Уильям Стэнли, принял судьбоносное решение принять сторону Генриха. Последняя настоящая битва Войны Алой и Белой розы – вероятно, даже более крупная, чем сама битва при Босворте, – случилась при Стоук-Филде на реке Трент 16 июня 1487 г. Южноанглийские и валлийские силы Генриха разгромили йоркистов-северян, ирландцев и германских наемников.

Война за Англию подошла к концу. Но теперь страна не ограничивалась Англией. Валлийцы сопротивлялись тысячу лет – а теперь прекратили, и не потому, что были разгромлены, но потому, что считали нового короля своим.

Генрих VII был не только валлийцем: он был настоящим европейцем, как и любой средневековый король. Он провел предыдущие четырнадцать лет во Франции, и его вкусы сформировались под влиянием французского королевского двора. При нем в Англию пришел ренессансный гуманизм, характеризовавшийся новым, рациональным стилем государственного управления (описанным Никколо Макиавелли), при котором королей должна была обслуживать и направлять элита, изучившая классические образцы.

В течение следующих 400 лет от всей английской верхушки ожидалось хорошее владение французским языком, приличное – латынью и знание начатков древнегреческого. Любой, кто знал только английский, объявлялся плебсом, охлосом, человеком не комильфо – а если вы не понимали всех этих оскорблений, то это только сильнее вас выдавало. В Оксфорде и Кембридже знание древнегреческого языка требовалось от всех абитуриентов вплоть до 1919 г., а латыни – до 1960 г.

Но обычных английских простолюдинов ожидали еще худшие новости. Веками английский язык воспринимался как второсортный, но, по крайней мере, это был их собственный язык. Теперь же новые ученые мужи (homines novi) начали оптом заимствовать слова из французского, латинского и древнегреческого языков.

К 1490 г. Уильям Кэкстон уже осознал, что происходит. Кэкстона обвинили в использовании «странных слов, которые нельзя понять обычным людям». Готовый угодить каждому (и найти как можно больше читателей), он снял с полки какую-то старую английскую книгу.

«Этот английский был таким грубым и резким, что я с трудом его понимал… Он больше напоминал голландский, чем английский…»

Пролог к «Книге Энеиды» (The boke yf Eneydos), 1490 г.

В итоге Кэкстону пришлось признать поражение. Поскольку удовлетворить как джентльменов, так и простолюдинов сразу не получалось, он сделал выбор в пользу более привлекательного рынка.

«Эта книга не для любого грубого и нехитрого мужика, но для людей ученых и джентльменов, кто понимает науку и знает обходительность».

Сам английский язык разделился на два уровня.

Государство Тюдоров

Война Алой и Белой розы выкосила старую военную аристократию (к 1485 г. осталось всего 29 лордов), так что у Генриха появилась эпохальная возможность перетянуть власть на себя и поставить повсюду новых людей. Совет ученых законников буквально катком проехался по знати: формировалось совершенно новое сотрудничество между королем и парламентом, направленное против старой аристократии. Генрих наблюдал эту модель государственного устройства во время своего долгого изгнания во Франции.

Генрих вслед за другими европейскими монархами обратил внимание на Новый Свет. В 1496 г. итальянский путешественник Джон Кабот получил королевский патент. На следующий год он возвратился с триумфом, открыв Северную Америку. Через два года король поддержал уже доморощенного английского мореплавателя Уильяма Уэстона из Бристоля.

«Мы надеемся, что вскоре он с Божьей помощью отправится на поиски новой земли и сможет ее отыскать».

Письмо Генриха VII кардиналу Мортону, ок. 1499 г.

Легитимность правления Тюдоров была обеспечена, когда в 1501 г. Генриху удалось женить своего сына и наследника принца Артура на Екатерине Арагонской, принадлежавшей к могущественному семейству Габсбургов, которое управляло половиной Европы. Артур почти сразу же умер, однако этот факт не повредил дипломатическому союзу. Хотя Артур якобы хвастался тем, что успешно провел ночь в Испании, все с легкостью подтвердили, что консумации брака не произошло. Из этого следовало, что Екатерину можно оставить в Англии, пока младший сын Генриха VII, тоже Генрих, не подрастет и не женится на ней вместо старшего брата.

Надгробный памятник Генриха VII и его жены Елизаветы в часовне Богоматери Вестминстерского аббатства, созданный вскоре после смерти короля. Фотография автора

На момент смерти Генриха VII в 1509 г. элита была еще более многоязычной, чем обычно, а повседневная жизнь опиралась на католическую церковь, во всем поддерживавшую короля. Просьбы помолиться о душе и от богатых, и от бедных были популярнее, чем когда-либо, по всей стране создавались многочисленные произведения религиозного искусства. Ничто не указывало на то, что вскоре Англия изберет совсем иной путь.

Для Генриха VIII английский трон был только началом. Карл V, император Священной Римской империи, и французский король Франциск I были практически его ровесниками, и Генрих считал себя ровней им на европейской арене. Сначала он вернулся к старым заявлениям о том, что считает себя истинным наследником французского престола. Тотчас женившись, как и предполагалось, на габсбургской принцессе Екатерине Арагонской, он заключил союз с ее родней и попытался вторгнуться во Францию сначала в 1512, а затем и в 1513 г. Им удалось выиграть «Битву шпор» при Гинегате, однако расходы росли, а получить ничего взамен не удавалось.

Будучи раздосадован, Генрих заключил мир с Францией и заявил, что выставит свою кандидатуру на следующих выборах императора Священной Римской империи. Он даже велел своим агентам распустить слухи о том, что он умеет говорить по-немецки.

Игра мускулами с сильнейшими игроками Европы стоила больших денег, в то время как в Англии жило в четыре раза меньше людей, чем во Франции, и в пять раз меньше, чем в Священной Римской империи. А поднимать налоги, пока английская экономика находилась в уязвимом положении, было опасно.

«Генри Грэйс э’Дью» был самым крупным и эффективным военным кораблем своего времени. Его название свидетельствовало об одержимости Генриха VIII. «Свиток Энтони – перечень флота Генриха VIII». Библиотека Пипса 2991; Британская библиотека. MS22047, включая документы ISBN0–7546–0094–7, с. 40 (© Gerry Bye / Creative Commons)

Весь Старый Свет страдал от наступления малого ледникового периода, который сказался на урожаях, и внезапного переизбытка драгоценных металлов, поступавших из Нового Света и вызывавшего инфляцию. В Англии, однако, была и собственная, характерная лишь для нее проблема. Это были огораживания – источник народного недовольства на ближайшие три века.

Огораживания в Англии

До конца XV в. почти вся пастбищная земля в Англии располагалась в открытых полях, где земли были нарезаны чересполосицей, а не крупными наделами. Смысл был в том, чтобы каждый получил свою долю плодородной, неплодородной и паровой земли.

Рисунок из книги профессора Роберта Сирабиана «Приложения к законам: Великобритания» (Enclosure Acts: Great Britain), Висконсинский университет

Объединение полосок земли позволяло более состоятельным фермерам попробовать новые методы ведения сельского хозяйства или посадить новые культуры без необходимости согласовывать это со всей деревней. Так что, когда лорд хотел огородить свои владения, он мог рассчитывать на поддержку своих наиболее состоятельных арендаторов. Однако большую проблему представляла общая земля. На ней все имели право держать по нескольку гусей, коз или свиней – даже одну-две ко- ровы.

«Король или хозяин поместья в определенном смысле владел территорией, но крестьянин имел… права, которые позволяли ему или ей выпасать скот, рубить лес, резать торф, брать воду или выращивать злаки».

Джон Фэйрли

Для крестьян-бедняков часто в этом заключалась разница между простым выживанием и возможностью накопить хоть сколько-то денег, чтобы впоследствии благодаря экономии нескольких поколений вытащить трудолюбивую семью со дна арендаторской нищеты. Общая земля давала небольшие, но важные возможности для социальной мобильности.

«Семья, имевшая возможность держать двух коров на общей земле, могла получить молочную продукцию, эквивалентную по стоимости доходу работающего полный рабочий день взрослого крестьянина-мужчины».

Ли Шоу-Тейлор, «Пролетаризация, парламентские огораживания и домашнее хозяйство трудящихся бедняков: 1750–1850 гг. (Proletarianisation, Parliamentary Enclosure and the Household Economy of the Labouring Poor: 1750–1850), The Journal of Economic History, 2000 г.

Правила относительно того, кого и что разрешается держать на общей земле, значительно разнились в зависимости от местных традиций и устных договоренностей.

Однако после огораживания поместья юристов перестали интересовать любые неписаные обычаи. Общая земля тоже была разделена и прирезана крестьянам пропорционально их существующим наделам. Это означало, что больше всего получит лорд, а вслед за ним – те, у кого уже имеются большие арендаторские наделы. Батраки без собственной земли едва ли могли доказать, что у них были хоть какие-то права на общую землю; без письменных доказательств лорды легко объявили бы, что батраки пользовались ею просто по общему попустительству.

Да и сама идея того, что безземельный, неграмотный крестьянин подаст апелляцию в суд, звучала абсурдно. Бедняки часто оставались ни с чем – или с такими крошечными и бесполезными участками, что не стоило и пытаться оградить их забором или рвом, так что их просто продавали за бесценок обладателям более крупных участков. Хуже всего была ситуация там, где землевладельцы начали использовать только что огороженные земли для самого прибыльного сельскохозяйственного бизнеса того времени – разведения овец на шерсть, что требовало куда меньшего числа работников.

«Знатные аристократы и даже некоторые аббаты… не оставляют ничего для пашни, отводят все под пастбища, сносят дома, разрушают города, делают из храмов свиные стойла»[20].

Томас Мор, «Утопия», 1516 г.

Огораживания обогатили землевладельцев, помогли зажиточному крестьянству и создали самый дестабилизирующий класс любого общества – класс бедняков, не имевших надежды вырваться из нищеты.

Неспокойная страна

После кризиса прежних сельских общин люди ринулись в большие и малые города, особенно в Лондон. На его беспощадных улицах вновь прибывшие падали легкой жертвой демагогов. В 1517 г. вспыхнул бунт – Злобное первое мая, – после того как священник-отступник заявил своей пастве, что хлеб бедных детей-сирот съели иностранцы. Ситуация настолько вышла из-под контроля, что констебль лондонского Тауэра применил артиллерию, стреляя из крепости по беснующимся горожанам.

Главный советник Генриха VIII, кардинал Томас Уолси (1473–1530), пытался восстановить королевские финансы, а с ними и порядок, составив настолько подробную опись Англии, что ее прозвали «Второй книгой Страшного суда». Несмотря на падение Римской империи, вторжения англов и викингов, нормандское завоевание, увеличение числа жителей в высокое Средневековье, Черную смерть и Войну Алой и Белой розы, разделение Севера и Юга оставалось почти таким же, как в 300 г.

Самые романизированные к 300 г. регионы Англии все еще оставались самыми богатыми и в начале XVI в.

Вооружившись полученной информацией и следуя новейшим французским теориям государственного управления, Уолси поднял налогообложение и централизацию на беспрецедентный уровень, что вызвало большое возмущение землевладельцев. Он пытался также внедрить на французский манер римское право, заслужив заодно и ненависть влиятельных лондонских юристов общего права. Но, пока Генрих доверял Уолси, тот был всемогущ. После заключения Лондонского договора 1518 г. и больших королевских переговоров на Поле золотой парчи 1520 г. Уолси представил Генриха великим миротворцем всей Европы.

Генрих стал настоящей опорой европейского порядка: в 1521 г. он лично осудил мятежного германского монаха по имени Мартин Лютер, и благодарный папа пожаловал ему титул Защитника веры (который все еще используется его потомками).

И тут Новый Свет пошатнул равновесие в Старом.

Явление Нового Света

В 1519 г. владения дома Габсбургов во всем мире были объединены: все они были унаследованы Карлом V, который (несмотря на выдвижение Генрихом своей кандидатуры) был избран императором Священной Римской империи. Его обширное новое королевство грозило доминированием всей Европе.

Когда армия этой новой могущественной империи разгромила французов в битве при Павии в 1525 г., Генрих увидел в этом событии не катастрофу, а новые возможности. Он снова поменял союзников и стал требовать полноценного вторжения во Францию. Уолси ничего не оставалось, как подчиниться. Был установлен новый специальный налог, получивший оптимистичное наименование Дружественной субсидии. Однако одержимость Генриха Францией слишком вредила Англии: парламент воспротивился налогу, а тысячи крестьян подняли открытый мятеж. Генриху пришлось отступить, обвинив во всем Уолси.

Империя Карла V с 1519 г. Именно для этого государства была придумана фраза «Империя, над которой никогда не заходит солнце»

Ему было 34 года. Мечты о французском троне и о Священной Римской империи оказались несбыточными; подданные вели себя непокорно, а наследника до сих пор не было. Он убеждал себя, что его брак проклят, потому что Екатерина Арагонская была вдовой его брата, а вот новая фаворитка Анна Болейн непременно подарит ему сына.

Уолси тщетно пытался заставить Екатерину признать, что ее краткий брак с братом Генриха Артуром все же был консумирован в 1501 г. Затем он пробовал заставить папу объявить ее лгуньей, но у Екатерины были могущественные родственники – Карл V приходился ей племянником, – так что папа ответил отказом. Генрих вскипел и пригрозил, что сам вторгнется в Рим, но пятнадцать лет агрессивной и двуличной политики привели к тому, что в Европе у Англии не осталось ни союзников, ни рычагов влияния. Этот кризис вылился в возможность нового замеса религиозного радикализма и политических амбиций.

Подобные люди опасны: реформаторы и радикалы

В Кембридже ученые из кружка «Белая лошадь», названного по пабу, где они собирались, с восторгом следили за карьерой Мартина Лютера.

Из простого, подобно им, священника и законоведа он превратился в деятеля всемирного значения, которого опасался папа, к которому прислушивались светские правители. Он поставил себе на службу новое средство массовой информации – дешевые печатные памфлеты, умел говорить с простыми людьми на их языке и предлагал германским князьям (волновавшимся из-за того, что католическая церковь все в большей степени становилась марионеткой в руках Габсбургов) контроль над их государственными протестантскими церквями.

Кембриджцы учли все это. Их радикальные товарищи, жившие в безопасности антверпенской эмиграции, запустили печатный станок. 2 февраля 1529 г. Генрих VIII возглавлял традиционную процессию на Сретение в Вестминстере, когда ее участников закидали экземплярами памфлета «Прошение нищих».

Он содержал сфабрикованную статистику и дикие обвинения, а также теорию заговора, рассчитанную на то, чтобы привлечь внимание как простолюдинов, так и короля. В чем состояла причина многовекового угнетения английских людей? Почему страна оказалась в таком тяжелом экономическом положении? Кто мешал Генриху решить его династические проблемы? Рим! Если только избавиться от иностранного влияния Рима, это не только принесет финансовые выгоды для всех англичан и поднимет дух нации, но и приведет Генриха к абсолютной, ничем не ограниченной власти.

«Тогда огромные ежегодные поборы прекратятся. Тогда твой меч, твоя власть, твоя корона, твое достоинство и покорность твоих подданных не уйдут от тебя. Тогда твои люди будут преданы только тебе. Тогда ленивцев заставят работать. Тогда браки станут гораздо крепче. Тогда народонаселение возрастет. Тогда благосостояние людей увеличится. Тогда зазвучит Евангелие. Тогда никому не придется просить милостыню. Тогда обретем мы достаточно и даже более того; обретем мы лучший приют, какой только возможен».

«Прошение нищих», 1528–1529 гг.

Автор этого памфлета Саймон Фиш пребывал не в одиночестве. В Антверпене он находился в изгнании вместе с великим переводчиком Библии Уильямом Тиндейлом, который заявлял, что Рим несет ответственность за само нормандское завоевание. В конце концов, разве папа не поддержал Вильгельма, отправив ему свое знамя, с которым тот отправился завоевывать Англию? Тиндейл предложил Генриху VIII представить себе полную, абсолютную власть.

«Король в мире сем стоит над законом, и может по произволу поступать верно или неверно, и обязан отчетом в своих поступках одному Господу».

«Послушание христианина», 1528 г.

Генрих поддался искушению. Важным было и то, что он получил поддержку со стороны влиятельных членов элиты. Английские аристократы и лондонские юристы (многие из которых к тому же были членами парламента) хотели избавиться от Уолси. Кардинал, много лет управлявший Англией только на основании монаршей милости, остался без союзников, когда король перестал поддерживать его. Он впал в опалу и умер в ноябре 1530 г. Но король все еще воздерживался от открытого разрыва с Церковью, «опасаясь своих подданных» (по выражению Анны Болейн). Екатерина Арагонская была популярна. И, чтобы избавиться от нее, Генриху понадобилась публичная поддержка со стороны самой респектабельной английской институции.

Парламент выходит на передний план

Обе палаты парламента ухватились за возможность заменить собой Церковь в качестве главной опоры королевской власти. Томас Кромвель, некогда помощник Уолси, стряхнул пыль с закона XIV в. под названием praemunire[21] и выступил с поразительным заявлением о том, что все английское духовенство – предатели, поскольку папство представляет собой иностранную силу. Началась быстрая радикализация: в Лондоне жадные до власти люди делали такие вещи, которые буквально за несколько лет до этого были просто немыслимыми.

Новый архиепископ Кентерберийский Томас Кранмер объявил брак Генриха с Екатериной Арагонской недействительным. Акт об ограничении апелляции (1533) гласил: «Англия есть империя, и она, как принято во всем мире, управляется единым Верховным Главой – Королем».

Акт о супрематии (1534) возвел это утверждение в ранг закона. Теперь Англия стала полностью суверенной страной, в отличие от всех остальных крупных европейских держав. Однако вскоре стало ясно, что простые англичане и представители элиты понимали под Англией совершенно разные вещи.

«Что знают об Англии те, кто видел ее одну?»

Для обычных англичан Англия (как бы они ее ни называли – England, Englonde, Ynglonde) была землей, где они рождались, жили и умирали и где простые люди говорили на английском языке[22]. Для многоязычной же элиты определение Англии давалось в Акте: «Англия есть империя». Иными словами – все в мире, что принадлежало Генриху и его верному парламенту.

Такой имперский подход начал распространяться из эпицентра – английского Юга. Национализм там был не в чести. Собственно говоря, Северная Англия сопротивлялась новой империи протестантского Юга даже сильнее некоторых кельтов: Уэльс был в конце концов присоединен к Англии в 1536 г. без единого выстрела, в то время как в 1536–1537 гг. 35 тысяч вооруженных северян собрались в Йорке и серьезно потрепали Генриху VIII нервы во время «Благодатного паломничества», пока восставших не обманули королевские обещания отказаться от идеи Реформации: сотни человек были казнены, включая нескольких аристократов-северян. Уэльс, Север – а затем и Ирландия: в 1541 г. Генрих, англичанин, был впервые провозглашен ее королем. Наконец, Шотландия: с 1543 г. Генрих пытался всеми правдами и неправдами, а также силой оружия устроить брак шестилетнего принца Эдуарда и двухлетней Марии Стюарт, королевы Шотландии; такой союз, разумеется, должен был впоследствии привести к Унии королевств. И даже Франция: в 1544–1546 гг. в районе Булони была проведена жестокая военная кампания, приведшая к этническим чисткам и замещению населения первыми английскими колонистами.

Вся власть Югу

Новая Английская империя образовалась из-за ненасытной жадности короля. В результате роспуска монастырей, начавшегося в 1536 г., примерно четверть всей земли в Англии и Уэльсе за несколько лет перешла к новым хозяевам. Генрих повозками вывозил древние бесценные сокровища, монастырская собственность уходила с молотка на созданном Кромвелем Суде приращений, а доходы отправлялись в казну.

Цены резко упали, поскольку это уже был не просто бизнес. Это была политическая сделка: новые владельцы теперь имели причины желать, чтобы монашество не вернулось, и потому становились сторонниками нового порядка. Если вы оказывались в нужном месте (в Лондоне), с нужными идеями (безжалостного приспособленчества), с нужными связями (с приспешниками Кромвеля) и необходимыми средствами (свободной наличностью), ваши возможности были безграничны.

Парадигма Реформации: нет места международной Церкви, простым англичанам и Северу

Даже в Англии никогда не было такой социальной мобильности. Диктатор последующего времени Оливер Кромвель попал в класс джентри[23] (важнейший элемент его карьеры) только потому, что его прапрапрадед Морган ап Уильям, богатый валлийский пивовар из Лондона, сумел жениться на родной сестре Томаса Кромвеля и тем самым смог нажиться на роспуске монастырей, приняв к тому же фамилию Кромвель.

Зарождалась новая, более широкая система власти, в большей степени сосредоточенная в Лондоне и поддержанная учеными Оксбриджа (то есть Оксфорда и Кембриджа). Парламент стал для нее домом, а протестантизм – религией.

Пропаганда Реформации

Конечно, роспуск монастырей и Реформацию нужно было как-то продать хотя бы части простолюдинов, не ограничиваясь изменениями только в элите. И началась активная пропаганда с использованием всех ресурсов нового, централизованного тюдоровского государства и новых средств массовой информации: упор делался на том, что Реформация – это национальное английское восстание против иностранных элит и их приспешников – предателей нации.

Портрет Томаса Кромвеля работы Ганса Гольбейна. Коллекция Фрика, 1915.1.76

Странствующие проповедники Кромвеля и печатные прессы Кромвеля (который пригласил для своих целей ведущих зарубежных художников) сообщали английским простолюдинам, что атаки на иноязычную элитарную культуру Англии не только разрешаются, но и полностью совпадают с волей самого короля. Вся история Англии получила новое освещение. Гробница Томаса Бекета, который некогда дерзнул выступить против короля, была вскрыта, а его мощи сожжены самим Кромвелем, так что теперь даже упоминать о святом было запрещено. Поддерживаемая государством театральная компания бродячих артистов «Слуги лорда Кромвеля» прокладывала путь шекспировским историческим пьесам, превращая буйный народный театр в место, где англичане (вроде бы как) могли узнать о своей истории: в пьесе 1538 г. «Король Иоанн» король, которому пришлось смириться с Великой хартией вольностей, поднимался на щит как национальный герой, боровшийся против папства. Английские деятели Реформации подкрепили свой переворот новыми средствами массовой информации и способностью государства переписывать или вовсе стирать из памяти историю. Впрочем, у них было преимущество в виде готовой истории подлинного иностранного культурного угнетения. И этим преимуществом они не замедлили воспользоваться.

«Тиндейл [деятель Реформации, переводчик Библии на английский язык] активно эксплуатирует популярный миф о нормандском иге, который приписывал все зло нашествию нормандцев – угнетателей свободных англосаксов… введение антипапистского элемента только прибавляло старому мифу популярности».

Кристофер Хилл, «Тиндейл и его последователи» (Tyndale and His Successors)

Самых преданных своих поклонников деятели Реформации нашли на Юго-Востоке – там же, где в 1381 г. мятежные крестьяне сжигали книги на иностранных языках. Это не было случайностью. В 1530-х гг., как и в 1381 г., наиболее радикально были настроены не беднейшие английские простолюдины, но самые зажиточные и грамотные (а на передовом Юго-Востоке читать умели около 10 % англичан). Они уже были важными людьми для своих земляков; получив Библию на английском, они становились полноценными предводителями своих общин, поскольку обретали доступ к величайшей книге, которой прежде из-за латинского языка могла владеть лишь истинная элита. Реформация дала английскому зажиточному крестьянству возможность наконец-то вернуть себе то общественное положение, которое оно потеряли после 1066 г.

Удар по тормозам

Генрих VIII видел, что происходит. Английские простолюдины выходили из-под контроля. «Слово Божие обсуждают, рифмуют, поют и скандируют в любом пабе и таверне», – жаловался он в парламенте. Сейчас, заполучив богатства монахов и вожделенного сына (Эдуард родился в 1537 г.), король решил положить конец этому недоразумению.

«Шесть статей» 1539 г. восстанавливали практически всю католическую обрядность, кроме подчинения папе. В 1543 г. простым англичанам из сословия зажиточных крестьян-йоменов и ниже запрещалось иметь, читать и даже слушать Библию на английском. Теперь католиков продолжали сжигать за измену (отрицание верховенства короля как главы англиканской церкви), а протестантов начали жечь за ересь (отрицание «Шести статей»). По меньшей мере в одном случае католик и протестант оказались на одном и том же костре.

Добавляла неразберихи и нерешительность Генриха в отношении статуса своих дочерей. Законным наследником престола был, безусловно, Эдуард, а вот положение Марии (дочери Екатерины Арагонской) и Елизаветы (дочери Анны Болейн) было менее определенно. Генрих понимал, что каждый раз, когда он меняет порядок наследования между ними, возникает риск появления оппозиции, поэтому потребовал публичной поддержки со стороны парламента. Боязливые, но амбициозные парламентарии каждый раз не глядя утверждали прихоти короля, который старался делать вид, что парламент принимает участие в определении линии наследования.

«Медный нос»: обесценившийся шиллинг. Из коллекции Эндрю Уэйна. Ex Spink Numismatic Circular vol. CXII/2 (апрель 2004 г.), no. HS1626. Классическая нумизматическая группа

Захваченные в ходе роспуска монастырей средства истощились. Генрих вынужден был брать кредиты под 13 %, а валюта так обесценилась, что иностранцы отказывались ее принимать (он получил прозвище «Медный нос», потому что тонкий слой серебра на медных монетах быстро истирался). Английская империя терпела одно поражение за другим, как в Европе, так и дома. Флагман военно-морского флота Генриха «Мари Роз» потерпел крушение в 1545 г., когда французы предприняли попытку ответного вторжения; брачный союз принца Эдуарда с шотландской королевой не состоялся.

К этому времени уже никто не ощущал себя в безопасности, и англичане с трудом понимали, где официальная религия, а где ересь. В своем завещании король, порвавший с Римом, просил Святую Деву и всех святых рая помочь ему в вечной жизни. Генрих VIII умер 28 января 1547 г., не доведя до конца очередной виток казней, оставив Англию в руках выскочек, готовых на все.

Закрепление Реформации

Эдуард VI взошел на престол в девятилетнем возрасте. Его дядя Эдуард Сеймур присвоил себе титул герцога Сомерсета – протектора Сомерсета – при поддержке Джона Дадли, новоиспеченного графа Уорика. Они постарались сделать так, чтобы Реформацию, поднявшую их так высоко, уже невозможно было отменить. По решению правительства уничтожались приходские церкви, часовни и соборы Англии.

«Это массированное разрушение церквей государством… привело к разгрому и искоренению бесценных образцов средневекового искусства, религиозных и культурных традиций».

Британская галерея Тейт

Простым людям обещали выгоду от Реформации, но Сомерсет почти сразу же принял самый ужасный закон против бедных в истории Англии. Любой, кто три дня оставался без работы, обязан был соглашаться на любую предложенную работу – даже просто за обеспечение пропитания. В противном случае потенциальный работодатель мог закабалить его на два года и «принуждать указанного раба к работе посредством побоев, заключения в кандалы и иными способами, сколь жестокими бы они ни были». Прежнее шумное и неорганизованное католичество, с его множеством праздников и фестивалей, сменилось протестантизмом с железной дисциплиной, поддерживаемой государством.

«Наши святые и праздничные дни отличным образом сокращены до гораздо меньшего числа; если при папе (не так давно) мы имели девяносто пять празднеств и тридцать канунов святого дня помимо воскресений, сейчас их число сведено к двадцати семи».

Уильям Гаррисон, 1577 г.

Слишком поздно простые англичане выступили на защиту своих прежних свобод. В 1549 г. Восстание Книги Молитв в Корнуолле было подавлено с беспрецедентной жестокостью: согласно одной хронике, 900 узникам перерезали горло за десять минут. Крестьяне, участвовавшие в восстании Роберта Кета, взяли Норвич, прежде чем бросить безумный вызов хорошо организованным войскам Дадли.

«Один из этих проклятых юнцов снял свои чулки и… повернувшись голыми ягодицами к нашим людям, с ужасным звуком… сделал то, о чем целомудренный язык стыдится сказать еще больше, чем разумный человек стыдится написать: но, выстрелив ему промеж ягодиц, один из нас обеспечил ему то наказание, какового он заслуживал».

Лорд Невилл

Звезда Дадли была в зените: он расправился с Сеймуром, в мае 1553 г. женил своего сына на леди Джейн Грей, праправнучке Генриха VII, и заставил умирающего Эдуарда VI объявить наследников Джейн мужского пола следующими в очереди на престол. В последний момент документ был изменен, и следующей в очереди стала сама Джейн. Единственными возможными соперницами Дадли были Мария и Елизавета, обе незамужние, так что после смерти Эдуарда в пятнадцать лет, 6 июля 1553 г., Англию, казалось, ожидало воцарение совершенно новой династии.

Первая королева Англии

Однако у принцессы Марии были другие планы. Она бестрепетно подняла собственное знамя в Восточной Англии – в месте недавних восстаний. Дадли быстро утратил поддержку населения, и жители Лондона с радостью приветствовали Марию как свою истинную королеву. Она провела контрреформационный переворот, восстановив католическую церковь, и стала первой в истории единолично правящей королевой Англии.

Она даже решила было, что сможет править без парламента. Проигнорировав его просьбы выйти замуж за католика-англичанина, она настояла на кандидатуре Филиппа Испанского, сына императора Карла V. Возможно, в теологии англичане были и нетверды, но они точно не собирались допускать, чтобы ими правил испанец. В 1554 г. Мария избежала народного восстания, заткнув рот лондонской элите великолепной речью, в которой напоминала о столь характерной для англичан любви к Деве Марии.

«Я не могу сказать, каково это – Матери любить Младенца, ибо пока мне не довелось стать матерью, но… будучи вашей Госпожой и Повелительницей, я искренне и нежно люблю вас и забочусь о вас».

Мария Тюдор, в Гилдхолле, 1 февраля 1554 г.

Этот второй триумф стал для нее роковым: она окончательно убедилась в собственной миссии. Леди Джейн Грей была казнена, а принцесса Елизавета спаслась лишь чудом. Несмотря на общественное недовольство, Мария все же заключила брак с Филиппом.

Когда столь ожидаемая Марией беременность оказалась ложной, она решила, что Бог карает ее за потакание еретикам. Сотни протестантов были сожжены на кострах. В 1556 г. Филипп против ее воли втянул ее в войну с Францией. Противостояние кончилось разгромом, и Англия потеряла Кале – свой последний опорный пункт во Франции. Когда в конце 1558 г. Мария умерла, английский католицизм был обречен: теперь в сознании людей он был неразрывно связан с казнями и правлением чужестранцев.

Привилегии Юга

Елизавета с трудом пережила политический и религиозный хаос и теперь была решительно настроена вернуть стабильность раздираемой противоречиями стране. В отношении религии ей было достаточно того, чтобы жители соблюдали внешние нормы, а «открывать окна в души людей» она не намеревалась. Акт о единообразии 1559 г. и «39 статей» 1563 г. имели настолько очевидно туманный характер, что до сих пор существуют англикане, которых легко перепутать с баптистами, и англикане, которые мало чем отличаются от католиков.

С политической ситуацией справиться было не так просто. При отце Елизаветы парламент почувствовал власть, ее сестра Мария вовсе игнорировала советы этого органа, за что и поплатилась. Сейчас он был вновь готов играть мускулами. В 1567 г. член парламента Роберт Малкастер перевел с латинского языка написанный в XV в. сэром Джоном Фортескью трактат об английском праве. Теперь любой мог прочесть, что монарх должен править совместно с парламентом. И англичане вовсю читали этот текст в течение следующего столетия.

«Король Англии не должен изменять законы без согласия подданных и назначать новые налоги без их воли… ибо делается это не только по прихоти Монарха, но с одобрения всего королевства… и парламента Англии».

Кроме того, вновь возник вопрос о том, должен ли Север терпеть правление Юга. Поводом для мятежа стала теология, а причиной, как и предупреждал Елизавету Тайный совет, – то, что «к северу от Трента люди не признают другого правителя, кроме как Невилла или Перси». В 1569 г. Северное восстание было разгромлено с жестокостью, какой позавидовал бы и сам Генрих VIII: по меньшей мере 600 человек были повешены.

Англию вновь железной рукой толкали к единству. Королева, Церковь, парламент, право и образование пребывали в Лондоне и на Юго-Востоке страны. Даже юго-восточный выговор воспринимался как привилегированный. Первое современного типа руководство для английских писателей объясняет, что иметь «хороший южный говор, как у нас в Мидлсексе или Суррее», – не просто вопрос региональных различий, а стремление говорить на том же языке, что и национальная правящая элита.

«[Писатели не должны касаться] северного диалекта… Нельзя вставлять в текст слова, какие употребляют за рекой Трент… Вместо того пользуйтесь обыденной речью Двора, распространенной в Лондоне и графствах вокруг Лондона».

Джордж Паттенхем, «Искусство английской поэзии» (The Art of English Poesie), 1589 г.

Путь в новую элиту был ясен: деньги, а также совершенно определенный тип образования, основанный на классических языках и юридическом французском языке, получаемый в Оксфорде, Кембридже и Лондоне.

«[Успешное и зажиточное простонародье…] отправляющее своих сыновей в школы, в университеты и в Судебные инны… делает их тем самым джентльменами».

Уильям Гаррисон, 1577 г.

Но подавляющее большинство простых англичан, которым обещали, что Реформация станет величайшим моментом национального освобождения, оказались в еще худшем положении, чем прежде.

Просто одна из многих: угнетение Англии

Климат становился все суровее и суровее. Огораживания продолжались. Инфляция далеко превосходила рост заработков. Безземельные английские бедняки находились в отчаянном положении, и Елизавете посоветовали отправить их на заселение только что открытых новых территорий в Америке, что должно было обойтись дешево.

«В наши дни их столь много… они пребывают в такой бедности и нужде, что охотно рискнут жизнью и прослужат один год без платы – только за стол, кров и питье».

Ричард Хаклейт, 1583 г.

Коронация королевы Елизаветы I. «Открытая» корона на этом портрете свидетельствует о том, что Елизавета была императрицей, а не просто королевой (хотя официально о Британской империи шла речь позже, после принятия Закона об унии 1707 г.). Национальная портретная галерея, NPG 5175

Сейчас Англия была всего лишь одной из стран новой империи Британских островов (термин впервые зафиксирован в 1577 г.). Елизавета Тюдор была не просто английской королевой, но императрицей в многонациональном государстве и носила Корону Империи. Все входившие в империю страны были подчинены ей в равной степени. В 1563 г. она заказала перевод Библии на английский язык, а на следующий год – и на ирландский гэльский.

Начался новый долгий период в истории страны: угнетение простых англичан, причем не франкоязычными правящими классами, а многонациональной империей, начинающейся на Британских островах и управляемой собственной империалистской элитой. На протяжении какого-то времени, впрочем, этот процесс происходил под видом великого объединения.

Мой остров – моя крепость

В 1570 г. папа римский объявил Елизавету еретичкой на службе сил зла, что сделало ее легитимной мишенью для любого католического фанатика. В последующее десятилетие голландские протестанты, отчаянно боровшиеся против испанского ига, предлагали ей всю свою страну. Елизавета оказалась участницей новой европейской межконфессиональной войны, пусть и частично против своей воли, однако она была слишком хитра, чтобы дать себя втянуть в открытое противостояние с Испанией. Она выбрала вместо этого путь гибридной войны, тайно поддерживая сэра Фрэнсиса Дрейка, первым из англичан совершившего в 1577–1580 гг. кругосветное путешествие.

В Тихий океан прорвался лишь один из пяти кораблей Дрейка, но капитан «Золотой лани» обнаружил, что испанский флот, перевозящий несметные сокровища, совершенно не приспособлен для отражения каких бы то ни было нападений. Он вернулся с такой добычей, что ее половина, ставшая долей Елизаветы, оказалась больше, чем весь остальной доход короны за тот год.

Когда в 1584 г. голландцы вновь пригласили Елизавету занять трон, она вновь отказалась, но отправила в Нидерланды семитысячную армию, которая дала испанцам решительное сражение при Зютфене (1586). Почти пятьсот лет английская внешняя политика состояла во вторжениях во Францию или отражении французских вторжений. В течение следующих четырехсот лет английская армия будет отправляться в Нидерланды и на северо-запад Германии, всегда в союзах и для поддержания равновесия сил, а английский флот будет путешествовать по морям всего мира.

Дунул Господь, и они рассеялись

В 1588 г. в путь пустилась Непобедимая армада: испанцы были недовольны сменой ситуации в Англии. Новая элита понимала, что рискует головой, а у простолюдинов сохранилась травматичная историческая память: борьба с Армадой стала величайшим моментом национального единства, чему искусно поспособствовала сама Елизавета.

«И поэтому я сейчас среди вас, как вы видите, в это время, не для отдыха и развлечений, но полная решимости, в разгар сражения, жить и умереть среди вас; положить за моего Бога и мое королевство, и мой народ, мою честь и мою кровь, [обратившись] в прах»[24].

Елизавета в Тилбери, 1588 г.

Разгром этой и двух последующих (1596–1597 гг.) Армад силами ветра и непогоды позволил правительству утверждать, что протестантская Англия – страна, избранная Богом.

После Армады

Отразив католическую угрозу, Елизавета вернулась к борьбе с радикальными протестантами. В 1593 г. за непосещение англиканской церкви была введена смертная казнь. В важных случаях особые проповеди централизованно распечатывались и доставлялись курьерами в каждый приход в стране. Церковь была первым общенациональным английским средством массовой информации, и контроль над Церковью стал ключевой целью политики в следующем веке.

Однако пока что все конфликты были отсрочены во славу Елизаветы. В проповедях, на картинах, в поэмах и памфлетах Королева-Девственница, Королева Фей обожествлялась как чисто английская замена Деве Марии.

«Она с радостью принимала не только дорогие подарки со стороны знатных особ, но и бутоньерки, цветы, веточки розмарина со стороны самых небогатых людей… так что люди, для которых никакая музыка не могла сравниться по сладости с приветливостью их Королевы, проникались к ней все большей любовью и преданностью».

Джон Хейворд

Если, однако же, не принимать во внимание весь этот политический театр, то население становилось все беднее и беднее. В 1590-х гг. нищие буквально умирали от голода, пока спекулянты скупали зерно и прятали его в ожидании дальнейшего роста цен.

Государство тщетно пыталось взять под свой контроль этот смертельный свободный рынок. Один человек, оштрафованный в 1598 г. за скупку зерна, мог по необходимости писать на французском, хотя, согласно его конкуренту с университетским образованием, «плохо знал латынь и еще хуже греческий».

Почему Шекспир понятен всем англичанам

Англичане были готовы полюбить театр. После запрета религиозного искусства, церемоний и религиозных праздников они научились пристально внимать произносимым словам, даже если понимали сказанное лишь наполовину (правильно понять сказанное могло быть вопросом жизни и смерти). Благодаря Томасу Кромвелю сцена осталась единственным местом, где все еще разрешались яркие краски, шум и зрелища – пусть и лишь на службе обучения национальной истории. И в стремлении к единству, вызванном успешным отражением Армады, знатные и простые люди Англии были готовы впервые со времен нормандского завоевания показываться в одном и том же публичном месте.

Это позволило Шекспиру пуститься в путь по канату английского языка и начать говорить сразу со всеми зрителями и слушателями. Первая великая историческая пьеса («Генрих VI») открывается учтивыми латинизированными фразами и отсылками к Античности, которые затем признаются неанглийскими («С капитуляцией? То ваше слово. Оно нам, англичанам, незнакомо»[25]). В иных случаях он делает то же самое, что английские юристы делали (и продолжают делать) с лексическими синонимами-дуплетами, такими как земли и арендуемое имущество. Окровавленная рука Макбета «обагрит скорей… моря бесчисленные» (высокий латинизированный штиль), что тут же объясняется простым языком: «станет алым Все, что зеленым было»[26].

«У английского языка есть странная особенность: он предоставляет возможность сказать об одном и том же двумя различными способами».

Джордж Уотсон, «Шекспир и нормандское завоевание: Английский в елизаветинском театре», VQR, осень 1990 г.

«Мы можем представить себе, как шекспировские актеры сперва обращаются к элите, восседающей на своих местах на балконе, а затем переводят взгляд на стоящих в партере простолюдинов. Пьеса держалась на том, что англичане наконец-то чувствовали себя единой расой.

Этот момент имел чрезвычайную важность, поскольку больше такого не повторялось. Его зарождение, зрелость и упадок совпали с карьерой драматурга Шекспира… После того как угрозы государству миновали и героические дни прошли… все начало распадаться вновь».

А. Л. Роуз Передача власти в Англии

Елизавета держалась за власть, отказываясь назначать наследника. Даже обсуждение вопросов престолонаследия каралось смертной казнью. Радикальным протестантам не терпелось еще решительнее продвигать идеи Реформации. Убежденные католики надеялись, что время еще можно обратить вспять. Страну объединяла – но вместе с тем и стагнировала – только стареющая Королева-Девственница. Когда 24 марта 1603 г. она наконец умерла, все понимали, что наступил конец эпохи. Мало кто думал, что будущее Англии решится без войн и боев.

«Нация была почти что зачата и рождена ею… возможно ли было, чтобы ее болезнь не вселила в людей всеобщий страх?»

Томас Деккер

Меж тем за сценой Елизавета и ее премьер-министр лорд Солсбери состряпали план, позволявший избежать политико-религиозной гражданской войны: Англию предстояло вручить иностранному монарху.

Англия уничтожена?

Англия вела почти что непрерывные войны с Шотландией начиная с XII века. Иаков VI Шотландский (чья прабабушка была сестрой Генриха VIII) был принят в качестве Иакова I Английского только потому, что лорд Солсбери упирал на то, что это единственный способ избежать гражданской войны. Каждому англиканскому викарию было приказано донести до своей паствы, что Иаков был коронован «без каких-либо кровопролитий, смут и мятежей, которые могли бы нарушить общественное спокойствие королевства Его Величества… вопреки ожиданиям всех подданных».

Новый король обнаружил, что его королевство охвачено волнениями. Крайние реформисты хотели, чтобы он стал воинственным лидером протестантской Европы. Вместо этого он прекратил доставшуюся ему в наследство вечную войну с Испанией, приказал допустить некоторые католические обряды и попытался сохранять нейтральную позицию, заказав в 1604 г. великолепный перевод Библии – Библию короля Иакова. Но радикальных католиков все это не устраивало. Заговорщики во главе с Гаем Фоксом 5 ноября 1605 г. попытались взорвать короля вместе с парламентом.

К этому времени Иаков уже предложил радикальное решение проблемы разделения внутри Англии: полностью уничтожить ее как отдельную нацию.

«По этой причине Мы посчитали необходимым изменить различные названия Англии и Шотландии… и имеем намерение возложить на Нас… Имя и Титул Короля Великобритании».

Иаков I, прокламация от 20 октября 1604 г.

Английской элите было безразлично, как называется их страна. Зато им очень важно было, кто ею управляет. Удовлетворение желания Иакова создавало отдельный центр в Шотландии, так что их власть, осуществляемая через парламент в Лондоне, значительно уменьшалась.

Будет ли Юго-Восток продолжать править Англией, как это сложилось при Тюдорах, или превратится в одну из составных частей более крупного многонационального образования – Великобритании? Этот вопрос оставался ключевым в политике на протяжении нескольких веков. В правление Иакова он оформился в виде противостояния будущего короля Великобритании (и его «Империи Великобритании», как назвал ее картограф Джон Спид в 1612 г.) и парламента Англии.

Члены парламента и юристы – во многих случаях это были одни и те же люди – зарылись в старинные книги по английскому праву, чтобы найти прецеденты. При Генрихе VIII незаконным было признано «закрывать дома терпимости, или зазорные дома, королевской прокламацией». Великий судья своего времени сэр Эдвард Кок объявил, что этот правовой прецедент применим не только к борделю, но и к парламенту, так что «у короля нет иных прерогатив, кроме тех, что дарует ему закон земли».

Иаков предупредил членов парламента, что если ему не дадут средств, которых он требовал, и не поддержат его схему объединения Англии и Шотландии, то «не следует ожидать продолжения деятельности следующих парламентов». Одни парламентарии предлагали решить проблемы здесь и сейчас, но другие испугались последствий открытого противостояния королю. Это разделение позволило Иакову остаться на троне.

Рождение заморской империи: голод и эмиграция

Правители Англии мудро опасались общественных потрясений. Малый ледниковый период обновлял температурные минимумы. С 1608 г. на льду замерзшей Темзы регулярно проводились ярмарки. Заниматься сельским хозяйством на Севере и даже в Мидлендс стало почти невозможно, и огораживания стали буквально вопросом жизни и смерти. В 1607 г. на месте были убиты десятки восставших крестьян Нортгемптоншира, пытавшихся противостоять огораживанию общинных земель. Еще несколько десятков повесили и четвертовали впоследствии. Общественный порядок Англии едва-едва держался.

В 1608 г. единственным способом решения своих проблем был выигрыш в Большую лотерею, введенную Елизаветой I в 1567 г.; вскоре альтернативу предоставит эмиграция. Страница из книги «Великий мороз: в Лондоне холодно, надежда лишь на лотерею» (The great frost: cold doings in London, except it be at the lotterie). Отпечатана в Лондоне для Генри Госсона, 1608 г. Приписывается Томасу Деккеру (ок. 1572–1632). STC11403, Библиотека Хафтона, Гарвардский университет (© Creative Commons)

Новым шансом на спасение стала эмиграция. В первой половине XVII в. около 50 тысяч человек (при общем населении примерно 4 миллиона) предприняли опасное путешествие в королевские колонии в Америке. Многие из них даже записались в добровольное многолетнее долговое рабство, чтобы просто заплатить за пересечение океана. Их судьба немногим отличалась от рабской.

«Прибытие первых двадцати-тридцати африканцев [в Виргинию в 1619 г.] не потребовало принятия специальных законов о рабстве в колонии, поскольку хватало закона, согласно которому слуги считались движимым имуществом».

Уильям Терранс Маршалл Ричес, «Белые рабы, черные слуги и вопрос о провидении: Невольный труд и рабство в колониальной Вирджинии 1609–1705 гг.» (White Slaves, Black Servants and the Question of Providence: Servitude and Slavery in Colonial Virginia 1609–1705), Irish Journal of American Studies, 1999 г.

Понимая это, группа крестьян из Ноттингемшира решила отправиться в те части Нового Света, на которые пока не распространялась королевская власть: «в эти обширные и ненаселенные страны Америки, плодородные и пригодные для обитания, лишенные гражданского населения и заселенные лишь дикими и грубыми людьми, кочующими туда-сюда и немногим отличающимися от диких зверей». В 1620 г. они погрузились на «Мэй- флауэр».

Империалисты последующих эпох будут настаивать, что создание англоязычной империи – результат некоего уникального расового превосходства. На самом же деле Франция, например, ничуть не меньше желала обрести империю и обладала достаточным количеством предприимчивых людей, но там никогда не было такого количества безземельных крестьян, дошедших до полного отчаяния и готовых рисковать своими жизнями в только что открытых землях на другом конце земного шара. Англоязычная империя возникла потому, что жизнь английского простонародья была безысходна.

Смертельные враги: Карл I и парламент

Когда Иаков I умер в 1625 г., управление страной было практически парализовано из-за напряженных отношений между ним и правительством. Его 24-летний сын Карл предпринимал отчаянные попытки найти способы и средства обойти парламент, подчинить его себе или запугать. Катастрофа грянула в 1628 г.: три дорогостоящих английских морских экспедиции не смогли воспрепятствовать французскому королю захватить протестантскую твердыню Ла-Рошель (об этом повествует один из эпизодов сюжета «Трех мушкетеров»). Войска были разгромлены, моряки бунтовали из-за невыплаты жалованья, так что Карлу пришлось созвать парламент и попросить повысить налоги.

Парламентарии ответили применением силы – в буквальном смысле. 2 марта 1629 г. они физически удерживали спикера палаты в кресле, не давая закончить сессию и помешать набрать необходимое количество голосов. Отныне любой, кто советовал королю повысить налоги без участия парламента, и даже любой, кто платил новые налоги, объявлялся «смертельным врагом этого Королевства и Содружества».

Однако до вооруженного восстания против короля дело все-таки не доходило. Карл назвал действия парламента блефом и не созывал его десять лет, а деньги собирал, восстанавливая средневековые налоги вроде корабельных денег, что не требовало одобрения парламента.

Гражданская война: империя Великобритании против парламента

Кризис наступил, когда Карл вознамерился использовать «Империю Великобритании» против английского парламента. Его военачальнику графу Страффорду вроде бы удалось наконец-то усмирить Ирландию в 1639 г., что дало Карлу плацдарм, на который не распространялся контроль лондонских парламентариев. В 1639 г. Страффорд решил утихомирить и Шотландию. Это решение стало роковым. Шотландцы подняли восстание, армия Страффорда от безденежья разбежалась, Короткий парламент отказался финансировать новую армию, которая снова была бы неподконтрольна ему, и в итоге весь Нортумберленд оказался под шотландской оккупацией.

Треть всех английских торговых кораблей в то время занималась перевозкой угля из Ньюкасла в Лондон ввиду суровых зим XVII в. Лишившись этой жизненно важной торговой связи, Карл был вынужден вновь созвать парламент. 3 ноября 1640 г. в Вестминстере собрался Долгий парламент. Королю нужны были деньги на борьбу с шотландцами, но парламент был настроен решительно и собирался воспользоваться возможностью продемонстрировать свое преимущество над всеми конкурентами.

Архиепископ Лод попытался воспользоваться властью церкви в графствах, чтобы обойти законы, установленные лондонским парламентом. Страффорд высказал предположение о том, что армия, состоящая из ирландских подданных короля Карла, может разбить парламентаристскую. В ответ на это парламент признал обоих виновными в государственной измене и распустил Совет Севера в Йорке.

4 января 1642 г. Карл прибыл в палату общин вместе с солдатами, чтобы арестовать пятерых основных депутатов – зачинщиков сопротивления королю. Но было уже слишком поздно. Пташки, по его словам, упорхнули. Боясь лондонцев, поддерживавших парламент, Карл бежал в древний Йорк, бывший историческим соперником Лондона. Впервые в английской истории две политические силы боролись за общественное мнение в печати. Обе старались при этом не переборщить.

Парламент (из Лондона, июнь 1642 г.): «Наши скромные желания – в соответствии с правами, дарованными Вашим Величеством, заняться регулированием Ваших текущих доходов ради Вашего же блага…»

Король Карл (из Йорка, в ответ): «В этом Королевстве Законы принимаются совместно Королем, Палатой лордов и Палатой общин, избираемой Народом, имеющим право Голоса и определенные Привилегии…»

Однако скрытый двигатель направлял ситуацию к кризису. Север в союзе с неанглийской частью Британии сопротивлялся доминированию парламентариев-южан. Вопрос о власти и национальной идентичности вновь оказался достаточно важен, чтобы заставить простых англичан убивать друг друга.

«Север и Запад считались парламентариями “темными закоулками страны”».

Кристофер Хилл, «Мир перевернулся» (The World Turned Upside Down)

Роялисты не проявили решимости после победы в первой напряженной битве при Эджхилле 23 октября 1642 г. Лондон выступил за парламент. Карл вместе с двором и собственным парламентом расположился в Оксфорде, получив твердую поддержку Севера и Уэльса. Его силы одержали серьезные победы в 1643 г.; королю удалось взять второй в то время город Англии – Бристоль. Добившись мира в Ирландии, он мог отозвать войска и оттуда. К концу 1643 г. казалось, что Карл победит.

Шотландия решает судьбу Англии

Шотландцы выступали в роли джокера в колоде: они были готовы поддержать любую из враждующих сторон за определенную цену. Карл проявил чрезмерную самоуверенность и отказался идти на какие-либо уступки. Парламент же, оказавшись в отчаянном положении, предложил совершенно невероятную сделку, которая могла изменить многовековое соотношение сил. В случае победы парламентарии обещали передать шотландцам город Берик-апон-Туид, спор за который шел много веков, и реформировать Церковь Англии по образцу фундаменталистской Церкви Шотландии. Это соглашение известно как Ковенант.

Когда начались переговоры, Комитет по разрушению памятников суеверия и идолопоклонства (июль 1643) предпринял попытку уничтожения живописных и скульптурных изображений в соборах и церквях Юго-Восточной Англии во имя истинной веры – и радикалы обрели великого вождя Оливера Кромвеля.

«Быстрее, быстро, как только возможно! Поднимайте все свои стяги; отправляйте их в Хантингдон; собирайте как можно больше добровольцев; пришпоривайте коней… Я требую не мешкать, но быть изобретательными и деятельными! Действуйте быстро и без отлагательств! Не брезгуйте ничем».

Кромвель – членам комиссии в Кембридже, 6 августа 1643 г.

Но все рвение Кромвеля пропало бы даром без шотландцев. При Марстон-Муре под Йорком 2 июля 1644 г. – в крупнейшей после Таутона битве на территории Англии – более половины армии парламента составляли шотландские ковенантеры. Но без Кромвеля принц Руперт и его кавалеры определенно одержали бы победу в битве, а то и в войне.

Юго-Восток загнан в угол

К концу 1644 г., несмотря на победу при Марстон-Муре, представление о том, что владеющий Лондоном и Юго-Востоком должен безусловно управлять и всей Британией, казалось безнадежно устаревшим. Ирландия фактически вновь добилась независимости. Шотландцы, чей альянс с парламентом трещал по швам, удерживали Ньюкасл и Дарем, контролируя важнейшую отрасль – торговлю углем. Уэльс все еще твердо стоял за короля.

Сама Англия, казалось, разваливалась на глазах. Жители аграрного Юго-Запада формировали местное ополчение, чтобы противостоять обеим сторонам конфликта. Корнуолл и Девон подписали пакт о ненападении, как если бы они были независимыми государствами. Через два месяца после Марстон-Мура корнуолльские роялисты разгромили армию графа Эссекса при Лостуитьеле. В Лондоне умеренные парламентарии разошлись во взглядах с «Кромвелем и его хунтой» (по выражению одного из парламентариев – графа Манчестера). Тогда Кромвель объявил войну на уничтожение.

Война на уничтожение и истинно английские сердца

«Настало время говорить – или умолкнуть навечно. Наша важнейшая цель – не менее как спасти Нацию».

Выступление Кромвеля в парламенте 9 декабря 1644 г.

Мэтью Хопкинс, фронтиспис к трактату «Как распознать ведьму» (The Discovery of Witches), 1647 г. (© The Trustees of the British Museum, Creative Commons)

Чтобы «спасти Нацию», то есть сохранить доминирование Юго-Восточной Англии, Кромвелю нужно было любой ценой мобилизовать верных ему людей. Его Армия нового образца, основанная в начале 1645 г., состояла исключительно из людей с «истинно английскими сердцами». Офицерами стали не джентльмены, а закаленные в боях солдаты. К каждому воинскому соединению был приставлен проповедник, воодушевлявший солдат напоминаниями об их благой цели. Теперь веками презираемые простые англичане могли считать себя богоизбранными. После того как Армия нового образца разгромила остатки армии Карла при Нейсби 14 июня 1645 г., ее солдаты окружили группу женщин, следовавших за роялистской армией, и, как открыто заявляли в печати самые радикальные сторонники парламента, «уничтожили сотню блудниц с золотыми локонами». Однако ужасы не ограничивались полем боя: с 1644 по 1647 г. десятки женщин в районах, подчиненных кромвелевской Армии нового образца, подверглись пыткам и были казнены Мэтью Хопкинсом, главным охотником на ведьм. Ценой победы парламента стал разгул религиозно-политического радикализма.

Гранды и агитаторы

Кромвель заявил своим людям, что они борются с подлыми врагами за древние свободы Англии. Некоторые из них, ставшие известными как левеллеры (названные так за то, что хотели сровнять с землей – level – ограждения участков), поймали его на слове.

В июне 1647 г. армейские радикалы-левеллеры взяли в плен короля, отменили Рождество как папистский праздник и потребовали завершения Реформации (термин, за который они продолжали держаться), то есть дарования всем земли и права голоса. Они настаивали на том, что обещание, данное простым людям Томасом Кромвелем в 1530-х гг., должен наконец сдержать Оливер Кромвель. На дебатах в Патни в октябре – ноябре 1647 г. представители грандов Кромвель и Айртон вынуждены были лично вести переговоры с агитаторами, один из которых заявил, что они попросту мечтают возродить «Англию до нормандского завоевания».

Гражданская война вооружила простых жителей английского Юго-Востока. Грамотность и печатный станок дали им возможность выступать публично в средствах массовой информации. Смесь религиозного визионерства и политических требований в их выступлениях очень напоминает речи Мартина Лютера Кинга в Америке 1960-х гг.

«В каком великом Заблуждении живете вы, власти Англии! Вы утверждаете, что сбросили нормандское иго и вавилонскую власть[27], вы пообещали сделать стенающий народ Англии свободными людьми; но на деле сохраняете и нормандское иго, и тиранию, и удерживаете людей в кандалах, как сам Бастард-Завоеватель и его войско… Если есть в вас милосердие, освободите сынов Израилевых!»

«Дополненный манифест истинных левеллеров», 1649 г.

Это не единственный документ, возлагавший на нормандцев вину за многовековое нищее существование. Подобные обвинения встречались повсеместно. Прошло шестьсот лет, но простые люди Англии все еще передавали воспоминания о нормандском нашествии из поколения в поколение: та великая национальная травма лишила их собственного языка, собственных законов и собственной земли.

Армия против парламента

Кромвель попытался приструнить радикализировавшуюся армию, тайно поспособствовав побегу короля Карла из плена в ноябре 1647 г., что дало ему повод потребовать полной лояльности. Он даже расстрелял одного из агитаторов прямо перед его полком.

С этого момента Кромвель был вынужден оседлать тигра популизма, которого сам же выпустил на свободу. Хотя сам он ненавидел левеллеров, ему пришлось публично поддержать армию против более умеренного парламента. Умеренные парламентарии были вышвырнуты из парламента в ходе «прайдовой чистки» 1648 г., после чего оставшееся «Охвостье» приняло немыслимое решение. 30 января 1649 г. Карл I был казнен.

«Народ Англии… отныне будет управляться как Содружество и Свободное Государство, верховной властью самого народа – его представителями в Парламенте».

Как и век назад, простые англичане ожидали, что новые правители покончат с огораживаниями – или, по крайней мере, разрешат им сделать это самостоятельно. В апреле 1649 г. диггеры заняли общинную землю в Сент-Джордж-Хилле в графстве Суррей. Их примеру последовали группы в Кенте, Нортгемптоншире и Бекингемшире. Как и левеллеры, они были уверены, что устраняют несправедливости, ставшие результатом нормандского завоевания.

«Мы легко свергнем все те прежние порабощающие законы, возобновлявшиеся в царствование каждого короля со времени завоевания, которые подобны тернию в зрачке и занозе в теле нашем и которые именуются правлением Англии в древности»[28].

Из «Декларации бедного угнетенного люда Англии, обращенной ко всем именующимся или именуемым лордами маноров»

Казнь Карла I возле Банкетинг-хауса в 1649 г. С немецкой гравюры, основанной на более раннем изображении казни. Национальная портретная галерея. NPG D1306

Как и во время первой Реформации, простолюдинов быстро поставили на место. Общины диггеров были уничтожены, а Англия перешла под военное правление.

«Ни один путник не может пройти, не дав ответы на вопросы: как твое имя, откуда ты пришел, где ты обитаешь, куда и зачем ты следуешь?»

Джон Тейлор («Водный поэт»), 1649 г. Истинно английская империя

Юго-Восток вновь вернул себе контроль над Англией, и Кромвель начал задумываться над расширением власти на все Британские острова. Эта задача отличалась от прежнего и последующего строительства империи. Никаких уступок местным элитам не предполагалось: проиграв сражение Армии нового образца, они сдавались на милость радикальных простых англичан, убежденных, что с ними Бог.

В Ирландии религиозный фанатизм привел к массовой резне в Уэксфорде и Дроэде (1649). При Данбаре (1650) была разбита шотландская армия, после чего в Данди казнены были сотни гражданских жителей. Сын погибшего короля принц Карл возглавил вторжение из Шотландии, но потерпел поражение под Вустером в 1651 г. и с трудом сумел бежать во Францию.

«Над всеми нами до сих пор тяготеет “проклятие Кромвеля”».

Уинстон Черчилль

Огнем и мечом наложив английское ярмо на прочие части Британии, армия не выказывала никакого желания передать управление более умеренной английской элите. В 1653 г. войска силой распустили два парламента – Долгий парламент и «Охвостье» – и объявили Оливера Кромвеля королем – во всем, кроме самого названия.

Единственный способ держать радикальную армию под контролем – непрерывно воевать. Так что Кромвель развязал новые войны – с Голландией и Испанией. Сначала это приносило плоды, и в то время Английская республика приводила Европу в ужас. Переломным моментом стало обернувшееся катастрофой нападение на карибский остров Эспаньола (ныне Гаити) в 1655 г. Уверенность армии в себе пошатнулась, финансы оставляли желать лучшего, и ярость Армии нового образца наконец обернулась на самих англичан во время Правления генерал-майоров (1655–1667).

Правление генерал-майоров

Впервые с 1066 г. Англия управлялась простыми англичанами: почти все генерал-майоры были незнатного происхождения. Они, как и их подчиненные, были радикальными фанатиками и считали, что таверны, католики, петушиные бои, политические оппоненты, майские деревья, театры, епископы, церковная музыка и недостойные бедняки в прямом смысле оказываются пособниками и орудиями дьявола. Последствия их правления были таковы, что англичане стали как чумы бояться всего, что хоть отдаленно напоминало власть военных: на протяжении последующих 150 лет (как ни одна другая нация) они выражали крайнее неодобрение, видя собственных солдат где-либо, кроме как непосредственно на поле боя.

К 1658 г. стоимость содержания армии обанкротила страну: англичане не могли заплатить еще больше налогов, а зарубежные банки отказывались выдавать новые ссуды. Парламент понимал, что стабильность можно восстановить, лишь покончив с радикальным экспериментом, и в мае 1658 г. предложил Кромвелю корону. Но Оливер не мог отказаться от армии: его генералы не стали бы служить ни одному королю, даже Оливеру I, так что ему пришлось корону отвергнуть.

Когда 3 сентября 1658 г. он умер, мало кто оплакивал его кончину. Пост лорда-протектора, но не престиж среди военных унаследовал его сын Ричард. Без влияния на солдат он не смог их контролировать и в мае 1659 г. вынужден был капитулировать. Как и вся армия. В 1647 г. она пыталась силой установить рай на земле; теперь же солдаты просто хотели получить свое задержанное жалованье.

Конец популистского эксперимента

Почти все англичане хотели снова вернуть короля, но такого, который был бы сперва утвержден ими самими выбранным парламентом. Реставрация 1660 г. была не только возрождением монархии, но и возвращением реальной власти парламенту. Ее обеспечил маршем на Лондон единственный человек, сохранявший под своим командованием боеспособное войско: генерал Монк, военный правитель Шотландии. 2 мая парламентский конвент согласился на то, чтобы принц Карл, наследник короны в изгнании, вернулся в страну и был коронован.

«Великие торжества на протяжении всего вчерашнего дня в Лондоне; а ночью множество костров, колокольный звон; за здоровье короля пили, пока не падали прямо на улицах».

Сэмюэль Пипс, из дневника от 2 мая 1660 г.

Так закончился английский популистский эксперимент, а с ним и попытка установить английское правление на всех Британских островах одной лишь грубой силой. Шотландия и Ирландия вновь получили собственные парламенты. Англичане были только рады забыть о своих имперских амбициях: они хотели всего лишь возвращения привычного порядка и бурно радовались, когда Карл 29 мая 1660 г. вступил в Лондон.

Все передирать у французов

У Карла II, как и у многих королей Англии до него, были чисто французские вкусы. В суды вернулись латынь и юридический французский (отмененные в 1651 г.). В живописи, архитектуре, литературе и моде наступила пора рабского подражания французскому стилю.

«На английском языке закон должным образом выразить затруднительно».

Сэр Роджер Норт, министр юстиции, 1686–1688 гг.

«Сейчас модно все передирать у французов… [мы] кромсаем и меняем наш язык, как и наше платье, – по прихоти каждого французского портного».

Апра Бен, 1688 г.

Карл, однако, не мог подражать своему кузену Людовику XIV в плане абсолютного правления. Даже Кавалерский парламент (1661–1679) все равно был парламентом: хотя изначально он следовал курсу Карла, полностью восстановив власть англиканской церкви и реформировав налоговую систему в пользу землевладельцев, после национальных катастроф – чумы 1665 г., Великого лондонского пожара 1666 г. и унизительного поражения во Второй англо-голландской войне 1665–1667 гг. – парламентарии ощутили разочарование.

В парламенте не знали, что Людовик XIV тайно снабжал Карла II деньгами и даже предлагал военную помощь, в случае если парламент выйдет из-под контроля. В свою очередь Карл обещал при первом же удобном и безопасном случае перейти в католичество.

«Король Великобритании… обязуется объявить себя католиком… как только это позволит состояние его королевства. Его Христианнейшее Величество [то есть Людовик] обещает поддержать эти действия, выдав Королю Великобритании 2 миллиона турских ливров… И предоставить Его Британскому Величеству 6000 пеших солдат».

Тайный Дуврский договор, 1670 г.

Не подозревая об этом, большинство англичан не могли понять, почему они сражаются на стороне Франции в Третьей англо-голландской войне (1672–1674 гг.).

У парламента пробудились подозрения, и в ходе Кризиса отвода (1678–1681 гг.) брата Карла II Иакова, католика по вероисповеданию, попытались лишить права на трон.

Виги и тори

Политическая элита Англии раскололась. Одна партия (пренебрежительно названная в честь боровшихся с Кромвелем ирландских повстанцев тори – «беглецы, заговорщики» с гэльского) утверждала, что король превыше всего и управляет по праву крови. Другая (получившая кличку в честь шотландских пуритан – виги, то есть конокрады) утверждала, что престолонаследие определяет парламент, имеющий право ограничивать королевскую власть. Словно бы руководствуясь каким-то инстинктом, англичане в момент зарождения современной политики выбрали для соперников оскорбления, отражавшие сущностные различия Британских островов.

Виги изобрели современные фейк-ньюс, что позволило им управлять лондонской толпой (для которой появилось новое слово mob – сокращение от латинского mobile vulgus – «переменчивые массы»). Полностью сфабрикован был Папистский заговор 1678 г.: утверждалось, что католики уже готовы захватить власть в Англии. На самом деле как раз экстремисты из вигов готовили покушение на Карла и Иакова, когда те возвращались со скачек в Ньюмаркете, – так называемый Ржаной заговор 1683 г. Общественное негодование позволило Карлу делать почти все, что он пожелает. Когда в 1685 г. он умер, у власти были тори, а страна шла к абсолютной монархии по французской модели.

Английские свободы и реальная политика на континенте

Иаков II, первый католический правитель со времен Марии Тюдор, так и не столкнулся с массовым народным восстанием. Многие англичане презирали Рим и Людовика XIV, но новая гражданская война страшила их больше. Даже когда незаконнорожденный племянник Иакова герцог Монмут в июне 1685 г. высадился с войсками близ городка Лайм-Риджис и заявил о себе как о протестантском претенденте, большинство населения осталось пассивным и скорее поддерживало короля. Войска Иакова легко выиграли битву при Седжмуре, а судья Джеффрис в ходе «кровавых ассиз» предал суду жителей западных графств, поддержавших Монмута.

Иаков посчитал, что теперь может отделаться от парламента. Когда парламент отказался поддержать возвращение к католичеству, Иаков назначил перерыв в его работе на полтора года, после чего вовсе распустил и попытался править без него. Лондонская толпа подбадривала оппонентов короля и сжигала изображения папы, но к восстанию не переходила.

Затем в конце 1687 г. вторая жена Иакова, Мария Моденская, объявила о своей беременности. Многие в Англии приходили в ужас от перспективы появления католической династии, но для одного голландца, Вильгельма Оранского, фактического короля Нидерландов, появление нового наследника было угрозой самому его существованию. Вильгельм был женат на Марии, дочери Иакова от первого брака с Анной Хайд, и ожидал, что она после смерти отца станет английской королевой, что позволит ему получить поддержку Англии в смертельной борьбе против агрессии Людовика XIV. Заполучив же католического наследника, Иаков мог легко поддаться искушению заключить полноценный союз с Людовиком (или дать себя подкупить, как его брат Карл).

Чтобы сохранить Голландию свободной, Англию надо было оставить протестантской. Вильгельм быстро вошел в тайные сношения с несколькими знатными англичанами. Сделка была заключена: его пригласят вторгнуться в Англию в обмен на обещание свободного парламента. Тем временем он попытался получить поддержку со стороны извечных соперников Франции – Габсбургов – и даже у самого папы. Когда 10 июня 1688 г. то, чего так опасались, произошло – у короля родился сын Джеймс Фрэнсис Эдвард Стюарт, – план уже был полностью готов.

Бесславная революция

30 июня Вильгельм получил приглашение. Вторжение было обставлено с изрядным хитроумием. Габсбургов и папу уверили, что это антифранцузский шаг, а не Крестовый поход против католичества. Англичане, в свою очередь, были уверены в обратном.

«Эта наша экспедиция предназначена не для чего иного, как для обеспечения собрания свободного и законного парламента в возможно более короткие сроки… Нашим предприятием мы стремимся добиться лишь сохранения протестантской веры… при справедливом и законном правительстве».

Прокламация Вильгельма Оранского, октябрь 1688 г.

Флот Вильгельма под предводительством марионеточного английского адмирала был так велик, что одновременно салютовал портам Дувру и Кале. Удачная смена направления ветра позволила ему уклониться от противостояния с настоящим английским флотом, остававшимся верным Иакову, и армия Вильгельма высадилась в Бриксхеме 5 ноября 1688 г. Голландец тут же без боя взял Эксетер.

«Голландская армия, состоявшая из людей, родившихся в разных климатических зонах и служивших разным флагам, имела для островитян вид одновременно гротескный, внушительный и устрашающий… Жители Эксетера, никогда не видевшие так много представителей африканской расы, с удивлением смотрели на темные лица в искусно вышитых тюрбанах с белыми перьями. Затем с обнаженными палашами подъехал эскадрон шведских всадников в черной броне и меховых плащах».

Маколей

После трех недель игры в кошки-мышки Вильгельм беспрепятственно вступил в Лондон во главе собственной армии, приказав всем английским войскам держаться от Лондона в двадцати милях.

«Голландская “синяя гвардия” заняла все посты вокруг Уайтхолла и Гайд-парка; и Лондон пребывал под голландской военной оккупацией полтора года».

Джонатан Израэль

Очевидно было, что принц Оранский и его армия – чужеземцы, но простые лондонцы отчаянно стремились избежать повторения событий 1642–1645 гг., так что предпочли поверить в то, что он явился лишь уничтожить папство, сохранить их права и свободы – и восстановить свободный парламент, чтобы король и народ могли процветать.

Посвященная принцу Оранскому баллада «Добро пожаловать в Лондон», 1688 г. На мелодию «Двух английских путешественников». Бодлианская библиотека, Wood E25, f. 118

Обещанный свободный парламент был действительно созван, но кулуарно Вильгельм дал парламентариям понять, что если они примут неверное решение, то он вместе со своей «синей гвардией» отправится домой, предоставив англичанам самим расхлебывать ситуацию. В результате 11 апреля 1689 г. он и его супруга Мария были коронованы как соправители.

Триумф парламента

Вильгельм пришел в Англию только потому, что отчаянно нуждался в ее военной мощи против Франции. Понимая это, члены парламента смогли достичь эпохального соглашения: парламент даст деньги на войну, но только при условии контроля над армией. Именно так парламентарии пытались прижать в 1639 г. Карла I, что привело к гражданской войне. Через пятьдесят лет Вильгельм III, больше интересовавшийся спасением Голландии, чем управлением Англией, согласился на выдвинутые условия.

Теперь чем больше страна тратила на войну, тем больший процент налоговых поступлений контролировался парламентом. Парламентарии с радостью поддержали войну против Франции, что нашло отражение в учредительных документах Банка Англии (1694).

Вильгельм – естественно, в первую очередь благодаря собственной «синей гвардии» – разбил Иакова и его армию, в состав которой входили французские полки, в битве на реке Бойн в Ирландии 1 июля 1690 г. Англо-нидерландский флот впоследствии тоже одержал победу над французским, и в результате Людовик XIV вынужден был отступить из Нидерландов и признать Вильгельма королем Англии.

Теперь его положение было обеспечено, но у Вильгельма не было детей. В 1702 г. ему наследовала его свояченица Анна – явно промежуточный вариант, поскольку ее последний ребенок умер в 1700 г. и она была уже не так молода, чтобы родить снова. Проблема наследия встала ребром, и парламент сделал свой ход. Со времен Великой хартии вольностей и парламентов де Монфора элита Англии состязалась за власть с королями страны. Теперь исход битвы наконец был определен. Акт о престолонаследии устранял из претендентов на престол всех католиков, и королем Англии стал Георг – немец, сын Софии Ганноверской, правнучки Иакова I, обошедший 56 более прямых претендентов на трон из числа Стюартов.

Идеальное предложение

Новый баланс власти между королем и парламентом породил уникальное предложение для международных финансовых рынков. В Англии – и только в Англии – ваши ссуды получали гарантии со стороны как короля, что обеспечивало традиционную стабильность, так и парламента, представлявшего более широкую государственную элиту. Эта элита, сосредоточенная в крупнейшем городе Западной Европы своего времени, веками привечала успешных торговцев и относилась к управлению страной как к бизнесу.

Английской политике более не мешала сомнительная идеология. С англичан ее было уже достаточно. Они продолжали называть друг друга вигами и тори, но это были просто удобные клички политических оппонентов.

«Министерство, носившее название тори, ничем не отличалось от министерства, состоявшего из вигов… Вопрос состоит не в том, кто будет королем, но в том, кто получит доходные места при короле».

The Gentleman’s Magazine, № 33, 1763 г.

Во всех остальных странах Европы королевские правительства взимали налоги с тех, кто зарабатывал деньги, и перенаправляли средства политически надежным наследственным элитам.

В Англии же парламент облагал налогом тех, кто зарабатывал деньги, и направлял эти средства обратно им.

Европейцы начали заимствовать слово «джентльмены» для характеристики странного нового сочетания аристократов и людей бизнеса, не существовавшего в то время более нигде.

Парламент платил по своим долгам, а не отказывался от них (как это сделала Франция в 1759 и 1770 гг.), так что ему охотно ссужали деньги – движущую силу войны. Великая борьба за империю в XVIII в. была выиграна не из-за какого-то внутреннего превосходства Англии над Францией, но потому, что Англия могла получать гораздо более дешевые кредиты. Правда, это была уже не Англия.

Шотландия меняет все

В 1707 г. эта «новая сущность, запрограммированная на торговлю и войну» (как выразился историк Брендан Симс) официально получила новое название – Великобритания. Элита равнинной Шотландии хотела получить договор о свободной торговле с богатой Англией, места в могущественном лондонском парламенте и «откат». И все это получило.

Новый союз полностью изменил Англию. Когда Даниель Дефо путешествовал по новому королевству и писал первый путеводитель по нему – «Путешествие по всему острову Великобритания» (1724–1727), он описывал англо-шотландскую границу как пустую формальность, а Северную Англию и Шотландию рассматривал вместе. Граница, как водится, проходила по Тренту. Переправу через Трент Дефо сравнивал с пересечением Руби- кона.

Разделение Британии было не национальным – между Англией и Шотландией, но экономическим и культурным – между Южной Англией и всеми остальными. Так остается и поныне.

Вхождение в неанглийскую элиту

Новое королевство Великобритания, находившееся в династическом союзе с королевством Ирландия и курфюршеством Ганновер, почти постоянно пребывало в войне с Францией, но его элиты не собирались отказываться от французского языка. Многоязычное дворянство георгианской Англии говорило – а особенно писало – на английском языке, который был более офранцужен и более подвержен влиянию классической культуры, чем когда-либо. Пользовавшаяся огромным успехом книга Эдварда Гиббона «Упадок и разрушение Римской империи» (1776) на целый век стала образцом ученого стиля.

It is not my intention to detain the reader by expatiating on the variety, or the importance of the subject, which I have undertaken to treat; since the merit of the choice would serve to render the weakness of the execution still more apparent, and still less excusable.

«Я вовсе не намерен утомлять читателя пространным объяснением разнообразия и важности предмета, за который я взялся, так как достоинства моего выбора только обнаружили бы с большей очевидностью недостатки моего труда и сделали бы их менее извинительными»[29].

Это английский язык, но любому необразованному англичанину – что XVIII века, что современному – потребуется перевод. В этом, собственно, и был смысл. Это не был естественный язык, принадлежавший какой-либо этнической группе. Этот язык нужно было учить – учить всем, кто мог позволить себе соответствующее образование. Именно по этой причине такой язык идеально подходил для того, чтобы стать общим для новой элиты Великобритании. Мелкому дворянству, лэрдам и вождям кланов новой Британии предлагалось нечто совершенно иное, чем основанный на Библии английский национализм эпохи Кромвеля. Их звали в новое удивительное королевство, где немецкие короли сами едва говорили по-английски, где официальным языком был сознательно искусственный, наполовину офранцуженный английский и где подлинная культура выражалась в камне.

Бювет в Бате. Греческая надпись означает «Вода превыше всего». Фотография автора

От Дувра до Донегола, от Труро до Инвернесса по строгим, новейшим, заимствованным правилам строились новые дома, заявлявшие, что их владельцы принадлежат не к определенной нации, но к общеевропейской элите. Фермеры-йомены и сельские священники строили в каждой деревне такие же, но поменьше. Много лет назад Англия была объединена нормандскими королями. Тогда элита говорила на французском языке и строила по всей стране castles – замки. Теперь Британские острова были объединены немецкими королями, а элита говорила на французском, латинском и древнегреческом и строила классические особняки по всем островам. Любой, кто хотел стать кем-то, должен был также иметь особняк классических пропорций в столице империи Лондоне и дом для отдыха в специально построенном в классическом стиле Бате.

Поражение английского крестьянства

Все это казалось английским простолюдинам китайской грамотой. В новой империи они чувствовали себя так же потерянно, как шотландские горцы, валлийское население Уэльса или гэльские крестьяне Ирландии. Длинная ползучая волна огораживаний наконец подходила к своему логическому завершению. Крестьяне, конечно, оспаривали огораживания в судах, но реальных шансов у них не было. Да, в 1731 г. парламент постановил, что «все [судебные] разбирательства должны вестись только на английском языке и наречии, а не на латинском или французском», но юридический английский до сих пор был полон французских и латинских выражений и слов. Кроме того, кто из крестьян мог позволить себе юриста? А если английский крестьянин по-прежнему пытался обходиться с некогда общинной землей или лесом как с общей собственностью, он подлежал наказанию по Черному акту 1723 г., который превратил ряд традиционных буйных сельских развлечений – браконьерство, грабеж садов и тому подобное – из обычных проступков в преступления, которые карались смертной казнью.

То, что современные англичане воспевают в качестве традиционной английской деревни, – прекрасные георгианские особняки посреди живых изгородей – появилось в результате оптового заимствования иностранной архитектуры и разрушения, порой принудительного, действительно традиционного английского сельского уклада. Английским селянам позднейших эпох оставалось лишь оплакивать свою участь.

To cheat plain honesty by force of might Thus came enclosure – ruin was her guide… And workhouse prisons raised upon the site. Так обманули вы простых честных людей, Так изгороди поднялись среди полей, Работные дома сменили земли прежних дней. Джон Клэйр, ок. 1820 г.

«Луг Уоркуорт был общим для жителей трех соседних деревень… Когда они осуществили свою угрозу атаковать новые ограждения, их встретил конный отряд джентльменов во главе с местным судьей, который въехал в их ряды и “разрушил их порядки”».

Дж. М. Нисон, «Прошлое и будущее» (Past & Present)

«Я не питаю особенного пристрастия к крестьянству, но факт остается фактом: во многих других странах они могут жить в своем особом мире, с собственными обычаями, манерами, одеждой, едой, питьем, песнями и танцами. В Англии же они все потеряли и так и не смогли заменить свои традиции чем-то иным».

Джон Бойнтон Пристли, «Англичане» (The English)

Поскольку огораживания значительно увеличили доходы от сельского хозяйства в стране, не следовало ли считать, что так лучше для всех, как полагали философ Дэвид Юм и экономист Адам Смит? Не совсем, отвечали радикалы Том Пейн и Ричард Прайс (а также консерваторы, которых беспокоило исчезновение зажиточного крестьянства): как то, что очевидно вредит большинству жителей Великобритании, может пойти на пользу самой Великобритании? Современные дебаты вокруг теории «просачивания сверху вниз» экономических благ берут свое начало в дискуссиях об огораживаниях.

Мощный гибрид

Элита объединилась, а крестьянство было сломлено, и новая Великобритания была готова к завоеванию мира. Англо-голландско-габсбургский союз одержал великие победы над Францией при Бленхейме[30] (1704), при Рамильи (1708), при Ауденарде (1708) и, наконец, при Мальплаке (1709) и отбросил Людовика XIV назад за «Барьерные крепости», в том числе Ипр и Монс, которые заслужат худую славу у британских солдат два века спустя.

Переломный момент произошел в 1743–1744 гг. Во время Войны за австрийское наследство король Георг II, говоривший на ломаном английском, лично возглавил Прагматическую армию в битве при Деттингене (1743) и одержал неожиданную победу. На следующий год Джордж Ансон, первый со времен Дрейка англичанин, совершивший кругосветное путешествие[31], вернулся из Тихого океана – как и Дрейк, с трюмами, доверху набитыми испанским золотом. Британия заплатила своим европейским союзникам всего 200 тысяч фунтов – Ансон же привез домой краденого добра на 500 тысяч фунтов. Расклады были очевидны.

Флот стал любимым чадом парламента. Поскольку на флоте требовались технические навыки, классовые различия там стирались в большей степени, чем где-либо в Европе, что стало еще одной причиной уникальной социальной мобильности Англии. Стирались даже расовые различия: мулат Джон Перкинс по прозвищу Джек Панч родился в бедности на Ямайке где-то в 1750 г., а умер богатым капитаном первого ранга (эквивалент армейского полковника). Флот хорошо спонсировался и комплектовался профессиональными офицерами, мечтавшими сделать карьеру; в 1757 г. адмирала Бинга казнили за недостаточную агрессивность, что, по словам Вольтера, очень «повысило боевой дух» на флоте, славившемся культом безрассудных атак.

Это стало последним кусочком мозаики: сложилось новое военизированное государство. Разоряя шотландские нагорья после битвы при Каллодене в 1745 г., Джеймс Вулф пришел к выводу, что «независимые отряды шотландских горцев можно использовать к своей выгоде: они упорны, бесстрашны, привычны к суровым условиям, а их гибель не станет трагедией». В 1759 г. он доказал состоятельность своей точки зрения: штурмовые отряды шотландских горцев завоевали Квебек. Присоединились к армии и ирландские католики, да в таких количествах, что всего через пару поколений почти 40 % всей британской армии составляли ирландцы.

В Семилетнюю войну (1756–1763) этот крайне необычный, многонациональный, многоязычный, отличавшийся социальной мобильностью гибрид Великобритания-Ирландия-Ганновер совершал одновременные успешные нападения по всему миру, чего не могла повторить ни одна другая нация до США в 1944–1945 гг. Но и этого было недостаточно: у Великобритании был еще один туз в рукаве.

Британия владела огромными запасами легко добываемого угля, и она была единственной крупной страной, широко использовавшей уголь в домашнем хозяйстве и в производстве. Пока дубовые корабли британского флота и угольные мехи железоделательных фабрик опустошали английские леса, предприниматели и промышленники смогли решить две важнейшие проблемы: как доставлять тяжелый уголь с шахт на рынки и как использовать его в производстве качественного железа.

Большую роль сыграло уникальное английское сочетание – качеств деловых людей и аристократического происхождения. В 1761 г. предприимчивый бизнесмен частным образом вложил на современные деньги десятки миллионов фунтов в постройку первого крупного канала. Этим провидцем оказался герцог Бриджуотер, чья семья веками владела обширными землями на северо-западе. Канал был проложен для доставки угля из недр этих земель на рынок в Манчестере.

Ключевое выражение здесь – «из недр». На протяжении всей истории рост ограничивался тем, что земля должна была давать и пропитание, и топливо; если брать от нее слишком много топлива – наступит голод; если использовать только для производства питания – топливо кончится. Это так называемая мальтузианская ловушка, которой и удалось избежать Англии в XVIII в. Поскольку из недр земли извлекалось множество ископаемого топлива, сельское хозяйство могло по-прежнему процветать на ее поверхности.

Ограничений больше не было, и родился современный мир, каким мы его знаем: со всеми преимуществами и недостатками. Средневековый крестьянин тратил на работу около двухсот дней в году. К концу XVIII в. лишившиеся всего бывшие крестьяне работали 300 дней в году по 12 часов в день – например, на текстильных фабриках Аркрайта. Для этой сравнительно легкой работы в помещении им требовалось меньше калорий, а трудиться нужно было по расписанию работы завода, а не в соответствии с временами года. Их распорядок дня химически регулировался новыми заморскими средствами подавления аппетита, заменявшими еду и придававшими бодрость: ромом, табаком, чаем, какао, кофе и белым сахаром.

Все эти товары были продуктом нового великого отчуждения. Они поступали посредством самой прибыльной колониальной торговли из всех возможных, тактично именуемой «вест-индскими интересами». Сырье – африканские рабы – было практически невидимой стороной невероятно доходной треугольной торговли. Британцы видели только, как мануфактурные товары убывают в Африку, а в ответ из Вест-Индии поступают сахар, табак и ром.

«Если хлопковые плантации американского Юга были учреждены на почве континентальных Соединенных Штатов, то британское рабовладение обосновалось в 3000 милях от метрополии – в Карибском море».

Дэвид Олусога

Промышленная революция стала следствием, а не причиной новой безжалостной внутренней модернизации Великобритании и создания империи.

Никто доселе не видел такого горения газа, как в экспериментах Пристли; никто доселе не наблюдал поглощения настоящих гор угля; никто доселе не стоял рядом с рекой расплавленного железа. Теперь же люди стали свидетелями всего этого – и были поражены. Леонардо да Винчи чертил механизмы, немыслимые для своего времени; прошло два века – и вот английские промышленники и изобретатели сделали его мечты реальностью.

Единственная страна, которая смогла победить Великобританию

По итогам Семилетней войны Великобритания стала огромной империей, запустила промышленную революцию и обрела фатальное представление о том, что стране благоприятствует фортуна.

«Какие уроки будут преподавать бедным детям о нашем времени? Европа научилась трепетать… Сокровища Перу приплывали прямо в Темзу, Азия была покорена гигантом Клайвом[32]! Потому что в ту эпоху люди были почти семи футов ростом… О! Я задыхаюсь от собственного красноречия и пророческого дара».

Горацио Уолпол высмеивает кичливую атмосферу 1762 г.

Однако империя, которой нужно управлять, обходится куда дороже, чем империя, с которой торгуешь и на которую влияешь. Парадоксально, но великие победы в Семилетней войне привели к увеличению расходов. Ненавистный налог на окна, зависевший от количества окон в доме, повышался несколько раз.

Фрагмент картины «Восток приносит свои богатства Британии» (Штаб-квартира Британской Ост-Индской компании, Лондон, 1778). Британская библиотека, BL I 0SM F425 (© Flickr / Commons)

Пока британские домовладельцы лихорадочно занимались налоговой оптимизацией, замуровывая окна, лидеры страны забыли о базовых принципах международной дипломатии. Бессмысленные акты имперского тщеславия – например, отъем Фолклендских островов у Испании в 1771 г. – заставили всю Европу бояться, что британские амбиции попросту беспредельны. Катастрофа наступила, когда Лондон попытался распространить модель высоких налогов и больших расходов на американские колонии, заставив их платить за собственную безопасность. Оказалось, что единственная нация, которую не может одолеть Великобритания образца XVIII в., – это англичане.

Как и радикалы английской гражданской войны, отцы-основатели Америки считали себя настоящими англосаксами, борющимися за свои древние права и свободы против иностранного деспотизма.

Заложенные кирпичами окна, Бат (© Jo Folkes / Flickr / amusingplanet.com)

«Наши саксонские предки взяли эти земли в абсолютную частную собственность… Америка не была покорена Вильгельмом Завоевателем».

Томас Джефферсон

«Наши предки лучше понимали свободу и полнее наслаждались ею до прихода первых нормандских тиранов».

Джеймс Отис

С этнической точки зрения они были правы: в колониях Новой Англии проживало по крайней мере 70 % англичан; в королевской британской армии было более 70 % неангличан.

Ошибки во внешней политике сплотили против Британии величайшие морские державы континентальной Европы – Францию, Испанию и Голландию. Королевский флот, чрезмерно перегруженный, наконец потерпел поражение в Чесапикском сражении (1781). Британцы, осажденные в Йорктауне, утратили надежду и сдались, и жители Новой Англии отделились, чтобы найти истинные жизнь, свободу и счастье, которые, по мнению Джефферсона, Отиса и Адамса, соответствовали идеалам Старой Англии.

Новая Англия и Великобритания (1776–1783). Слева: колонии Новой Англии, примерный состав населения на 1776 г. Справа: унтер-офицерский и рядовой состав британской армии во время Войны за независимость в Америке. Источник: Peter Way. Recruiting the British Army in the 18th century. University of Amsterdam, 2013

Лишившись Америки и оказавшись перед лицом колоссального национального долга, тори и виги принялись возлагать вину друг на друга. В Индии позиции Британии серьезно ослабели из-за поражений во Второй англо-майсурской войне (1780–1784). Любая другая держава могла бы развалиться из-за подобных неудач. Но в Британии, стимулируемой налогово-расходной политикой правительства, промышленная революция только расцвела.

Сдвиг на Север

На этот раз судьба, принявшая облик геологии, выбрала сторону Севера. Древние скальные породы за юрским разделом, возможно, и не годились для сельского хозяйства, но таили в своих недрах невиданные богатства.

К 1800 г. население графств наподобие Уилтшира почти не изменилось по сравнению с 1700 г., в то время как население северных индустриальных графств переживало взрывной рост.

Однако подлинного преодоления разрыва между Севером и Югом не произошло. В относительных цифрах Манчестер, Ливерпуль, Лидс и Бирмингем росли гораздо быстрее Лондона; в абсолютном же выражении Лондон рос быстрее, чем все они вместе взятые. К 1800 г. он определенно был крупнейшим городом в Западном полушарии: здесь проживал почти миллион человек, то есть одна восьмая всех англичан.

Однако Север наконец-то получил более справедливую долю от богатств Англии, что создало новое чувство единства. Теперь никто не мог и подумать, как это делали мятежники-якобиты в 1715 и даже 1745 г., что английский Север может восстать против Лондона и поддержать организованное французами вторжение из Шотландии. И это оказалось очень важным в свете новой войны с Францией, получившей импульс к развитию после революции 1789 г.

Новые деньги, новая страна

В 1796 г. попытка вторжения французов в Ирландию была отражена, но на следующий год флот захлестнуло целым рядом мятежей, и французы ненадолго высадились на самом острове Великобритания – в валлийском Фишгарде. Паника заставила людей бежать в банки: люди требовали обменять свои новенькие банкноты на золото, как и обещала надпись на самих купюрах. В отчаянии правительство приняло Закон об ограничении банковских операций (1797), который позволял Банку Англии отвергать претензии граждан.

Впервые жителям крупного государства было объявлено, что им нужно просто верить в то, что бумажные деньги будут обменяны как-нибудь позже, в неизвестное пока время. Результатом запросто могла стать гиперинфляция. Однако тут вмешалась британская политическая и коммерческая элита, и этот поступок вызывает дискуссии среди экономистов и поныне.

«По всей Британии банкиры и торговцы объявили, что поддержат государственный кредит и соглашаются принять ассигнации Банка».

Banque de France / Eurosysteme, 2017 г.

Теперь британское правительство могло печатать столько денег, сколько хотело и сколько, с его точки зрения, выдержали бы жители. Наполеон был постоянно поражен и разъярен тем, как «коварному Альбиону» это удается, в то время как самому ему все время приходилось платить за все золотом. Ответ был прост: обширная элита Великобритании считала государство своим, а потому доверяла ему. В романе «Гордость и предубеждение», действие которого разворачивается примерно в это время, превосходно изображена уникальная широта правящих классов Англии. На самом верху до сих пор находятся люди с нормандскими именами (Фитцуильям Дарси, леди де Бург), однако ближайший друг Дарси – это Бингли, капитал семьи которого «сколочен торговлей».

Эта деловая элита делала все необходимое, пусть меры и были крайне непопулярными. Для поддержки радикально новых бумажных денег был установлен радикально новый налог.

12 января 1799 г.: «Сегодня было на полном серьезе предложено установить НАЛОГ НА ДОХОДЫ! Это гнусный, якобинский, совершенно неожиданный акт наглости – неужели британец отныне не имеет права на частную жизнь и все плоды его трудов и пота будут отныне тщательно подсчитаны до последнего фартинга ничтожными бюрократами в прыщах?»

Д-р Джон Найвтон

Чтобы лучше контролировать мятежную Ирландию, в 1801 г. было основано совершенно новое государство: Великобритания стала Соединенным Королевством. Новое Соединенное Королевство уже не подразумевало доминирования «англичан» как отдельных людей или нации. Напротив, обычные англичане более чем когда-либо чувствовали себя винтиками в империи, управляемой собственной элитой: по меньшей мере четверть жителей (подавляющее большинство ирландцев, большая часть валлийцев и меньшая, но все же значительная часть шотландцев) вообще не умели говорить по-английски. Новое государство было исключительно задумкой элит.

Рост империи южноанглийской элиты от распада франкоязычного единства (1399) до образования Соединенного Королевства (1801). Во всех случаях элита противника была ассимилирована первой

Причина, по которой названия «Англия», «Британия» и «Соединенное Королевство» употреблялись взаимозаменяемо, состояла в том, что всем, чье мнение хоть что-то значило, было попросту наплевать. И как бы ни называлось это государство, функционировало оно отлично.

Победа над Наполеоном

Используя радикальную политическую тактику французских революционеров – референдум, Наполеон сделался сначала пожизненным первым консулом (1802), а затем императором (1804). Продажа американцам Луизианы дала ему достаточно средств, чтобы платить 250-тысячной «армии против Англии», собранной в Булони.

Как и испанцы в 1588 г., и немцы в 1940 г., Наполеон должен был иметь дело с британским флотом. Нельсон разгромил франко-испанский флот при Трафальгаре в 1805 г., и на берегах Ла-Манша наступила патовая ситуация. Наполеон не мог вторгнуться, но его сокрушительные победы над австрийцами, пруссаками и русскими в 1805–1807 гг. произвели на всех такое впечатление, что никто не отваживался с ним воевать, хотя Лондон готов был платить по 1,75 миллиона фунтов за каждые 100 тысяч солдат, выставленных против Франции.

Тем временем британский флот настолько безраздельно властвовал над морями, что даже в состоянии войны с Наполеоном Британия могла позаботиться об улучшении ситуации в мире. В 1807 г. парламент запретил работорговлю, хотя и не освободил уже находившихся в рабстве. Примеру Британии мало-помалу стали следовать и другие страны, и международная борьба с работорговлей стала приоритетной задачей британского флота на ближайшие полвека.

«Если вы были одним из рабов на корабле работорговца, захваченном британским кораблем, и с ваших рук и ног сбивали оковы, то происходящее… могло показаться настоящим чудом, да и было им».

Дэвид Олусога, ВВС, 29 ноября 2016 г.

Французский диктатор попытался обанкротить нацию лавочников, склонных к морализаторству и печатанию денег, при помощи Континентальной блокады – общеевропейского эмбарго, наложенного на британские товары. Когда Португалия отказалась к нему присоединиться, Наполеон вторгся в страну через Испанию, что вызвало восстание в Мадриде. Поскольку Испания была для британцев жизненно важным союзником и мостиком в Европу, новорожденное Соединенное Королевство, чья армия полностью оправдывала название своего государства, мобилизовалось для решительной войны. Герцог Веллингтон разгромил французских генералов в Полуостровной кампании. Наполеон, чувствуя, что контроль над Европой ускользает, принял фатальное решение напасть на русских в 1812 г. Поскольку 250 тысяч солдат ему пришлось оставить в Испании, Великая армия, вторгшаяся в Россию, наполовину состояла из неопытных новобранцев родом из других европейских стран. Разгромленный на двух фронтах Наполеон отрекся от престола в 1814 г.

Набор в британскую армию с июля 1808 по июнь 1809 г., данные Военного министерства

Но даже без него Европа оставалась клубком змей. Через шесть месяцев Велико- британия неожиданно вступила в союз с Францией (и Австрией) на случай возможной войны с Россией и Пруссией. Союзников примирило лишь возвращение Наполеона. После того как Веллингтон и прусская армия окончательно разбили его при Ватерлоо (1815), Лондон поспешил умыть руки и убраться с континента.

Напоследок британцы решили изменить баланс европейских держав, вручив чрезвычайно воинственным пруссакам мирные и процветающие немецкие рейнские земли. После этого, благословив таким образом создание Германии под руководством Пруссии, что впоследствии обойдется слишком дорого, Великобритания отбыла из Европы с таким же удовольствием, как США в 1919 г.

Империя прогресса

С окончанием военной поры, с выходом из замкнутого круга сбора налогов и их расходования новая индустриальная Британия впервые оказалась в глубокой депрессии, а с ней пришла и социальная напряженность. Наибольший резонанс вызвали Хлебные законы, защищавшие землевладельцев: импорт зерна запрещался, пока цена не достигнет определенного уровня – заведомо нереалистичного. В воздухе витали предчувствия различных революций. В 1817 г. – в год, когда умерла Джейн Остин, – Мэри Шелли одним махом изобрела современную научную фантастику и жанр хоррора, написав роман «Франкенштейн»[33]. Через два года 60 тысяч человек собрались на площади Святого Петра в Манчестере послушать, как величайший оратор той эпохи Генри Хант, носивший также и прозвище Оратор и выступавший против социального слоя, к которому принадлежал, – земледельцев, громит Хлебные законы. 15-й гусарский полк, атаковавший французов при Ватерлоо, напал на жителей собственной страны – началась бойня, получившая народное название «Петерлоо». На следующий год участники «Заговора с улицы Катона» планировали в отместку убийство всех членов кабинета министров.

Но, хотя Европа в последующие за Наполеоном десятилетия жила под знаком абсолютизма и революций, Британии удалось избежать того и другого. Ключом к успеху снова стала уникальная элита страны, растущая от разных корней.

«Британская аристократия эффективна во многих отношениях… от остальных ее отличает прежде всего та легкость, с которой она расширяет свои ряды».

Алексис де Токвиль, 1838 г.

Значительное сопротивление встретили отмена всех законов против католиков (1829), избирательная реформа 1832 г. и полная отмена рабства во всей империи (1833).

Освобождение рабов, или «Джон Буль обманут на 20 миллионов». Коррумпированный политик вытаскивает 20 миллионов фунтов из кармана Джона Буля и передает своему клиенту-рабовладельцу. В 1833 г. это была колоссальная сумма; британские налогоплательщики расплатились за нее лишь к 2015 г. Бодлианская библиотека, John Johnson Coll of Political & Satirical Prints, Series: Political Drama No. 10. Shelfmark: Political Cartoons 4 (8)

Но какой сильной ни была реакция, все делалось через парламент, а когда парламент принимал решение, оно становилось окончательным. Поскольку элита действовала заодно, страна следовала ее примеру.

«Чартисты и участники кампании против Хлебных законов… высказывали самую серьезную системную критику британских институтов со стороны народа со времен Американской революции. Они мобилизовали под свои знамена миллионы – но доверились парламенту».

Ангус Хокинс, «Викторианская политическая культура» (Victorian Political Culture)

В английских политических институтах определенно было что-то особенное, и, когда парламент в 1834 г. сгорел, было решено воссоздать его в камне.

Слева: радикальный классицизм. Капитолий, Вашингтон, 1826 г. Дагерротип Джона Пламба, 1846 г. (© Creative Commons: US Lib Congress Prints & Photos Division, digital ID: cph.3c102103). Справа: роялистский классицизм. Букингемский дворец, 1834. Фотография автора

Что хотели британцы от диких американских демократов или от «этого чудовищного архитектурного выкидыша» (как назвал Букингемский дворец журнал Architectural Magazine в январе 1836 г.)? В результате конкурса на сооружение новых зданий было решено, что они должны быть построены в готическом стиле. Идея состояла в отсылке к английской истории – куда-нибудь к XV в.

«Новый и живой стиль, основанный на славных архитектурных традициях нашей страны, предков, должен заменить стиль, чуждый нашей нации и религии».

Гилберт Скотт, «Лекции о возникновении и развитии средневековой архитектуры» (Lectures on the rise and development of medieval architecture), 1851 г.

При молодой королеве Виктории, взошедшей на престол в 1837 г., обновленная неоготическая Великобритания была, вероятно, самой богатой и стабильной страной в Европе, что позволило ей оказывать значительное влияние на весь мир.

Новый парламент, строительство которого было начато в 1840 г. Фотография автора

Британские мыслители выступили с совершенно новой Большой Идеей, введя религию мощного, неостановимого Прогресса. Вскоре британский образ мыслей был усвоен всеми – при необходимости с помощью королевского флота и армии. Присоединялись новые земли; древним культурам оставалось лишь покоряться и меняться.

Слева: Тринити-колледж, Торонто (© jonrobb / 2011 Creative Commons). Справа: церковь Христа, Симла, Индия (© Arne Hueckelheim / 201 °Creative Commons)

«Да будет так. Сжигание вдов – ваш обычай; готовьте погребальный костер. Но у моего народа тоже есть обычай. Если мужчины сжигают женщин заживо, мы вешаем их».

Генерал сэр Чарльз Джеймс Нэпьер о практике сати в Индии, 1843 г.

Небольшие неприятности, подобные уничтожению целой армии в Афганистане в 1842 г., не препятствовали общему направлению.

Непрерывный рост империи приводил к тому, что в ее метрополии обеспечивался такой уровень жизни и политических свобод, с которым не могло сравниться ни одно европейское государство. Когда Ирландия оказалась частью Соединенного Королевства, свобода перемещения по Британским островам стала полной.

«Полагают, что до настоящего времени таким образом переселилось более одного миллиона… пищу их составляет картофель и только картофель; всё, что они зарабатывают сверх того, они тотчас же пропивают. Нужна ли таким людям высокая заработная плата?»[34]

Фридрих Энгельс, «Положение рабочего класса в Англии», 1845 г.

В Соединенном Королевстве не было пограничного контроля и тайной полиции; другие европейцы, спасаясь от бедности или угнетения, тоже хлынули в Британию. Неуязвимая в военном отношении империя процветания и прогресса – мир никогда не видел ничего подобного со времен великого Рима, и это во многом повлияло на мысли людей того времени. Философия Карла Маркса, разработанная в то время в Англии, представляет собой крайнюю версию либерализма времен расцвета Викторианской эпохи; факт существования общемировой Британской империи породил идею общемировой социалистической революции.

Последний вызов Лондону

В самом сердце империи, однако, оставалась проблема: старинное разделение внутри самой Англии. Промышленная революция поначалу способствовала изменению баланса сил в Англии в пользу большего равновесия, но к 1840-м гг. Север вновь стал чувствовать себя почти что другой страной, хотя и по иным причинам: не отсталые сельские земли, но центр ультрасовременных технологий, со всем добрым и дурным, что они несли.

Самая высокая посещаемость англиканских церквей в 1851 г. Сильно коррелировала с расположением римских вилл в 300 г.

Север, некогда оплот католичества, ныне проявлял свое несогласие с доктриной англиканской церкви, принимая нонконформистский вариант христианства и политический либерализм (политика и религия в викторианской Англии были взаимосвязаны не меньше, чем на современном Ближнем Востоке). У элиты северян была собственная ветвь религии, собственные академии нонконформистов-диссентеров, где преподавались современные, практического плана дисциплины, существовали свои династии промышленников, роднившиеся друг с другом. У них была даже собственная экономическая теория. То, что мы сейчас называем глобализмом, – символ веры, состоявший в беспошлинной международной торговле, – в то время именовалось манчестеризмом.

«В Британии, по сути, существовало два средних класса: крупнейший и богатейший, занимающийся коммерцией и финансами в Лондоне и окружающих его графствах, и второй, занятый промышленностью и производством на Севере».

Рон Мартин, «Политическая экономика разрыва между Севером и Югом Британии» (The Political Economy of Britain’s North-South Divide)

Что же до бедняков с Севера, то они, как и лондонские бедняки, жили в таких ужасных условиях городской нищеты, что буквально теряли в росте.

«Жители, родившиеся в [британских] городах, были ниже ростом, чем сельские… в основном уменьшение среднего роста населения пришлось на городские регионы в 1820–1860 гг.».

Steckel / Flouds, U. Chicago Press, 1997 г.

Противоречия в Англии были настолько очевидны, что Маркс и Энгельс, жившие в то время в Лондоне, были убеждены в том, что классовая война экономически неизбежна: исследования Энгельсом жизни в Манчестере в 1840-х гг. привели его к выводу о том, что «рабочий класс постепенно превратился в совершенно отдельную от английской буржуазии расу». Но конфликты видели повсюду не только профессиональные революционеры. «Вопрос о положении дел в Англии» обсуждался на всех уровнях. Будущий премьер-министр Бенджамин Дизраэли в своем популярном романе «Сибилла» (1845) писал, что выходом должно стать объединение «двух наций» Англии: бедных и богатых, саксов и нормандцев, Севера и Юга.

Реальность такого разделения стала очевидной в 1848 г. По всей Европе второй год подряд наступил неурожай. Правительства всех стран не смогли справиться с простейшей задачей обеспечить народные массы дешевыми углеводами и столкнулись с революциями. В Англии кризис вновь имел отчетливый характер противостояния Севера и Юга.

Требования чартистов ныне кажутся совершенно разумными и обычно считаются этапом истории национального политического прогресса.

«Цель подателей петиции – убедить парламент принять меры по обеспечению всеобщего избирательного права, голосования посредством баллотировки, ежегодных заседаний парламента, равенства избирательных округов, заработной платы для членов парламента и отмены имущественного ценза».

Парламентские архивы, 10 апреля 1848 г.

Это привело бы к значительной потере власти Югом, чего фактически и добивались чартисты: усилившись благодаря Промышленной революции, Север вновь обрел собственный голос – впервые со времен Гражданской войны. У чартистов были союзники в числе лондонской бедноты, но их газета не зря называлась Northern Star – «Северная звезда». Когда их петиция не убедила парламент, чартисты предприняли беспрецедентный шаг, попытавшись учредить альтернативный парламент в столице Севера.

«Самый факт созыва такого парламента свидетельствует о наступлении новой эпохи в мировой истории… два парламента – парламент в Лондоне и парламент в Манчестере…»[35]

Карл Маркс, «Письмо рабочему парламенту», 9 марта 1854 г.

Достопочтенный Натаниэль Вудард увидел в происходящем угрозу английскому единству (то есть власти Южной Англии над всей Англией) и поспешил на помощь.

Образование, образование, образование

Вудард предложил сделать из бунтующего среднего класса Северной Англии настоящих южноанглийских джентльменов посредством образования.

«Нам на юге тяжело понять состояние общества. Раскол не приобретает здесь болезненных и безобразных форм, мораль общества не подорвана. Видя все это на севере, в промышленных районах, южанин содрогается… Мы решительно настроены дать хорошее образование, построенное на принципах англиканской церкви, всем членам среднего класса… необходимо учредить частные школы-интернаты… Наша система крупных частных школ значительно изменит настроения в среднем классе».

Morning Chronicle, 18 ноября 1851 г.

Слева: часовня Итонского колледжа (1482) (© jonrobb / 2011 Creative Commons). Справа: часовня Лансингского колледжа (1868) (© Bellminsterboy / 2015 Creative Commons)

Этот подход сработал. С тех пор северная элита отправляла своих сыновей в расположенные почти исключительно к югу от Трента готические копии подлинно древних школ, где их отпрысков воспитывали в как можно более южноанглийском духе.

Вскоре радикалы, подобные ланкаширскому промышленнику Ричарду Кобдену, пришли в отчаяние.

«Промышленники и торговцы, как правило, мечтают о богатстве только для того, чтобы им дозволили простереться у ног феодализма… Мы раболепные, одержимые восторгом перед аристократией люди, которые до сих пор уважают землю не меньше, чем высшее дворянство».

Ричард Кобден, 1863 г.

Английской элите вновь удался ее фирменный трюк – привлечение новых людей на том условии, что они обладают деньгами и готовы отказаться от своих прежних обычаев. Спорт, часто изобретаемый с нуля, стал великим объединителем старых и новых школ.

«Контингент специально отобранных людей, воспитанных в телесной строгости, подобной которой ни в одной современной стране не подвергаются правящие классы: холодные ванны, крикет и история Греции и Рима».

Филип Мейсон (он же Филип Вудрафф)

В 1863 г. в частной школе Чартерхаус были утверждены правила футбола (именовавшегося в частных школах соккером). Библия крикета – «Уисден» – появилась в следующем году. Правила регби (или раггера), отпочковавшегося от футбола в одноименной школе, были созданы в ресторане «Пэл-Мэл» в 1871 г. Первая книга по лаун-теннису (1874) имела даже второе название на древнегреческом в доказательство того, что этот спорт предназначен не для всех.

Первое издание книги Уолтера Уингфилда «Лаун-теннис». Репринт – Gillmeister: Kulturgeschichte des Tennis. Wilhelm Fink Verlag, München, 1990

Однако за стенами подлинно готических или псевдоготических частных школ англичане перемешивались как никогда ранее – на железнодорожных платформах или в городских универмагах. Требовался совершенно новый дресс-код, чтобы выпускники частных школ могли узнавать друг друга, не вызывая у остальных агрессии и желания их ограбить. Аристократическую одежду выбросили в мусор, и ее сменило скромное, но дорогое платье, которое требовалось менять в нужное время и в нужных местах.

Даже малейшее отклонение от этого неписаного кодекса могло привести к катастрофе. Как-то июльским утром 1881 г. англофил граф Омптеда (его предок возглавлял при Ватерлоо Королевский Германский легион) обнаружил на Пикадилли, что на него пристально смотрят. В замешательстве он поспешил домой и посмотрел в зеркало.

«Так и оказалось! На мне была белая жилетка, которая пусть и немного, но все же роковым образом виднелась из-под моего сюртука. Боже мой! Это была единственная белая жилетка на Пикадилли».

Заметив человека в правильной жилетке и вообще одетого должным образом, вы могли обратиться к нему – и тогда все сразу становилось понятным. С 1870-х гг. акцент, известный как нормативное произношение (received pronunciation – RP), стал единственно допустимым. Конечно, это был южноанглийский вариант.

«Акцент, наиболее распространенный в повседневной речи семьях уроженцев Южной Англии, получивших образование в крупнейших частных школах-интернатах».

Определение Дэниела Джонса, гуру RP, 1916 г.

Как попасть в английскую элиту, с 1180 г. до наших дней

Родилась новая демократическая элита, еще более широкая, чем прежде, и готовая принять в свои ряды любого – хоть из Мэйфера, хоть из Мадраса. Получившие одинаковое (классическое) образование, певшие одни и те же (англиканские) гимны, одетые одинаково корректным образом, игравшие в одни и те же (джентльменские) игры и разговаривающие с одинаковым (нормативным) акцентом, выпускники частных школ стали строить теннисные корты, крикетные шатры и поля для регби от Корка до Калькутты, как некогда римляне повсюду возводили форумы, термы и колоннады.

Простонародье копировало привычки чрезмерно самоуверенных правящих классов. Особенно важным для сплочения нации оказался крикет – игра с тщательно прописанными правилами, в которой обычным англичанам дозволялось бить тяжелыми мячами в сторону самых знатных лордов королевства. Иностранным гостям было даже сложно в это поверить. Один русский аристократ решил, что крикет – это интересно, и присоединился к одной из команд.

«Он получил множество ударов мячом и впоследствии выражал убежденность в том, что следует отдавать предпочтение интеллектуальным развлечениям».

Daily News, 3 августа 1865 г.

Англичане в середине Викторианской эпохи наконец-то стали казаться единой нацией. Консервативная партия (получившая свое неофициальное название в 1834 г.) считалась наследницей роялистов XVII в.; Либеральная партия (известна под этим названием с 1839 г.) теоретически происходила от тех, кто выступал в то время на стороне парламента. Но идеологическая основа обеих различалась так мало, что лорд Гладстон спокойно расстался с тори, чтобы возглавить либералов, а предполагаемые реакционеры-англиканцы из партии тори избрали скандального писателя еврейского происхождения Бенджамина Дизраэли, дабы тот противостоял Гладстону в великих парламентских дуэлях того времени. Неудивительно, что в этот период, впервые со времен Шекспира, Англия дала миру Чарльза Диккенса – писателя, который умел писать и в высоком, и в низком стиле. Единая Англия была мощным центром притяжения для всего Соединенного Королевства. Элиты других народов империи к этому времени уже давно говорили на английском языке как на родном, и теперь их примеру последовали широкие массы, усваивая язык саксов после тысячелетнего сопротивления. Английский язык стал практически единственным в империи – и даже в мире, как начали думать некоторые англичане.

«Как ни держатся немцы, французы и русские, подобно валлийцам и ирландцам, за свои устаревшие языки, все они, разумеется, обречены перейти на наш язык».

Генри Мэйхью, основатель Punch, 1864 г.

Насколько могучим казалось Соединенное Королевство! Во время Крымской войны (1853–1855) ему вместе с Францией удалось навязать России неудачный для нее ход событий. Индийское восстание сипаев (1857) было разгромлено, а в результате Второй опиумной войны (1856–1860) Китаю было навязано соглашение о свободной торговле.

«Открытие Китая – безусловно, одна из самых очевидных причин великолепного и необъяснимого для многих процветания, которое, несмотря на опасности в Европе и конвульсии Америки, снизошло на наши острова».

The Times, 23 мая 1864 г.

Страна триумфально вступала в 1860-е гг., готовая все дальше и дальше расширять свои рынки, на горе менее успешным странам.

Неизбежный континент

Но это была лишь иллюзия. Британская империя никогда не была настоящим лидером. Ее ВВП составил максимум от мирового – 9,1 % – в 1870 г., но никогда не превосходил общий ВВП Германии и Франции (в то время как, например, ВВП США в 1960 г. составлял 40 % от мирового). Британская империя зависела от стабильности и договороспособности Европы, и британская элита это сознавала. Самая незначительная вероятность нападения, вторжения со стороны Ла-Манша вызывала реакцию, близкую к истерике. В 1859 г. единственный бронированный деревянный военный корабль «Глуар» давал Франции технологическое преимущество над всем британским военным флотом. Через год, впрочем, он уже устарел на фоне цельнометаллического британского броненосца «Уорриор», а в Британии начали строить безумно дорогую и так никогда и не примененную систему прибрежных фортов.

Почти неприступные форты, прозванные «безумием Пальмерстона» еще до того, как были закончены, до сих пор стоят от Корка до Дувра. Даже в зените мировой славы в Британии хорошо понимали: то, что действительно важно, – это Европа. Фотография автора

Одна-единственная дата 28 июля 1866 г. может служить отличной иллюстрацией того, как Британия, будучи мировой державой, никуда не могла деться от Европы. После десятка лет неудач была наконец-то проложена работающая телеграфная линия до Америки. Биржи Лондона и Нью-Йорка немедленно стали единой информационной зоной. Информационные технологии, как всегда, способствовали глобализации.

Англо-американская телеграфная компания (© Bill Burns)

Издание книги Джорджа Чесни «Битва при Доркинге» в мягком переплете (Wm. Blackwood & Sons, 1871)

Однако первой важной новостью, переданной в тот день через Атлантику, стало известие о разгроме Пруссией Австрии в величайшей европейской битве начиная с 1815 по 1914 г.[36] В 1870 г. Пруссия зашла еще дальше и в шесть недель уничтожила Францию Наполеона III. Сначала некоторые англичане посчитали это хорошей новостью: в то время Париж соперничал с Лондоном за роль главного финансового центра мира.

«Говоря о деньгах и капитале, следует отметить, что изобильное существование обеспечивается тем, что Лондон вновь стал главным мировым центром финансов».

Gentleman’s Magazine, 1870 г.

Но вскоре Англию обуял страх. Бестселлером 1871 г. стал роман «Битва при Доркинге», наполненный убедительными деталями будущей войны (его автор Джордж Чесни был подполковником в действующей армии) и предсказывавший вторжение и оккупацию Британии только что образованной Германской империей. Самому Гладстону пришлось публично объяснять читателям, что это литературное произведение.

Дизраэли, ставший в 1874 г. премьер-министром от консерваторов, видел, что Англии совершенно необходимо вновь стать частью Европы.

«Баланс сил полностью нарушен, и страна, которая страдает от этого больше всего и ощущает от этого больше всего эффектов, – это Англия».

Бенджамин Дизраэли

В 1875 г. он заключил союз с Россией для отражения нового возможного нападения Германии на Францию. Через три года он перешел на другую сторону. На Берлинском конгрессе 1878 г. он в последний момент во время ночных переговоров с немецким «железным канцлером» Отто фон Бисмарком закинул удочку относительно общемирового англо-германо-австрийского альянса против России.

Бисмарк не устоял перед искушением. Его посол в Лондоне доносил о воинственных настроениях: антироссийски настроенные массы так называемых джингоистов (название взято из хита мюзик-холлов того времени: We don’t want to fight, but by jingo if we do… – «Мы не хотим воевать, но, если нужно, клянусь богом…») маршировали по городу, срывая митинги за мир и даже разбивая окна в доме Гладстона. «Железный канцлер» клюнул. Дизраэли писал королеве Виктории (которая обожала его, потому что в 1876 г. он сделал ее императрицей Индии): «Еще до того, как лечь спать, я с удовлетворением осознал, что Санкт-Петербург проиграл».

Новый договор в Европе – триумф Великобритании. New York Times, 20 июля 1878 г.

Письмо королеве Виктории. Национальное архивное управление. Цит. по: Englanders and Huns: The Culture Clash Which Led To The First World War. James Hawes. Simon & Schuster 2014. Содержание: «Река Камерун, город Аква, 7 августа 1879 г. Дорогая Госпожа, Мы, Ваши слуги, после определенных раздумий приняли совместное решение написать Вам в знак любви письмо, рассказывающее обо всех наших желаниях. Мы желаем, чтобы Вы установили свои законы в наших городах. Мы хотим изменить все наши традиции и будем действовать так, как велит нам Ваш консул. В нашей стране часто бывают войны. Здесь случается много убийств и живет много идолопоклонников. Возможно, эти строки нашего письма покажутся Вам бессмыслицей. Много раз мы говорили с английским консулом, прося его установить у нас британское правление. Мы ни разу не получили ответа от Вас, поэтому пишем Вам сами. Мы слышали, что на реке Калабар в городах установлены английские законы и что теперь тамошние жители отвергли все свои суеверия, так что мы были бы очень рады, если бы у нас стало как на Калабаре. Мы, нижеподписавшиеся (подписи): король Аква, принц Дидо Аква, принц Блэк, принц Джо Гарнер, принц Лаутон»

Уроки 1875–1878 гг. были очевидны: если Британия вступает в игру на континенте, то становится арбитром Европы. Престиж империи достиг своего зенита. Вожди отдаленных земель умоляли королеву Викторию принять участие в их конфликтах (в примере, приведенном ниже, – тщетно).

Дизраэли торжествовал и был уверен в победе на общих выборах 1880 г., не в последнюю очередь потому, что лично дал право голоса еще миллиону человек во время второй избирательной реформы 1867 г.

Игра в демократию

Консерваторы, однако, не понимали, насколько может все изменить даже незначительная доза демократии, – в отличие от Гладстона. Его Мидлотианская кампания до сих пор остается образцом для электоральных технологов: почти семидесятилетний политик уехал из Лондона в продолжительное турне по безвестным в то время шотландским округам, выбранным по итогам предварительного исследования, и превратил саму свою кампанию в событие.

«Кампания была запланирована как масштабное мероприятие для СМИ. Особое внимание уделялось дедлайнам и максимальному комфорту журналистов, освещавших ее, ради максимального воздействия на читателей утренних и вечерних газет».

Пол Брайтон, «Первичный импульс» (Original Spin), 2015 г.

Ни один представитель элиты не уделял столько внимания ни обычным людям, ни журналистам. Британская империя, по словам Гладстона, должна была служить моральным ориентиром, позволяющим Европе сохранять мир, но не брать на себя ненужных обязательств. Религия прогресса подразумевала, что весь мир непременно должен последовать за залитой солнцем страной христианского мира и изобилия с низкими налогами!

Гладстон появлялся во всех газетных заголовках, и весь мир следил за его избирательной кампанией, подобно тому как сейчас следят за наиболее значимыми выборами в США.

«От Индии и Центральной Азии до жителей Балканского полуострова, от Стамбула до Рима и Санкт-Петербурга – все глаза устремлены на бушующую ныне великую избирательную битву».

The Times, 3 февраля 1880 г.

К общему ужасу Виктории и Бисмарка, Гладстон одержал решительную победу, и возможный союз Британии с Германией и Австро-Венгрией против России кончился, не начавшись. Бисмарк остался с единственным союзником – Австрией. Россия не замедлила отомстить, вступив в альянс с Францией, охотно соединившейся с единственной державой, которая могла помочь ей оправиться от поражения 1870 г. Отказ Гладстона от европейских дел в 1880 г. практически незамедлительно выстроил стороны для противостояния 1914 г.

«Народный Уильям» закрепил свою победу, дав возможность голосовать куда большему количеству мужчин по итогам третьей избирательной реформы 1884 г. и впервые в истории создав избирательные округа равной численности (1885).

Гладстон, без сомнения, полагал, что при демократии либералы будут оставаться у власти вечно. Но одна радикальная новая партия имела еще более далеко идущие планы. Социал-демократическая федерация – основанная в 1881 г. предшественница Лейбористской партии – спонсировалась и управлялась как личная собственность Генри Гайндмана (который, по слухам, обиделся на то, что в Кембридже его не взяли в крикетную команду). Среди членов партии были знаменитый дизайнер Уильям Моррис, дочь Карла Маркса Элеонора и будущий лидер лейбористов Джордж Лэнсбери. Как и любой аристократ-отступник, пытающийся завоевать сердца рядовых англичан, Гайндман громко сетовал об утраченном золотом веке.

«Старая добрая Англия, если говорить вкратце… ради блага многих, а не ради выгоды немногих».

Однако и либералы, и социалисты ошибались. Массовое голосование немедленно выявило главного врага Соединенного Королевства – проживающих в нем древних народов.

Обреченные демократией

Соединенное Королевство было основано объединенной элитой для нее самой. Людей никто не спросил. Как только им в 1885 г. предоставили право голоса, простые ирландцы, шотландцы и валлийцы стали использовать его для националистских требований – открытых или подразумеваемых.

Англичане начинают голосовать по племенному признаку. В 1885 г. южноанглийские избиратели сформировали практически непоколебимый консервативный блок на Юго-Востоке. Либералам удалось пробить его лишь однажды – в 1906 г., так что им все больше и больше пришлось полагаться на альянс Северной Англии с кельтами. Впоследствии тот же механизм еще более явно действовал и для лейбористов

Да и англичане с самого начала стали голосовать в соответствии со старинными племенными традициями. Все еще сильны были региональные расхождения, связанные с религией. Юго-Запад и Восточная Англия традиционно склонялись к нонконформизму, а следовательно, выступали против тори. В Ланкашире была своя микрополитика: страх и презрение к ирландским католикам в Ливерпуле (где каждый год в парламент с 1885 по 1929 г. выбирали самого настоящего ирландского националиста) отвращали англичан-протестантов от либералов. Но самый важный фактор определился сразу – и остается таким и поныне: как только обычные жители Юго-Востока получили право голоса, они стали – и остаются – консерваторами.

Сборная Англии по регби-15 перед первым международным матчем с Шотландией в 1871 г. Это был расцвет Соединенного Королевства, когда его элита была единым целым. С 1886 г. началось голосование по национальному признаку, и элитные спортсмены неанглийских стран поставили под сомнение право англичан устанавливать правила. Опубликовано по лицензии Creative Commons Клифтонским клубом регби-футбола

Гладстон мог сохранять власть, только удерживая на своей стороне кельтов. Отсюда первый законопроект о гомруле (самоуправлении) для Ирландии, первый специально назначенный государственный секретарь по делам Шотландии и публичная поддержка шумной, даже жестокой кампании валлийцев против выплаты налогов (десятины) в пользу англиканской церкви.

Иногда легкая рябь на воде свидетельствует о мощных глубинных течениях. Регби было ключевым игровым видом спорта для получавшей образование в частных школах британской элиты. Но в рамках формирования первой коалиции неанглийских стран Британии ирландцы, шотландцы и валлийцы учредили Международный союз регби-футбола (1886), бросив вызов патенту англичан на эту игру. Девять лет спустя отпочковался и английский Север, перешедший на регбилиг[37].

Медленное расхождение стран Соединенного Королевства началось именно тогда, когда возникла необходимость в твердой, рациональной внешней политике. В 1887 г. было несложно догадаться, что в Европе назревает большая война, и определить, кто на чьей стороне окажется.

«Мы имеем все основания полагать, что рано или поздно случится конфликт между Германией и Францией, и крайне вероятно, что новые продвижения России в Восточной Европе будут либо предшествовать таковому, либо незамедлительно последуют за ним. Этим продвижениям немедленно попытаются воспрепятствовать австрийские войска».

Freeman’s Journal, 19 декабря 1887 г.

Какую из сторон должна была поддержать Британская империя? Ее огромные силы и богатства, брошенные на весы, немедленно нарушили бы равновесие. Выбор был сложен: Франция и Россия были давними соперниками в имперских амбициях, но Германия становилась серьезным конкурентом в области промышленности. Однако времени на осмысление было предостаточно. В истории человеческих конфликтов никогда еще такой мощной державе не давалось столько времени на принятие столь судьбоносного решения.

Однако Британия была парализована внутренними силами национализма. Гладстон был решительно настроен вновь прийти к власти, но сделать это можно было только с помощью ирландцев, поэтому ирландский вопрос в 1886–1895 гг. был ключевым в парламенте. Он также пообещал шотландцам и валлийцам религиозное отделение (то есть деволюцию, выражаясь в викторианском стиле), так как готов был пойти на что угодно, лишь бы поколебать незыблемый консервативный блок на Юге Англии. Не приходится удивляться, что правительство изо всех сил старалось избежать принятия важнейших решений в области внешней политики.

«Что бы ни случилось, все будет к худшему, и наша задача – сделать так, чтобы случилось как можно меньше».

Лорд Солсбери, 1887 г. (благодарю за цитату Тома Холланда) Империя и английский национализм

Почему же консерваторы не сделались сами националистами и не избавились от малых наций, чтобы править Англией вечно (разумеется, с Юга)? Причина была простой: южная элита никогда не исповедовала национализм и не собиралась начинать. Как писал их любимый поэт Киплинг: «Что знают об Англии те, кто видел ее одну?»

Британская имперская элита была далека от национализма. Сэр Николас Родерик О’Конор, британский посол в России – соперничавшей с Британией великой державе, – был ирландским католиком. Однако, происходя из высшей аристократии старой гэльской Ирландии, он комфортно чувствовал себя в высших имперских кругах, в то время как обычному английскому врачу или юристу доступ туда, вероятно, был бы заказан. Неизвестный фотограф. Санкт-Петербург, 1895–1898 гг.

Говоря «Англия», эти люди вовсе не имели в виду страну в целом. Они подразумевали под Англией Лондон – штаб-квартиру империи, а также ряд исключительно южных мест и учреждений: самые знаменитые частные школы, Оксбридж, сельские дома, совершенно определенные районы Лондона и ближайших графств, крикетный стадион «Лордс», Хенлейскую регату, яхт-клуб Каус на острове Уайт, Судебные инны, парламент, королевскую гвардию, Сент-Джеймсский парк и так далее. Их Англия была воображаемым Югом – видением, столь же мало связанным с какой-либо реальной территорией, что и нормативное произношение, которым они так гордились.

«Мы выехали из Даунс. У наших ног лежал золотисто-зеленый ковер Сассекс-Уилда. Внезапно по невидимой тропинке прямо перед у нас перед носом выбежали гончие, спешившие домой после охоты… Мы хранили молчание. Мы видели святую землю. Мы видели Англию. Никто из нас никогда этого не забудет».

С. Б. П. Мэйс, 1922 г.

Правители империи высмеивали ее скептиков, называя тех «маленькими англичанами». Они не собирались ставить под удар свое общемировое предназначение в угоду избирателям. Но теперь эти избиратели обрели власть, и им нужно было дать убедительные основания, по которым они должны были продолжать поддерживать элиту империи. Поэтому с 1885 г. Консервативная партия ударилась в популизм, заявляя, что именно она будет защищать права простых людей от чрезмерного налогообложения, иностранной конкуренции, иммигрантов и прекраснодушных либеральных законов о торговле спиртным. Однако апелляции к англичанам консерваторы всегда тщательно маскировали обращениями к более широкому патриотизму – Союза, Короны, Империи. В результате партия даже изменила название, став Консервативной и Юнионистской.

Надпись под карикатурой: «Вопрос об иностранных бедняках. Иностранный продукт из Германии». Иллюстрация из журнала Fun. Лондон, середина 1880-х гг.

В Ирландии, Шотландии и Уэльсе появились открытые или скрытые политики-националисты. В Англии же таких не оказалось, потому что лидеры страны не были националистами. Задачей новых английских избирателей было отдавать честь «Юнион Джеку», чтобы их правители могли продолжать управлять четвертью мира. Киплинг писал об этом с прямотой.

Раздражение обывателей, уличных бедолаг, Вытьем и нытьем встречающих гордый Английский Флаг?.. Что такое Английский Флаг? Меж айсбергами пройди, Отыщи дорогу в потемках: «Юнион Джек» – впереди![38]

Именно это и происходило. Элита «искала дорогу в потемках», оставляя за бортом «обывателей, уличных бедолаг». Во всяком случае, в том, что касалось денег.

Глобализация и перераспределение благ

Развитые страны находились в кризисе с 1873 по 1896 г. Почти все они выбрали путь протекционизма – за исключением Великобритании. Ее правящие классы проявляли уникальное для того времени внимание к растущим мировым рынкам, где прибыли были гораздо большими, чем в Британии. А кому нужны барьеры между рынками? Уж точно не им.

«Ни одна другая крупная мировая экономика не держала за рубежом такой крупной доли своих активов. С 1865 по 1914 г. Великобритания вкладывала в Америку больше, чем в саму Британию».

Ниал Фергюсон, 2003 г.

«Никогда ни до, ни после ни одна нация не выделяла столько доходов и сбережений на формирование капитала за рубежом».

Майкл Эдельстейн, «Иностранные инвестиции, накопление и империя, 1860–1914 гг.» (Foreign investment, accumulation and empire, 1860–1914), глава из книги «Кембриджская экономическая история Британии Нового времени» (The Cambridge Economic History of Modern Britain)

Поскольку мастерская всего мира стала банком развития всего мира, Лондон с окрестностями стал все больше отрываться от остальных районов Англии, уносясь от них на невидимых крыльях доходов.

Краткий период примерного равенства Севера и Юга Англии закончился. И положение дел только усугублялось. Начиналась Вторая промышленная революция. Пока конкуренты (прежде всего Германия и США) переориентировались на электрическую, химическую и автомобильную индустрию, Великобритания начинала отставать. С 1896 г. корабли британского флота покрывались броней, запатентованной на германских заводах Круппа и только производимой по лицензии британскими фирмами. Внешний платежный баланс все больше зависел от добычи и экспорта угля. Эта низкотехнологичная индустрия, подобно современной нефтедобывающей промышленности, была чрезвычайно доходной – пока существовали угольные пласты и всем был нужен уголь.

Развивались две различные экономики: глобальный информационный финансовый сектор на Юго-Востоке Англии; низкоквалифицированный труд с ограниченным сроком годности – в остальной Британии.

Тускнеют наши маяки

В 1896 г. Виктория обошла Георга III и стала наиболее долго находящимся на престоле монархом в английской истории. Пока британцы готовились к празднованию (которое королева попросила отложить до 1897 г., когда ей сравняется 60 лет), они могли утверждать, что империя находится в самом своем расцвете.

Однако в книгах, которые они читали, уже содержались намеки на то, что лучшие дни позади. Главным бестселлером 1896–1897 гг. была книга Э. Э. Уильямса «Сделано в Германии», названием которой стала официальная маркировка импортируемых из Германии товаров, введенная за десять лет до того. Из книги английские читатели узнали, что Германия – это не обычный коммерческий конкурент, а страна, сознательно вступившая с Британией в смертельное противостояние и готовая на все, чтобы аннулировать превосходство Британии в мире. Те же читатели, кто предпочитал (чистый) художественный вымысел, были поражены двумя романами, появившимися в том же самом году: в одном рассказывалось, как Суррей разрушают непобедимые инопланетные технологии, в другом – как Лондон заражен новой чумой из Европы, передающейся половым путем.

1896–1897 гг.: Зигмунд Фрейд в Вене только разрабатывает свою теорию подавления, а английские читатели уже жадно поглощают истории о падении, разрушении и упадке. Слева: «Сделано в Германии» Э. Э. Уильямса (William Heinemann, 1896). В центре: «Война миров» Г. Дж. Уэллса (William Heinemann, 1898). Справа: «Дракула» Брэма Стокера (Archibald Constable & Company, 1897)

Даже сам «поэт империи» Киплинг в своем стихотворении, приуроченном к юбилейным торжествам, затронул неожиданную для себя декадентскую ноту.

Тускнеют наши маяки, И гибнет флот, сжимавший мир… Дни нашей славы далеки, Как Ниневия или Тир[39]. Редьярд Киплинг, «Отпустительная молитва», 1897 г.

Разумные голоса указывали, что для относительного упадка есть реальные основания, а у проблемы есть реальные решения.

«Дайте нашим промышленникам действовать так же, как действуют германские, и пусть они учат своих сыновей работать еще лучше, чем они сами, а не быть джентльменами, которые не интересуются ничем, кроме охоты да стрельбы».

Дж. У. Логан, член палаты общин парламента, 1897 г.

Но это значило бы пойти на настоящие перемены. К счастью, у Генри Ньюболта было другое решение проблемы: если все просто будут вести себя так же, как доблестные ученики частных школ, воспитанные крикетом, все будет хорошо – даже если оружие выйдет из строя.

The Gatling’s jammed and the Colonel dead, And the regiment blind with dust and smoke… But the voice of a schoolboy rallies the ranks: Play up! play up! and play the game! Пулемет замолк, и полковник мертв, От пыли и дыма не видно ни зги, Но голос мальчишки зовет вперед: «Играем дальше, пусть сгинут враги!»

Нельсон и Веллингтон уповали на огневую мощь обученных солдат; нервические викторианцы позднего времени должны были возлагать свои надежды на сверхспособности выпускников элитных частных школ.

Джентльмены-капиталисты

Никакие лекции о необходимости технического образования или уроки инвестирования не могли остановить членов элиты, превращавшихся в джентльменов-капиталистов – просто потому, что они могли.

В странах, бывших основными конкурентами Британии, – Америке и Германии – такого искушения не было: в Америке не было аристократии, а деньгам воздавался откровенный неприкрытый почет. В Германии, напротив, существовала настоящая наследственная аристократия, в ряды которой было практически невозможно попасть. Таким образом, американцы и немцы, даже заработав миллионы, оставались простолюдинами и могли полностью сосредоточиться на торговле или промышленности.

Англия искушала капиталистов непреодолимым обаянием истинной наследственной аристократии, которая, однако, была всегда открыта для новых богачей. Как и саксонские йомены, ассимилированные своими нормандскими властителями в XII в., английские промышленники и торговцы XIX в. отказались от собственных корней и стали сельскими помещиками.

«Чем в большей степени профессия или источник дохода позволяли вести образ жизни, близкий к образу жизни землевладельческих классов, тем выше был престиж… «Капиталист-джентльмен» не презирал рыночную экономику, но производство ценил весьма низко».

Мартин Донтон, «Государство и рынок в викторианской Британии» (State and Market in Victorian Britain)

Это создало возможное лишь в Англии физическое и культурное разделение между владельцами производств и источниками их богатств, которое как раз и находили столь привлекательными сильные мира сего. Все они мечтали одеваться, разговаривать и играть, как английские джентльмены, и вращаться в кругу истинных аристократов, которых не беспокоят проблемы труда, социалисты или анархисты, в живописной британской глубинке без всяких фермеров. Это стремление по-прежнему актуально для американских миллиардеров, русских олигархов и других богатых иностранцев – как и для недавно разбогатевших англичан. Богатые немцы поздневикторианского периода не просто позаимствовали из английского слово sport и названия отдельных игр: в журнале, приведенном справа, рекламировались также курсы «английской беседы».

Реклама Aquascutum. Из немецкого журнала Simplicissimus, Issue No. 52; 23 March 1914 (Klassik Stiftung Weimar). Опубликовано Библиотекой герцогини Анны-Амалии в сотрудничестве с Немецким литературным архивом в Марбахе, а также Институтом исследований немецкой и мировой литературы и учебно-исследовательским центром истории немецко-еврейской литературы при Рейнско-Вестфальской технической высшей школе в Ахене

Spiel und Sport, начало XX в. (J. Bloch, Berlin). Копия. Берлинская государственная библиотека

День благодарения в Маниле. Банкет для британских и американских офицеров

Американцев, у которых проблем с «английской беседой» не было, все это особенно привлекало. Когда путешествия между Великобританией и США через Атлантический океан стали безопасными и роскошными, элиты обеих стран вскоре стали не просто деловыми партнерами.

«“Власть над отпрысками благороднейших фамилий Великобритании постепенно переходит в ручки наших прелестных заатлантических кузин… от этого союза, который с легкостью превратит гражданку республики в титулованную английскую леди, выиграет не только калифорнийская наследница”.

– Что-нибудь еще? – спросил Холмс, зевая»[40].

Артур Конан Дойл, «Знатный холостяк», 1892 г.

Чувство определенного родства с американской элитой создавало особые отношения и в военной сфере. В 1895–1897 гг. между странами существовали серьезные разногласия по вопросу доминирования США в Южной Америке, однако в 1898 г. в Манильском заливе командир расположенного здесь британского флота без каких-либо указаний из Лондона инстинктивно поддержал американский флот против мощной германской эскадры, неожиданно решившей поиграть мускулами[41]. Этот факт был отмечен в США с удивлением и благодарностью.

И это было к лучшему, потому что уязвимость Британской империи становилась все заметнее.

Вырождение расы?

В 1899 г. Бурская республика, заподозрив, что британцы стремятся отобрать у нее невероятно привлекательные алмазные копи (как и было на самом деле), нанесла удар первой. Во время «черной недели» в декабре 1899 г. британская армия подверглась унижению и разгрому. Вся Европа втайне злорадствовала.

Патриоты массово записывались на призывные пункты, но мужчины Британии, самой урбанистической и индустриальной страны в Европе, были просто физически не готовы к военной службе. Тысячи волонтеров признавались непригодными, пока военные чиновники в отчаянии не снизили нижний порог роста с 5 футов 6 дюймов до 5 футов ровно (со 168 см до 152 см).

Немецкая карикатура 1899 г., высмеивающая катастрофическую неспособность британской армии к ведению войны. Образ британских генералов с ослиными головами берет начало отсюда, а не со времен Первой мировой войны. Из журнала Der wahre Jakob, no. 353, 30th Jan 1900. Публикуется с разрешения Оцифрованной литературной коллекции университета Гейдельберга

«Британская отвага» – табачная коробка времен Англо-бурской войны. Отказаться от идеи расового превосходства в Британии не были готовы, однако сражения повсеместно изображались, мягко говоря, в искаженном виде

Прессе нужен был герой, и она нашла его в полковнике Роберте Баден-Пауэлле, командовавшем гарнизоном осажденной безвестной железнодорожной станции Мафекинг (хотя и не настолько осажденной, чтобы оттуда не доходили храбрые реляции). Когда в мае 1900 г. городок был освобожден, появилось даже слово «мафекинг» для обозначения безудержных празднований.

Новый век начинался печальными «выборами хаки» 1900 г., повестка и тон которых полностью определялись Англо-бурской войной; они сопровождались клеветой и теориями заговора с обеих сторон. Консерваторы заказали кампанию «желтого журнализма», призванную сделать в массовом сознании синонимами слова «либерал», «маленький англичанин», «бурофил» и «предатель», в то время как 83 профсоюзных деятеля (в том числе основатель Лейбористской партии Кейр Харди) подписали декларацию, в которой говорилось, что «капиталисты, купившие или нанявшие прессу в Южной Африке и в Англии для проповеди войны, – это в основном евреи». В итоге южное ядро электората консерваторов проявило преданность, а на патриотический зов военного времени откликнулись и в других частях Британии, так что консерваторы одержали разгромную победу.

«Вторжение 1910 года», реклама в Times, 9 марта 1909 г., последующих выпусков глав романа в The Daily Mail

22 января 1901 г. королева Виктория скончалась, и на трон взошел король Эдуард VII. Война против кучки бурских фермеров в 1902 г. была наконец выиграна, во многом благодаря новой тактике содержания мирных жителей в концентрационных лагерях, которая вызвала в Британии шумные протесты среди определенных кругов. Победа досталась Британии ценой 50 тысяч погибших и оставила чувство глубокой неловкости. Созданная в 1903 г. Комиссия по ухудшению физического состояния попыталась понять, почему поведение мужественных британцев оказалось столь немужественным. Тотчас появилось множество публицистических материалов о вырождении расы, в которых смешивались данные социологии и биологии.

«Улицы были запружены людьми незнакомой мне породы – низкорослыми и не то изможденными, не то отупевшими от пьянства»[42].

Джек Лондон, «Люди бездны», 1903 г.

«Умножение числа слабоумных, которое происходит ныне невероятными темпами, не сдерживается более прежними законами природы, а лишь ускоряется в современных цивилизованных условиях, – чудовищная угроза всей нашей расе».

Письмо Черчилля Асквиту, декабрь 1910 г.

К этому времени было очевидно, что мощный новый военный флот кайзера имеет только одну совершенно реальную военную цель. Королевский флот ответил в 1906 г. спуском на воду принципиально нового боевого корабля «Неустрашимый», давшего название целому классу дредноутов. В том же году в газете Daily Mail в нескольких выпусках был напечатан роман Уильяма Ле Ке «Вторжение 1910 года» – с газетчиками в прусской униформе, картами сражений и предисловием лорда Робертса, бывшего главнокомандующего, призывавшего записываться в армию.

На выборах 1906 г. либералам удалось в первый, и последний, раз расколоть незыблемый консервативный блок в Южной Англии, предложив избирателям удобное объяснение: все проблемы заключались в коррупции, джингоизме и некомпетентности тори. Если в Великобритании сменится власть, произойдет переход к свободной торговле и мирной внешней политике, не задевающей чувства других стран, то все пойдет хорошо. Эти оптимистические представления позволили им одержать разгромную победу на выборах, во многом благодаря тайному соглашению с лейбористами, которые получили 29 мест – но ни одного к югу от Трента, исключая три места в лондонском Ист-Энде.

Классовая война и угроза реальной войны на постерах избирательных кампаний либералов и тори (1910). Надписи на первом постере: «Под чьим флагом?», «Народный бюджет», «Высшие классы», «На чьей вы стороне в великой битве: с народом или с пэрами?». Надписи на втором постере: «Великое флотское затмение», «Англия 1900», «Германия 1910», «Голос за радикалов – это голос против британского флота». Из коллекции автора

К сожалению, немецкий адмирал фон Тирпиц воспринял новую мирную и дружественную внешнюю политику Британии как признак слабости, так что он повысил ставку и запустил производство германских аналогов дредноутов. Тут же вновь зазвучал боевой клич тори: «Нам нужно восемь, мы это не бросим!»[43], и либеральному премьер-министру Ллойду Джорджу пришлось одновременно решать проблемы строительства военных кораблей (чего он делать не хотел) и введения пенсии по старости (к чему он как раз стремился). В отместку он предложил на 1909 г. «народный бюджет» с беспрецедентным уровнем налогообложения богатых и открыто приравнивал борьбу за его принятие к борьбе между национальными интересами и привилегиями тори. Консерваторы нанесли ответный удар, выступая в качестве защитников королевства от Германии, радикалов и гомруля.

Войны и слухи о войнах

В 1910 г. демократия вновь поставила Великобританию с ног на голову. Дважды в жесткой конкуренции проходили избирательные кампании, и в обоих случаях консерваторы добились большинства в Англии благодаря своему несокрушимому юго-восточному блоку. Однако либеральная оппозиция Англии, сосредоточенная к северу от Трента, имела поддержку со стороны Уэльса, Шотландии и Ирландии. Южная Англия стала узницей Соединенного Королевства – и ее тюремщики уже собирались закрыть дверь и выбросить ключ. Победоносная коалиция неанглийской Британии ныне предлагала гомруль не только для Ирландии. Впервые со времен Трехстороннего соглашения 1405 г. Англии грозило разделение в рамках амбициозного плана по федерализации Соединенного Королевства: «Гомруль для всех».

Идея имперского парламента, предложенная Черчиллем в 1912 г. Югу политическая самостоятельность не предоставлялась: для Черчилля, очевидно, Юг и был самой Англией

Человеком с такими радикальными идеями был не кто иной, как Уинстон Черчилль, в то время один из лидеров либералов.

«Мистер Черчилль заявил, что несложно будет распространить федеральную систему на Шотландию или Уэльс, а также и на Ирландию».

Что ж, хорошо, все кельтские нации могли оставаться нациями в составе Соединенного Королевства. А англичане?

«Когда речь зашла об Англии, возникли значительные сложности, ведь Англия – страна обширная и густонаселенная… Если бы возникли вполне вероятные расхождения между английским парламентом и парламентом империи, ссора между этими невероятно могущественными органами власти могла бы просто разорвать государство на части».

Дело было определенно в расхождении ощущений. В семи из восьми выборов после третьей избирательной реформы в Англии победили тори. Шотландия и Уэльс каждый раз голосовали за либералов, а Ирландия – за националистов. Если же Англия так отличалась от других и была настолько больше, то как могли четыре нации составлять федерацию? Ответ мог быть только один.

«Требовалось признать необходимость разделения Англии на несколько крупных самоуправляемых регионов… Ланкашир… Йоркшир… Мидлендс… Лондон – вот четыре больших английских региона, каждый из которых мог бы стать отдельной политической сущностью, эффективным политическим инструментом».

1910–1914: Англичанам здесь не место. В канун Первой мировой войны либералы выступали за малые нации, а тори – за империю, в то время как английский национализм был табу для обеих партий

Несмотря на консервативное большинство в Англии, парламентская арифметика Соединенного Королевства не давала тори возможности остановить проект всеобщего гомруля – сражаться следовало вне стен парламента. Их лидер Эндрю Бонар Лоу заявил, что «есть вещи поважнее парламентского большинства»: если ирландские лоялисты выступят против гомруля, он поддержит «любые формы сопротивления» (29 июля 1913 г.). Когда британские офицеры в казармах Куррах в Ирландии действительно чуть не устроили мятеж, Черчилль от лица либералов выступил с еще более зловещим воззванием: гомруль будет установлен при необходимости силой, поскольку «есть вещи похуже, чем кровопролитие, даже масштабное» (14 марта 1914 г.).

Пока политики беспечно обсуждали возможность гражданской войны, индустриальные регионы Британии уже почти были готовы восстать. В некоторых районах Южного Уэльса, Красном Клайдсайде[44] и Ливерпуле в 1911 г. пришлось ввести аналог военного положения. На следующий год страну потрясла первая общенациональная забастовка шахтеров, в которой приняло участие около миллиона человек. В 1914 г. был заключен Тройственный альянс шахтеров, железнодорожников и транспортных работников – название было выбрано сознательно, чтобы напоминать о европейском военном союзе.

«О Господь, Ты наш общий Отец, Тот, кто внушает человеку мысли его, мы молим Тебя в эти дни раздоров и тревоги…»

Молитва, которую архиепископы Кентерберийский и Йоркский распорядились читать во всех церквях в канун общенациональной забастовки угольщиков в 1912 г.

Соединенное Королевство разваливалось на куски, а либералы не могли сказать своим товарищам по обветшалому союзу – кельтским националистам и английским нонконформистам (воспитанным в традициях пацифизма) – самого главного. Черчилль, Ллойд Джордж и министр иностранных дел сэр Эдвард Грей к тому моменту уже понимали, что война неизбежна и что Великобритании вновь придется вторгнуться в Европу, чтобы спасти себя.

Невероятно, но даже когда генералы создавали Британский экспедиционный корпус, а адмиралы проводили совместные с французским флотом учения дредноутов, не только простые британцы, но и большая часть членов либерального кабинета министров были уверены, что подобных планов попросту не существует. Любые разговоры о предстоящей войне считались игрой мускулов, достойной только тори. Когда в 1912 г. Ллойд Джордж слишком увлекся, выступая в лондонском Гилдхолле, он на следующий день лично умолял редактора газеты Manchester Guardian не рассказывать североанглийским читателям о том, что он сказал о германском деле накануне.

И 4 августа 1914 г. тупик, в который зашла британская демократическая политика, без какой-либо явной подготовки погрузил страну в войну, которую было легко предсказать еще в 1887 г.

К счастью, Британская империя была все еще очень сильна. Австралия и Новая Зеландия с 1890-х гг. пытались противостоять действиям немцев в Тихом океане, так что объявили войну Германии сразу же, даже без лишних просьб.

И само Соединенное Королевство неожиданно вновь объединилось. Сейчас, когда нужно было как можно быстрее строить корабли и делать оружие, индустриальные части Британии перестали чувствовать себя Золушками имперской экономики. Инвестиции, которые много лет отправлялись за рубеж, ныне вернулись в страну. Война привела к перестройке экономики и заделала бреши в ней.

Но именно что только заделала. Никто не забыл отчаянных предвоенных споров, даже те, кто работал на военном производстве. В Англии еще никто не слыхал слова «большевик»: это был старый, добрый, чисто внутренний индустриальный конфликт.

Даже при том условии, что солдаты Соединенного Королевства сражались и умирали вместе, они существовали в разных культурных мирах. Однажды в 1915 г. на фронте рядовые «томми» предложили своим офицерам сыграть в игру, которую обе стороны называли футболом.

Так или иначе военные Соединенного Королевства, в число которых первые полтора года входили и ирландцы, держались вместе. К сожалению для них, планам фельдмаршалов Китченера и Хейга не суждено было осуществиться. Отказ либерального правительства признавать неизбежность войны привел к тому, что британская армия оказалась значительно слабее европейских. Предполагалось, что комплектовать и обучать армию можно будет постепенно, а затем нанести удар в решающий момент. Проблема, однако, была в том, что момент наступил слишком быстро. К концу 1915 г. французская армия понесла тяжелые потери, русский царь лишился земель размером со всю Англию, а цеппелины бомбили Лондон. Германия и Австро-Венгрия торжествовали, и Китченеру с Хейгом не оставалось ничего, кроме как перейти в наступление в 1916 г.

На Сомме (июль – ноябрь 1916 г.) новая, огромная, но почти не обученная армия, состоявшая из добровольцев, ринулась в атаку, возглавляемая – как требовал того миф о британской отваге – смехотворно большим количеством совсем юных офицеров, только окончивших частные школы (во время войны погибло 17 % из них, в то время как солдат – только 12 %). Количество жертв было чудовищным, а достижений почти не было. Однако боевой дух войск не пострадал, армия быстро выучила уроки, и немцев потрепали как никогда ранее. Тем временем кайзеровский флот был нейтрализован просто по общему числу кораблей после Ютландского сражения (май – июнь 1916 г.), не принесшего успеха ни одной из сторон, и морская блокада стала истощать силы неприятеля.

Англичане стали с этого момента врагом Берлина номер один, и германский флот направил подводные лодки в Атлантический океан, чтобы нарушить жизненно важную для Британии торговлю с Америкой. В 1917 г. это наконец побудило Новый Свет вмешаться в дела Старого. Генерал Людендорф бросил все силы на то, чтобы выиграть войну, прежде чем американцы придут на помощь. Солдаты Британии исполняли отчаянный приказ Хейга: «Оборона до конца!» Армия, которую в 1914 г. презирали все прусские генералы, в августовской битве при Амьене обеспечила «черный день германской армии» (выражение Гинденбурга), что вызвало военный, социальный и моральный кризис Второго рейха. Пока другие империи рушились, Британия – и Британская империя – держалась. Правда, в Ирландии становилось горячо.

Казалось, победа одержана. «Прусский зверь» был побежден, а империя стала еще более великой, чем прежде. В реальности же Соединенное Королевство не только стало беднее (огромные военные долги, прежде всего перед Америкой, – за оружие и продукты); его продолжали разрывать на части внутренние противоречия – те самые, которые в 1913–1914 гг. чуть не довели государство до гражданской войны. После победы в Первой мировой они вспыхнули с новой силой. После двух лет все более жестоких боев в Войне за независимость (1919–1921) Ирландское свободное государство вывело из состава Соединенного Королевства 26 ирландских графств из тридцати двух.

Чем меньше Соединенное Королевство, тем больше власти у Юга Англии

Так проявилась глубокая странность существования Соединенного Королевства в демократическую эпоху. Оно создавалось с 1536 по 1801 г. политической элитой с Юга Англии, ставшего центром империи. Казалось очевидным, что потеря части государства станет для элиты страшным ударом – и действительно, за Ирландию долго боролись. Но, как только Ирландия отсоединилась, партия Юга стала намного сильнее, что и продемонстрировали первые послевоенные выборы, прошедшие в нормальной обстановке. В 1910 г. 344 избранных члена парламента не давали консерваторам простого большинства; в 1922 г., без 92 мест от Южной Ирландии, большинство было легко достигнуто. Этот новый электоральный баланс вновь продемонстрировал разделение между Севером и Югом. До войны, в условиях внутренней враждебности со стороны трех кельтских наций, консерваторам приходилось вести серьезную борьбу и на Севере Англии.

В новом, уменьшившемся Соединенном Королевстве консерваторам было достаточно оправдывать ожидания Юга.

Кляп в рот Северу

Совпадение или нет, но именно в это время южная элита выступила с планом переделать всю Англию по собственному образу и подобию. Или, точнее, по собственному голосу. В отчете «Преподавание английского языка в Англии», составленном под руководством сэра Генри Ньюболта (вспомните строчки «Играем дальше, пусть сгинут враги!»), содержалось требование: каждого английского ребенка следовало обучать RP, «нормативному произношению», даже если оно буквально становилось вторым языком.

«Дети, говорящие на диалекте, должны, как это нередко бывает, стать билингвами и научиться говорить и на стандартном английском языке».

Доклад Ньюболта, 1921 г.

Radio Times, 7 мая 1937 г. (© BBC Genome)

«Нормативное произношение» закрепилось на радиостанции BBC, основанной в 1922 г., и к 1926 г. 2,25 миллиона зарегистрированных радиоприемников разносили акцент частных школ по всей стране. В очередной раз амбициозным англичанам внушалось: «Начинай говорить как мы – и отделись от своего народа». Поскольку нормативное произношение было по сути своей южным акцентом, южане перешли на него сравнительно легко; на Севере же, чтобы стать чем-то большим, чем комическим персонажем радиопостановки, требовалось фактически отказаться от родного языка. Стремление к усвоению нормативного произношения при помощи ВВС объединило две главные тенденции английской истории: доминирование Юга и культурные различия, связанные с тем, на каком языке вы говорите публично.

Разделение между Севером и Югом становится идеологическим

На выборах 1924 г. бывшие либералы-южане проголосовали за тори и до сих пор остаются на этих позициях; бывшие либералы-северяне последовали за лейбористами и продолжают их поддерживать. Это окончательно закрепило политическое разделение между Севером и Югом.

Либеральная партия была английской, ее основы были заложены еще до Союза 1707 г. Хотя во время перипетий XIX в. она воспринималась как партия Внешней Британии, на Юге она никогда не считалась чужой – до этого времени. Лейбористская партия была совершенно иной. Она появилась уже в Соединенном Королевстве, ее первые пять лидеров были шотландцами, а в первые двадцать лет своего существования она не пользовалась никаким влиянием к югу от Трента, кроме как в бедных кварталах Лондона – огромного города-государства.

Разделение Севера и Юга, зафиксированное в 1924 г. и подкрепленное классическими идеологиями начала XX в.: интернационалистской фантазией и националистской мифологией

Теперь консерваторам противостоял иной соперник – не такие же англичане, как они сами. Нынешней оппозицией стала партия неанглийской Британии – лейбористы, объединявшие Северную Англию и кельтов. Это укрепило вековые подозрения южан насчет того, что на Севере живут не совсем англичане. По сути, линии фронта проходили там же, что и в 1461, 1642 или 1848 гг.; даже там же, где северные таны и валлийские принцы объединились против уэссекских Годвинсонов при Эдуарде Исповеднике.

Древнее противостояние, однако, теперь рядилось в модную одежду идеологий XX в. Лейбористы, новое воплощение альянса против Южной Англии, утверждали, что все члены их партии – миролюбивые общественники-интернационалисты. Такая самоидентификация остается важной для многих шотландцев, валлийцев и жителей Северной Англии.

«Главное для людей – великодушие, преданность, а не свои интересы и корыстные импульсы… таковы цели нашего рабочего движения, дающие нам надежду и вдохновение».

Джеймс Рамсей Макдональд, лидер лейбористов, 1924 г.

Тем временем новая версия партии Юга утверждала, что представляет глубинную Англию. Ее образы были по-прежнему рассчитаны на тех, кто предпочитает пальто фирмы Barbour, виды холмов Котсуолдс и тому подобное.

«Сохранение индивидуальности англичанина жизненно необходимо для сохранения нашей нации… Для меня Англия – это сельская местность, а сельская местность – это Англия… Англия звучит как постукивание молота по наковальне в сельской кузне, крики коростеля росистым утром, скрежет серпа, которым водят по точильному камню…»

Стэнли Болдуин, лидер Консервативной партии, 1924 г. Сказка о двух экономиках

Как бы то ни было, государством управляла Южная Англия, так что именно экономика Юга страны оставалась в приоритете. Во время войны произошел отказ от золотого стандарта (идеи о том, что каждая валюта имеет эквивалент – фиксированное количество реальных слитков золота), что позволило Банку Англии печатать столько фунтов стерлингов, сколько мог бы вынести народ. Однако народ предпочитал верить Америке, где доллар до сих пор был привязан к золоту. Сити не собирался проигрывать борьбу, так что в 1925 г. был вновь введен золотой стандарт, а курс фунта к доллару зафиксирован на уровне 1914 г. (тогда за фунт давали почти пять долларов), как будто в реальности ничего не изменилось. Более реалистичным курсом было бы около трех с половиной долларов за фунт. Откат Сити в прошлое стал страшным ударом для промышленной Британии.

«Возвращение к золотому стандарту в то время подняло экспортные цены до немыслимого уровня. Наступил крах инвестиций и диверсификации, а торговые связи, позволявшие координировать северное производство, вконец ослабели».

«Разделение Севера и Юга» (UK North South Divide), Кембридж, 2015 г.

На Севере резко увеличилась безработица. Теперь экономика Южной Англии и экономика Северной Англии оказались в прямой конфронтации: что было хорошо для одной, было плохо для другой.

Победитель только один

В ходе Всеобщей стачки 1926 г. миллионы членов профсоюза поддержали шахтеров, тщетно пытавшихся сохранить свои заработки. На Юге забастовка быстро сошла на нет, но в шахтерских регионах она тянулась несколько тяжелых месяцев, прежде чем наконец была подавлена.

До Первой мировой войны английская индустрия была завязана на угольных шахтах как на источнике энергии. Затем наступила полная электрификация (в 1925 г. была учреждена Центральная энергетическая компания), появились телефонные линии, так что заводы и фабрики стало можно строить где угодно. Руководители предпочитали открывать новые производства – или, по крайней мере, новые штаб-квартиры – подальше от мрачных индустриальных северных районов и поближе к Сити – общественному, финансовому и международному центру страны.

Слева: Гувер-билдинг, Перивейл, Лондон, 1932 г. Архитекторы – фирма Wallis, Gilbert and Partners, открыто в мае 1933 г. (© Ethan Doyle White / 2018 Creative Commons). Справа: Unilever House, Блэкфрайарс, Лондон. Архитекторы – Джеймс Ломакс Симпсон, Джон Джеймс Бернет, Томас С. Тэйт, открыто в 1933 г. Компания Lever Bros. была одним из крупнейших промышленных концернов в Мерсисайде, однако в 1929 г. ее штаб-квартира переехала в Лондон (© Arild Vagen / 2014 Creative Commons)

Великая депрессия (1929–1935), в ходе которой американский фондовый рынок обрушился и ликвидировал для всего мира доступ к основному источнику заемного капитала, окончательно прикончила Север.

«Мало что поможет преодолеть предубеждение промышленников против обедневших, чуждых им по духу депрессивных регионов… Даже самого предприимчивого бизнесмена они отталкивают».

Министерская комиссия по депрессивным регионам, 1930–1931 гг. Интермеццо: в игру вступают герои

В 1928 г. в Лондоне состоялась премьера «Певца джаза», и кино заговорило. Это произвело невероятное впечатление на весь мир, но в Англии эффект был особенным: здесь речь актеров не дублировалась. Америка обращалась к обычным англичанам прямо, без посредников, на их собственном языке – и это не было «нормативное произношение». Более того, эти американские голоса рассказывали чисто английские истории. Похоже, что древние английские культурные различия пересекли и Атлантику.

В таких фильмах, как «Робин Гуд», «Мистер Смит едет в Вашингтон», «Касабланка», «Рэмбо» и «Звездный путь», плохие парни американской массовой культуры, будь то коррупционеры у власти, нацисты, злые гении или инопланетяне, всегда говорят на полуфранцузском языке английской элиты. Хорошие же парни говорят на таком языке, понять который были бы шансы даже у дружины Гарольда.

После девятисот лет ощущения себя людьми второго сорта обычные англичане наконец-то вновь обрели мир, где герои говорили на их языке. Неудивительно, что, к ужасу элиты, как правой, так и левой, они сразу приняли американскую культуру.

Север или Юг?

Тем временем в реальной Англии стали открыто говорить о противостоянии Севера и Юга. В 1933 г. популярный автор Джон Бойнтон Пристли совершил свое «Путешествие по Англии». Он обнаружил старую добрую Англию со всем ее обаянием – «соборы, колледжи, Котсуолдс», – но осознал, что она предназначена для туристов. Если же говорить о реальной жизни, то он разделил Англию за пределами Лондона на два региона: старый Север и Мидлендс, насилу держащиеся за жизнь, и новый индустриальный регион к северо-западу от Лондона, чрезвычайно современный.

О Севере и Мидлендс

«Англия XIX века, промышленная Англия угля, железа, стали, шерсти, железных дорог… покрытые сажей мрачные маленькие городки и еще более запачканные сажей и угрюмые крупные города, напоминающие крепости. Эта Англия составляет большую часть Севера и Мидлендс… никакая новая жизнь там не появляется, там не возникает ничего нового».

О новом регионе к северо-западу от Лондона

«Своим рождением, думаю, он на самом деле обязан Америке. Это Англия магистральных и объездных дорог, заправочных станций и заводов, которые выглядят как выставочные центры, гигантских кинотеатров, дансинг-холлов и кафе, бунгало с крошечными гаражами… Здесь все так близко к бесклассовому обществу, как только это возможно в нашей стране. К сожалению, все это имеет вид слегка дешевый».

Дж. Б. Пристли, «Путешествие по Англии» (An English Journey), 1933 г.

Согласно классовым теориям, обитатели этого нового индустриального района в северной части окружающих Лондон графств и на юге Мидлендс – то есть Средней Англии – должны были иметь общие интересы с промышленным Севером. Однако оказалось, что превращение этого района из сельского в индустриально-городской никак не сказалось на разделении Юга и Севера.

Избиратели – мужчины и женщины – столкнулись с выбором из двух совершенно разных политических движений: несокрушимого консервативного блока Южной Англии и альянса Северной Англии с кельтами. Им нужно было решить, с каким из этих движений они больше себя ассоциируют. На современном политическом сленге это называется валентным голосованием.

«Большинство людей… составляют валентные избиратели. Их самые общие мнения о партиях и политиках значат больше, чем их взгляды на конкретные политические методы».

Питер Келлнер, «Опросы показывают, что Джонсон потерял страну – он может никогда ее не вернуть» (Polls show Johnson has lost the country – he may never get it back), The Article, 27 мая 2020 г.

Джордж Оруэлл в этом не сомневался. Когда в 1937 г. он отправился на Север исследовать «Дорогу на Уиган-пирс», ему все казалось знакомым и безопасным, пока он не выехал из Бирмингема.

«По пути на Север глазам, привыкшим к виду Юга или Востока Англии, огромная разница становится заметна только после Бирмингема. В Ковентри ты словно в лондонском Финсбери-парке… Только попав на промышленный Север, осознаешь, что очутился не просто в незнакомой обстановке, но в иной стране… Лабиринты трущоб, тесноту полутемных задних кухонь, где удручающе тоскливый, хилый люд копошится по-тараканьи муторно и монотонно… Ты со своей “культурной” речью на севере воспринимаешься скорее чужеземцем, нежели заезжим барином…»[46]

В грязном пансионе на Севере Оруэлл (окончивший Итон и Оксфорд) оказался рядом с «маленьким черноволосым и остроносым кокни». Классовые различия не могли быть более явственными, однако «глянув на меня и мигом распознав во мне земляка из южных областей, он с чувством бросил: “Чертовы скоты!”»

Соединенное Королевство согласно официальному делению Министерства труда, 1937 г.

Таким образом, кокни чувствовал большее родство с выпускником Итона, чем с северянами. А англичане из новообразованной Средней Англии, индустриализованные жители почти что бесклассового общества, чувствовали больше общего с южанами, чем с северянами и кельтами. В результате они не голосовали за Консервативную партию только трижды: когда она теряла направление перед лицом серьезных перемен в обществе (в 1945 и 1964–1966 гг.) и когда она самоуничтожилась (1997–2005). Во всех остальных случаях они голосовали примерно так же, как и южане.

Министерство труда тоже обнаружило в Англии раскол на северян и южан. Похоже, что там подсознательно вообще сомневались, что северяне – это англичане, поскольку в своем делении объединяли северян с кельтами.

«Англия (и Уэльс) подверглись социальному разделению по простым географическим границам… собственно говоря, граница только одна – та, что отделяет Север от Юга. Различия, на мой взгляд, потрясающие».

Дэнни Дорлинг, 2007 г.

Настолько разделенная Англия больше не могла удерживать вместе даже то, что осталось от Соединенного Королевства. Северная Ирландия превратилась в сектантское, милитаризированное государство в государстве с собственным фактически пожизненным премьер-министром; в 1934 г. была основана Шотландская национальная партия; в 1936 г. Партия Уэльса (Plaid Cymru, появившаяся в 1925 г.) совершила первое нападение – поджог базы ВВС в Уэльсе.

И тут разделенному королевству выпало самое тяжелое испытание.

(Прямо) перед потопом

Пока нацистская Германия вооружалась, консерваторы никак не могли решить, готовиться ли к сухопутной войне в Европе или защищать свою островную крепость. Большинство склонялось ко второму варианту: с 1935 г. стали заказываться новые самолеты и военные корабли, несмотря на сопротивление со стороны лейбористов и либералов, уверенных, что благодаря международному сотрудничеству можно будет вовсе избежать войны. Гитлера тем временем «умиротворили», согласившись на все его притязания в Европе. «Хороший человек», – телеграфировал Рузвельт Невиллу Чемберлену, когда премьер-министр с триумфом возвращался из Мюнхена, помахивая бумагами с обещаниями Гитлера: только что он заставил чехов (имевших вполне приличную армию и довольно неприступные границы в горах) отдать Третьему рейху половину их страны.

«Мир для наших времен». Daily Express, 1 октября 1938 г.

Одним из немногих, кто понимал, что судьба Британии, как всегда, тесно связана с Европой, был Черчилль.

«Всеми покинутая и окончательно сломленная Чехословакия безмолвно и печально погружается во тьму… Боюсь, мы очень сильно, возможно, даже непоправимо подорвали обороноспособность Великобритании и Франции и поставили под угрозу свою независимость»[47].

Уинстон Черчилль, речь в палате общин, 5 октября 1938 г.

Однако благодаря отсрочке к сентябрю 1939 г. 10 тысячам еврейских детей удалось спастись в ходе операции «Киндертранспорт», а британские ВВС получили много новых самолетов, а также радары и теперь могли потягаться с люфтваффе, которые уже в 1938 г. были вооружены гораздо лучше.

Миф об «островной крепости» ставил армию, разбившую немцев в 1918 г., в самый конец очереди за финансированием. Когда она была с явным запозданием отправлена во Францию, то оказалась там практически без планов операций и перед лицом немецких танковых дивизий, создание которых было многолетним приоритетом Германии.

«Британия вступила в войну без единой эффективной бронетанковой дивизии и без сколько-нибудь ясной концепции бронированного вооружения».

Брайан Бонд

7 мая 1940 г., когда разношерстные вооруженные силы были собраны, Лео Эмери, горячий сторонник Черчилля, процитировал Оливера Кромвеля, требуя, чтобы Чемберлен «ушел во имя Господа». Но прежде всего он требовал преодолеть политический раскол в Англии.

«Настало время, когда нельзя отвергать организационные возможности, сила и влияние Конгресса профсоюзов… Иными словами, пришло время настоящего Национального правительства».

Второй раз за 25 лет Великобритания объединилась в связи с войной.

Вторая мировая война

Действие 1

Звездный час

После падения Франции в июне 1940 г. Британская империя около года в одиночку оборонялась от нацистской Германии. Америка все еще не собралась занять свое место в истории, и на весах лежало выживание западной цивилизации.

Красноречие Черчилля вдохновило нацию. Армию спасло чудо под Дюнкерком. Мощь британского флота подразумевала, что Гитлеру удастся осуществить вторжение, только если люфтваффе воцарятся в небе над Ла-Маншем.

Королевские ВВС победили в битве, и мир был спасен. Наибольшее значение в это время имели боевой дух и промышленность. Интересы финансового Юга снова отошли на второй план. Фабрики, доки, сталелитейные заводы и шахты Мидлендс и Северной Британии выдвинулись вперед; депрессивные сельские периферийные районы ныне играли важнейшую роль, став житницей страны; благодаря введению рационов беднейшие слои населения стали питаться лучше, чем когда-либо. Когда люди с ностальгией вспоминают о сплоченности нации в начале Второй мировой войны, они не обманываются.

«Битва за Британию быстро подходит к своей кульминации. Еще до октября, когда осенние туманы лягут на меловые скалы английского побережья Ла-Манша, судьба Великобритании и всего того мира, который мы знаем, уже может решиться» (New York Times, 17 августа 1940 г.). Майор авиации Д. Финлей, командир 41-й эскадрильи Королевских ВВС, стоит с четырьмя своими пилотами перед Supermarine Spitfi re, Mk II, в Хорнчерче, Эссекс, декабрь 1940 г. Фотография Б. Дж. Дэвентри (B. J. Daventry), официального фотографа Королевских ВВС. Фотография CH 1871 из собрания Имперского военного музея

И единая Британия была сильной. Гитлер ожидал, что его союзники-итальянцы возьмут под контроль Средиземноморье, но британские армия и флот в начале 1941 г. разгромили их на суше и на море. Придя в ярость, Гитлер в июне 1941 г. напал на СССР. Одна из причин, которую он приводил своим генералам, состояла в том, что это был лучший способ победить англичан.

«Возможность вмешательства русских в войну поддерживала силы англичан, – продолжал он. – Они сдадутся, только если будет уничтожена их последняя надежда на континенте».

Иэн Кершоу, «Немезида» (Nemesis)

Мало кто ожидал, что СССР уцелеет. Черчилль воспользовался передышкой, чтобы решить свою личную задачу: заарканить Новую Англию. Его невозмутимая уверенность в себе, его англо-американское происхождение и победы над Италией позволили ему тонко разыграть партию, убедив Рузвельта в необходимости срочно оказать помощь и не выставив свое положение дел безнадежным. Однако Вашингтон вступил в войну только после бомбардировки японцами Перл-Харбора в декабре 1941 г.

Действие 2

Начало конца

Пока США готовились вступить в войну, Британии все еще нужно было в течение года удерживать крепость. Освобождение флотом о. Мальта (август 1942), последняя в истории Британской империи великая победа на суше при Эль-Аламейне (октябрь – ноябрь 1942) и победа в Битве за Атлантику против немецких подводных лодок (май 1943) вошли в анналы мировой истории; если бы любое из этих сражений было проиграно, проиграна могла быть и вся война.

Британский офицер, вооруженный револьвером, ведет вперед своих солдат с примкнутыми штыками, Эль-Аламейн, 1942 г. Официальная реконструкция событий битвы при Эль-Аламейне. Как показывает эта знаменитая фотография, в армии были уверены, что на каждые две дюжины солдат должен приходиться один представитель офицерского сословия (в немецкой армии соотношение составляло примерно 100:1). Неудивительно, что в пропорциональном соотношении во Второй мировой войне было убито даже больше выпускников частных школ, чем в Первой мировой. Национальный музей армии

Огромные силы Нового Света наконец были мобилизованы. В Европе появились два миллиона американских мужчин, которые выглядели и разговаривали как те новоанглийские полубоги из голливудских фильмов и чьи карманы были полны долларов.

«Я провел по палате общин одного американского сержант-майора и между делом спросил, сколько он получает. Оказалось, что его заработок значительно выше, чем у члена нашего парламента».

Полковник Казалет (Чиппенхэм), выступление в палате общин, 19 ноября 1942 г.

«К нам вторглись наши союзники. Прежняя сила британских традиций, магия британской военной формы, авторитет британского высшего класса, притягательность британского церемониала с этого момента начали разрушаться изнутри».

Кристофер Хитченс, «Отмена Британии» (The Abolition of Britain)

С конца 1943 г. сомнений в общем исходе войны почти не оставалось.

Действие 3

Это уже чересчур!

Простые британцы, в форме и без нее, имели основания думать, что они уже сделали свое дело. Во время утомительного марша по Италии (1943–1944) «негибкость» (военный эвфемизм для «нежелания наступать в соответствии с приказом») и даже откровенное дезертирство превратились в настолько серьезную проблему, что некоторые генералы даже предложили заново ввести смертную казнь. В самой Британии настоящим бестселлером стал «Доклад Бевериджа», где излагались основные концепции «государства благоденствия». Повсюду шли стачки. И действительно, поскольку, в отличие от 1917–1918 гг., серьезная опасность поражения миновала, британским лидерам стоило немного расслабиться и заняться строительством планов на послевоенное будущее. Однако Черчилль и его команда были решительно настроены остаться в Большой тройке и вдавливали педаль газа в пол.

Революционные технические достижения вроде самых передовых на тот момент прототипов компьютеров, созданных в центре дешифровки Блетчли-парк Аланом Тьюрингом с коллегами, передавались США: Британия, вероятно, рассчитывала, что страны будут сотрудничать всегда.

«Квебекские соглашения августа 1943 г. между Уинстоном Черчиллем и Франклином Рузвельтом предполагали сотрудничество, но привели к полному краху британских ядерных исследований».

Макс Хейстингс

Британский воздушный десант пробирается по разрушенному снарядом дому в Остербеке под Арнемом во время операции «Маркет – Гарден» 23 сентября 1944 г. Фотография сержанта Д. М. Смита из кино-и фоторазведывательного подразделения армии. Фотография BU1121, Имперский военный музей. «Перед самым началом операции [генерал-майор] Уркварт встретился с [генерал-лейтенантом] Браунингом, чтобы доложить ему, что считает операцию “самоубийственной”» (Дэн Сноу, «Удар истории» (History Hit))

Британия обязалась строить только истребители и бомбардировщики, оставив все транспортные самолеты американцам. Это позволило сохранить британскую военную мощь, но дало Америке возможность доминировать на рынке гражданской авиации с самолетами вроде Douglas DC3. Будущее британской экономики, возможно, стало не единственной жертвой. После героической высадки в Нормандии и Дня «Д» (когда число погибших в передовых частях можно было сравнить с битвой на Сомме) исход войны был вопросом времени, однако командующий армией Монтгомери настоял на роковом десанте в Арнеме (17 сентября 1944). Нельзя не заподозрить, что элитные британские солдаты были принесены в жертву ради того, чтобы американцы убедились в том, что мощь Британской империи все еще велика.

«Когда Брэдли узнал, что Монтгомери своевольно отказался от согласованного плана, он пришел в ярость. Фельдмаршал отказывался признать то, что поняли почти все высшие британские офицеры: Британия отныне была младшим партнером в альянсе. Американцы давали больше войск, гораздо больше техники и почти всю нефть. Идею, что Британия остается великой державой, отчаянно пытался продвигать Черчилль, в глубине души зная, что это всего лишь его фантазия. И можно даже утверждать, что это погибельное клише, не забытое и сегодня, когда страна явно не проходит в ту весовую категорию, где продолжает биться, родилось именно тогда, в сентябре 1944 года»[48].

Энтони Бивор

Через шесть тяжелых месяцев, в течение которых «Фау-1» и смертоносные «Фау-2» почти до самого конца падали на Лондон, война в Европе была наконец-то выиграна – в мае 1945 г. Британские войска отправились помогать прикончить Японию, но благодаря американским атомным бомбам им так и не пришлось вступить в бой.

(Не) глядя в будущее

После победы в Европе Черчилль решил провести референдум по вопросу продления полномочий Национального правительства. Лидер лейбористов Клемент Эттли (заместитель премьер-министра с 1942 г.) настаивал на всеобщем голосовании.

«Я не могу согласиться на введение в жизнь нашей страны инструмента столь чуждого всем нашим традициям, как референдум».

Клемент Эттли – Уинстону Черчиллю, май 1945 г.

Черчилль совершил грубую ошибку, заявив, что его многолетний заместитель майор Эттли, окончивший Хейлибери и Оксфорд, «после победы неизбежно устроит какое-нибудь гестапо». Эта идея была явно бредовой и, судя по всему, отбросила Англию назад в яростное партийное соперничество 1930-х гг. Большинство британцев устраивали централизованные действия государства во время войны, а теперь избрание Эттли казалось им в меру консервативной переменой, которая поспособствует прогрессу.

Более того, он и сам отстаивал в выступлениях то же мнение. Впервые партию Внешней Британии вел в бой проверенный национальный лидер, сам принадлежавший к южной элите. Оксфордские интонации Эттли, которые слушали по радио у каминов всей Британии, позволили лейбористам впервые в истории получить большинство голосов.

Казалось, что сейчас, когда партия Внешней Британии одержала победу и в самой Англии, объединенное Соединенное Королевство могло с оптимизмом смотреть в будущее. К сожалению, лидеры обеих партий были едины и в своих заблуждениях.

Приятель, одолжи четвертак?

Лидеры правых предполагали, что Британская империя сохранит свое существование. Лидеры левых считали, что им удастся сохранить моральное превосходство и распространить его на весь мир. Те и другие надеялись, что Америка продолжит действовать так, как если бы Британия стратегически и финансово была частью самих Соединенных Штатов. Конечно, это было некоторым унижением, но так Британия продолжала значить довольно много.

«Возможно, нам следует в будущем считать себя не европейской силой, смотрящей на восток, но восточной границей западного блока, центр которого находится в Северной Америке».

Клемент Эттли своему кабинету

Мир глазами Эттли в 1945 г.: Великобритания – восточный рукав англосферы с центром в США

Экономист Джон Мейнард Кейнс предвидел, что Соединенное Королевство, величайшее государство-должник в истории, стоит на пороге финансового Дюнкерка, но на первых порах был уверен, что сможет убедить американцев спасти Британию. К сожалению, сами американцы уверовали в представление о том, что Великобритания хотя и является в данный момент страной-банкротом, но все же остается мировой державой, которая может оказать серьезную конкуренцию в международной торговле. В 1945 г. они ссудили Британии миллиарды, но по рыночной цене и на том условии, что империя в течение двух лет откроется для американского бизнеса и финансов, то есть для «международной торговли».

«Один из коллег [Кейнса] с горечью заметил: “Легко понять какого-нибудь марсианина, который может подумать, что мы – представители побежденной в войне стороны, обсуждающие экономические последствия этого поражения”».

Ниал Фергюсон

Вскоре Лондон был шокирован принятием в США Закона Мак-Магона (1946), согласно которому все ядерные исследования в Америке объявлялись «закрытыми данными», хотя в военное время обе стороны считали проект совместным. Даже создание «государства благоденствия» и национализация промышленности, доставшаяся дорогой ценой, не помогли Британии: страна осталась в одиночестве.

Но выжить самостоятельно она не могла. В 1946 г. расходы на оборону превысили пиковое значение военных лет и составили невероятные 44 % ВВП: огромный Американский заем 1945 г. весь ушел на нужды «Нового Иерусалима» и Британской империи; в сундуках не осталось ничего на перестройку уничтоженных домов, модернизацию приходящей в упадок инфраструктуры или стимулирование бизнеса.

К 1947 г. Британия уже начала буквально умолять Америку забрать ее оккупационную зону Германии и взять на себя роль Британии в Восточном Средиземноморье. Началось даже рационирование хлеба, чего не случалось во время войны. Империя рушилась; в августе британцы ушли из Индии, оставив сотни тысяч погибать: поспешное соглашение о разделе породило современные Индию и Пакистан.

Потеря Индии была тяжелым, но ожидаемым ударом, а вот ухудшение отношений с «белыми доминионами» было бы делом немыслимым, поэтому Лондон решил удержать сердца и мысли (а также банковские счета) жителей доминионов, приняв в 1948 г. Закон о гражданстве. Любой гражданин Соединенного Королевства и колоний теперь становился британским подданным. Результат оказался неожиданным. Местное население колоний, служившее империи на поле боя, получило за это время определенные идеи, а война привела к серьезному развитию транспортного сообщения, что значительно удешевило путешествия на дальние расстояния. За пять недель до принятия закона пароход Empire Windrush пришвартовался в Тилбери, имея на борту жителей Вест-Индии, которые отправились в метрополию по собственной инициативе.

«Еще до того как Windrush отчалил из Ямайки, премьер-министр Клемент Эттли рассматривал возможность предотвратить высадку мигрантов или направить корабль с пассажирами в Восточную Африку».

Дэвид Олусога, «История Windrush не была радужной даже до прибытия корабля» (The Windrush Story Was not a Rosy One Even Before the Ship Arrived), The Guardian, 22 апреля 2018 г.

Иммигранты из Ямайки прибывают в Тилбери на судне Empire Windrush, 22 июня 1948 г. (© PA Images / Alamy)

«Для многих жителей Вест-Индии… неприятным сюрпризом оказался не империализм британцев, а его отсутствие: оказалось, что британцы не считают вест-индийцев равноправными с ними подданными империи, как утверждала официальная концепция».

Дэвид Эджертон

В течение следующих двадцати лет еще полмиллиона жителей Вест-Индии прибыли в метрополию; минимум столько же приехало из бывших индийских колоний. Мультикультурной Англия стала потому, что ее элита не смогла расстаться с мечтой об империи. А сохранять ее было можно, потому что Америка внезапно передумала.

Бесплатные доллары!

Вашингтон с запозданием осознал, что Британской империи пришел конец. Перед лицом нового мирового конкурента – СССР – американцы столкнулись с простым выбором: нужно было либо забрать у британцев всю их прежнюю зону ответственности – в Германии, Греции, Турции, Африке, на Ближнем Востоке, в Сингапуре и Малайзии, либо воспользоваться Британией как подушкой безопасности и действовать ее руками. В США выбрали второй вариант. В 1948 г. Лондон получил помощь по плану Маршалла – на сей раз это была не ссуда, но безвозмездный дар, хотя вообще-то план Маршалла предназначался для восстановления разрушенной войной Германии.

Это оказалось бесценной возможностью. Конкуренты по экспорту не могли ничего противопоставить: вековые торговые связи подразумевали, что британские фирмы по-прежнему обладали более или менее эксклюзивным доступом к рынкам Индии, Австралии, Азии и многих областей Африки.

«Доллары Маршалла дали [Британии] последний шанс на модернизацию в качестве индустриальной державы, прежде чем ее извечные соперники по торговле восстановятся от поражения или оккупации».

Корелли Барнетт, «Аудит войны» (The Audit of War)

Теперь в Британии были люди, машины и (американские) деньги. К сожалению, стране не хватало того, что нужно любому государству: хорошего управления.

Слева вверху: De Havilland Comet (1952) – первый реактивный авиалайнер. На фотографии: первый прототип в Хэтфилде, 4 октября 1947 г. (ATP 18376C из собрания Имперского военного музея). Справа вверху: Jaguar’s C-Type одерживал победы в гонке «24 часа Ле-Мана» в 1951 и 1953 гг. На фотографии: Питер Уайтхед отчаянно стремится к победе в гонке 1951 г. (© Jaguar Daimler Heritage Trust Archive, British Motor Museum). Слева внизу: газотурбинный двигатель JET-1 модели Rover 1949 г. был невероятно смелым решением. На фотографии: новый Rover окружен поклонниками в Сильверстоуне (© Trinity Mirror / Mirrorpix / Alamy). Справа внизу: истребитель Fairey Delta в 1956 г. был самым быстрым транспортным средством в мире (© Aviation Ancestry)

В 1950-х гг. была практически официально оформлена британская двухпартийная политическая система, завязанная на противостоянии Севера и Юга. Была введена мажоритарная система голосования, при которой большое значение приобретало большинство избирателей в определенном округе. Когда одна из партий выигрывала выборы, либералы после каждых выборов начиная с 1950 г. могли предложить коалицию второй по значению партии – этого не удалось сделать только в 1955 и 2019 гг., и то не хватило лишь немногого. Таким образом Англия могла бы обрести подлинно национальную политику. Однако вместо этого она раскололась на две племенные партии из разных частей страны, отличавшихся друг от друга в культурном и экономическом плане.

Фатальная внутренняя политика усугублялась дипломатическими поражениями. Отправка армии в Корею и создание атомной бомбы (взорванной при Черчилле в 1952 г., но задуманной еще при Эттли) стали частями отчаянной попытки не потерять американцев.

«Мы все еще более важны для Америки, чем любой другой ее союзник; мы единственная страна в Европе, на чье сопротивление настоящей агрессии США могут всерьез рассчитывать».

Брошюра «Фабианского общества», Джон Фримен и Денис Хили, 1951 г.

Порочные круги во внутренней и внешней политике

В 1953 г., через восемь лет после победы над Германией, в Великобритании только начали строить современные дороги наподобие немецких – и даже не знали, как их называть. Зато строили новые самолеты – на этот раз с атомными бомбами! Слева: «Постройка валлийского автобана». The Sphere, 7 ноября 1953 г. Справа: «“Разрушители плотин” возвращаются!». Flight, 15 августа 1958 г. (© Aviation Ancestry)

Война была выиграна, но мир проигран.

Нормативное, ненормативное или американское произношение?

Тем временем все деньги, шедшие на оборону, только укрепляли культурные позиции Юга. За время всеобщей воинской обязанности (1945–1963 гг.) призывались все молодые люди, из которых 4 % отбирались в потенциальные офицеры.

«Чаще всего в офицеры готовили мужчин с Юга Англии… В армии акцент тоже имел огромное значение… Образование в частной школе было самым важным активом… Мальчик, родившийся в 1935 г. в скромной семье, имел больше шансов стать министром, чем вторым лейтенантом Гвардейского гренадерского полка».

Ричард Винен, «Национальная служба: Поколение в униформе, 1945–1963» (National Service: A Generation in Uniform, 1945–1963)

Построение Королевского флота по случаю выпуска, 1953 г. Фотография автора

Всеобщая воинская обязанность давала элите возможность снова сделать английским селянам старое доброе предложение: «Откажись от своей родной культуры и присоединяйся к нижним слоям нашей!» Младший лейтенант с этой фотографии, скончавшийся в 1953 г., окончил лишь общеобразовательную школу и происходил из скромной семьи фермеров из Бедфордшира, ставших бизнесменами. Но его произношение приближалось к нормативному, он принадлежал к англиканской церкви, был высок, хорошо играл в теннис и приходился двоюродным братом известному флотскому капитану, так что был произведен в офицеры. После двух лет плаваний по Средиземному морю он усвоил вкусы и амбиции, которые были совершенно чужды его родителям[49].

В 1954 г. один британский лингвист в шутливой манере написал статью о связи британских классов с акцентами для малоизвестного финского журнала. Статья стала, как сейчас бы сказали, вирусной, и ее цитируют до сих пор.

«Вопрос о том, может ли носитель ненормативного диалекта заговорить на нормативном, имеет безусловную значимость для многих англичан… Ответ заключается в том, что взрослые так и не могут добиться полного успеха… Есть единственный способ добиться изменения акцента, но для него нужно быть достаточно юным. Нужно отправить этого ребенка сначала в начальную школу, а затем в хорошую частную».

Алан Росс

Понимая это, средние классы презирали общеобразовательные школы, не говоря уже о единых средних школах, появившихся в 1954 г. Они стремились к тому, чтобы если не они, то хотя бы их дети освоили нормативное произношение.

«Родители из среднего класса, включая людей левых убеждений, откладывали деньги на то, чтобы отправить своих сыновей в платные школы… частные школы – их было 133, и многие перед войной были близки к банкротству – теперь укрепились еще больше прежнего».

Энтони Сэмпсон, «Анатомия Британии» (The Anatomy of Britain), 1962 г.

Пока страной управляли носители нормативного произношения, а присоединиться к ним хотели те, кто позже его освоит, обычным англичанам на все это было просто наплевать. Они просто хотели стать американцами. Спрос на голливудские фильмы был столь велик, что импорт фильмов стал представлять отдельную проблему для бюджета. Все британские поп-музыканты стремились выглядеть и говорить как американцы.

«Теперь английским читателям не требовалось переноситься через Атлантику, чтобы понаблюдать за американским стилем городской жизни: его легко обнаружить в ближайшем городке. Этот стиль – великий захватчик».

Дж. Б. Пристли, 1955 г.

Элита презирала их за это, хотя и сами ее представители были отчаянными американофилами, особенно после катастрофического провала последней попытки обойтись без американцев во время Суэцкого кризиса 1956 г. Британия попыталась в союзе с Францией и Израилем устроить переворот в Египте, но Вашингтон публично отказался от поддержки, что привело к унизительному отступлению.

Джеймс Огстон после испытания водородной бомбы во время операции «Схватка» (© Callum Smith)

Место Великобритании за «столом президиума» (по выражению дипломатов) оказалось под угрозой. Спасти ситуацию могла лишь водородная бомба. На острове Рождества в Тихом океане состоялся успешный взрыв, из-за которого тысячи участников проекта получили значительные дозы радиации.

В США, однако, были впечатлены и в 1958 г. даровали Британии уникальную привилегию покупать американское ядерное оружие. От доморощенной системы Blue Streak после огромных расходов отказались, и в 1962 г. ее сменила американская баллистическая ракета Polaris. Это был первый признак того, что технологическое преимущество утрачено. В следующие несколько лет государственная авиакомпания BOAC стала покупать самолеты Boeing 707 из Иллинойса, а не Comet, производимые в британском Хэтфилде; Королевские ВВС отказались от TSR-2 в пользу британских машин; на второе место по производству автомобилей вышла Германия.

Тем временем сдвиг экономики на Юг после Второй мировой войны возобновился с такой силой, что вскоре стал представлять проблему для самого Юга. В 1962 г. консервативный премьер-министр Гарольд Макмиллан и его команда признали, что «страна вновь стоит на пороге экономико-географического разрыва: бедный Север и богатый перенаселенный Юг». Но ничего сделать с этим было нельзя: такова уж была плата за первое место в числе союзников США. Федеральная резервная система попросту приняла меры по укреплению фунта, что позволило Британии продолжать импортировать продукты питания, энергию и сырье сверх собственных потребностей. Это позволяло держать англичан в заблуждении и давало им возможность наслаждаться кратким золотым веком социальной мобильности.

Свингующие шестидесятые (спасибо Федеральной резервной системе)

В жизнь входило поколение бэби-бумеров. Рабочие классы наслаждались отсутствием безработицы. Для средних классов были основаны новые бесплатные «стеклянные университеты»[50], и поскольку в университет поступало не так много людей, то степень в любой области практически гарантировала профессиональную карьеру. Средний дом можно было купить на четырехлетнюю среднюю зарплату. Однако для богатых налог на доходы был практически непосильным, и пока что немногие догадались, как его оптимизировать. Обладатели «старых денег» практически отказались от бесполезных домов в деревне или снесли их вовсе, чтобы избежать расходов на текущий ремонт. Происхождение, казалось, перестало играть какую-либо роль. Англия была готова к переходу в современный мир.

1964 г.: тори у власти, но кажется, что все прежнее отмирает. Слева: пожарная команда Лестера готовится к сносу Гарендон-холла, который больше не могут позволить себе содержать хозяева. Гарендон-холл, 1964 г. Фотография Сида Холла, Loughborough Monitor, 13 мая 1964 г. Справа: даже итонцы хотят быть похожими на тех крутых парней из Ливерпуля, которые завоевали Америку, потому что пели и говорили почти как американцы. «Мальчики из колледжа» – газетная вырезка, июнь 1964 г. (© Jane Sellek, Eton College)

Гарольд Уилсон отлично понимал, как полезно оказаться на одном экране с The Beatles. Алек Дуглас-Хьюм понятия об этом не имел и просто стремился вести себя достойно. Слева: The Beatles встречаются с Гарольдом Уилсоном за шесть месяцев до его избрания, отель «Дорчестер», 19 марта 1964 г. (© Keystone Press / Alamy). Справа: премьер-министр сэр Алек Дуглас-Хьюм в своем особняке в Колдстриме, графство Бервикшир, с любимым подружейным лабрадором, 25 октября 1963 г. (© Trinity Mirror / Mirrorpix / Alamy)

В отличие от ее Консервативной партии. В 1963 г. «итонский магический круг» (как язвительно назвал эту организацию один разочарованный тори) объявил, ко всеобщему изумлению, что новым премьер-министром Великобритании станет аристократ из аристократов – 15-й граф Хьюм. На выборах 1964 г. ему противостоял первый премьер-министр, который отчетливо понимал роль телевидения, громких фраз и популярной музыки.

Если консерваторы безнадежно отставали от нового темпа жизни, то лейбористам удалось переориентироваться в почти что неполитическую «партию современности», выше всего ставящую «белое каление технологической революции». Ливерпульский акцент внезапно вошел в моду – «фантастическая четверка» гастролировала по Англии прямо во время выборов, так что легкий йоркширский выговор Уилсона, смягченный многими годами в Оксфорде, казался весьма привлекательным даже для молодых южан, сравнивавших его с патрицианским произношением Дугласа-Хьюма.

Слева: обложка журнала Time от 15 апреля 1966 г. (© Time USA, LLC). Справа: английские болельщики на финале чемпионата мира по футболу, 30 июля 1966 г. (© PA / Alamy)

На выборах 1964 и 1966 гг. в Лондоне за лейборис- тов проголосовало больше, чем в любом другом регионе, что позволило им получить (незначительное) преимущество в Англии всего лишь второй раз в истории. В Америке Лондон был объявлен свингующим городом, а когда Англия в 1966 г. выиграла чемпионат мира по футболу, редко где можно было увидеть флаг святого Геор- гия: англичане все еще охотно считали себя британ- цами.

Тем временем давали себя знать упущенные в 1950-х гг. возможности. Преимущество в производительности над Францией и Германией было утрачено – навсегда. Хуже того: внутренняя статистика маскировала старинный разрыв. Юг всегда был далеко впереди в сфере услуг, но теперь вырвался вперед и в промышленном секторе.

«К середине 1960-х гг. “Юг и Восток” Британии укрепились в качестве основного географического индустриального региона страны».

Рон Мартин, 1988 г.

Затем Уилсон нарушил неписаный договор с Америкой. Он так резко сократил оборонные расходы, что Британия больше не могла позволить себе удерживать последние аванпосты империи. Но если Британия не собиралась выступать в роли стратегического военного партнера США, то зачем ее субсидировать? Федеральная резервная система выдернула штепсель из розетки, и в 1967 г. Уилсону пришлось пойти на девальвацию фунта стерлингов впервые с 1949 г., сопроводив ее нашумевшим заявлением о том, что «от этого фунт в кармане гражданина никак не изменится». Тут же начался закат Соединенного Королевства.

Рождение популизма

На фоне террористических действий в Северной Ирландии главное британское учреждение – парламент – поставило под сомнение основную идею самого своего существования: люди выбирают представителей, но после этого представители могут – даже должны – принимать собственные решения.

«Ваш представитель обязан вам не только своим местом, но и своими решениями; и если он приносит их в жертву вашему мнению, то он не служит вам, но предает вас».

Эдмунд Бёрк, речь перед избирателями Бристоля, 1774 г.

Никто не советовался с избирателями ни по вопросу декриминализации гомосексуальных отношений (1967), ни по вопросу легализации абортов (1967). Опросы показывали, что избиратели выступали за смертную казнь, но парламент в 1965 г. ее отменил. Переход на десятичную систему счисления был крайне непопулярной мерой, однако мнение граждан учтено не было. Парламентское правление продолжало оставаться прокладкой между демократией и обычным популизмом.

«Пауэлла в премьеры!», граффити. Evening Standard, 1 мая 1968 г. (© Hulton Archive / Getty Images)

И тут в 1968 г. видный деятель консервативного теневого кабинета через голову парламента обратился к избирателям по вопросу иммиграции.

«Мы, должно быть, сошли с ума, буквально сошли с ума всей нацией… Наша страна словно бы деловито подтаскивает дрова для собственного погребального костра… Я вижу “как Тибр берега наводнил, переполнен кровью”[51]».

Энох Пауэлл, 1968 г.

Обычные англичане вряд ли узнали классическую цитату из Вергилия, но поняли главное: удивительным образом состоятельный представитель элиты внезапно обратился к ним напрямую. На этих словах Пауэлла многие подпрыгнули. Грозящее уничтожение старых лондонских доков не имело ничего общего с иммиграцией, но тысячи докеров – вероятно до того исправно голосовавших за лейбористов – устроили перед парламентом демонстрацию с лозунгом: «Мы хотим Эноха!»

«Если бы тогда действовала существующая система выборов лидеров тори, то Пауэлл разгромил бы любого потенциального конкурента».

Фердинанд Маунт

Важен был и европейский вопрос. Обе партии планировали интегрироваться в Европу, но обе понимали, что обычные британцы воспримут это с недовольством, так что в обеих программах 1970 г. содержалась обычная игра мускулами вместо обещаний по этой части. Разумеется, ни в одной из программ не содержалось предложений такой антибританской вещи, как референдум.

Когда консерваторы выиграли выборы 1970 г. (они вернули себе избирателей-южан, и этого было вполне достаточно), премьер-министр Эдвард Хит представил в 1972 г. Акт о Европейском сообществе. Лейбористы воспользовались этой возможностью обострить партийную борьбу и воспротивились присоединению к Европе. Тридцать девять членов парламента от тори готовы были вопреки собственному правительству удержать Британию от вступления в ЕС, однако довольно многие парламентарии-лейбористы пошли на то, чтобы сохранить премьер-министром консерватора, но все же вступить в Европейское экономическое сообщество. Европа оказалась единственным фактором, заставившим британскую политику отказаться от двухпартийной племенной борьбы.

Семидесятые

Большие надежды шестидесятых годов остались позади. Старые запреты были отвергнуты, но не возникло новых поведенческих кодов, которые могли бы их заменить. Футбольные трибуны стали полем боя. Значительно выросло потребление алкоголя и наркотиков. Графические изображения насилия, почти всегда связанные с темой Второй мировой, распространились повсюду.

Слева: реклама комикса Varoomshka, иллюстратор Джон Кент. The Guardian, 12 февраля 1972 г. Справа: обложка комикса Battle Picture Weekly, 6 сентября 1975 г. (© Rebellion / treasuryofbritishcomics.com)

Не успела Британия войти в ЕЭС, как ее ожидали большая забастовка шахтеров (1972), Нефтяной кризис (1973), трехдневная рабочая неделя (1974)[52] и еще одна забастовка шахтеров (1973–1974). Иногда забастовки на Севере носили открыто политический характер: один член парламента от лейбористов прямо говорил о «новом Ольстере на угольных шахтах Йоркшира». Воспользовавшись проблемами консерваторов, лейбористы разыгрывали карту национализма и евроскептицизма. В предвыборной программе лейбористов в октябре 1974 г. валлийцам и шотландцам обещались собственные законодательные собрания, а всем британцам – референдум по вопросу выхода из ЕЭС.

1974 г. обнажил абсурдную ситуацию, сложившуюся со времен Гладстона: альянс Внешней Британии может победить в Соединенном Королевстве, лишь ослабив его

Прежде никто и никогда не предлагал кельтам реальную власть, избранную ими самими. Никогда еще не проводилось ни одного национального референдума. Партия Внешней Британии совершила рискованное популистское и националистское покушение на власть британского парламента, чтобы сохранить свои позиции на Севере и расколоть Юг. И этот ход сработал: шотландские и валлийские националисты остались с лейбористами, а Пауэлл велел обычным англичанам тоже голосовать за них («Пауэлл добивает лежачего!» – гласил кричащий заголовок The Sun).

Однако когда дело дошло собственно до референдума, то парламентская элита объединилась, а большинство избирателей все еще считали, что эта элита лучше них знает, что делает. Выйти из ЕЭС пожелали только ультралевые и сторонники Пауэлла (которые преспокойно работали сообща).

«Наиболее активно идею выхода отстаивало левое крыло лейбористов во главе с Тони Бенном. Они применяли аргументы, очень похожие на те, что используются сейчас правыми сторонниками Брексита».

Доминик Сэндбрук, «Времена года на солнце. Битва за Британию 1974–1979» (Seasons in the Sun – The Battle for Britain 1974–1979)

Маргарет Тэтчер на митинге на Парламент-сквер, 9 марта 1975 г. (© Harry Prosser / Mirrorpix)

«Если мы выйдем из сообщества сейчас… нам придется сказать: “После того как мы нарушили соглашение, мы хотим заключить другое, на иных условиях – условиях свободной торговли”. Подобные действия нанесли бы репутации Британии серьезный удар… Если объединение с Европой может привести нас к триумфу, любой, кто разделяет это мнение, должен прийти на участок и сказать свое “да”».

Маргарет Тэтчер, Daily Telegraph, 4 июня 1975 г.

В итоге англичане проголосовали за то, чтобы остаться в Европе, еще активнее, чем шотландцы и валлийцы.

Юг снова в тупике

Однако результат референдума не мог остановить общего упадка. Эмиграция превысила иммиграцию. Население Лондона продолжало уменьшаться, целые улицы практически вымирали. Инфляция достигла 26 %. В Северной Ирландии армии удавалось лишь до определенной степени снизить уровень жестокости, в то время как ИРА, казалось, могла взрывать бомбы в любом английском городе по своему выбору. Великобритания обратилась за поддержкой к МВФ, став «больным человеком Европы».

«Британия – это трагедия… Они дошли до попрошайничества, ростовщичества, краж».

Генри Киссинджер, 1975 г.

Действительно южноанглийская популярная музыка? Выступление группы The Sex Pistols в клубе Paradiso. Амстердам, 6 января 1977 г. Фотография Кена Сяука (© Creative Commons / Anefo)

Незначительное большинство лейбористов было сведено на нет на дополнительных выборах, но они отчаянно цеплялись за власть, обещая немедленные референдумы по самоуправлению в Шотландии и Уэльсе, увеличение числа членов парламента для Ольстера и непропорциональные государственные расходы для всех трех регионов в соответствии с так называемой «формулой Барнетта».

Как и в 1910 г., консерваторы могли лишь беспомощно наблюдать за общенациональным упадком и распадом, несмотря на большинство в Англии. Неудивительно, что и в политике дела обстояли неважно. В письмах в газету Daily Telegraph генерал сэр Уолтер Уокер предлагал патриотично настроенным гражданам обратиться против «троянского коня коммунизма в нашей среде, чьи адепты, подобно червям, прогрызают себе путь наружу». Популярная культура отражала ощущение общенационального упадка и предстоящих конфликтов. В 1950–1960-х гг. англичане пели о мире, любви и надежде, как и американцы. Сейчас же панки просто хотели злиться и уничтожать – и они пели с настоящими, вовсе не нормативными южноанглийскими акцентами.

Во время наполненной забастовками «зимы тревоги» 1978 г. не хоронились трупы, не убирался мусор, но Великобритания тем временем возвращалась к будущему. В то время победа Маргарет Тэтчер на выборах 1979 г. казалась настоящей революцией, но это было всего лишь возвращение к обычному положению дел.

Возвращение Юга

Прощайте, 1960-е и 1970-е. Небольшое, но очень важное различие: в 1979 г. в Шотландии и Уэльсе появились парламентарии-националисты

Бунты 1981 г. в Брикстоне и ливерпульском районе Токстет возникли из-за противостояния полиции и молодых чернокожих; в обоих случаях к бунтам быстро присоединились и молодые белые (© David Hoffmann Photo Library)

Политическая карта 1979 г. очень напоминала карту двадцатилетней давности, но это только доказывало, в какой тупик зашла английская политика. А вот вне парламента все очень изменилось: огромная и трудноразрешимая безработица, упадок общественной дисциплины.

Однако стоило Тэтчер выиграть свои первые битвы, как южная культура вернулась: почти в мгновение ока все старое и роскошное вновь вошло в моду. Подобно статье 1954 г. «Нормативное и ненормативное», в «Руководстве Слоун-Рейнджера» 1980 г. объяснялось, что если проявлять на публике нужный уровень культуры, то можно попасть в элиту: так мог бы говорить в 1170 г. нормандец с амбициозным потомком англосаксов. Англичане из пригородов начали носить вещи, о которых прежде никогда не слышали, – сапоги-веллингтоны Hunter и пальто Barbour – в знак принадлежности к культуре.

Все это могло быстро закончиться. Спустя два года после прихода Тэтчер к власти рейтинги Тэтчер упали до предела. Затем аргентинская военная хунта, воодушевленная урезанием британских расходов на оборону и желавшая вызвать прилив патриотизма в народе, оккупировала Фолклендские острова. ООН, ЕЭС и Содружество наций поддержали Британию. Никто не ожидал настоящей войны, даже после мобилизации британского флота. Однако оба правительства не собирались отступать, и небольшая война все-таки случилась.

Слева: Питер Йорк, «Руководство Слоуна-Рейнджера» журнала Harpers & Queen. Ebury Publishing, 1982. Справа: обложка журнала TV Times (Thames / LWT area) за апрель 1983 г. Экранизация романа Ивлина Во «Возвращение в Брайдсхед» (студия Granada Television) с Джереми Айронсом и Энтони Эндрюсом в ролях Чарльза Райдера и Себастьяна Флайта

Неудивительно, что, поскольку 4,71 % ВВП Великобритании по-прежнему шло на военные расходы (а в ФРГ, например, 2,63 %), вооруженные силы страны все еще смотрелись достойно. Победа в войне сыграла свою привычную роль, изменив статус вождя победителей. Многим казалось, что после десятилетий безнадежной деградации наступило возрождение. По итогам выборов 1983 г. протэтчеровских членов парламента от Англии оказалось вдвое больше, чем лейбористов. Теперь партия Юга могла делать все, что ей заблагорассудится.

Куча денег

После начала промышленной революции уголь и работающие на угле отрасли промышленности позволили Северу Англии и неанглийским частям Британии бросить вызов политической гегемонии Юга. Национальному союзу шахтеров небезосновательно приписывалась ведущая роль в свержении предыдущего южного правительства в 1972–1974 гг. Настало время их добить.

В 1984 г. 200 тысяч шахтеров начали забастовку против планов закрытия шахт. Возглавлял их Артур Скаргилл – йоркширский демагог, который только что перебрался из штаб-квартиры Национального союза шахтеров ближе к центру забастовки – в Шеффилд. Только 1 % бастующих работал на Юге (в Кенте), так что линия фронта была очевидна: внутренним врагом Тэтчер вновь стал английский Север (разумеется, вместе с кельтскими союзниками).

Артур Скаргилл с шахтерами в Барнсли, 15 сентября 1984 г. (© PA / Alamy)

Противостояние было таким напряженным, что, когда в его разгар ИРА в Брайтоне чуть не взорвала Тэтчер, некоторые британцы открыто выражали сожаление об их неудаче. Однако правительство одержало победу: шахтеры проиграли, шахты на Севере были закрыты, и Юг снова выдвинулся на те же роли, что и до начала промышленной революции, готовый к будущему, в котором требовалось не сырье, а образование и навыки.

В 1986 г. на Юге появилось 449 тысяч новых рабочих мест, а на Севере – только 83 тысячи. Меж тем «право выкупа» – программа, введенная Тэтчер в 1980 г. и действующая до сих пор, которая позволила арендаторам муниципального жилья по дешевке выкупать свое жилье, – еще более усугубила старинные культурные различия, поскольку оказалась гораздо более популярной на Юге (где арендаторы часто имели соседями собственников дорогого жилья), чем на Севере (где выгоды программы нередко были неочевидными).

А затем Юг окончательно оторвался. 27 октября 1986 г. Сити навсегда изменился в результате «Большого взрыва». Была введена электронная торговля, отменены различия между маклерами и брокерами, на биржу допустили иностранные фирмы. Теперь естественные преимущества Лондона засияли во всем своем блеске. Различия между Севером и Югом вновь стали предметом публичного обсуждения, как в 1930-х гг. Фанаты лондонских клубов нередко встречали гостей с Севера скандированием: «Вы все на пособии!»

Персонаж Гарри Энфилда по прозвищу «Куча денег» (Loadsamoney), к разочарованию создателей телепередачи, стал настоящей иконой для новых богатых собственников жилья с Юго-Востока страны. 25 апреля 1988 г. (© Mirrorpix / Alamy)

После третьей победы на выборах в 1987 г. Тэтчер посчитала себя неуязвимой и объявила, что собирается и дальше продолжать реализацию своих планов. Но что ей еще оставалось делать? Север был разгромлен, а процветающий Юг находился под ее полным контролем. Помахивая своей легендарной сумочкой, она добилась значительного сокращения выплат Великобритании в кассу ЕЭС. Британия оставалась важнейшим партнером США, а холодная война уже явно близилась к концу: Тэтчер первой признала нового советского лидера Горбачева «человеком, с которым мы можем иметь дело».

Настоящий тэтчеризм

Причина, по которой она считала необходимым остаться на посту, состояла в том, что Тэтчер на самом деле вовсе не была типичным британским консерватором. Сильнее всего на нее повлиял не Дизраэли, не Солсбери, не Черчилль, а пожилой австрийский экономист Фридрих фон Хайек, кумир американских правых.

«Самая убедительная критика социалистического планирования и социалистического государства, которую я прочитала в то время [в конце 1940-х] и к которой я с тех пор неоднократно возвращалась, содержалась в “Дороге к рабству” Фридриха фон Хайека».

Маргарет Тэтчер

«Консервативная партия Британии… долго сопротивлялась идеям свободного рынка и выступала в защиту расширенного правительства, особенно если оно будет поддерживать установившиеся привилегии… Хайек воспринимал “подлинный консерватизм” как врага свободы».

Институт экономических проблем

Когда Тэтчер выступила в 1988 г. со знаменитой речью в Брюгге, глубоко консервативный немецкий канцлер Гельмут Коль и другие лидеры ЕЭС с удивлением услышали, что весь европейский проект, оказывается, представляет собой квазисоциалистический заговор: «Не успели мы прорвать рубежи государственного регулирования в Британии, как обнаружили, что теперь они действуют на европейском уровне». От атак Тэтчер теперь не мог чувствовать себя в безопасности ни один орган, даже если это была древняя, частная организация.

«Правительство Тэтчер практически предлагает отменить систему английских Судебных иннов, существующую уже почти тысячу лет, чтобы привести профессию юриста в Британии в соответствие с американской моделью».

Фентон Бреслер, «Тэтчер против британской правовой системы» (Thatcher Vs. the British Legal System), LA Times, 2 апреля 1989 г.

«Грубая, мессианская нетерпимость привела ее к провалу».

Дэвид Каннадайн, «В тени Черчилля: Противостояние прошлому в современной Британии» (In Churchill’s Shadow: Confronting the Past in Modern Britain)

Даже когда экономический бум сменился в 1989–1990 гг. рецессией, она потребовала от органов местного самоуправления ввести подушный налог, который должен был быть абсолютно одинаковым для бедных и богатых. План состоял в том, чтобы лейбористские местные советы вынуждены были сократить расходы и впали в ничтожество – или вызвали негодование собственных избирателей. По Хайеку, все это звучало очень логично, но огромное число британцев посчитало это решение крайне несправедливым. Последовали массовые акты гражданского неповиновения, которые увенчались крупнейшими в истории бунтами в центре Лондона.

«Битва на Трафальгар-сквер». Беспорядки из-за введения подушного налога, 31 марта 1990 г. (© David Hoffmann Photo Library)

Нил Киннок на митинге лейбористов в Шеффилде, 2 апреля 1992 г. Кадры и звуки из Шеффилда затронули самые потаенные уголки южноанглийских душ. Намеренно или нет, но английский флаг на этом кадре расположен позади валлийского и флага святого Патрика1, не говоря уже о самом «Юнион Джеке» (© Mirrorpix / Alamy)

Рейтинги Тэтчер рухнули; против нее восстал ее собственный кабинет; прежде лояльные ей члены парламента, чьи избиратели впервые попробовали на вкус ужасные слова «негативный капитал», задумались о своем будущем; и она подала в отставку заблаговременно – в декабре 1990 г.

Консервативная партия, отчаянно пытаясь сохранить популярность в народе, сделала ставку на выпускника государственной школы в Брикстоне Джона Мейджора. На выборах 1992 г. никто не верил в его победу. В конце концов, ни одна партия не выигрывала выборы четырежды подряд, не говоря уже о росте безработицы, кризисе рынка недвижимости и процентной ставке выше 10 %.

Мейджора спас самый древний фактор британской политики – разрыв между Севером и Югом, о котором неустанно напоминала оппозиция. За неделю до голосования лидер лейбористов, со своим отчетливым валлийским акцентом[53] обещавший немедленно предоставить парламент Шотландии и законодательное собрание Уэльсу, позволил себе появиться на национальном телевидении: он как будто уже праздновал победу перед 11 тысячами ликующих поклонников в Шеффилде, где Скаргилл за восемь лет до этого возглавлял Север в предыдущей жесткой конфронтации с Югом.

Все еще колебавшиеся южане увидели, что им опять противостоит коалиция Севера и кельтов, и консерваторы одержали беспрецедентную четвертую победу подряд. Она оказалась фатальной и для Консервативной партии, и для всей Великобритании.

Борцы за англосферу разваливают партию

Правление Джона Мейджора можно было бы считать триумфом. В 1992 г. англичане все еще обитали в восьмидесятых, и страна находилась в глубоком кризисе. В 1997 г. они жили в процветающей стране, отправляли электронные письма и звонили друг другу по мобильному телефону.

Долгий подъем, который начался в 1993 г., стал очередным даром Америки: началась Третья промышленная революция, и языком интернета и глобализации стал английский, так что экономика услуг Юга автоматически вырвалась в первые ряды.

Oasis и Blur спорили между собой за корону брит-попа; Херст, Эмин и другие изобрели брит-арт; Уэлш, Хорнби и Пулман вдохнули новую жизнь в брит-лит, и все это не осталось незамеченным мировой аудиторией.

Весь этот бум был сосредоточен на Юге. Oasis и Blur (суровые северяне против южан из художественной школы) представляли собой поп-версию противостояния; в менее веселой реальности у Севера снова были большие проблемы, и консерваторы не проявляли желания их решать. Не боясь поражения на выборах, они бросили Север на произвол судьбы, занялись откровенным личным обогащением и, что самое главное, дали волю своим идеологическим фантазиям.

1995-й – год основания Amazon и eBay. В эпоху англоязычного интернета британская культура опять распространялась по всему миру, теперь совершенно новым образом. Слева: Blur против Oasis. Обложка журнала New Musical Express за 9 декабря 1995 г. Справа: Филип Пулман, «Северное сияние». Обложка первого издания, дизайн Дэвида Скатта и Филипа Пулмана, 9 июля 1995 г. (© Scholastic UK)

Армия сторонников продолжения курса Тэтчер – фанатики, которых высокопоставленный представитель умеренных тори Дуглас Херд в 1990 г. назвал «какой-то сектой слабоумных марксистов», были решительно настроены спасти ее наследие от презираемых товарищей по партии – приверженцев традиционализма. И у их мечты было имя – Америка. После падения Советского Союза в 1991 г. американские политические гуру объявили «конец истории» и «передел мирового порядка». В Первой войне в Персидском заливе (1991) Британия снова выступила в роли своеобразной империи – на этот раз как ключевой союзник Вашингтона. Англоязычная глобализация еще сильнее сплотила Лондон с Нью-Йорком. Будущее явно принадлежало могучей Америке с ее свободными рынками, а не слабеющей криптосоциалистической Европе.

Борцы за англосферу в девяностые все еще верили в идею Соединенного Королевства. Поговаривали, что наполненная библейскими мотивами речь североирландского полковника Тима Коллинза, произнесенная перед битвой с Саддамом Хуссейном («мы несем ему справедливое разрушение»), висит на стене Овального кабинета Джорджа Буша-старшего. Это сделало его иконой для тех, кто считал, что гегемония Америки построена на тех же ценностях фронтира, которые характерны и для ольстерских шотландцев[54]: США – это новая Британская империя, так что Великобритания должна быть с Америкой.

Внутренняя революция, которая, по сути, решила судьбу Великобритании, началась после парламентской ратификации Маастрихтского договора 1993 г., который превратил ЕЭС в ЕС. Борцы за англосферу выступили против собственного премьер-министра, чуть не уничтожив его при поддержке Лейбористской партии, которая, как и в 1972 г., воспользовалась европейским вопросом как чисто политической возможностью. Но Мейджор проявил неожиданную твердость и сумел отразить все атаки.

Раскол в консервативной партии, 1992–2019 гг.

Мстительные соперники Мейджора образовали лоббистские группы – партию независимости Соединенного Королевства (1993), Группу европейских исследований (1993) и партию референдума (1994), однако они ошибочно принимали собственные настроения за общенациональную идею. На самом деле опросы общественного мнения убедительно демонстрировали, что в 1989–1994 гг. оно в наибольшей степени склонялось в пользу Европы. Евроскептицизм был порожден не народным гневом, а идеологией мятежной элиты тори; он был не массовым движением, а инструментом в руках кучки одержимых богачей. Рядовые избиратели попросту недоумевали.

Поговорим об Англии

Партию Юга разрывали внутренние противоречия, что наконец-то дало новый шанс альянсу Внешней Британии. Директор Лейбористской партии по связям с общественностью Питер Мандельсон знал человека, который был словно бы создан для руководства партией Внешней Британии и вместе с тем не вызывал особых возражений и у южан. Это был Энтони Чарльз Линтон Блэр.

«Этот член парламента был примерным семьянином, родился в Шотландии, представлял один из северных избирательных округов, но имел, по словам Мандельсона, “южное обаяние”».

Чарли Уилан, «Великое разделение лейбористов» (Labour’s great divide), Guardian, 6 января 1999 г.

Находясь вдали от власти почти двадцать лет, лейбористы разрешили Блэру отойти почти от всех традиций партии. Неизменным осталось одно – математика выборов была неумолима: лейбористы по-прежнему должны были позиционировать себя как партию Внешней Британии. Как Гладстон и Асквит, Вильсон, Каллаган и Киннок до него, Блэр удерживал кельтов на своей стороне, обещая им самоуправление. Во время обеих своих предвыборных речей в 1994 и 1995 гг. он подтвердил это намерение.

Ни в одной из речей ни разу не были произнесены слова «Англия» и «английский». Да он и не мог этого сделать. Еще в 1912 г. Черчилль отмечал, что Соединенное Королевство может справиться с кельтским национализмом, но национализм англичан наверняка его погубит. Так что, когда Блэр предложил Уэльсу и Шотландии фактическую независимость, его избирателям из Северной Англии пришлось на это согласиться, как некогда и их дедам, воспевавшим величие Британии.

Святая троица Мандельсона

И тут внезапно англичане, словно подслушав оппонентов, заявили, что пора покончить с этой ерундой, которая выбиралась наружу каждый раз с начала всеобщего голосования. На чемпионате Европы 1996 г. они впервые в жизни стали именно фанатами сборной Англии. Сначала они отказались от «Юнион Джека» в пользу креста святого Георгия в игре против Шотландии, а затем так и оставили. Размахивая английским флагом, они скандировали странную речовку, которая сначала даже не прошла отбор, поскольку была недостаточно триумфальной.

«Футбольная ассоциация возненавидела песню Three Lions сразу, как только ее услышала: что значит “Мы опять упустим шанс”? Игроки тоже были в недоумении».

Иэн Броуди из группы The Lightning Seeds[55]

Песня не воспевала радости футбола или надежду на победу – в ней говорилось о том, как после «стольких шуток, стольких насмешек» через «тридцать лет боли» презираемые всеми люди со славным, напоминающим сладкий сон прошлым мечтают вернуть домой то, что всегда принадлежало им, но каким-то образом было отобрано: «Футбол возвращается домой». Авторы, сами не понимая того, обнажили глубокое, хотя и смутное представление обычных англичан о том, что «то, что принадлежало им по праву, было некогда украдено неизвестным образом какими-то чужаками», как писал философ Роджер Скрутон.

Блэр чутко уловил момент. В речи 1996 г. он заговорил о «семнадцати годах унижения», объявил, что «лейбористы возвращаются домой», и даже осторожно произнес ужасное слово «Англия». Он действовал строго по лекалам Черчилля образца 1912 г. Для Уэльса и Шотландии самоуправление означало объединение нации, но для англичан единственным вариантом самоуправления объявлялся ее распад: «Если со временем регионы Англии захотят играть большую роль… они тоже смогут это сделать».

В результате альянс Внешней Британии и регионов Англии объединился под руководством лидера, который, к успокоению сомневающихся южных избирателей, говорил как представитель их социального круга.

Cool Britannia: последний редут

В 1997 г., всего лишь в третий раз в истории, лейбористы завоевали большинство голосов англичан; впервые в истории консерваторы потерпели совершенно разгромное поражение в Шотландии и Уэльсе. Блэр немедленно укрепил свой статус речью «Народная принцесса», безошибочно разыграв карту народного горя на похоронах принцессы Дианы. Рейтинг одобрения его деятельности достиг невероятных 93 %. Кельтские националисты выиграли свои референдумы о деволюции и стали почивать на лаврах, наслаждаясь новообретенной властью. Блэр, как лучший друг президента США Билла Клинтона и образец для усердного подражания для канцлера Германии Шредера, сумел стать посредником между США и Европой, о чем Черчилль мог только мечтать. Это позволило ему примирить враждующие североирландские фракции, подписав Соглашение Страстной пятницы в Белфасте (1998), что, несомненно, обессмертит его имя.

Победа лейбористов после многолетнего правления тори могла казаться настоящей революцией, но на деле тон в Cool Britannia[56] задавал либеральный консерватизм. Два крупнейших продукта культурного экспорта времен Блэра в Голливуд были совершенно не похожи на что-либо американское. Мир был очарован опубликованным еще в 1950-х гг. фэнтези Дж. Р. Р. Толкина о защите доиндустриальной Англии (Шира) под предводительством молодого представителя мелкопоместного сельского дворянства и седобородого волшебника – и полностью покорен фантазией Джоан Роулинг об обороне старинной частной школы (Хогвартса) под предводительством молодого представителя наследственной элиты и седобородого волшебника[57]. Хогвартс был основан представителями особой касты для своих детей, но был открыт и для многих обычных способных ребят, достаточно решительных и толстокожих, чтобы усвоить его таинственную культуру, кухонную латынь и прочие штучки: единственная главная героиня, не принадлежавшая к наследственной элите, вышла замуж за ее представителя. Если отбросить магическую мишуру, это был настоящий гимн социальной мобильности, которая достигается посредством совершенно определенного типа образования, что и практикуется в Англии примерно с 1170 г.

Настоящий школьный магазин в Итоне и выдуманный школьный магазин в мире Гарри Поттера. Слева: фасад магазина New and Lingwood, Виндзор. Фотография автора. Справа: магазин волшебных палочек Олливандера (из серии книг и фильмов о Гарри Поттере). Universal Studios, Флорида. Фотография автора

Читатели понимали все правильно: «Гарри Поттер» был основан на материале реально существующих английских частных школ.

К наступлению 2000 г. Соединенное Королевство подходило более здоровым, чем в любое другое время начиная с 1870-х гг.: это был добровольный мирный союз народов, объединенных любовью к общему прошлому, под руководством единого национального лидера, которого любил весь мир и даже СМИ, – главного Дизраэли после самого Дизраэли.

Только одно омрачало праздник Cool Britannia: Англия.

Проблемы с Англией

«Смущающим препятствием к национальному единству остается разделение Севера и Юга».

Блейк Моррисон, «Как живет другая половина» (How The Other Half Lives), Independent, 15 июня 1997 г.

К этому времени все английские фанаты размахивали флагами с крестом святого Георгия, но это был всего лишь спорт. В реальной же жизни раскол между Северной Англией и кельтами, с одной стороны, и Южной Англией – с другой оставался столь же явственным. Даже в 1997 г., если не учитывать глобальный город-государство Лондон, лейбористы добились абсолютного большинства только в Шотландии, Уэльсе и на севере Англии. В Мидлендс тори и либералы вместе получили больше, а на всем Юге, кроме Лондона, одни только консерваторы набрали больше голосов. Блэр заявлял о «новом рассвете», но в реальности ничего не изменилось.

Первая победа новых лейбористов в 1997 г. отбросила консервативную Южную Англию к своему прежнему ядру. Карта этого ядра очень напоминает карту районов с наивысшей посещаемостью англиканских церквей согласно переписи 1851 г. Она очень похожа и на карту плотности городских ярмарок в Англии 1230 г., и на карту цивилизации римских вилл 300 г.

Пока Cool Britannia праздновала, жители Южной Англии, самый богатый и сплоченный блок Соединенного Королевства, дулись в своих домах, более чем когда-либо уверенные, что только они имеют право называть себя истинными англичанами. Тем временем Северная Англия начала требовать от Блэра решительных действий.

К концу века Блэр попал под открытый прессинг со стороны собственных избирателей, так что он вместе со своим министром финансов Гордоном Брауном разработал радикальный план. Вместо того чтобы отвлечь инвестиции от Юго-Востока, они решили еще больше их увеличивать. Сити разрешался взрывной рост при самом ненавязчивом (практически отсутствующем) контроле со стороны Брауна, но часть доходов должна была доставаться Внешней Британии.

«Новые лейбористы заключили Фаустову сделку с Сити… и стали стричь комиссионные, чтобы увеличить присутствие государственной экономики в старой промышленной части Великобритании».

Ларри Эллиот, «Маргарет Тэтчер любили и ненавидели – и то и другое по разумным экономическим причинам» (Margaret Thatcher was loved and hated – both for sound economic reasons), Guardian, 14 апреля 2013 г.

Английская экономика долго была расколота пополам, а теперь стала совсем уж странной: сильно зависимый от государства Север стал получать вливания на доходы от финансовых махинаций глобального Лондона. В то же время Англия вновь разделилась после того, как был принят очередной – и крупнейший из всех – проект по ассимиляции амбициозных выходцев из низов в низшие слои правящих классов.

Система образования британской элиты – школа-интернат, за которой следуют по меньшей мере три года в университете с проживанием в кампусе и индивидуальным попечительством, – всегда была уникальной (до определенной степени скопировать ее удалось лишь в Америке). Средний класс был приглашен присоединиться к этой образовательной игре в 1960-х гг. на стадии университета. В 1992 г. большому количеству образовательных учреждений разрешили называть себя университетами, и они сразу же стали предлагать более дешевые разновидности прежней модели. К 2000 г. 25 % населения имело или получало университетское образование; так сформировалась критическая масса, а количество людей с высшим образованием продолжало расти. Любой достаточно амбициозный подросток к этому времени считал естественной необходимость оставить свой дом, семью, друзей и регион и провести важнейшие для формирования личности годы в монокультурной среде других амбициозных молодых людей, точно так же выкорчеванных из родной среды. Подобного не было ни в одной развитой стране.

Миллионы студентов впитали набор ценностей, совершенно непохожий на ценности их родителей или школьных приятелей: личный выбор во всем, интернационализм и политический либерализм. Для настоящей элиты эти ценности служили инструментами в глобализованном мире. Для большинства же студентов они имели не большую практическую ценность, чем Range Rover для жителя пригорода, добирающегося на работу электричкой. Можно провести параллель с изучением французского языка в средневековой Англии: это был сигнал о твоей готовности присоединиться к элите. Появилось новое слово – chav («быдло, гопники»), выражающее презрение к тому классу, от которого новые студенты университета отдалялись в культурном и географическом отношении. В 2004 г., когда доля тех, кто получил или получает университетское образование, достигла 30 %, это слово было объявлено редакторами Оксфордского словаря «словом года». BBC присоединилась к всеобщему смеху над плебсом, запустив сатирическое скетч-телешоу «Маленькая Британия»[58].

«Если раньше обеспеченные капиталом средства массовой информации исследовали причины бедности или побуждали восстать против нее… теперь они выпускают программы, в которых смеются над ней».

Ник Коэн, «История показывает, как бедность помогает правым» (History shows how poverty helps the right), Guardian, 12 октября 2008 г.

Наконец-то бедные северяне и южане объединились, потому что при власти новых лейбористов небольшим городкам Юга, расположенным слишком далеко от Лондона, был нанесен двойной удар. Они не могли принять участие в лондонском буме, но и не получали новые рабочие места в общественном секторе, которые Браун дал северянам, поскольку те принадлежали к исконному избирательному ядру лейбористов. Периферийные районы Юга внезапно обнаружили, что они находятся в таком же экономическом кризисе, столь же политически несостоятельны и подвергаются такому же презрению, как и северяне. Сразу несколько незадачливых лидеров консерваторов нацеливали свою патриотическую риторику на этот юго-восточный район.

«Заговорите о Европе – и вас сочтут экстремалами… Заговорите о беженцах – и вас назовут расистами. Заговорите о своей нации – и вас сравнят с персонажами “Маленькой Британии”».

Уильям Хейг, лидер оппозиции, 2001 г.

В 1992 г. Юг был все еще единым и полностью контролировал Британию. В 2000-х гг. началось расхождение: Лондон пошел одним путем, а периферия Юга – другим

Но такие выступления были самоубийственными в цветущем, мультикультурном, переживающем экономический бум Лондоне, который за эти годы стал настоящим оплотом лейбористов.

Объединение англичан (по ошибке)

Подвела Тони Блэра любовь разыгрывать из себя первого помощника Америки во внешней политике, не глядя на то, кто там у власти. Уже приняв участие в бомбардировках Сербии в 1999 г. и оккупации Афганистана с 2002 г., он вслед за Джорджем Бушем-старшим вступил в стратегически провальную Вторую войну в Персидском заливе (2003), сославшись в поддержку этого решения на весьма сомнительное досье, собранное разведкой.

Обложка журнала Private Eye, 22 декабря 2005 г. Заголовок «Первая в мире успешная трансплантация лица» и далее «до» и «после»

Популярность Блэра пошатнулась, а затем и вовсе рухнула, а Англия начала откатываться на прежние позиции. На выборах 2005 г. разделение Севера и Юга проявило себя еще четче, чем обычно: консерваторы не смогли вырваться за пределы своего ядра – периферии Юга, но там набрали такое огромное большинство голосов, что при пропорциональном представительстве они выиграли бы всю Англию. Будучи едины во мнениях, они выбрали нового лидера, который не показался бы ужасным даже более либерально настроенным южанам.

В 2007 г. видный специалист по социальной географии опубликовал карту, которая показывала, что, несмотря на свингующие шестидесятые, жуткие семидесятые, тэтчеровские восьмидесятые, период Cool Britannia и выкачивание новыми лейбористами доходов из Сити на Север, положение дел мало изменилось со времен… гм…

«Граница, которая отделяет холмистую Британию от равнинной, горы от более плодородных сельскохозяйственных земель, районы, на которые вторглись викинги, от тех, что были колонизированы саксами… единственная граница внутри какой-либо европейской страны, которая сопоставима по значению с разделением Севера и Юга, – это та, что отделяла Восточную Германию от Западной».

Дэнни Дорлинг, «Честная игра» (Fair Play), 2007 г.

На первый взгляд, однако, результатом второй крупной ошибки Блэра стало начало объединения англичан. В 2004 г. он предоставил государствам, ставшим новыми членами Евросоюза, доступ на британский рынок труда, предполагая, что другие лидеры стран ЕС последуют его примеру. Этого не случилось. В 2002 г. в Германию в поисках работы уехало в двенадцать раз больше поляков, чем в Великобританию; в 2006 г. Британия была уже самым популярным направлением.

«Одно из крупнейших массовых перемещений населения со времен Второй мировой войны… радикально преобразовало почву британской политики».

Николас Уотт и Патрик Винтур, «Как иммиграция стала преследовать лейбористов: Подноготная» (How immigration came to haunt Labour: The inside story), Guardian, 2015 г.

Предыдущие массовые миграции можно было приодеть в льстящие самолюбию нации истории о спасении людей, оказавшихся в опасности (эвакуация азиатов из Уганды в 1970-х и сомалийцев в 1990-х, или объяснить прежними имперскими связями (любители крикета из Вест-Индии, Пакистана и Индии). Но поляки, как понимали все британцы, приехали только за деньгами. Это еще можно было стерпеть, пока экономика была на подъеме. Но когда грянул Великий банковский кризис 2008 г., никто не мог найти достаточно убедительных причин, по которым поляки должны остаться в Британии, конкурируя за рабочие места, которых становилось все меньше.

Шутливый твит Эмили Торнбери, высокопоставленной лейбористки и члена парламента от округа Ислингтон-Саут и Финсбери, 20 ноября 2014 г. Фотография огромного фургона состоятельного жителя Рочестера, казалось, иллюстрировала все презрение представителей этого класса к «бедным белым англичанам»

Отношение англичан к этой новой массовой иммиграции не имело ничего общего ни с расизмом, ни с культурными различиями. Поляки любили футбол, пиво и были белыми христианами; их деды летали на «харрикейнах» и бились бок о бок с британскими войсками во Второй мировой войне; Польша была усердным членом НАТО. Однако обычным англичанам, как и всем в истории, нужно было как-то понять, почему они должны доброжелательно относиться к пришельцам, говорящим на другом языке и пытающимся заполучить то, что, по мнению местных, по праву принадлежало им.

На выборах 2009 г. в Европарламент от Великобритании стало ясно, что главные партии слишком уж успокоились, считая, что ядру их электората ничто не угрожает. Партия независимости Соединенного Королевства Найджела Фараджа расколола избирателей Юга, а неонацистская Британская национальная партия практически открыто получила два места на Севере (как и Партия независимости). Однако две крупнейшие партии не обратили внимания на признаки грядущей катастрофы. Их депутаты вместе с советниками родились и выросли при двухпартийной системе: работать в других условиях они не могли и не умели.

Церемония открытия Олимпийских игр 2012 г., 23 июля (© Shimelle Laine)

Новая армия английских избирателей, созданная годами Cool Britannia, эмиграции внутри ЕС и экономии

Собственно, на выборах в парламент 2010 г. все вроде бы шло по-прежнему: Внешняя Британия снова объединилась против Юга, и единственной новостью стало то, что консерваторы все еще казались кому-то не самым приятным выбором, так что многие южане проголосовали за либералов и образовалась первая в истории коалиция тори и либералов. Этот южный альянс выбрал в качестве стратегии выхода из финансового кризиса умеренность и призвал к сокращению расходов. Поскольку расходы в основном заключались в выкачивании денег из центра во Внешнюю Британию, последствия оказались более ощутимы именно там.

Давно запланированная церемония открытия Олимпийских игр в Лондоне (2012) была основана на идее показать нацию, которая гордится собой. На самом же деле это была скорее отходная молитва. Новые лейбористы и коалиция случайно обусловили много общего для жителей Севера и Юга Англии.

Две Англии – одна партия

Но стали ли разгневанные англичане с Севера и Юга голосовать единодушно? Во втором десятилетии нового тысячелетия их пристрастия все еще оставались столь же региональными, что и всегда.

«Лейбористский Север и консервативный Юг словно бы делят Англию на две нации… культурные и политические различия становятся все более явственными».

Из статьи «Разделенное королевство» (Divided Kingdom), Economist, 18 сентября 2013 г.

Даже в протестном голосовании Север и Юг расходились: единственным местом, где и Британская национальная партия, и Партия за независимость набрали довольно много голосов, стал Эссекс – «столица Брексита» (Дэнни Дорлинг).

Фарадж проложил путь остальным. Его партия уперлась в стеклянный потолок, потому что отношения с ЕС не были насущным вопросом, который беспокоил многих. Другое дело иммиграция. В 2012 г. Британская национальная партия самоуничтожилась во внутрипартийной борьбе, и Фараджу удалось привлечь ее сторонников. Новый гибрид двух партий сумел превратить личные тревоги в предмет массового беспокойства и пересечь прежние границы.

«Всплеск популярности Партии за независимость… не стоит связывать с враждебностью общества по отношению к Европе, так как этот вопрос никогда не входил и в число десяти самых насущных проблем британцев».

Джордж Паркер, «Найджел Фараж» (Nigel Farage), Financial Times, 8 марта 2013 г.

Дэниел Ханнан, член Европарламента от тори, которого в Financial Times впоследствии назовут «идеологом Брексита», сказал, что Фарадж нашел решение. Евроскептики, тщетно выступавшие за выход из Евросоюза в течение двадцати лет, наконец-то заполучили на свою сторону английских обывателей. Ханнан предложил договор между тори и Партией за независимость – и полностью переписал историю выступлений против ЕС.

В 1990-е гг. протесты против ЕС воспевали грабительский, охватывающий все океаны британский капитализм; ныне же, в поисках сочувствия у рабочего класса с его оборонительными настроениями, евроскептицизм стал педалировать тему английского сопротивления. Справа: фрагмент сцены 57 Гобелена из Байе (© Myrabella / 2011 Creative Commons)

Изначально евроскептицизм был крестовым походом против ничем не сдерживаемого капитализма. Избиратели мало интересовались подобными идеями, как и «армия нового образца» Фараджа: большинство из них мечтало просто о стабильном обществе, где говорили бы по-английски, было бы меньше конкурентов за рабочие места, существовали бы доступное жилье и медицина. Подход решено было изменить. Выход из ЕС больше не связывался со смелой высадкой с корабля американского флота «Свободное предпринимательство». Теперь это был последний рубеж культурной классовой борьбы между англичанами и коллаборационистской элитой, выступавшей за европейскую оккупацию.

«14 октября 1066 г.: английская накба[59]. Гарольд Годвинсон, последний англосаксонский король, пал в битве, что открыло дверь оккупации и феодализму».

Твит Дэниела Ханнана, 7:55, 14 октября 2015 г.

Англичане, как писал Ханнан, принесли с собой свободу «из глубины германских лесов», но после нормандского завоевания «английскость почти что, по определению, стала синонимом бедности и подчинения». В последние века, по его словам, матросы Королевского флота «предполагали, что адмирал, принадлежа к высшему классу, наверняка сочувствует французам». ЕС был лишь последним в череде континентальных диктатур, которые при содействии коллаборационистской элиты порабощали несчастных англичан.

Культурная классовая война по Дэниелу Ханнану

Как и любая эффективная демагогия, этот подход сработал, потому что содержал зерно истины. Повседневный опыт простых англичан от поколения к поколению заключался в том, что ими руководила элита, разговаривавшая на другом языке.

«Спустя почти тысячу лет после нормандского завоевания язык власти (parliament – парламент, government – правительство, civil service – государственная служба, police – полиция, court – суд, judge – судья), армии (army – армия, navy – флот, soldier – солдат, battle – битва, campaign – кампания) и финансов (interest – процент, rent – рента, money – деньги, tax – налоги, mortgage – ипотека, asset – актив, property – собственность, inheritance – наследство) сохраняет сильное французское влияние… Англосаксонские слова продолжают преобладать в повседневной лексике».

Джеймс Мик, «Восстань, протестуй, подними мятеж: Как английский язык предает класс и власть» (Rise Up, Rebel, Revolt: How The English Language Betrays Class And Power), The Guardian, 6 сентября 2019 г.

В 2013 г. Лондонская школа экономики провела исследование, показывающее, насколько история до сих пор жива. Исследователи сопоставили имена студентов Оксфорда и Кембриджа старого и нового времени при помощи алгоритмов, которые обнаружили полное сохранение статуса. Оказалось, что ни Черная смерть, ни Реформация, ни промышленная революция, ни две мировые войны не смогли внести серьезные изменения в состав элиты с момента начала ведения записей в XII в.

«Через тысячу лет после Вильгельма Завоевателя для продвижения по-прежнему нужно носить нормандскую фамилию вроде Дарси или Перси».

Daily Mail, 29 октября, 2013 г.

Неудивительно, что, когда отступники из элиты начали рассказывать о том, почему ЕС – безусловное зло, обычные англичане, утомленные переменами, иммиграцией и режимом экономии, охотно поверили этим рассказам.

Выходит Шотландия, входит Борис

Как коммунисты в свое время проникали в состав лейбористов, так хорошо оплачиваемые активисты начали входить в ряды местных ячеек Консервативной партии (которые часто состояли из незначительного количества членов, притом пожилых) в тех районах, где позиции Партии за независимость были сильнее всего. После подобной радикализации ячейки начинали оказывать давление на своих представителей в парламенте. Премьер-министр Дэвид Кэмерон вскоре начал пугаться «безумных косоглазых мужланов», как назвал этих людей близкий к нему источник. Он обещал организовать референдум в случае своего переизбрания и приступил к преобразованию Консервативной и Юнионистской партии.

Предвыборный плакат Консервативной партии, Лафборо, 9 апреля 2015 г. Фотография Марка Северна (© Alamy). Заголовок в Daily Mail, 21 апреля 2015 г.: «Как я буду шантажировать Англию на 148 миллиардов фунтов посредством самой опасной женщины в Британии»

Шотландцы только что высказали свою лояльность союзу на референдуме 2014 г., и Шотландская национальная партия имела в парламенте лишь жалкие шесть мест. Однако во время предвыборной кампании 2015 г., впервые с 1745 г., английский национализм – пусть и замаскированный – обратился против другой основополагающей нации Великобритании. Шотландцев изображали практически враждебным народом, а их союзников в Лондоне и на Севере Англии – легковерными предателями.

Консерваторы традиционного толка были обеспокоены. Другие же считали эту тактику превосходной.

«Борис Джонсон, мэр Лондона, на этой неделе сообщил FT, что считает “расхлябанной размазней” критику кампании тори, сделавшей своей мишенью м-ра Милибанда и Шотландскую национальную партию».

Джордж Паркер, «Мнения по поводу стратегии кампании Кэмерона разделились» (Cameron Campaign Strategy Splits Opinion), Financial Times, 23 апреля 2015 г.

Тактика сработала так хорошо, что все изменилось. Великобритании был фактически вынесен смертный приговор: вся Шотландия внезапно стала националистской.

Альянс Внешней Британии, сформированный Гладстоном еще в 1885 г. и породивший Лейбористскую партию, лежал в руинах. Юг Англии переживал невиданный взлет, и от перспектив безграничной власти умы виднейших тори сосредоточились на их личном будущем. Это и решило судьбу референдума по вопросу Брексита.

Виднейшим из виднейших был Александр Борис де Пфеффель Джонсон, вовсю пользовавшийся образом популярного комического персонажа Бориса (он же Блудливый Борис) – героя постановок мюзик-холлов, обладателя множества титулов, постоянно заигрывающего с галеркой, с гримасами и подмигиваниями отрицая грабежи, ложь и разнообразные неудачи. Лондон, несмотря на огромное большинство антиконсерваторов, дважды избирал его мэром, и к 2012 г. он воспринимался в массовом сознании следующим лидером тори. Но, чтобы занять место популярного Кэмерона, Джонсону нужна была программа. «Безумные косоглазые мужланы» наконец-то обрели своего вождя: Джонсон, как никто другой, мог своим лоском украсить их неприглядный рассказ о Брексите как о культурной классовой войне. Во время кампании перед референдумом (2016) каждый раз, когда эксперт – сторонник Евросоюза указывал на логические последствия выхода из организации, противники ЕС торжествовали, поскольку все эти эксперты были, по определению, членами этой наполовину иностранной элиты.

«Жителям этой страны экспертов уже достаточно».

Майкл Гоув, министр юстиции, 2016 г.

А вот яркие фразы Бориса, напротив, практически понял бы угнетенный нормандцами англосакс.

«Перед нами – залитые солнцем луга. Было бы безумием не воспользоваться шансом выйти через эту дверь, который подворачивается лишь раз в жизни».

Борис Джонсон, 9 мая 2016 г. (только слово «шанс» здесь отсутствовало в английском языке донормандской поры)

Борис говорил простым англичанам, которые устали от того, что их воспринимают как должное (а то и высмеивают как «быдло»), что они – соль земли. Все их проблемы – от европейцев и их британских приспешников. С таким же успехом он мог бы процитировать первый манифест антиевропейского английского национализма, вышедший почти за пять веков до этого.

«Тогда огромные ежегодные поборы прекратятся. Тогда обретем мы достаточно и даже более того; тогда обретем мы лучший приют, какой только возможен».

«Прошение нищих», 1528–1529 гг.

Не первый раз предложение задать хорошую трепку своей проевропейской, отбирающей свободу элите, говорящей на других языках, делал англичанам состоятельный представитель этой самой элиты. И не в первый раз они согласились.

Доведение до абсурда

Почти три года в парламенте велись дискуссии о том, что, собственно говоря, подразумевается под Брекситом. Затем Джонсон стал премьер-министром и очистил консервативную партию от несогласных. Теперь политика Великобритании была доведена до абсурда. С 1885 г. Внешняя Британия неоднократно заключала союзы против Юга Англии, но никогда еще не было такого жесткого противостояния между блоком тори и тактическим, даже циничным объединением ольстерских юнионистов, шотландских националистов, лейбористов и либералов, причем каждая сторона, объединяясь, преследовала свои цели, весьма отличающиеся от остальных.

Автобус с рекламой Брексита и Национальной системы здравоохранения: «Каждую неделю мы платим Евросоюзу 350 миллионов фунтов. Давайте лучше потратим эти деньги на здравоохранение. Голосуйте против ЕС. Вернем власть в свои руки». Фотография автора

На выборах 2019 г. консерваторы наконец приняли свою судьбу, предначертанную им еще в 1885 г., и стали-таки Английской национальной партией, разве что в нее не переименовавшись. Борис совершил турне по территориям за Трентом, обещая, что если северяне помогут Брекситу состояться, то их будут наконец-то считать такими же англичанами.

«Борис Джонсон утверждает: задача его правительства – положить конец расколу между Севером и Югом».

Заголовок статьи Джонатана Уокера в Newcastle Chronicle, 3 октября 2019 г.

Жители английского Юга интуитивно поняли, что происходит, и согласились с этим: подавляющее большинство избирателей тори посчитали, что Брексит стоит того, чтобы уничтожить и Консервативную партию, и Соединенное Королевство.

«Брексит положит конец британскому консерватизму».

Заголовок статьи Филипа Стивенса в Financial Times, 4 сентября 2019 г.

Ставка на английский национализм сработала. Довольно многих северян, уже покинутых многолетними кельтскими союзниками, удалось убедить – некоторых впервые в жизни – проголосовать так же, как и южан.

Мы одни

В 1912 г. Черчилль предупреждал, что единая Англия, избрав собственный путь, сделает существование Соединенного Королевства практически невозможным. И вот наконец, когда Консервативная партия фактически превратилась в популистскую националистскую партию Англии, это уникальное многонациональное образование, правившее миром в 1879 г., но начавшее дышать на ладан сразу после запуска массового голосования, в декабре 2019 г. было обречено на смерть. Но, прежде чем Соединенное Королевство скончалось, коронавирус поставил весь мир на паузу.

Что будет дальше? Новые правители Англии не изменят своему курсу. Как Томас и Оливер Кромвель, они захватили власть, пообещав не рациональные улучшения, а освобождение от тысячелетнего угнетения. Они вынуждены будут продолжать. Великобритания будет похоронена, и англичане, щурясь от яркого света, выйдут на поверхность после долгого растворения в империи, созданной их элитами, и окажутся в большом и злобном мире в одиночку – и столь же разделенными, как и прежде. Разрыв между старым и новым поколением, между городом и деревней существует во всем цивилизованном мире. Но в Европе настолько же разделенными географией и историей можно считать лишь Италию и Германию (обе страны объединились лишь в конце XIX в.), но ни в одной из них не было такого глубокого раскола, как тот тысячелетний разрыв, что отделяет простых англичан от их элиты. Приведем высказывание кембриджского профессора экономической географии, содержащее весьма радикальную идею. Обратите внимание, что здесь фактически используется французский язык.

The geography of spatial imbalance has frequently been characterized as a ‘North-South Divide’… the broad divergence between these two major areas is incontrovertible… Enhanced decentralisation of the UK’s centralised governance system in England could provide the greater freedoms, flexibilities, resources and fiscal capacity required…

«География пространственного дисбаланса часто характеризуется термином «разделение Севера и Юга»… значительная дивергенция между этими двумя крупнейшими районами неоспорима… Усиленная децентрализация британской централизованной системы управления может обеспечить большие свободы, большую вариативность, больше ресурсов и больший фискальный потенциал…»

Рон Мартин, «Изменение пространственного баланса британской экономики» (Spatially Rebalancing the UK Economy), 2015 г.

Только одно существительное в этом тексте знали англосаксы – это слово freedoms – «свободы». Неудивительно, что простые англичане предпочли Бориса.

Наш ученый народ должен научиться говорить на нормальном английском языке, и как можно быстрее. Потому что надежда для Англии все еще остается. Новая Английская национальная партия настолько презираема практически всеми, кто моложе 24 лет (и большинством тех, кто моложе пятидесяти), что на последних выборах они проголосовали даже за катастрофически слабую оппозицию.

«Лейбористы получили бы практически все места от Англии, если бы голосовали только избиратели не старше 24 лет… если бы голосовали только представители возрастной категории 25–49, то места распределились бы так: лейбористы – 310 мест (43 %), консерваторы – 240 мест (34 %)».

Daily Mail, 1 января 2020 г.

Возможно, бывшая партия Внешней Британии тоже вздохнет с облегчением, когда умрет Соединенное Королевство, давшее ей жизнь. В Кейре Стармере организация получила нового лидера с английского Юга с биографией, характерной скорее для консерватора: он рыцарь-командор ордена Бани и королевский адвокат. Если ему удастся избавиться от собственных «косоглазых мужланов», то, возможно, он сможет создать совершенно новую партию молодой Англии. Может быть, даже федеральной Англии, как предлагал Черчилль в 1912 г. Может быть, эта Англия даже захочет просто честно жить в современном мире, не прислушиваясь больше к сладкозвучным обещаниям людей, стремящихся лишь к легким деньгам.

Ясно, однако, одно: новую элиту будет не так легко сместить. Пусть их мечта стать младшими партнерами в управляющей миром англосфере – это траченная молью фантазия из 1990-х, но поле битвы пока остается за ними. Посмотрим, что они сделают, когда Брексит завершится неудачей. Как и любая «секта слабоумных марксистов», как назвал новых лидеров Дуглас Херд, они будут цепляться за власть, раздувая пожар культурной классовой войны между предполагаемой волей народа и якобы предательскими действиями старой элиты. По крайней мере, на этих настроениях они пришли к власти.

Что ж, посмотрим. И вскоре узнаем. Империи Англии отходят в историю. Битва же за саму Англию только начинается.

То, что мы привыкли называть Англией, разделено естественным образом: геология, климат, география – все благоприятствует Юго-Востоку.

Римская империя превратила эту область в неотъемлемую часть европейской культуры. Затем ее заселили приморские германские племена. Распространившись по острову, они стали называть себя suðan и norðan – южанами и северянами. Затем их почти подчинили себе скандинавы, но королевская династия с Юго-Востока разгромила захватчиков и заявила свои (довольно шаткие) права на всю страну, которая стала называться Англией (Engla-londe).

Затем страна была покорена сначала датчанами, а после этого – французами. В течение следующих трех веков колониальная элита говорила по-французски. Ей удалось разработать защитный механизм против королевского абсолютизма, получивший название парламента. Потом они перешли на английский язык и стали воинственными английскими племенными вождями. Единству страны угрожали мятежи и гражданская война. Появилась новая династия, которая восстановила порядок, создав новую элиту, воспитанную в духе европейского Возрождения. В течение следующих пятисот лет английские правящие классы в обязательном порядке учили древнегреческий, латынь и (разумеется) французский язык.

Этой новой элите, обосновавшейся на Юго-Востоке, потребовалось более полутора веков, чтобы сломить и ассимилировать северную элиту. Порой участие в борьбе принимали и простые люди Англии, которых удавалось убедить сражаться за утраченные свободы. Однажды ситуация вышла из-под контроля: элита так переругалась между собой, что король даже был казнен. Затем элита обрела единство – как обычно, под предводительством южан – и выбрала себе новых королей: сначала из Голландии, затем из Германии. Наконец они ассимилировали другие элиты Британских островов. Так появилась сначала Великобритания, а затем Соединенное Королевство.

Появился новый правящий класс, воспитанный в традициях классической европейской культуры. Ему удалось создать огромную всемирную империю и лишить простых англичан их владений и их образа жизни.

Затем произошла промышленная революция: Север, богатый полезными ископаемыми, около века испытывал невиданный расцвет. В это время религиозно-политические представители Севера бросили вызов превосходству Юга, однако южанам удалось успешно включить лидеров северян в обширный круг собственной элиты, где говорили по-английски с одинаковым южным акцентом. К этому времени империя, штаб-квартира которой располагалась в Южной Англии, правила уже четвертью мира.

Затем элита начала уступать власть простым людям, которые тут же начали голосовать в соответствии с древними племенными различиями. В течение века с лишним основной вопрос выборов оставался неизменным: сможет ли Южная Англия удержать свое превосходство в условиях тактического альянса Северной Англии с неанглийскими нациями.

Кризис Соединенного Королевства, раздираемого на части собственными нациями, продолжался, пока стране не пришлось вновь вторгнуться в Европу ради своего спасения. Две масштабные войны были выиграны по сути двумя последовательными поколениями, но в результате страна, в процессе лишившаяся Ирландии, стала военным, экономическим и культурным придатком США. Предпринимались попытки установить более тесные связи с Европой, но они наталкивались на ожесточенное сопротивление оппозиции.

Империя перестала существовать. Ее первые кельтские колонии получили почти что федеральные права и учреждения. Южная и северная партии Англии по-прежнему считали, что могут установить контроль над всей Англией, а с нею и над Соединенным Королевством, пока их племенные войны не вывели шотландцев из терпения и они не решили поднять вопрос о независимости. Партия Юга осознала, что с развалом Соединенного Королевства наверняка придет к власти в Англии, и мобилизовала простых людей с Севера и Юга экстравагантными обещаниями национального освобождения. Сейчас англичанам необходимо очень хорошо подумать о своем прошлом, настоящем и будущем.

Мой издатель Бен Ярд-Буллер и редактор Мэтт Бейлис в равной степени проявили жесткость и внимательность. Ни один писатель не смеет требовать большего, но каждый может лишь мечтать о такой помощи. Иллюстрации Джеймса Нанна – это не просто украшение книги.

Подлинный прародитель этой книги – доктор Джереми Найт, который принял меня на должность исследователя и директора археологических раскопок в 1980-х гг. Я благодарен за консультации д-ру Кирану О’Конору, д-ру Стефану Шимански, д-ру Питеру Томпсону, проф. Ричарду Персивалю, проф. Карен Лидер, Джону Холму и Джону Мактернану. Мой старший сын Оуэйн и его партнер Мартон очень помогли мне в изысканиях. Мои братья и сестры выслушивали меня. Д-р Кэролайн фон Оппен, выйдя за меня замуж, терпела все это в течение трех лет.

Пер. М. М. Покровского. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. перев.

Пер. Н. Ю. Чехонадской.

Кораклы – небольшие рыбачьи лодки, сплетенные из ивняка и обтянутые кожей.

Пер. Н. Ю. Гвоздецкой. Курсив автора – Дж. Хоуса.

«Англосаксонская хроника» на самом деле представляет собой ряд хроник, которые были (по мнению большинства исследователей) начаты в правление Альфреда Великого с целью свести воедино всю известную историю страны. Нет никаких способов проверить, насколько точно она отражает события, отстоящие от нее на четыре века, но больше у нас все равно ничего нет. – Прим. автора.

Пер. Н. Ю. Гвоздецкой.

Пер. В. В. Эрлихмана.

Не требуется особенного исторического воображения, чтобы это себе представить. Просто поговорите с современными жителями Шотландии, Ирландии или Уэльса, и они расскажут вам, что их родители сознательно отказались от родного языка, потому что сочли, что без свободного английского (которым давно овладели их элиты) их детям придется несладко. – Прим. автора.

Цит. по: Джонс Г. Викинги. Потомки Одина и Тора. Центрполиграф, 2004.

В 1980-е гг. я исследовал норманнский курган в глубинке ирландского графства Карлоу. Фермер, на чьей земле находился курган, указал на красивый особняк внизу, в долине, и с неподдельной горечью сказал: «Эта земля когда-то была нашей – и станет нашей вновь». Дом был построен в середине XVIII в. – Прим. автора.

Англы и саксы называли всех викингов данами независимо от происхождения.

Цитата в названии раздела дана в пер. М. М. Горелова.

Нормандский французский напоминал скорее современный каталонский, чем современный французский язык. То, что мы произносим Хейнолт и Тейдон-Бойс, а не Эно и Тейдон-Буа, – это не плохой английский французский, а правильный нормандский французский. – Прим. автора.

Курсив автора – Дж. Хоуса.

Пер. Д. М. Петрушевского.

«Руперт» – прозвище младшего офицера-солдафона.

Пер. М. В. Аникеева.

Цит. по: Душенко К. В. Всемирная история в изречениях и цитатах. М.: Эксмо, 2008.

В название раздела вынесена цитата из пьесы У. Шекспира «Генрих V» в пер. Е. Бируковой.

Пер. Ф. А. Петровского.

Закон о посягательстве на власть монарха и правительства.

В название раздела вынесена цитата из стихотворения Редьярда Киплинга «Английский флаг». В пер. Е. Витковского: «Морские ветра, скажите: поставится ли в вину / Презрение к Англии – тем, кто видел ее одну?»

Класс мелкопоместного дворянства.

Пер. А. Филиппова.

Пер. Е. Н. Бируковой.

Пер. А. Радловой.

Под вавилонской властью, вероятно, имеется в виду «Вавилонская блудница» – католическая церковь. – Прим. ред.

Перевод Е. Г. Денисовой.

Пер. В. В. Неведомского.

В российских источниках битва известна как Второе Гохштедтское сражение.

Томас Кавендиш совершил кругосветное плавание в 1588 г., через восемь лет после Дрейка, а Уильям Дампир с 1679 по 1711 г. обогнул земной шар трижды. Плавание Ансона завершилось в 1744 г.

Роберт Клайв (1725–1774) – британский генерал, утвердивший господство Британской Ост-Индской кампании в Южной Индии и Бенгалии. Прославился крайней жестокостью.

Роман начат в 1816 г., опубликован в 1818-м.

Цит. по: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения / Изд. 2-е. – М.: Государственное издательство политической литературы, 1955. – Т. 2.

Цит. по: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения / Изд. 2-е. – М.: Государственное издательство политической литературы, 1958. – Т. 10.

Видимо, речь о битве при Садове – крупнейшей битве прусско-австрийской войны. Она состоялась еще 3 июля 1866 г.

Более популярный вид регби официально именуется регби-юнионом, в эту игру играет по 15 игроков в каждой команде, отсюда еще одно его название – регби-15. В регбилиг (дословно «лига регби») играет 13 игроков, отсюда название регби-13. Родиной регбилига считается Север Англии.

Пер. Е. Витковского.

Пер. О. Юрьева.

Пер. Д. Г. Лившиц.

Дело было во время американо-испанской войны; Германия симпатизировала Испании, хотя и не выступила в роли прямого военного союзника.

Пер. В. И. Лимановской.

Имелось в виду количество дредноутов, которые требовалось построить.

Область Южной Шотландии, охваченная рабочим движением.

Судя по всему, солдаты играли в то, что мы сейчас называем футболом, а офицеры – в современное регби, гораздо более жесткий вид спорта, который тогда мог именоваться rugby football.

Пер. В. М. Домитеевой.

Пер. С. Чернина.

Цит. по: Бивор Э. Битва за Арнем: Крах операции «Маркет – Гарден», или Последняя победа Гитлера. Пер. с англ. В. А. Измайлова. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2021.

Этот офицер – мой отец, я по нему очень скучаю. Его двоюродным братом был Баутвуд, капитан крейсера Curacoa. – Прим. автора.

Так называют несколько английских университетов, созданных в 1960-х гг. Здания этих университетов имели современный вид и окна из зеркального стекла.

Цитата из «Энеиды» Вергилия дана в пер. С. А. Ошерова.

Для экономии энергии и теплоснабжения введена с 1 января 1974 г., сопровождалась урезанием зарплат.

Имеется в виду валлийский и британский политик Нил Киннок.

Североирландская этническая группа, потомки шотландских пресвитериан.

Авторы и первые исполнители песни Three Lions.

Название периода культурного расцвета в Великобритании в 1990-х гг.

С авторской трактовкой сюжета «Властелина колец» и книг о Гарри Поттере можно поспорить, но вместо этого мы посоветуем всем прочитать эти шедевры британской литературы. – Прим. ред.

Его российский аналог – «Наша Russia», из-за чего название сериала Little Britain иногда передается как «Ваша Бриташа».

Накба – понятие, используемое в арабских и левых источниках для описания исхода более 700 тысяч палестинских арабов в результате Арабо-израильской и Шестидневной войн. Здесь использовано в значении катастрофы, приведшей к разрушению нации и страны.