Сюзен Кулидж — псевдоним известной американской писательницы Сары Чонси Вулси (1835–1905). Ее произведения занимают заметное место среди книг для детей и юношества и переведены на многие языки. Согласно опросу, проведенному в Англии в 1990 г., книги Кулидж о Кейти Карр входят в десяток самых популярных книг для девочек 12 лет.

Сара Чонси Вулси родилась 29 января 1835 года в Кливленде (штат Огайо), в семье, принадлежавшей к университетским кругам. Живая и бойкая, она росла в обществе двух младших сестер, брата и кузена, вовлекая их в веселые игры, которые сама придумывала, и рассказывая необычные сказки, которые сама сочиняла. Она училась сначала в частных школах Кливленда, а затем — вдали от дома, в пансионе городка Ганновер (штат Нью-Гемпшир). Впечатления детских и юношеских лет позднее стали материалом для ее повестей и романов.

С 1855 по 1870 гг. Сара жила в Нью-Хейвене (штат Коннектикут), где ее дядя Теодор Дуайт Вулси был ректором Йельского университета. Во время Гражданской войны (1861–1865) работала сестрой милосердия в госпитале.

В 1870 г. после смерти отца семья переселилась в Ньюпорт (штат Род-Айленд), а в следующем году Сара напечатала под псевдонимом Сюзен Кулидж свой первый роман «Новогоднее приобретение», который был благосклонно принят прессой. Ободренная успехом, Кулидж написала яркую и свежую книгу «Что делала Кейти». Прототипом шумной, веселой и простодушной Кейти стала сама Сара, а другие герои списаны с тех, с кем она росла. Повесть имела такой успех, что уже в следующем году Кулидж написала продолжение — «Что делала Кейти в школе» — по следам ее пребывания в пансионе в Ганновере. В образе остроумной и озорной Розы Ред отражены черты двух подруг писательницы.

Последующие годы заполнены литературной работой и дальними путешествиями. В 1870–1872 гг. она жила в Европе, а затем вместе с подругой, также писательницей, Элен Хант Джексон, путешествовала верхом по Западу США с ночевками у костра, на открытом воздухе. В 1886 г. Кулидж написала последнюю книгу о Кейти — «Что делала Кейти потом» — о путешествиях своей героини по Европе. Экспедициям в Калифорнию посвящены книги «Кловер» (1888) и «В долине Хай» (1891).

Среди других известных произведений Сюзен Кулидж — «Быстроглазая» (1879), «Ворчунья» и «Ровно шестнадцать» (1881), «Деревенская девочка» (1885). Кроме повестей в ее наследии — стихи, переводы, критические статьи и подготовка к печати писем известных английских писательниц конца XVIII — начала XIX в. Френсис Берни и Джейн Остин.

Последние годы жизни Кулидж провела с семьей в Ньюпорте, где и скончалась 9 апреля 1905 г.

Кейти Карр — искренняя, порывистая, веселая, подвижная и шумная девочка. У нее всегда лучшие намерения, но в результате почему-то — досадные промахи и неприятности. Почти каждому подростку приходится отвечать на вопросы, которыми мучилась Кейти: что значит стать взрослой, как завоевать доверие и любовь близких тебе людей, как не отчаяться под ударами судьбы, не озлобиться от несправедливости, грубости и жестокости. Автор ярко и живо показывает, как, пройдя через страдания, Кейти взрослеет, становится мужественной и ответственной и при этом отзывчивой, доброй и чуткой.

Простота и ясность стиля, цельность образов персонажей, мягкий юмор и живость изложения делают книги о Кейти привлекательными не только для юных, но и для искушенных читателей.

Однажды жарким летним днем я сидела на лугу у небольшого ручья. По синему-синему небу, как большие лебеди, плыли белые облака. Прямо напротив меня теснились заросли зеленого камыша с темными, гладкими колосьями, и среди них на длинном стебле рос всего один темно-красный цветок. Он склонился над ручьем, будто хотел увидеть в зеркале воды свое прекрасное отражение, но при этом вовсе не казался самовлюбленным. Картина была так хороша, что я долго любовалась ею, не в силах оторвать глаз. Вдруг где-то рядом зазвучали два тоненьких голоска, которые не то пели, не то болтали. Я не могла понять, чьи это голоса. Один из них был резким и пронзительным, другой — приятным и мягким, хотя явно возражал первому. Казалось, они спорили о чем-то, повторяя снова и снова одни и те же слова: «Кейти делала!» — «Нет, не делала»[1]. — «Она делала!» — «Нет, не делала». — «Она делала!» — «Нет, не делала». — «Делала!» — «Не делала»… По-моему, в пылу спора они произнесли все это не менее ста раз.

Я встала в надежде найти спорщиков и увидела: на стебле камыша, гибком, как кошачий хвост, сидят два тонких бледно-зеленых существа. Похоже, у них было плохое зрение, во всяком случае, оба носили черные очки. У каждого было по шесть ног — две короткие, две подлиннее и две длиннющие, с такими мощными суставами, что их обладатели наверняка могли без труда запрыгнуть на крышу экипажа. Завидев меня, они поползли по своему стеблю так медленно и неуклюже, что, будь у меня слух поострее, наверняка услышала бы скрип их суставов. Пока я смотрела на них, они двигались молча, но, едва я отвернулась, тут же снова начали ссориться: «Кейти дид!» — «Кейти диднт». — «Кейти дид!» — «Кейти диднт…»

Придя домой, я задумалась о Кейти, которую когда-то знала. Та Кейти хотела совершить много замечательных дел, но, не совершив ни одного, сделала нечто другое, чего поначалу делать совсем не собиралась. Потом оказалось, что это новое дело гораздо интереснее ее первоначальных замыслов. Эта история все больше занимала меня, и наконец я решила написать о Кейти для вас. И написала. И в память о моих двух маленьких друзьях на камышином стебле дала своей книге их имя. Так родилась история о том, «Что делала Кейти».

Ее звали Кейти Карр. Она жила в городке Бёрнет, совсем маленьком, но, как это часто бывает, быстро растущем. Дом, в котором жила Кейти, стоял на окраине. Он был большой и квадратный, белый, с зелеными ставнями и балконом, который был так тесно увит дикими розами и другими цветами, что походил на беседку. Четыре высокие акации бросали тень на усыпанную гравием дорожку, ведущую к главным воротам. По одну сторону дома раскинулся фруктовый сад. По другую располагались поленницы дров, коровник и ледник. Позади дома, к югу, спускался огород, а за ним — луг, рассеченный надвое ручьем. Над ручьем склонялись кусты орешника, а на лугу паслись четыре коровы — две рыжие, одна пегая с острыми рогами с жестяными наконечниками и очаровательная белая телочка по имени Дейзи.

В семье Карр было шестеро детей — четыре девочки и два мальчика. Старшей, Кейти, было двенадцать. Маленькому Филу, самому младшему, — четыре года. Остальные шли по возрасту между ними.

Доктор Карр, их папа, был милейшим, добрым и очень занятым человеком. Целые дни, а иногда и ночи он проводил вне дома, спасая больных людей. У детей не было матери. Она умерла, когда Фил был еще младенцем, то есть за четыре года до начала истории, которую я собираюсь вам рассказать. Кейти помнила маму очень хорошо. Прочим осталось только ее имя, которое они поминали в воскресных молитвах или когда папа был особенно добр и мягок к ним.

Мать, которую дети почти не помнили, им заменяла тетя Иззи, папина сестра. Когда мама отбыла в столь дальний путь и так надолго, что только юные души ее детей не теряли надежды на ее возвращение, тетя Иззи приехала, чтобы взять на себя заботу о детях. Это была маленькая женщина с острым личиком, худая, несколько старообразная и очень аккуратная и обстоятельная в делах. Она старалась быть доброй к детям, но те нередко ставили ее в тупик, поскольку были совсем не похожи на нее саму в их возрасте. В детстве тетя Иззи была кроткой и аккуратной и любила сидеть в гостиной, склонившись над шитьем. Ей нравилось, когда старшие гладили ее по головке и называли хорошей девочкой. Что до Кейти, она ежедневно приходила домой в рваном платье и ненавидела шитье, не пришив за всю жизнь ни одной пуговицы. При этом ей было совершенно все равно, назовут ее хорошей или плохой. Кловер и Элси шарахались в сторону, как резвые пони, стоило кому-нибудь попытаться погладить их по голове. Все это весьма смущало тетю Иззи, и она с трудом прощала детям их «странности» и непохожесть на хороших мальчиков и девочек, которых она помнила по воскресной школе и которые были ей куда более понятны.

Ее брат, доктор Карр, тоже вызывал у нее беспокойство. Ему нравилось видеть детей смелыми и сильными, поэтому он поощрял подвижные и даже подчас опасные игры и учил их не обращать внимания на синяки, шишки и порванную одежду. Только полчаса в день тетя Иззи была довольна своими питомцами: когда перед завтраком (она добилась, того, чтобы это стало правилом) они сидели смирно на маленьких стульях и читали главы из Библии. Тогда они радовали ее глаз безупречно чистыми курточками и аккуратно причесанными волосами. Но стоило прозвенеть колокольчику, ее радость улетучивалась. С этой минуты, по ее словам, «на них просто невозможно было смотреть». Соседи очень жалели тетю Иззи. Утром в понедельник они имели обыкновение пересчитывать шестьдесят пар белоснежных панталон, вывешенных сушиться, и говорили друг другу: «Как часто приходится стирать белье и платье этих детей. Да, тяжкое бремя для бедной мисс Карр — содержать их всегда в чистоте. Но они такие милые». Однако «бедная» мисс Карр знала, что они совсем не всегда такие чистые и милые, как думают соседи, и это было хуже всего.

«Кловер, иди наверх и вымой руки! Дорри, подними с пола шляпку и повесь на гвоздь! Нет, не на этот — твой гвоздь третий от угла!» Примерно такие приказы раздавала тетя Иззи целыми днями. Дети слушались ее, но, боюсь, не любили по-настоящему и всегда называли «тетя Иззи», и никогда ласково — «тетушка». Мальчики и девочки поймут, что это значит.

Я хочу представить вам детей Карр и думаю, что лучше всего описать тот день, когда пятеро из шести взгромоздились на крышу ледника и сидели там, как цыплята на насесте. Они любили сидеть на этом леднике. Он состоял только из крыши, положенной на распорках на яму, вырытую в земле, и находился в самой середине бокового двора. Детям всегда казалось, что кратчайший путь до любого места двора — прыгнуть с крыши ледника вниз или с нее же взобраться на что-нибудь повыше. Они также любили медленно сползать с крыши вниз по теплым и гладким брусьям распорок. Конечно, это портило их башмаки и штаны, но что из этого? Следить за башмаками, брюками и прочей одеждой было делом тети Иззи, а их дело — скользить вниз и получать от этого удовольствие.

Кловер, следующая по возрасту за Кейти, сидела в середине. Она была хорошенькой и пухленькой, с толстыми светло-каштановыми косами и близорукими синими глазами, которые казались влажными от слез, готовых пролиться из этой синевы. Кловер была самым веселым и радостным ребенком на свете, но эти глаза и ее воркующий голос неизменно заставляли любого пожалеть ее и принять участие в ее делах. Однажды, будучи еще крошкой, она схватила куклу Кейти и хотела убежать. Кейти догнала ее, чтобы взять свою куклу, но Кловер держала игрушку крепко и не отдавала. Доктор Карр, который был занят своими делами, услышал только взволнованный крик Кловер: «Это моя! Моя куколка!» Не потрудившись узнать правду, он строго сказал: «Стыдись, Кейти! Сейчас же отдай сестре ее куклу!» Кейти от удивления выпустила куклу из рук, а Кловер радостно замурлыкала, как довольный котенок. Веселая, с мягким, легким характером, немного ленивая и при этом скромная, Кловер, однако, была умна и находчива во всех играх и особенно неутомима в играх спокойных. Все любили ее, и она любила всех, особенно Кейти, которую считала самой умной на свете.

Хорошенький маленький Фил сидел на крыше рядом с Кловер, которая крепко держала его, обхватив рукой. С другой стороны от нее сидела Элси — хрупкое смуглое восьмилетнее дитя с красивыми темными глазами и короткими густыми кудряшками. Бедняжка Элси считалась странной среди детей Карр. Ее не принимали старшие, а она не хотела играть с младшими. Самым большим желанием и стремлением ее сердца было всегда находиться рядом с Кейти, Кловер и Сиси Холл, знать их секреты, класть и свои записки в укромные места, известные только им. Но девочки не хотели брать Элси в свою компанию и посылали ее к младшим детям, что глубоко ранило ее сердце. Если же она не уходила от них, они сами запросто убегали от нее на своих длинных ногах. Бедная Элси, оставшись одна, горько плакала. И, поскольку она считала ниже своего достоинства играть с Дорри и Джоанной, любимым ее занятием было выследить старших и вызнать их тайны, а главное, места, где они прятали от нее свои записки, что было особенно обидно. Она подглядывала, выслеживала, ходила за ними и наблюдала до тех пор, пока в каком-нибудь неказистом уголке — в развилке дерева, в середине клумбы аспарагусов или, например, на верхней ступеньке лестницы, ведущей в погреб, — не находила коробочку, набитую записками. Каждая из них кончалась словами: «Будь осторожна и скрывай все от Элси». Тогда она хватала коробочку, приходила к старшим, где бы они ни были, и бросала ее к их ногам, заявляя вызывающе, но со слезами на глазах: «Я нашла место, где вы прятали свои записки!» Бедная Элси! Почти в каждой большой семье есть такие отверженные, одинокие дети. Кейти, всей душой стремившаяся в будущем делать добро и приносить пользу людям, не замечала, что рядом с ней страдает от одиночества младшая сестренка, по отношению к которой в первую очередь следовало бы проявить чуткость, внимание и доброту. И бедное сердечко Элси не знало ласки.

Дорри и Джоанна сидели по краям «насеста». Дорри был бледный толстенький мальчик шести лет с серьезным лицом и пятнами патоки на рукавах курточки. Джоанна, которую дети звали не иначе как «Джон» или «Джонни», — прелестный ребенок с прямым, открытым характером, большими глазами, смелым взглядом и ярким крупным ртом, всегда готовым смеяться. Она была годом моложе Дорри. Эти двое крепко дружили между собой, хотя Дорри был похож на девочку, по ошибке надевшую штанишки, а Джонни — на мальчика, который для смеха одолжил у сестры юбку. В тот день, когда все пятеро сидели там рядком, щебеча и хихикая, вверху открылось окно, послышался радостный визг, и показалась голова Кейти. В руке она держала целую связку чулок, которыми торжествующе махала в воздухе.

«Ура! — кричала она. — Все заштопано, и тетя Иззи разрешила мне идти к вам. Вы, наверно, уже устали ждать? Ничего не могла поделать: дыры были такие огромные, что штопка заняла много времени. Кловер, поспеши и приготовь все что нужно! Мы с Сиси спускаемся».

Дети радостно вскочили и соскользнули с крыши. Кловер принесла из сарая пару корзин. Элси побежала за своим котенком. Дорри и Джон взвалили на себя по охапке зеленых веток. Не успели они подготовиться, как хлопнула боковая дверь. Кейти и Сиси Холл выбежали во двор.

Несколько слов о Сиси. Она была близкой подругой детей Карр и жила в соседнем доме. Их дворы разделялись только живой изгородью без калитки, так что Сиси две трети своего времени проводила во дворе доктора Карра и казалась одной из его дочерей. Это была всегда аккуратно одетая девочка, скромная, с приятными манерами, бело-розовым личиком, гладко причесанными блестящими волосами и всегда чистыми изящными руками. Какой разительный контраст с Кейти! Та постоянно ходила растрепанная, а ее платья вечно цеплялись за гвозди и «сами рвались». Самая старшая, она была невинна и непосредственна, как шестилетнее дитя. При этом — такая долговязая, что никто не мог понять, как она умудрилась так быстро вырасти. Папе она доставала макушкой до уха, а тетю Иззи переросла на полголовы. Когда она вспоминала о своем росте, то становилась неловкой и неуклюжей, будто ее тело состояло только из ног, локтей, углов и суставов. К счастью, ее голова была всегда настолько забита разного рода планами, замыслами и фантазиями, что у нее просто не было времени помнить о том, какая она высокая. При всей своей беззаботности Кейти была нежной, искренней и любящей натурой. Каждую неделю она замышляла множество добрых дел, но, к сожалению, почти никогда не осуществляла своих замыслов. Ей хотелось нести ответственность за других детей и быть для них благим примером, но, увы, когда такая возможность представлялась, она тут же забывала о своих намерениях. Время Кейти пролетало, как ветер. Когда она не учила уроки, не шила или штопала вместе с тетей Иззи, что особенно ненавидела, ее голову переполняло такое множество восхитительных замыслов, что и десяти пар рук не хватило бы на их выполнение. Они постоянно роились в ее мозгу и не давали ни минуты покоя. Она мечтала о том, как сделает что-то замечательное и станет знаменитой, и каждый будет знать ее имя и стремиться с ней познакомиться. Не думаю, что Кейти ясно представляла, какое именно дело прославит ее, но, мечтая о нем, нередко забывала выучить урок или зашнуровать ботинки, за что получала плохую отметку или нагоняй от тети Иззи. В такие минуты она утешала себя мыслью, что скоро станет красивой, всеми любимой и милой, как ангел. Но, увы, многое должно было измениться в Кейти, чтобы это произошло. Ее черные глаза должны были стать голубыми, нос — длиннее и прямее, а рот, слишком большой для героини, которую она себе вообразила, стал бы похож на бутон розы. Между тем в ожидании, пока произойдут эти чудесные перемены, Кейти начисто забывала о своей внешности до тех пор, пока в ее воображении не возникала какая-нибудь прекрасная женщина, которой она принималась завидовать, например, леди Годива[2], чьи волосы были так густы и длинны, что целиком закрывали ее обнаженное тело.

Дети направились в заросли кустарника, располагавшиеся в нижней части примыкавшего к дому луга. Деревья и кусты росли там так близко друг к другу, что за ними ничего не было видно. Зимой земля была сырой и болотистой, так что никто не заходил туда, кроме коров, которые не боялись промочить ноги. Летом же земля высыхала, и тогда там было чудесно: свежая зелень и множество диких роз, лавровых деревьев и птичьих гнезд. Во все стороны тянулись узкие извилистые тропинки, протоптанные скотом. Эти заросли дети называли «Райскими кущами»; им они казались непроходимыми и бескрайними, как леса волшебной страны.

Тропинку к «Райским кущам» местами преграждали спиленные деревья. Кейти и Сиси преодолевали эти препятствия одним прыжком, в то время как младшие с трудом перебирались через стволы. Затем дети оказывались в чистом поле и по молчаливому согласию пускались бежать до самого заветного леска. Здесь они останавливались в нерешительности. Вступать в «Райские кущи» в первый раз после долгой зимы было самым волнующим событием. Кто знает, что могли натворить здесь феи, пока не было детей?

— Какую тропинку выберем? — спросила наконец Кловер.

— Пожалуй, — ответила Кейти, — мы пойдем по Тропинке Странников к Холму Протеста.

— Я тоже так думаю! — подхватила Кловер, которая всегда соглашалась с Кейти.

— Тропинка Хладнокровия тоже красивая, — предложила Сиси.

— А мы хотим пойти по Тропинке Лавров! — закричали хором Джон и Дорри.

Однако, как обычно, вышло так, как хотела Кейти. Было решено, что сначала они пойдут по Тропинке Странников, а потом обследуют все свое маленькое королевство и посмотрят, что изменилось с тех пор, как они здесь были в последний раз. И они двинулись, Кейти и Сиси — во главе колонны, а Дорри плелся в хвосте, замыкая шествие.

— О, вот наш Розанчик, и как много цветов! — вскричали дети, когда достигли вершины Холма Протеста и взобрались на лежавшее там срубленное дерево. На уровне их глаз колыхалось на ветру множество диких роз и свежих зеленых листьев. Этот «Розанчик», как нежно называли они розовый куст, был их самым любимым. Они сочиняли о нем разные истории и всегда боялись, что какой-нибудь голодной корове придет в голову объесть его.

— Да, — сказала Кейти, погладив пальцем один из листиков, — Розанчик был в большой опасности однажды ночью прошлой зимой. Но он был спасен.

— Как? Расскажи об этом! — взмолились остальные. Кейти славилась в семье умением рассказывать сказки.

— Это случилось в рождественский сочельник, — начала Кейти таинственным голосом. — Фея нашего Розанчика была совсем больна. Она сильно простыла, и фея тополя сказала ей, что настой из лавровых листьев помогает при простуде. Тогда она приготовила настой в желудевой чашке, выпила его и крепко прижалась к Розанчику, который почернел, поник и крепко спал. Глубокой ночью, когда фея тоже спала, громко похрапывая, послышался шум и на поляну выпрыгнул ужасный черный бык с горящими глазами. Увидев наш бедный Розанчик, он открыл свою огромную пасть и был готов откусить от него половину. Но в ту же минуту из-за срубленного дерева появился маленький толстый человечек с волшебной палочкой в руке. Конечно, это был Санта-Клаус. Он так стукнул быка своей палочкой по носу, что тот ужасно взревел от боли и потрогал передней ногой нос, на месте ли он. Нос был на месте, но бык тут же получил второй удар, замычал жалобно и унесся в лес со всех ног. Тогда Санта-Клаус разбудил фею и сказал, что если она не будет лучше заботиться о Розанчике, он Назначит на ее место другую фею и велит той как следует охранять наш любимый колючий розовый куст.

— Неужели тут вправду есть феи? — спросил Дорри, который слушал рассказ с открытым ртом.

— Конечно, — ответила Кейти и, наклонившись к брату, прибавила загадочно: — Я тоже фея, Дорри!

— Фу ты! — фыркнул Дорри. — А папа говорит, что ты — жираф!

Тропинка Хладнокровия получила такое название, потому что была темной и холодной. Ветви деревьев и высокие кусты почти смыкались над ней, так что она всегда была в тени, даже в полдень. Повсюду росли белые цветы, которые дети называли «сладкий корень». Правильного их названия они не знали. Ребятишки долго стояли, срывая пучки этих цветов, потом Джону и Дорри пришло в голову выкапывать их корни. Когда они, довольные, проходили Улицу Поганок и Кроличью яму, солнце уже стояло над их головами. Был полдень.

— Я хочу есть, — заявил Дорри.

— Нет, нет, Дорри, даже и не думай, пока шалаш не будет готов! — закричали младшие девочки в тревоге, зная, что Дорри совершенно неспособен терпеть голод. Все принялись торопливо строить шалаш. Это было нетрудно; они просто привязали веревками ветви орешника к растущим вокруг молоденьким тополям и положили сверху принесенные с собой ветки. Среди тополей и жила та самая фея, которая посоветовала фее Розанчика пить лавровый чай от простуды.

Когда шалаш был готов, все залезли в него и прижались друг к другу. Он был очень маленький, этот шалаш, но туда поместились все дети с корзинками и котенком. Правда, туда уже больше никого нельзя было впихнуть, даже второго котенка. Кейти, сидевшая в середине, взяла самую большую корзину и подняла крышку, все остальные жадно смотрели, что там внутри.

Сверху оказалось множество имбирных пирожных. Их аккуратно разложили на траве, чтобы каждый мог дотянуться. Затем появились намазанные маслом хлебцы, по три штуки на каждого, переложенные ломтиками отварной баранины. А на дне корзины лежали еще дюжина крутых яиц и целый слой толстых сэндвичей с маслом и котлетами. Такой ланч собрала детям тетя Иззи, зная, какой у них прекрасный аппетит.

Ах, как все это было вкусно, когда солнце светило, тополиные листья шелестели на свежем ветру, который разносил чудесный древесный запах, а в кронах наверху пели птицы! Это было намного прекраснее чинного обеда в столовой, в обществе взрослых. Каждый кусок доставлял удовольствие. А когда исчезла последняя крошка, Кейти открыла вторую корзину, и там — о, приятный сюрприз! — лежали семь маленьких пирожков, испеченных в духовке, каждый с румяной корочкой и засахаренными, хрустящими краями со вкусом ириски, или лимонной дольки, или того и другого вместе.

Раздался вопль общего восторга. Даже сдержанная Сиси выразила удовольствие, а Дорри и Джон принялись бить пятками по земле, визжа от восторга. Семь рук протянулись к корзине и семь челюстей заработали, как заведенные. В один момент все пирожки были сметены до единой крошки и блаженная липкость слизана с губ.

— Что будем делать дальше? — спросила Кловер, в то время как маленький Фил перевернул корзинку вверх дном, чтобы убедиться, что больше еды не осталось.

— Не знаю, — ответила Кейти сонно и прилегла на искривленную нижнюю ветку лесного ореха, которая почти лежала на земле.

— Давайте играть, будто мы взрослые, — предложила Сиси, — и рассказывать друг другу, что мы собираемся делать.

— Вот ты и начинай, — согласилась Кловер. — Так что же ты собираешься делать?

— Я куплю себе черное шелковое платье, украшу шляпу гирляндой роз и надену длинную белую муслиновую шаль, — начала Сиси. — Я хочу выглядеть точно, как Августа Кларк! Буду очень доброй, как миссис Беделл, только гораздо красивее ее. Все молодые джентльмены захотят пройтись со мной или проехаться верхом, но я совсем не буду их замечать, потому что, вы знаете, я хочу быть учительницей в воскресной школе и помогать бедным. И однажды, когда, склонившись над старушкой, я буду кормить ее смородиновым желе, мимо пройдет поэт и увидит меня, и напишет обо мне поэму, — торжествующе закончила Сиси.

— Нет, — сказала Кловер, — это мне совсем не нравится. Я стану красивой леди — самой красивой леди на свете. Хочу жить в замке желтого цвета, с желтыми колоннами и портиком, и квадратной башенкой на крыше, как у мистера Сойера. Там у моих детей будет домик для игр. В окно будет вделана подзорная труба, чтобы осматривать окрестности. Каждый день я буду ходить в платьях из золота и серебра и носить бриллиантовые кольца, а для грязной работы надену белый атласный фартук, чтобы не запачкаться. Посреди заднего двора будет бассейн, наполненный духами, и, если мне захочется духов, я просто выйду и налью из бассейна во флакон. Я не хочу преподавать в воскресной школе, как Сиси. Но каждое воскресенье я буду стоять у ворот моего замка, и когда школьники будут проходить мимо, я смочу их носовые платки духами.

— И я так хочу! — вскричала Элси, чье воображение загорелось от столь дивной картины. — Только мой бассейн будет самым большим. И я буду еще красивее, — прибавила она.

— Ты не сможешь, — заметила Кейти со своей ветки. — Кловер будет самой красивой леди на свете.

— А я все равно буду красивее самой красивой, — упорствовала Элси. — А еще, я тоже стану большой и буду знать все-все секреты. И все будут добры ко мне. И не станут убегать и прятаться. И не будет никаких тайников и вообще никаких неприятностей.

— А кем будешь ты, Джонни? — спросила Кловер, встревоженная жалобными нотками в голосе Элси и желая переменить тему.

Но у Джонни не было ясных идей относительно ее будущего. Она только засмеялась и сильно сжала руку Дорри, вот и все. Дорри высказался более определенно.

— Я хочу каждый день есть индейку, — объявил он, — и пудинг в тесте, знаете, не вареный, а испеченный, с румяной корочкой. И на нем чтобы много сладкого соуса. И я стану таким большим, что никто не скажет: три порции вполне достаточно для маленького мальчика.

— Дорри, да ты поросенок! — вскричала Кейти, а остальные покатились со смеху. Дорри был оскорблен.

— Вот я пойду и расскажу тете Иззи, как вы меня называете, — сказал он с глубокой обидой в голосе и встал.

Но Кловер, которая была прирожденным миротворцем, взяла его за руку и погладила. Эта ласка утешила мальчика настолько, что он согласился остаться, тем более что все стали очень серьезными и обещали больше не смеяться над ним.

— Теперь, Кейти, твоя очередь, — сказала Сиси. — Расскажи, кем ты хочешь стать, когда вырастешь.

— Не знаю точно, какой я хочу стать, — ответила Кейти со своего ложа. — Красивой, конечно, и доброй, если смогу, но не такой доброй, как ты, Сиси, поскольку было бы очень мило прокатиться верхом с молодым джентльменом иногда. Мне бы хотелось иметь большой дом и прекрасный сад, чтобы все вы могли приехать и жить со мной. Мы будем играть в саду, а Дорри будет есть индейку пять раз в день, если захочет. Мы купим машину для штопки чулок и еще такую, чтобы содержала в порядке ящики письменных столов. Мы никогда не будем шить и вязать и вообще не будем делать ничего, что нам не нравится. Все это о том, кем мне хочется быть. А теперь я расскажу вам о том, что мне хочется делать.

— А разве это не одно и то же? — спросила Сиси.

— О, нет, — ответила Кейти, — совсем другое. Видите ли, я хочу делать что-нибудь благородное. Еще не знаю, что именно, но, когда вырасту, буду знать точно. (Кейти постоянно говорила «Когда я вырасту», забывая о том, что она уже выросла, выше некуда.) Может быть, я буду плавать на лодке и спасать тонущих людей, как спасли ту девочку в книге. Или пойду сестрой милосердия в больницу, как мисс Найтингейл. Или во главе крестового похода буду скакать на белой лошади в доспехах и шлеме, и со священным знаменем в руке. А может, буду писать картины или петь, или стану, как его… скульптором, ну, вы знаете, высекать фигуры из мрамора. В любом случае, буду что-то делать. И когда тетя Иззи узнает и прочтет обо мне в газетах, она скажет: «Милое мое дитя! Я всегда знала, что она прославит свою фамилию». Люди очень часто говорят задним числом, что они «всегда знали», — заключила проницательная Кейти.

— Ах, Кейти, как это будет замечательно! — воскликнула Кловер, сжимая руки. Кловер верила в Кейти, как в Библию.

— Вряд ли газеты окажутся такими глупыми, что будут печатать о тебе, Кейти Карр, — вставила Элси мстительно.

— Нет, будут! — вскричала Кловер и пихнула Элси.

Вскоре Джон и Дорри убежали по какому-то им одним известному делу.

— Какой Дорри смешной со своей индейкой! — заметила Сиси, и все снова засмеялись.

— Если вы никому не скажете, — сказала Кейти, — я покажу вам дневник Дорри. Он завел его недели две назад, а потом бросил. Я нашла его сегодня утром в уборной.

Все пообещали, и Кейти достала дневник из кармана. Он начинался так:

Школа миссис Найт, в которой учились Кейти, Кловер и Сиси, располагалась на другом конце города. Это было низкое, одноэтажное здание, а за ним находился двор. В нем девочки играли и гуляли во время перемен. К несчастью, в соседнем доме помещалась школа мисс Миллер, примерно такого же размера, тоже общедоступная и с таким же двором. Только высокая изгородь разделяла оба двора.

Миссис Найт была полной, спокойной женщиной с медлительными движениями, а ее лицо наводило на мысль о дружелюбной и благожелательной корове. В противоположность ей мисс Миллер, с ее черными глазами и завитыми штопором кудряшками, имела характер живой и стремительный. Между обеими школами свирепствовала постоянная вражда. Они соревновались во всем: и в заслугах учителей, и в качестве преподавания, и в успехах учениц, и в их поведении. Девочки школы миссис Найт по неизвестной причине считали себя благороднее девочек школы Миллер, они называли их вульгарными и не считали нужным скрывать свое пренебрежение. На что девочки школы Миллер отвечали враждебной агрессивностью. Почти все свое свободное время во дворе они проводили, строя рожи либо в отверстия в изгороди, либо поверх нее, хотя на высокую изгородь взобраться было совсем нелегко. Девочки школы Найт тоже строили рожи при всех своих аристократичных замашках. Их двор имел большое преимущество перед соседним: там стоял навес для хранения дров, на крышу которого было нетрудно взобраться. На этой крыше, которая возвышалась над постройками двора Миллер, девочки имели обыкновение восседать рядком, повернув носы в сторону соседнего двора и дразня врагов язвительными замечаниями. «Найтиха» и «миллерша» — так называли друг друга ученицы двух школ. Их вражда достигла такого накала, что иногда им становилось небезопасно встречаться на улицах. Каждая изо всех сил старалась перещеголять другую манерами юной леди, как они их понимали.

Однажды утром, вскоре после субботы, проведенной в «Райских кущах», Кейти опоздала в школу. Она не могла найти свои вещи. Ее «алгебра», как она выразилась, «ушла и потерялась»; ее грифельная доска тоже подевалась неизвестно куда, и к тому же исчез шнурок от шляпы. Она металась по дому, ища свои вещи и хлопая дверьми, пока тетя Иззи не потеряла терпение.

— Что до твоей «алгебры», если так ты называешь ту грязную книгу с оторванной обложкой и исчерканными страницами, ты найдешь ее на кухне, под столом. Филли играл с ней перед завтраком, вообразив ее поросенком. Не удивляйся, она и вправду грязная, как свинья. Просто не могу понять, Кейти, как ты умудряешься так испачкать свои учебники. Еще и месяца не прошло, как отец купил тебе новый учебник алгебры, а теперь посмотри на него — в нем нет ни одной чистой страницы. Ты представляешь себе, сколько стоят книги?

— Где твоя грифельная доска, — продолжала она, — я не знаю, а шнурок от шляпы здесь, — и достала шнурок из своего кармана.

— Вот спасибо! — сказала Кейти, наспех прикалывая шнурок к шляпе булавкой.

— Кейти Карр, — почти простонала мисс Иззи, — ты понимаешь, что делаешь? Прикалывать завязку к шляпе булавкой! Господи помилуй, что за неумеха из тебя вырастет? Стой спокойно и не крутись! Не шевелись, пока я не пришью завязку.

Нелегко «стоять и не крутиться», пока тетя Иззи суетится, читает нотации и то и дело по забывчивости втыкает иглу в ваш подбородок. Кейти терпела все это как могла, только переступала с ноги на ногу и время от времени издавала негромкое фырканье, как застоявшаяся лошадь. Отпущенная наконец на свободу, она метнулась на кухню, достала свою «алгебру» и вихрем кинулась к воротам, где ее терпеливо ждала кроткая Кловер, хотя сама она давно была готова и безумно боялась опоздать в школу.

— Нам надо бежать что есть сил, — выдохнула Кейти. — Тетя Иззи задержала меня. Она была просто невыносима!

И они побежали со всех ног, но время бежало быстрее. Не успели они одолеть полдороги до школы, как городской колокол пробил девять раз, и все их надежды поспеть вовремя разлетелись в пух и прах. Это сильно расстроило Кейти: чем чаще она опаздывала, тем сильнее стремилась приходить в школу вовремя.

— Я обязательно скажу тете Иззи, — сказала она, остановившись на мгновение, — что это она виновата. Это просто ужасно. — И она сердито зашагала в школу.

Как это часто бывает, скверно начавшийся день должен и закончиться плохо. Все утро что-то не ладилось. Кейти дважды опоздала на урок грамматики, и ее место в классе оказалось занятым. Когда она переписывала свое сочинение, рука так дрожала, что почерк, и так-то неважный, стал настолько неразборчивым, что миссис Найт велела ей переписать все заново. Это еще больше рассердило Кейти, и она в сердцах шепнула Кловер: «Какая противная!» Когда же перед самой переменой учительница потребовала, чтобы все, кто переговаривался на уроке, встали, нечистая совесть Кейти принудила ее подняться вместе с другими. И всем им влепили в журнале самую плохую отметку. Глаза Кейти от обиды за придирку наполнились слезами. Чтобы другие девочки этого не заметили, она, как только прозвенел звонок, стрелой кинулась во двор и забралась одна на навес. Там она уселась спиной к школе, борясь со слезами и стараясь привести лицо в порядок прежде, чем кончится перемена.

Часы мисс Миллер на четыре минуты отставали от часов миссис Найт, поэтому соседний двор был еще пуст. День был теплым, но ветреным, и внезапный порыв ветра сдул с головы Кейти шляпу, которая была кое-как завязана под подбородком, и понес ее по крыше. Кейти попыталась поймать шляпу в воздухе, но не успела. Один, другой, третий раз шляпа шлепнулась о крышу, потом исчезла из виду, и в следующий момент Кейти увидела ее лежащей на охапке сирени прямо посередине вражеского двора.

Это было ужасно! Не только потерять шляпу — Кейти относилась к своей одежде с полным безразличием, — но потерять ее так. Через минуту «миллерши» высыпят во двор. Она живо представила себе, как они исполняют воинственный танец вокруг несчастной шляпы, насаживают ее на палку, играют ею в футбол или поступают с ней так, как индейцы поступали с пленными, захваченными на войне. Можно такое допустить? Никогда! Лучше умереть! И с чувством, что гибель не так страшна, как потеря чести, Кейти, стиснув зубы, быстро соскользнула с навеса, ухватилась за изгородь и одним сильным прыжком перемахнула во двор мисс Миллер.

В этот момент там прозвучал звонок на перемену и маленькие «миллерши», сидевшие близко к окнам и счастливые от возможности поделиться с другими потрясающей новостью, завопили: «Там Кейти Карр на нашем дворе!»

Затем «миллерши», большие и маленькие, лавиной хлынули во двор. Их ярость и возмущение этим дерзким вторжением не поддаются описанию. Подобно фуриям они с воем кинулись на Кейти. Но та действовала так же стремительно и, схватив спасенную шляпу, была уже на полпути к изгороди.

В таких случаях хорошо быть высокой. Кейти помогли ее длинные руки и ноги. В мгновение ока она очутилась наверху изгороди. Одна из преследовательниц успела схватить ее за ботинок и почти сорвала его.

Почти, но не совсем, благодаря крепким ниткам, которыми тетя Иззи пришивала к ботинкам пуговицы. Яростно лягнув ногой, Кейти освободилась и с удовлетворением увидела, как «миллерша» полетела вверх тормашками. С ликующим криком ворвалась она очертя голову в середину группы «найтих». Они смотрели на нее, открыв рты, пораженные, что кому-то из них удалось вернуться живым из вражеского лагеря.

Невозможно передать, какая началась суматоха. «Найтихи» были вне себя от торжества и гордости. Все целовали и обнимали Кейти, принуждая ее снова и снова рассказывать всю историю, не забывая, однако, отпускать поверх изгороди оскорбительные насмешки над потерпевшими поражение «миллершами». Когда же вражеские силы наконец оправились и принялись отвечать на оскорбления, одна высокая девочка подняла на руках вооруженную молотком Кловер, чтобы та могла ударить по пальцам первую же девочку из вражеского стана, если она попытается взобраться на изгородь. Что Кловер и проделала с таким рвением, что «миллерши» попадали вниз и, бормоча проклятия, отступили на безопасное расстояние. В общем, этот день стали считать великим днем для школы и запомнили его надолго. Впрочем, по прошествии времени Кейти забыла свое приключение и триумф у девочек. Она росла беспечной и быстро забывала, что говорила и делала.

Большинство учениц жили слишком далеко от школы, чтобы ходить обедать домой. Они брали с собой корзинки с едой и целый день проводили в школе. Кейти и Кловер были из их числа. В тот триумфальный день, когда содержимое корзинок было съедено, все решили, что немного поиграют в классной комнате, и несчастливая звезда Кейти вложила в ее голову мысль о новой игре, которую она назвала «Игрой рек».

Игра заключалась в следующем. Каждая участница выбирала себе название какой-нибудь реки и выкладывала на полу между партами и скамейками воображаемое русло, издавая при этом низкие звуки, похожие на шум воды. Сиси стала рекой Плат, Марианна — Брукс, высокая девочка — Миссисипи, Эллис Блер — Огайо, Кловер — Пенобсот и так далее. Все получили инструкции перебегать время от времени со своего русла на чужое, потому что Кейти сказала: «Так делают реки». Сама Кейти была «Отцом-океаном» и с ужасным грохотом двигала туда и сюда скамью, на которой обычно сидела миссис Найт. Иногда, когда остальные оказывались в другом конце комнаты, она вдруг начинала кричать: «Теперь все реки встречаются!», после чего все «реки» с треском и диким шумом начинали прыгать, карабкаться и цепляться друг за друга, стремясь первыми добраться до «Отца-океана». При этом они вопили, орали и ревели, как дикие звери, впервые посаженные в клетку, и неистово бросались на пол, представляя, как океанские волны разбиваются о берег.

Такого шума, как от этой милой игры, городок Бёрнет не знал со времени основания. Это было похоже одновременно на рев быков, визг свиней, гоготанье индюков и хохот гиен. Вдобавок непрестанно раздавались стук сталкиваемой мебели и топот множества ног по дощатому полу. Прохожие останавливались, зажав уши руками, дети плакали, а одна старая леди удивлялась, почему никто не бежит за полицейским. Девочки мисс Миллер слушали все это со злорадством и объясняли всем и каждому, что ученицы миссис Найт всегда так отдыхают.

Миссис Найт, возвращаясь с обеда, с изумлением увидела издали толпу людей, собравшихся перед дверями ее школы. Подойдя ближе, она услышала дикий гвалт и не на шутку испугалась, решив, что в ее владении произошло убийство. Кинувшись опрометью в класс, она в смятении распахнула дверь и увидела ужасающий беспорядок: стулья опрокинуты, парты — вверх дном, пол залит чернилами. В середине этой разрухи неистовые «реки» с пронзительным визгом несутся к старому «Отцу-океану», который с красным, как свекла, лицом скачет, словно лунатик, на своей скамье.

— Что все это значит? — задыхаясь, спросила бедная миссис Найт, от ужаса почти лишившись дара речи.

При звуке ее голоса «реки» внезапно остановились. «Отец-океан» вошел в берега и сполз со скамьи. Внезапно каждая девочка осознала, в какое жуткое состояние они привели комнату и что они тут натворили. Более робкие укрылись за своими партами, более смелые притворились, что они вообще не понимают, как это все случилось. Обстановка осложнилась тем, что школьницы, которые уходили обедать домой, возвратились в школу и стояли, пораженные ужасом, спрашивая шепотом друг у друга, что здесь могло произойти.

Миссис Найт позвонила в колокольчик. Когда все пришли в класс, она сама поставила на места парты и стулья и сама принесла влажную тряпку, чтобы стереть с пола чернила, все это — в гробовой тишине.

Выражение лица миссис Найт было таким мрачным и торжественным, что виновные во всем «реки» совсем упали духом, а «Отец-океан» желал только одного — провалиться сквозь землю.

Когда порядок был восстановлен и школьницы расселись по местам, миссис Найт произнесла короткую речь. Она сказала, что впервые в жизни испытала такое потрясение. Она полагала, что ее питомицы будут вести себя как леди в ее отсутствие. Мысль о том, что недостойное поведение школьниц испугало и привело в ужас проходивших мимо людей, глубоко ранила ее душу. Они подали отвратительный пример соседям — она имеет в виду конкурирующую школу. Мисс Миллер только что прислала маленькую девочку выразить соболезнование и спросить, не покалечился ли кто-нибудь и не может ли она в этом случае чем-нибудь помочь. Это еще усилило ее, миссис Найт, душевную боль. Она надеется, что виновные сожалеют о содеянном и стыдятся. Уроки будут продолжены, как всегда. Конечно, виновные будут наказаны за их проступок, но она еще не решила, как именно. Она хочет, чтобы эти девочки хорошенько подумали, и если кто-то чувствует, что виноват больше других, пусть встанет и признается.

Сердце Кейти бешено забилось, но она смело встала: «Я придумала эту игру, и я была “Отцом-океаном”», — призналась она удивленной миссис Найт, которая с минуту пристально смотрела на нее, а затем произнесла серьезно: «Хорошо, Кейти, садись», что Кейти и сделала, чувствуя себя еще более пристыженной, но вместе с тем испытывая и некоторое облегчение. Это была спасительная сила правды, которая помогает тем, кто находит в себе мужество быть правдивым под гнетом самых больших невзгод. Кейти впервые поняла это.

Занятия тянулись долго и мучительно. Миссис Найт ни разу не улыбнулась. Кейти после всех треволнений почувствовала себя плохо. Во время этой неистовой игры она получила несколько сильных ударов от столкновения с партами и стульями, оставивших синяки на ее теле. В пылу игры она их не почувствовала, но теперь все они начали болеть. В голове стучало так, что она почти ничего не видела, и какая-то тяжесть глыбой лежала на сердце.

Когда уроки кончились, миссис Найт встала и сказала: «Юные леди, те, кто участвовал в игре, должны остаться». Все остальные ушли, закрыв за собой дверь. Это был тяжелый момент: наказанные девочки надолго запомнили тягостный стук двери, захлопнутой невиновными.

Не могу точно передать, что сказала им миссис Найт. Ей удалось найти такие слова, что многие девочки заплакали. Конечно, было обидно, что им на три недели запретили на переменах выходить во двор. Но это, как потом рассказала Сиси своей маме, не было и наполовину так тяжело, как видеть миссис Найт глубоко расстроенной и подавленной. Из разных концов класса стали раздаваться рыдания «кающихся грешниц». Когда почти все наконец ушли домой, миссис Найт подозвала Кейти, усадила ее рядом с собой на скамью и поговорила с ней отдельно. Ее голос не был суров и строг, но Кейти так глубоко раскаивалась и так устала от всех переживаний этого дня, что вскоре у нее хлынули слезы, точно из водосточной трубы или как из океана, на роль которого она еще недавно претендовала.

Слезы Кейти настолько растрогали добрую миссис Найт, что она тут же отпустила ее, поцеловав на прощанье в знак полного прощения, отчего бедный «Океан» разрыдался пуще прежнего. Весь обратный путь домой она продолжала плакать. Верная Кловер в отчаянии бежала рядом с Кейти, умоляя ее перестать плакать и тщетно стараясь удержать на ней куски разорванного во многих местах платья. Но Кейти не могла остановиться.

К счастью, тети Иззи не было дома. Единственным человеком, который увидел Кейти в столь жалком состоянии, была горничная Мери, которая всегда покрывала детей и была готова прийти на помощь в их бедах. Она ласкала и баловала Кейти точно так же, как Джонни или маленького Фила. Мери посадила Кейти к себе на колени и успокоила, потом умыла ее разгоряченное лицо, причесала волосы, приложила арнику к синякам и шишкам и переодела в чистое платье, так что к чаю бедный ребенок, кроме покрасневших глаз, выглядел, как обычно, и тетя Иззи ничего не заметила.

К всеобщей радости, доктор Карр в тот вечер оказался дома, и Кейти, когда младшие ушли спать, пришла к нему и рассказала всю историю.

— Папа, — сказала она, усевшись к нему на колени, что, несмотря на свой большой рост, очень любила делать, — почему одни дни бывают счастливыми, а другие — совершенно несчастными? Сегодня, с самого утра и целый день подряд, что бы я ни делала, все было плохо, а другой день как начнется с хорошего, так все идет благополучно до самого вечера. Если бы тетя Иззи не задержала меня утром, я не опоздала бы и не получила плохую отметку и не расстроилась, и, возможно, не случилось бы и остальных неприятностей.

— А почему тетя Иззи задержала тебя?

— Чтобы пришить завязку к моей шляпе.

— Как же случилось, что завязка оторвалась?

— Ну, — ответила Кейти неохотно, — вообще-то, это моя вина. Она оторвалась еще во вторник, а я не пришила.

— Вот видишь, оказывается, тетя Иззи не виновата в том, что твой день так плохо начался, дитя мое. Слышала ли ты когда-нибудь старую поговорку о том, кто хотел найти гвоздь и потерял подкову?

— Нет, никогда, расскажи! — вскричала Кейти, обожавшая сказки, как трехлетний ребенок.

И доктор Карр начал:

— Не было гвоздя — потерял подкову;

Не было подковы — потерял лошадь;

Не было лошади — потерял всадника;

Не было всадника — проиграл битву;

Проиграл битву — потерял королевство;

И все потому, что не было гвоздя для подковы.

— Ой, папа, — воскликнула Кейти, слезла с его колен и крепко обняла за шею, — я поняла, что ты хотел сказать! Кто бы мог подумать, что из-за такого пустяка, как непришитая завязка, могло случиться все остальное? Теперь я верю, что у меня больше никогда не будет неприятностей, потому что я всегда буду помнить: «Не было гвоздя — потерял подкову…»

Должна с сожалением признать, что моя легкомысленная Кейти очень быстро забыла наставления отца и обрела кучу новых неприятностей, причем уже в следующий понедельник.

Понедельник был особенным днем в семье Карр. В этот день устраивалась большая стирка и тетя Иззи становилась строже, чем обычно, а слуги часто сердились. Отчасти в этом были виноваты и дети, которые после вынужденного чинного поведения в воскресенье на следующий день особенно много шалили, шумели и проказничали.

Для Кловер и Элси воскресенье началось еще в субботу вечером, когда им вымыли головы и накрутили влажные волосы на папильотки, чтобы на следующий день они красиво вились. У Элси волосы вились от природы, поэтому их накручивали слегка, но густые и прямые волосы Кловер крутили так туго, что для нее ночь с субботы на воскресенье превращалась в мучение. Всю ночь она вертелась и ворочалась с боку на бок, стараясь положить голову поудобнее. Но стоило ей заснуть, палочки и заколки впивались в голову и причиняли боль. И приходилось бедной девочке спать вниз лицом, воткнув нос в подушку, что было очень неудобно и отчего ей снились страшные сны. В дополнение к этим страданиям Кловер ненавидела кудряшки. Когда она рассказывала младшим сказки, в них неизменно говорилось: «Волосы красавицы принцессы были прямые, как измерительная линейка, и она никогда не накручивала их на папильотки — никогда!»

Воскресенье, как правило, начиналось с чтения Библии, за которым следовал завтрак из вареных бобов, так что в мозгу маленького Филли обе эти процедуры сливались в одну. После завтрака дети учили уроки, заданные в воскресной школе, а потом к крыльцу подавали длинный экипаж, и они ехали в церковь, которая находилась в доброй миле от дома. Это была большая старинная церковь с галереями, длинными скамьями и красными подушечками для преклонения колен. В конце зала за зеленым занавесом располагались хоры. Те, кто сидел там, в начале проповеди сдвигали занавеску так, что их было видно, и внимательно слушали. Но время шло, проповедь тянулась, и занавеску на хорах тихонько задергивали. Кейти полагала, что они там хорошо проводили время: лакомились, например, цукатами из апельсиновых корок или повторяли уроки воскресной школы. Она часто жалела, что не сидит среди хористов.

Скамья семьи доктора Карра была такой высокой, что все дети, кроме Кейти, едва доставали до пола носками ботинок. Ноги болтались в воздухе и со временем начинали неметь. Когда их владельцы начинали чувствовать неприятное покалывание в ступнях, они сползали со скамьи и садились на подушечки для колен. А когда сидишь внизу и никто тебя не видит, невольно начинаешь шептаться с соседом. Тетя Иззи хмурила брови и качала головой, но это не помогало, потому что Фил и Дорри быстро засыпали, положив головы на подол ее платья. Тогда ей приходилось держать детей обеими руками, чтобы они не сползли на пол. И когда священник, добрый старый доктор Стоун, произносил: «На прощанье, собратья мои…», она принималась будить мальчиков. Иногда это было трудно, но в большинстве случаев дети просыпались сразу бодрые и свежие, забирались на скамью и, раскрыв книжку с гимнами, делали вид, что поют вместе со всеми.

После проповеди начинались занятия в воскресной школе, которые дети очень любили, а потом все отправлялись домой обедать. В воскресные дни обед был всегда один и тот же: холодная солонина, вареный картофель и рисовый пудинг.

После обеда дети, если не хотели, могли не возвращаться в церковь. Вместо этого их заставляли слушать Кейти, которая читала вслух религиозную газету «Воскресный гость», редактором которой она являлась. Эта газета была наполовину напечатана, а наполовину написана от руки на листе писчей бумаги. В верхней части листа красовался нарисованный химическим карандашом орнамент, в центре которого шла надпись: «Воскресный гость». Ниже печаталась небольшая статья, которую взрослые называли «передовицей», под такими заголовками, как «Аккуратность», или «Послушание», или «Пунктуальность». Дети всегда с раздражением слушали ее, я думаю, отчасти вот почему. Их сердило, что Кейти учит их хорошо вести себя, и что очень легко написать на бумаге, а вот следовать подобным правилам в жизни ей, вообще-то, дается не легче, чем им. Дальше шли рассказы о собаках, слонах и змеях, взятые из учебника по натуральной истории. Это было не очень интересно, потому что слушатели уже знали их наизусть. Потом следовали одно или два церковных песнопения или несколько стихотворений, а в конце — глава из сказки «Маленькая Марта и ее сестры». Эту историю дети ненавидели, потому что Кейти вставляла туда множество намеков на недостатки своих сестер и братьев. Это было просто невыносимо. Иногда они дружно восставали против этой сказки. Надо вам сказать, что несколькими неделями раньше Кейти поленилась приготовить свежий номер «Воскресного гостя» и, тем не менее, заставила детей сидеть и слушать старые номера, которые уже были прочитаны. В таких дозах «Маленькая Марта» показалась им еще ужаснее. Потеряв терпение, Кловер и Элси на время объединились и стали думать, как прекратить мучение. Улучив момент, они схватили всю кипу газет, побежали на кухню, кинули ее в печь и со смешанным чувством страха и удовольствия смотрели, как она горела. Они могли бы и не признаваться в содеянном, но совесть не позволила сестрам спокойно смотреть, как Кейти металась по комнатам в поисках своего сокровища. Она с самого начала подозревала, что это их рук дело, а, узнав правду, долго на них сердилась.

В воскресные вечера дети исполняли папе и тете Иззи заученные в школе песнопения. Это было забавно. Все пели по очереди, и каждый старался исполнить свои любимые песни, такие как «На закате запад закрывает свои золотые ворота» или «Иди, когда засияет утро». Вообще воскресенье было для всех приятным и радостным днем, и для детей тоже. Но поскольку в этот день приходилось вести себя тише и спокойнее, чем обычно, в понедельник они были особенно живы ми и проказливыми. Радость жизни била из них ключом, как шампанское из только что открытой бутылки.

Следующий понедельник выдался дождливым, так что нельзя было играть ни во дворе, ни в саду, ни в «Райских кущах», где, как правило, и расходовалась вся избыточная энергия. Малыши, которые поневоле целый день торчали в детской, стали буйными и непослушными. Филли был не совсем здоров, и ему давали лекарство. Оно называлось «эликсир Про». Тетя Иззи его особенно любила и всегда держала под рукой. Снадобье хранилось в большой черной бутылке с наклейкой на горлышке. От ее вида детей бросало в дрожь.

Когда Фил перестал реветь и всхлипывать, игра возобновилась. Куклы, естественно, тоже заболели и среди них Пикери («Трусишка») — игрушечный желтый стульчик Джонни, с которым она обращалась, как с куклой. Когда Пикери заболел, Джонни обернула его спинку старым передником и стала класть вместе с собой в постель, не под одеяло — это могло кончиться неприятностями, — а рядом, и привязывала к столбику кровати. Теперь, как она объявила остальным, Пикери стало совсем худо и ему надо было дать лекарство, как Филу.

— Дай ему водички, — предложил Дорри.

— Нет, — решительно возразила Джонни, — оно должно быть черным и в бутылке, иначе не поможет.

Подумав немного, она тихонько прошмыгнула через коридор в комнату тети Иззи. Там никого не было, но Джонни знала, где хранится «эликсир Про» — в платяном шкафу, на третьей полке. Немного приоткрыв дверцу, она вскарабкалась на стул и достала бутылку. Дети пришли в восторг, когда она появилась с бутылкой в одной руке и пробкой — в другой. Весьма довольная, Джонни налила обильную дозу жидкости на деревянное сиденье Пикери, которое называла коленями.

— Так, так, мой бедный мальчик, — приговаривала она, похлопывая стульчик по плечу (то есть по ручке), — проглоти, мой хороший, и все у тебя пройдет!

В эту минуту в комнату вошла тетя Иззи и с ужасом увидела, как тонкая струйка чего-то черного и липкого стекает на ковер. Это было лекарство Пикери, которое тот не захотел глотать.

— Что это такое? — спросила она резко.

— Мой ребенок заболел, — с запинкой ответила Джон, показывая злосчастную бутылку.

Тетя Иззи слегка стукнула Джонни по макушке наперстком и сказала, что она очень плохая девочка, после чего та надула губы и немножко всплакнула. Тетя Иззи подтерла пятно и, взяв эликсир, удалилась в свою комнату, ворча, что «такие безобразия они творят только по понедельникам».

Невозможно передать, сколько еще проказ придумали дети в тот день. Под вечер из детской раздался пронзительный вопль. Когда домочадцы сбежались отовсюду, чтобы увидеть собственными глазами, что случилось, дверь в детскую оказалась запертой и никто не смог войти. Тетя Иззи кричала в замочную скважину, чтобы дети открыли, но из-за неумолчного визга она не скоро дождалась ответа. Наконец Элси, захлебываясь рыданиями, объяснила, что это Дорри закрыл дверь, а теперь ключ не поворачивается и они не могут открыть. Они что, останутся здесь навечно и умрут с голоду?

— Конечно, нет, глупое дитя, — успокоила ее тетя Иззи. — Господи, какое еще испытание пошлешь ты мне сегодня? Успокойся, Элси, перестань плакать, ты меня слышишь? Через несколько минут мы откроем дверь.

И действительно, вскоре снаружи раздался стук и в окне появилась голова слуги Александра, который стоял на высокой стремянке и улыбался детям. Они моментально забыли свой страх, кинулись к открытому окну и принялись прыгать и скакать вокруг Александра, который влез в комнату и открыл изнутри дверь. Это привело в такой восторг Джонни и Фила, что они ринулись на радостях вон из комнаты, а флегматичный Дорри готов был даже привязать их, только бы они не убегали.

Тетя Иззи восприняла инцидент трагически: долго их ругала и называла ужасными детьми, с которых ни на минуту нельзя спускать глаз. Она очень сожалеет, сказала тетя под конец, что обещала пойти сегодня вечером на лекцию, и заключила свой возмущенный монолог такими словами: «Как могу я быть уверена, что в мое отсутствие вы не подожжете дом или даже не убьете кого-нибудь?»

— О, нет, мы не будем! Не будем! — захныкали дети, напуганные такой страшной картиной. Но, будьте уверены, через десять минут они забыли о своих обещаниях.

Все это время Кейти просидела в библиотеке, у книжной полки, тщательно изучая какую-то книгу. Это была поэма Тассо «Освобожденный Иерусалим» в английском переводе. Не совсем подходящее чтение для двенадцатилетней девочки, но Кейти книга очень нравилась. В ней рассказывалось о рыцарях, прекрасных дамах, титанах и битвах. По мере того как в поэме разворачивались события, Кейти бросало то в жар, то в холод, как будто это она должна была куда-то мчаться с боевым кличем и наносить удары. Вообще Кейти была очень увлечена чтением, и папа поощрял ее. Книги, которые раньше стояли в запертом шкафу, теперь он ставил на открытые полки. И Кейти читала все подряд: описания путешествий, проповеди, старые журналы. Даже если книга была скучной, все равно Кейти тянуло прочесть ее. Все мало-мальски интересное поглощало ее целиком, так что она забывала, где находится и что происходит вокруг. Подружки, к которым она ходила в гости, знали об этой ее страсти и перед ее приходом прятали книжки подальше. Если они забывали это сделать, Кейти обязательно хватала первую попавшуюся книгу и погружалась в нее с головой. Тогда бесполезно было звать ее или даже дергать за платье. Все равно она ничего не видела и не слышала, пока не приходило время возвращаться домой.

В тот день Кейти читала «Иерусалим», пока не стало совсем темно. Поднимаясь по лестнице, она встретила тетю Иззи в капоре и шали, готовую к выходу.

— Где ты была? — спросила тетя Иззи. — Я уже полчаса зову тебя.

— Я не слышала, мэм.

— Но где же все-таки ты была? — настаивала тетя Иззи.

— Читала в библиотеке, — отвечала Кейти.

Тетя сделала недовольную гримасу, но, зная страсть Кейти к чтению, промолчала.

— Я иду на чай к миссис Холл, а потом мы вместе пойдем на вечернюю проповедь, — продолжала она. — Проследи, чтобы Кловер приготовила уроки, а если опять придет Сиси, пусть она пораньше идет домой. Все вы к девяти должны лежать в постелях.

— Да, мэм, — сказала Кейти, но, боюсь, она не очень внимательно слушала наставления тети, поскольку в глубине души радовалась тому, что ее так долго не будет дома. Мисс Карр была человеком долга и крайне редко оставляла детей одних, особенно вечером. Поэтому, когда это все же случалось, детьми овладевало особенное чувство новизны и свободы, восхитительное, но довольно опасное.

Однако я уверена, что в тот вечер Кейти не замышляла никаких проказ. Как большинство людей эмоциональных и легко возбудимых, она редко замышляла плохие поступки, а делала только то, что в данный момент приходило ей в голову. Ужин прошел без происшествий, и все могло кончиться хорошо, если бы после благополучно сделанных уроков не пришла Сиси и у детей не зашел разговор о «кикери».

«Кикери» — это игра, которую они очень любили в прошлом году. Игру они придумали сами, дав ей это смешное название, взятое из какой-то старой волшебной сказки. Это было что-то среднее между жмурками и салками, только вместо завязывания глаз они играли в темноте. Водящий должен был стоять за дверью, в холле, куда проникал слабый свет с лестницы, в то время как остальные прятались кто куда в детской. Когда все было готово, из детской громко кричали «кикери!» Это означало, что водящий должен войти и искать их. Конечно, войдя из освещенной комнаты, он ничего не видел, а остальные его кое-как различали. Как это было захватывающе — сидеть в углу, согнувшись в три погибели, и наблюдать, как смутно видимая фигура натыкается на мебель и шарит руками налево и направо. То один, то другой, покидал свое убежище и выскальзывал в холл, который они в этой игре называли «замком свободы», с радостным криком: «кикери, кикери, кикери, ки!» Если же водящий умудрялся в кромешной темноте кого-то поймать, то пойманный занимал его место в холле. Долгое время «кикери» была любимой игрой детей Карр, но после нее оставалось так много царапин, синяков и шишек, а в детской — столько опрокинутой и сломанной мебели, что тетя Иззи не выдержала и запретила игру. С тех пор прошло около года, но сегодня всеми овладело неодолимое желание поиграть в нее снова.

— В конце концов, мы же ничего не обещали, — сказала Сиси.

— Нет, и папа никогда не запрещал нам играть в «кикери», — добавила Кейти, для которой папа был высшим авторитетом, в отличие от тети Иззи, которую иногда можно и не послушаться.

Все поднялись наверх. Дорри и Джонни, хотя они были уже полураздеты, тоже разрешили участвовать в игре. Филли крепко спал в соседней комнате.

Ах, какое это было удовольствие! Один раз Кловер сумела забраться на каминную полку и сидела там, когда Кейти, которая водила, махнула своей длинной рукой, поймала Кловер за ногу и никак не могла понять, чья это нога и откуда она взялась. Нечаянно она больно стукнула локтем Дорри, и он завопил. В другой раз Кейти зацепилась за ручку бюро платьем и разорвала его чуть ли не пополам. Но эти неприятности случались почти ежедневно и не шли ни в какое сравнение с удовольствием от «кикери». Чем дольше продолжалась игра, тем больше веселились дети. От возбуждения они не заметили, как быстро пролетело время. Внезапно на фоне общего шума внизу раздался звук — резко хлопнула входная дверь. Тетя Иззи вернулась из церкви!

Всеобщее смятение и замешательство! Сиси, как угорь, скользнула с лестницы и на крыльях страха полетела по тропинке к своему дому. Миссис Холл, пожелав тете Иззи спокойной ночи, услышала за спиной стук входной двери в доме своей гостьи, а затем, словно эхо, раздался стук двери ее собственного дома. Миссис Холл могла бы удивиться, но она была здравомыслящей женщиной. Поднявшись по лестнице и приоткрыв дверь в комнату Сиси, она увидела аккуратно сложенную на стуле одежду дочки, которая крепко спала в своей постели, и только на щеках ее играл румянец чуть ярче, чем обычно.

Какая паника царила в детской, пока тетя Иззи поднималась по лестнице! Кейти поступила некрасиво: она улизнула в свою комнату, мгновенно разделась и притворилась спящей. Для остальных улечься в постель было намного труднее. Их было так много, что они поминутно сталкивались друг с другом в темной детской. Дорри и Джон запутались в наполовину снятой одежде. Элси куда-то исчезла, а Кловер, более медлительная, услышав шаги тети Иззи, не нашла ничего лучше, чем упасть на колени, спрятать голову под стул и притвориться, что она молится.

Тетя Иззи вошла в комнату со свечой в руке и остановилась, пораженная открывшейся ей картиной. Она села и стала ждать, чтобы Кловер встала, но та, не смея поднять голову, беспрестанно в отчаянии повторяла: «Я сейчас лягу, я сейчас лягу». Наконец тетя Иззи сказала сурово: «Чтобы лечь, Кловер, ты должна сначала встать на ноги». Тогда Кловер поднялась, чувствуя себя грешницей, которой и вправду была, потому что гораздо хуже притворяться, что молишься, чем ослушаться тетю Иззи и не лечь вовремя в постель.

Тетя Иззи принялась быстро раздевать ее, задавая при этом так много вопросов, что вскоре узнала всю правду. Она сурово отругала Кловер и, приказав ей умыть заплаканное лицо, подошла к постели, где Джон и Дорри крепко спали, посапывая. Однако несколько странные очертания одеяла заставили ее приглядеться внимательнее. Подняв его, она с ужасом увидела, что дети лежат наполовину одетые и в ботинках, в которых обычно ходят в школу.

Встряхнув как следует обоих, она разбудила их, отшлепала, отругала и заставила раздеться, стоя над ними, разгневанная, как фурия. Когда оба улеглись, она подоткнула одеяло, чтобы малышам было теплее, и только тут заметила, что в комнате нет Элси.

— Где моя малышка Элси? — воскликнула тетя Иззи.

— В постели, — кротко откликнулась Кловер.

— Действительно, в постели! — повторила сильно удивленная тетя Иззи. Нагнувшись, она энергичным рывком выкатила кровать из тени на свет. Там оказалась Элси, полностью одетая, в платье, ботинках и во всем остальном, но спящая так крепко, что, сколько тетя Иззи ни звала ее, ругала, трясла и даже щипала, — не смогла ее разбудить. Она полностью раздела Элси, расшнуровала и сняла ботинки, надела на нее ночную рубашку. И все это время Элси спала, в результате чего единственная из детей не получила нагоняй, который вполне заслужила в ту «безумную» ночь.

Кейти даже не стала притворяться спящей, когда тетя Иззи вошла в ее комнату. В ней проснулось запоздалое раскаяние, и она лежала в постели, мучительно переживая, оттого что братья и сестры получили нагоняй, который она заслужила больше всех. Ведь это она обещала следить за младшими и подавать им пример. Кейти выглядела такой жалкой и несчастной, что тетя Иззи ругала ее значительно мягче, чем собиралась. И хотя Кейти поплакала, прежде чем заснуть, это были слезы, скорее, от чувства собственной вины, чем от полученного нагоняя.

На следующий день Кейти плакала еще сильнее, потому что доктор Карр поговорил с ней серьезнее, чем когда-либо раньше. Он напомнил дочери о том времени, когда ее мама, умирая, сказала: «Кейти, когда вырастет, должна стать матерью младшим детям». И отец спросил, не думает ли она, что пришло время начать выполнять последнюю волю мамы по отношению к сестрам и братьям. Бедная Кейти! Она плакала так, что, казалось, ее сердце сейчас разорвется, и, хотя она не дала никаких обещаний, никогда больше не вела себя столь по-детски бездумно, как в тот вечер. Что касается других детей, папа собрал их всех и сказал, что они больше не должны играть в «кикери». Папа настолько редко запрещал им играть в какие-либо игры, даже громкие и буйные, что этот его запрет произвел чрезвычайно сильное впечатление на непослушную команду, — с того дня и до сего времени они больше никогда не играли в «кикери».

— Тетя Иззи, можно, я приглашу к нам Имоджин Кларк в следующую субботу? — выпалила Кейти, вбежав однажды днем в комнату тети Иззи.

— Ради всего святого, кто это Имоджин Кларк? Я никогда раньше не слышала этого имени, — удивленно спросила тетя.

— О, она чудесная девочка! Совсем недавно стала учиться в нашей школе, но мы уже близкие друзья. И она красавица, тетя Иззи. У нее белые как снег руки, и вот такие маленькие. У нее самая тонкая талия в школе. И при этом она милая, скромная и бескорыстная! Мне кажется, она не очень счастлива дома. Разреши мне пригласить ее!

— Почему ты решила, что она милая и скромная, ведь ты знаешь ее совсем мало? — тон тети Иззи не предвещал ничего хорошего.

— О, она мне все рассказывает! Мы каждую перемену проводим вместе. Я уже все знаю о ней, она замечательная! Ее папа был очень богат, но теперь они бедные. Прошлой зимой Имоджин пришлось два раза ставить заплаты на башмаки. И все равно она как цветок в своей семье. Ты не представляешь, как я люблю ее! — заключила Кейти с большим чувством.

— Нет, не представляю, — подтвердила тетя Иззи. — Я не верю в твои внезапные увлечения, Кейти. Не надо приглашать эту Имоджин, или как там ее зовут, пока у меня не будет возможности что-нибудь узнать о ней.

Кейти в отчаянии сжала руки.

— Тетя Иззи! — вскричала она. — Имоджин знает, что я пошла спросить твоего разрешения. Она стоит у ворот и ждет, что ты скажешь. Пожалуйста, разреши один-единственный раз! Мне будет очень стыдно не впустить ее в дом.

— Ну, ладно, — смилостивилась мисс Иззи, тронутая несчастным выражением лица Кейти. — Если она уже здесь, я не могу сказать «нет», конечно. Но, запомни, Кейти, это не должно повториться. Нельзя сначала привести девочку, а потом просить, чтобы я разрешила ее впустить. Это не понравилось бы твоему отцу. Он очень разборчив относительно ваших друзей. Вспомни, чем кончился визит к миссис Спенсер.

Бедная Кейти! Ее страсть влюбляться без памяти в новых знакомых постоянно приводила к неприятностям. С тех самых пор, как она начала ходить и говорить, «близкие друзья» Кейти неизменно становились предметом шуток для домочадцев.

Однажды папа решил составить список этих друзей, но число их росло так быстро, что он, отчаявшись, оставил эту затею. Первой в его списке была маленькая ирландка по имени Марианна О’Рилли. Марианна жила на улице, которую Кейти проходила по дороге в школу. Это была еще не школа миссис Найт, а начальная школа, в которой теперь учились Дорри и Джон. Марианна любила лепить из песка пирожные перед домом, и пятилетняя Кейти нередко останавливалась, чтобы помочь ей. За работой в этой общей «кондитерской» они стали такими близкими друзьями, что Кейти решила удочерить Марианну и спрятать ее в каком-нибудь укромном углу.

Об этом плане она поведала только Кловер. Обе девочки, в восторге от своей потрясающей тайны, принялись каждый вечер прятать оставшиеся от ужина куски хлеба и пирога. Постепенно они скопили большой мешок хлебных корок, сухарей и других пищевых остатков и спрятали его на чердаке. Туда же на протяжении двух недель они носили яблоки, которые им давали за чаем.

В большой пустой коробке устроили постель с кукольными одеялами и подушками, взятыми из кукольного домика. Когда все было готово, Кейти поведала свой план Марианне и без труда уговорила ее удрать из дома и стать ее приемной дочкой.

— Мы ничего не скажем папе и маме, пока она не станет совсем большой, — сказала Кейти Кловер, — а потом приведем ее к ним. Представляешь, как они удивятся? И не будем больше звать ее Марианной — это имя мне не нравится. Назовем ее Саскианна, — Саскианна Карр. Запомни, Марианна, ты больше не должна откликаться на свое имя, только на имя Саскианна.

— Да, мэм, — кротко согласилась Марианна.

Весь день все шло хорошо. Саскианна жила в своей коробке, съела все яблоки и самые свежие пирожки и была счастлива. Обе сестры незаметно ускользали от всех и развлекали «малышку», как они называли Марианну, хотя она была намного крупнее Кловер. Но когда пришла ночь и няня увела Кейти и Кловер спать, чердак показался мисс О’Рилли ужасным. Выглянув из своей коробки, она увидела по углам какие-то черные предметы, которых не заметила днем. На самом деле это был старый хлам: чемоданы, швабры, грелки для постели, но в темноте они казались большими и страшными. Бедная маленькая Марианна терпела изо всех сил, но когда в стене совсем близко от нее начала скрестись крыса, терпению пришел конец, и она заорала во весь голос.

— Что это такое? — удивился доктор Карр, который только что пришел домой и как раз поднимался по лестнице.

— Звуки, похоже, доносятся с чердака, — заметила миссис Карр (она тогда была еще жива). — Неужели кто-то из детей залез туда?

Но нет, Кейти и Кловер были в детской, в своих кроватках. Тогда доктор Карр взял свечу и устремился на чердак, откуда продолжали раздаваться истошные крики. Когда он добрался доверху, крики прекратились. Он стал всматриваться в темноту. Вначале ничего не было видно. Потом из большого деревянного ящика показалась детская головка, и сквозь рыдания раздался жалобный голосок:

— Ах, мисс Кейти, я не могу здесь больше жить — здесь крысы!

— Ради Бога, ты кто? — спросил изумленный доктор.

— Я — малышка мисс Кейти и мисс Кловер. Но больше я не хочу быть их малышкой. Я хочу домой, к маме. — И бедняжка снова заплакала.

Не знаю, смеялся ли доктор Карр когда-нибудь так же сильно, как тогда, когда понял, что Кейти и Кловер «удочерили» ребенка. Конечно, он был очень добр к бедной «Саскианне» и на руках отнес ее в детскую. Там, в постели, рядом с другими детьми она скоро забыла свой страх и уснула.

Маленькие сестры очень удивились, когда, проснувшись утром, обнаружили своего «малыша», спящего рядом с ними. Но очень скоро их радость сменилась слезами. После завтрака доктор Карр отвел Марианну домой, к ее маме, которая была в панике из-за исчезновения дочери, и объяснил девочкам, что о «чердачном» плане надо забыть. Поначалу дети горевали, но постепенно, поскольку Марианне нередко разрешали приходить и играть с ними, их печаль прошла. Через несколько месяцев мистер О’Рилли с семьей отбыл из Бёрнета. Так окончилась первая дружба Кейти.

Следующая была даже забавнее. Рядом со школой в маленьком домике жила старая чернокожая женщина странного вида и с очень плохим характером. Соседи рассказывали о ней ужасные истории, а дети боялись даже проходить мимо ее дома и всегда переходили на другую сторону улицы. Они делали это так регулярно, что протоптали в траве тропинку. Но по непонятной причине Кейти так и тянуло к этому домику. Ей доставляло удовольствие крутиться около двери в полной готовности удрать, если старуха вдруг выйдет и кинется на нее с метлой. Однажды она выпросила у Александра большой кочан капусты и прикатила его к дверям домика. Старухе это явно понравилось, и с тех пор Кейти всякий раз, проходя мимо, останавливалась, чтобы поболтать с ней. Иногда она садилась на ступеньку и смотрела, как старуха работает. И получала особое удовольствие от опасности, которой, как она думала, подвергает себя. Как будто сидишь у раскрытой клетки льва, не зная, когда именно Его Величеству вздумается прыгнуть и съесть тебя.

После этого Кейти воспылала страстью к двум сестрам-близнецам, дочерям немца-ювелира. Они были уже совсем большими, но всегда ходили в одинаковых платьях. Никто не мог отличить одну сестру от другой, так они были похожи. Обе очень плохо говорили по-английски, а поскольку Кейти не знала ни одного слова по-немецки, их общение ограничивалось улыбками да охапками цветов, которые Кейти, перевязав лентой, дарила проходившим мимо сестрам и убегала прочь. Она была слишком застенчива, чтобы выразить свое расположение более определенно. Но близнецам знаки внимания Кейти были очень приятны. Однажды Кловер, стоя у окна, увидела, как они открыли калитку, положили под куст маленький сверток и быстро скрылись. Она, конечно, сразу позвала Кейти, и обе полетели посмотреть, что там в свертке. Там была шляпка — красивая кукольная шляпка из синего шелка, украшенная искусственными цветами. К ней был приколот листок бумаги со словами, написанными непривычной к английскому языку рукой:

«Милым маленьким девочкам, которые так добры, что подарили нам цветы».

Судите сами, понравилось это Кейти и Кловер или нет.

В то время Кейти было шесть лет. Невозможно передать, сколько разных друзей заводила она с тех пор. Среди них были: мусорщик, капитан парохода и кухарка миссис Сойер, очаровательная старушка, которая научила Кейти готовить сладкий крем и бисквит. Среди них была и модистка, хорошенькая и изящная, которую, несмотря на возмущение тети Иззи, Кейти почему-то называла «кузина Эстел». Среди них был и вор из городской тюрьмы. Кейти часто приходила под его окно и говорила голосом, полным сочувствия: «Мне вас так жалко, бедный человек!» Или: «Есть ли у вас маленькие девочки, такие, как я?» У вора была веревка, один конец которой он спускал через окно вниз. Кейти привязывала цветы или фрукты, и вор втаскивал их наверх. Это было так захватывающе интересно, что, когда заключенного перевели в тюрьму штата, Кейти долго горевала. Но через какое-то время она подружилась с Корнелией Пэрхем, очень милой и доброй девочкой, отец которой был торговцем фруктами. Боюсь, что любовь Кейти к сливам и винограду тоже сыграла некоторую роль в этой привязанности. Как восхитительно было приходить вместе с Корнелией в большой магазин ее отца, где специально для них открывали коробки с изюмом или инжиром, а еще — сколько хочешь кататься вверх и вниз на лифте. Но из всех странных привязанностей Кейти самой странной была дружба с миссис Спенсер, о которой упомянула тетя Иззи.

Миссис Спенсер была таинственная леди, которую никто не видел. Ее муж был красивый, но мрачный человек. Он приехал неизвестно откуда и арендовал небольшой дом в Бёрнете. Никто не видел, чтобы он занимался каким-нибудь делом, и почти никогда его не было дома. Говорили, что его жена — инвалид, и удивлялись, как она может справляться одна, если муж постоянно отсутствует.

Кейти, конечно, была слишком мала, чтобы понимать, о чем судачат люди и почему они склонны осуждать мистера Спенсера, но рассказы о постоянно закрытой двери и о леди, которую никто не видел, увлекали ее чрезвычайно. Она любила стоять и смотреть на закрытые окна, сгорая от желания узнать, что же происходит внутри. И однажды она узнала. В этот день она взяла с собой цветы и Викторию, любимую куклу, и смело вошла во двор дома Спенсеров.

Она постучала в дверь, но никто не открыл. Тогда она постучала снова. Опять никакого ответа. Она толкала дверь, тянула ее на себя — все напрасно. Дверь была заперта. Тогда, посадив на плечи Викторию, она завернула за угол дома. Проходя мимо боковой двери, Кейти заметила, что дверь немного приоткрыта. Она постучала и в эту дверь и, так как никто не ответил, вошла и, миновав маленький холл, начала стучаться во все внутренние двери.

Казалось, в доме никого нет. Кейти вошла в кухню. Она была пуста и заброшена. На полу лежала разная посуда; в печи не горел огонь. Гостиная оказалась не многим лучше. Посередине комнаты на полу стояли ботинки мистера Спенсера. На столе — грязные тарелки, на каминной полке — блюдо с обглоданными костями. На всем — толстый слой пыли. Весь дом выглядел так, будто в нем никто не жил, по крайней мере, год.

Кейти пробовала открыть другие двери, но они были заперты. Тогда она поднялась по лестнице. На верхней ступеньке девочка остановилась, сжимая в руках цветы и раздумывая, что же ей делать дальше. И в это время из спальни раздался еле слышный, слабый голос: «Кто там?»

Это был голос миссис Спенсер. Она лежала на кровати, которая находилась в таком беспорядке, будто ее давным-давно не убирали. Комната тоже была неубранной и грязной, как и все остальное в этом доме. Халат и ночной чепчик миссис Спенсер, увы, также не блистали чистотой, но лицо ее было прелестным, и красивые вьющиеся волосы разметались по подушке. По-видимому, она была очень больна, и от всего этого Кейти испытала такую щемящую жалость, какой не испытывала за всю свою недолгую жизнь.

— Кто ты, дитя? — спросила миссис Спенсер.

— Я дочка доктора Карра, — ответила Кейти, подойдя к кровати. — Я принесла вам цветы. — Она положила букет на грязную простыню.

Кейти показалось, что цветы понравились миссис Спенсер. Женщина взяла их и долго вдыхала их аромат, не произнося ни слова.

— Но как ты сюда вошла? — спросила она наконец.

— Дверь была открыта, — нерешительно произнесла Кейти, которая вдруг испугалась собственной смелости. — Все говорят, что вы заболели, и я подумала, вам будет приятно, если я приду навестить вас.

— Ты добрая девочка, — сказала миссис Спенсер и поцеловала ее.

С того дня Кейти стала приходить к миссис Спенсер ежедневно. Иногда женщина была на ногах и ходила, но очень неуверенно. Чаще она лежала в постели, а Кейти сидела около нее. Дом оставался таким же грязным и запущенным, как в первый день, но теперь Кейти каждый день расчесывала волосы больной и обтирала ее лицо полотенцем.

Я думаю, визиты Кейти доставляли радость больной и одинокой женщине. Иногда, когда она чувствовала себя немного лучше, она рассказывала Кейти о том времени, когда сама была маленькой девочкой и жила с отцом и матерью. Но никогда не говорила о мистере Спенсере, и Кейти никогда его не встречала, за исключением одного раза, когда она так испугалась, что несколько дней и близко не подходила к их дому. Наконец Сиси рассказала ей, что видела, как он уезжал на дилижансе с саквояжем в руке. Тогда Кейти отважилась прийти снова. Увидев ее, миссис Спенсер заплакала.

— Я думала, ты больше никогда не придешь, — сказала она.

Кейти была тронута тем, что по ней скучали, и с тех пор не пропустила ни одного дня. Она всегда приносила самые красивые цветы, какие только могла найти, и если кто-то дарил ей персик или гроздь винограда, она прятала лакомство для миссис Спенсер.

Вся эта история весьма беспокоила тетю Иззи, но доктор Карр предпочитал не вмешиваться. Он говорил, что это такой случай, когда взрослые ничего не могут сделать, и если Кейти нравится опекать бедную женщину, он только рад этому. Кейти тоже радовалась; ее визиты были ей приятны не меньше, чем миссис Спенсер. Активная доброта, которую она проявляла к больной леди, сделала ее такой нежной и терпеливой, какой она никогда не была прежде.

Однажды по дороге из школы Кейти, как всегда, подошла к знакомому дому. Толкнула боковую дверь, но та оказалась запертой. Толкнула заднюю — тоже заперта. Плотно закрыты все ставни. Это было странно. Пока она стояла во дворе, в окне соседнего дома показалась голова женщины.

— Бесполезно стучать, — сказала женщина. — Все уехали.

— Куда уехали? — спросила Кейти.

— Кто знает, — ответила соседка. — Хозяин вернулся поздно ночью, а рано утром, перед рассветом, к дверям подъехал фургон, в него погрузили сундук и больную леди, и фургон уехал. С тех пор многие стучались в эту дверь, но ключи у мистера Паджетта, и никто не может войти без его ведома.

Это была правда. Миссис Спенсер уехала, и Кейти никогда больше ее не видела. По городу пошли слухи, что мистер Спенсер был очень плохим человеком: он делал ненастоящие деньги. Фальшивомонетчик — так называли это взрослые. Полиция разыскивала его, чтобы посадить в тюрьму. Вот почему он собрался так быстро и увез свою бедную, больную жену. Тетя Иззи плакала от страха, когда услышала это. Она считала позором, что Кейти навещала семью фальшивомонетчика. Но доктор Карр только смеялся. Он сказал сестре, что микробы преступности не передаются по воздуху, как простуда. Что касается миссис Спенсер, она достойна всякого сожаления. Но тетя Иззи так и не смогла преодолеть своего отвращения. То и дело в состоянии раздражения она вспоминала эту историю, которая случилась так давно, что большинство людей начисто о ней забыли, и даже Фил с Джонни перестали играть в «заключение мистера Спенсера в тюрьму», хотя долгое время эта игра была их любимой.

Кейти всегда было неприятно, когда тетя Иззи плохо отзывалась о ее несчастном больном друге. И сейчас ее глаза наполнились слезами, пока она бежала к воротам, где ее ждала Имоджин Кларк. Она выглядела такой расстроенной, что Имоджин сжала руки и сказала:

— Ах, я понимаю — твоя аристократичная тетя отказала.

Настоящее имя Имоджин было Элизабет. Она была довольно хорошенькой, с нервным, чувственным ртом, блестящими каштановыми волосами, которые обрамляли ее щеки маленькими круглыми завитками. Можно было подумать, что эти завитки приклеены или прикреплены кнопками, потому что они не сдвигались, сколько бы Имоджин ни смеялась или ни трясла головой. Без сомнения, Имоджин была привлекательной девочкой, но она прочла столько романов, что жила будто в выдуманном мире. Это особенно нравилось Кейти, обожавшей всякие истории. Имоджин представлялась ей настоящей героиней романа.

— Нет, это не так, — ответила она, едва удерживаясь от смеха при мысли о том, что тетю Иззи назвали «аристократичной», — она сказала, что очень рада… — но тут Кейти запнулась, и у нее получилось «м-м-м». — Приходи к нам в субботу, дорогая, я так буду счастлива!

— Я тоже! — воскликнула Имоджин, театрально закатив глаза.

С этого дня и до конца недели дети только и говорили о визите Имоджин и о том, как прекрасно они проведут время в ее обществе. В субботу утром, перед завтраком, Кейти и Кловер сидели в саду под аспарагусом и плели красивую беседку из свисавших вниз веток. Внутри беседки были разложены игрушки и пирожки с корицей, которые испекла Дебби. На шее котенка красовался розовый бант, а куклы, включая Пикери, были наряжены в лучшие платья.

Примерно в половине одиннадцатого явилась Имоджин. На ней было платье из голубого шелка с глубоким вырезом и короткими рукавами. Волосы перевиты коралловыми бусами, на ногах — атласные белые туфли, руки — в желтых перчатках. И хотя перчатки и туфли были грязными, а шелк — старый и местами заштопанный, дети, одетые в простую льняную и хлопчатобумажную одежду и белые переднички, были просто потрясены великолепием их гостьи.

— О, Имоджин, ты выглядишь как юная леди из сказки! — сказала простодушная Кейти. В ответ Имоджин вскинула голову и с шелестом расправила свои юбки.

При этом она воображала, что ее манеры не менее прекрасны, чем ее наряд. Она принадлежала к тому типу людей, которые во время визитов ведут себя иначе, чем в обычной обстановке. Это была совсем другая Имоджин. Такой она становилась лишь по воскресеньям и в исключительных случаях. Она двигалась плавно, шепелявила, постоянно смотрела на себя в зеркало и старалась казаться грациозной и совсем взрослой. Когда с ней поздоровалась тетя Иззи, она повела себя так странно, что Кловер не могла удержаться от смеха, и даже Кейти, которая не видела недостатков у тех, кого любила, постаралась поскорее увести Имоджин к себе.

— Пойдем в беседку, — предложила она, обвив рукой обтянутую голубым шелком талию.

— В беседку! — воскликнула Имоджин. — Как это чудесно! — Но, когда они подошли к сплетенным веткам аспарагуса, ее лицо вытянулось. — Что это? Здесь нет ни крыши, ни башенки, ни фонтана! — разочарованно сказала она.

— Конечно, нет, — откликнулась Кловер, пристально глядя на Имоджин, — мы же делали ее своими руками.

— О! — только и сказала Имоджин. Она была явно разочарована. Кейти и Кловер почувствовали себя обиженными, но, если их гостье не понравилась беседка, следовало придумать, чем бы еще ее развлечь.

— Тогда пойдем в мансарду, — сказали они.

Всей гурьбой они пересекли двор. Имоджин старательно выбирала дорогу, изящно ступая в своих белых атласных туфельках. При виде утыканного гвоздями шеста у нее вырвался вопль.

— Нет, мои дорогие, я туда не полезу! — закричала она. — Никогда в жизни!

— Да ты попробуй! Это же очень легко, легче и быть не может, — увещевала Кейти и тут же влезла наверх и спустилась, и так не менее шести раз, демонстрируя, что это на самом деле легко. Но Имоджин была непреклонна.

— Не надо меня уговаривать, — произнесла она трагическим голосом. — Мои нервы не выдержат этого. И потом, мое платье!

— А зачем ты его надела? — спросил Филли. Он был прямодушным ребенком. В это время Джон шепнула Дорри:

— Какая противная девчонка. Давай убежим и будем играть сами.

Один за другим малыши исчезли, оставив Кейти и Кловер самих развлекать свою гостью. Они попробовали занять ее куклами, но Имоджин не интересовалась куклами. Тогда они предложили сесть в тени и читать по очереди стихи — эта игра им очень нравилась. Имоджин призналась, что она обожает поэзию, но не может запомнить ни одного стихотворения. Кончилось тем, что все пошли во фруктовый сад, где Имоджин съела уйму слив и ранних яблок. Теперь она казалась довольной. Но когда больше есть она уже не могла, компанией овладела скука. Наконец Имоджин сказала:

— Вы что, никогда не проводите время в салоне?

— Где? — переспросила Кловер.

— В салоне, — повторила Имоджин.

— Она имеет в виду гостиную! — вскричала Кейти. — Нет, мы не любим там сидеть, только когда тетя Иззи зовет нас к чаю. Знаешь, гостиная у нас темная и тесная. Гораздо приятнее проводить время на воздухе. Ты так не считаешь?

— Да, иногда, — ответила Имоджин неуверенно. — Но сейчас мне бы хотелось посидеть там немного. У меня ужасно разболелась голова под этим палящим солнцем.

Кейти решительно не знала, что теперь делать.

Дети почти никогда не бывали в гостиной, которую тетя Иззи считала чуть ли не святым местом. Все кресла здесь обтянули полотняными чехлами, чтобы уберечь от пыли. Ставни всегда держали закрытыми, чтобы, не дай бог, не влетела муха. И в такую комнату впустить детей в грязных ботинках! С другой стороны, природная деликатность Кейти не позволила ей отказать гостье в просьбе. Кроме того, ее страшила мысль, что Имоджин потом расскажет всем, как Кейти Карр не разрешают находиться в самой лучшей комнате, даже когда к ней приходят гости! С тяжелым сердцем повела она подругу в гостиную, но не посмела открыть ставни, так что комната выглядела совсем темной. Она с трудом разглядела, что Имоджин уселась на софу, а Кловер стала вертеться на табуретке, стоявшей перед фортепьяно. Каждую минуту Кейти боялась, как бы не вошла тетя Иззи. От всего этого пребывание в гостиной стало для нее мучением. «Как славно было бы сейчас нежиться под аспарагусом! — подумала она. — Там мы были бы в полной безопасности».

Имоджин, которой сначала в гостиной понравилось, завела светскую беседу. Говорила она только о себе. Какие только приключения не случались с ней! Все юные леди Бёрнета, вместе взятые, не пережили столько приключений, сколько было их у Имоджин Кларк. Постепенно Кейти и Кловер настолько увлеклись этими рассказами, что уселись на пол у ног рассказчицы и слушали ее, раскрыв рты. Кейти совсем забыла о тете Иззи. Дверь гостиной открылась, но Кейти этого не заметила. Не услышала она и того, как хлопнула входная дверь, когда папа пришел домой обедать.

Доктор Карр, остановившись в холле, чтобы взять сегодняшнюю газету, услышал пронзительный голос, который доносился из гостиной. Он прислушался и услышал следующее:

— О, это было восхитительно, девочки, совершенно удивительно! Я выглядела прелестно — во всем белом, с распущенными волосами. Только одна роза была приколота здесь наверху. Он склонился передо мной и произнес низким, глубоким голосом: — Леди, я разбойник, но я чувствую притягательную силу красоты. Вы свободны!

Доктор немного приоткрыл дверь в гостиную, но увидел лишь неясные очертания нескольких фигур. Зато услышал нетерпеливый возглас Кейти:

— Продолжай! Что было дальше?

— Ради всего святого, кто разрешил детям сидеть в гостиной? — спросил папа тетю Иззи, которую нашел в столовой.

— В гостиной? — вскричала тетя Иззи очень рассерженная. — Никто не разрешал!

Подойдя к двери, она сказала строго:

— Дети, что вы делаете в гостиной? Выходите сейчас же. Я думала, что вы играете в саду.

— У Имоджин болела голова, — пролепетала Кейти. Все трое вышли из гостиной в холл. Кловер и Кейти выглядели испуганно, и даже та, которая очаровала разбойника, совсем пала духом.

— Мне очень жаль, — сказала тетя Иззи тоном вежливым, но явно неприязненным. — Может быть, у вас разлитие желчи. Дать вам камфары или другого лекарства?

— Нет, спасибо, — робко ответила Имоджин. Но потом шепнула Кейти: — Мне кажется, твоя тетя не очень-то любезна. Она похожа на Джакиму, ту ужасную старуху, о которой я вам рассказывала. Она живет у разбойника в пещере и готовит ему еду.

— По-моему, с твоей стороны невежливо говорить мне такое, — резко возразила Кейти, сильно рассердившись на Имоджин.

— Ах, не беспокойся, дорогая, не принимай мои слова близко к сердцу, — ответила Имоджин сладким голосом. — Ты ведь знаешь, мы не выбираем себе родственников.

После всего этого стало ясно, что визит не удался. Папа был очень вежлив с Имоджин за обедом, но зорко наблюдал за ней. Кейти уловила в его глазах насмешливый огонек, который ей не понравился. У папы вообще были очень выразительные глаза. Они видели всё и подчас могли сказать так же много, как его язык. Настроение Кейти упало. Позднее она призналась, что чувствует себя плохо, если за день не пробежится два-три раза вверх по лестнице и обратно, а потом не почитает хотя бы несколько страниц из «Розамунды».

— Ты рада, что она ушла? — шепнула сестре Кловер, когда они стояли рядом в воротах, глядя вслед уходящей по улице Имоджин.

— Кловер, как ты можешь? — возмутилась Кейти. Но при этом крепко обняла сестру, и, думаю, в глубине души она была рада уходу Имоджин.

— Кейти, — заметил папа на следующий день, — ты вошла в комнату точно так же, как твоя новая подруга, мисс Кларк.

— Как это? Не понимаю, что ты имеешь в виду, — ответила Кейти, но сильно покраснела.

— Вот так, — ответил доктор Карр и сделал несколько жеманных шажков по комнате, подняв плечи и согнув руки в локтях. Кейти не смогла удержаться от смеха, так это было забавно и так похоже на Имоджин. Затем папа снова уселся и притянул ее к себе.

— Дорогая моя, — сказал он дочери, — у тебя любящее, нежное сердечко, и я рад этому. Но случается, что человек изливает свою нежность на кого попало. Мне совсем не нравится девочка, которую ты вчера пригласила. Что ты нашла в ней хорошего?

— Вчера она мне тоже не очень понравилась, — неохотно призналась Кейти, — однако в другое время она ведет себя гораздо естественнее, например в школе.

— Рад это слышать, — заметил отец, — а то я готов был подумать, что тебе нравится такая глупая манера поведения. А что это за ерунду она рассказывала про разбойников?

— Это все с ней на самом деле… — начала было Кейти, но, поймав насмешливый взгляд отца, прикусила губу. — Ну, — продолжала она, заливаясь смехом, — наверно, не все, что она рассказывала, произошло в действительности, но это так забавно, папа, даже если она все выдумала. К тому же, Имоджин очень добрая и нравится всем девочкам.

— Выдумки всегда всем нравятся, — сказал папа, — до тех пор, пока рассказчик не пытается заставить вас поверить в них. Тогда это перестает быть приятным и становится слишком похоже на ложь. На твоем месте, Кейти, мне было бы немного стыдно клясться в вечной дружбе такой девочке, как мисс Кларк. Может быть, она и добрая, как ты говоришь, но, поверь мне, через два-три года она не будет тебе казаться столь же милой, как сейчас. Поцелуй меня и беги — там Александр уже подал коляску.

Однажды июльским днем несколько школьниц шли вместе домой. Когда они приблизились к воротам дома доктора Карра, одна из девочек, Мери Фриске, вдруг вскрикнула, увидев красивый букет цветов, лежавший прямо на дороге.

— Ой, — вскричала она, — посмотрите, кто-то бросил на дорогу цветы! Я их возьму себе.

Она наклонилась и хотела поднять букет, но как только ее пальцы коснулись стеблей, букетик, как живой, начал двигаться. Мери хотела его схватить, но букет прибавил скорость и исчез под воротами. С той стороны изгороди кто-то захихикал.

— Вы видели? — завизжала испуганная Мери. — Цветы сами убежали.

— Чепуха! — возразила Кейти. — Это наши несносные дети. — Открыв ворота, она позвала: — Джон! Дорри! Ну-ка покажитесь.

Но ответа не последовало, и никого не было видно. Букет лежал на дорожке, и, подняв его, Кейти показала девочкам конец длинной черной нитки, привязанной к стеблям цветов.

— Это любимая шутка Джонни, — объяснила Кейти. — Они с Дорри постоянно привязывают нитки к букетам и кладут их на дорогу, чтобы дразнить людей. Возьми их, Мери, если они тебе нравятся. Хотя, на мой взгляд, Джонни не умеет красиво составлять букеты.

— Как прекрасно, что начались каникулы! — воскликнула одна из старших девочек. — Где вы проведете лето? Мы собираемся на море.

— Папа сказал, что возьмет меня и Сьюзи на Ниагару, — сказала Мери.

— Я поеду к тете, — сказала Эллис Блер. — Она живет в очень красивом месте. Там есть пруд, а Том, мой кузен, обещал научить меня грести. А ты, Кейти, что будешь делать летом?

— Не знаю. Буду играть и весело проводить время, — ответила Кейти, подбросив в воздух ранец и снова поймав его на лету. Но ее подружкам такое времяпрепровождение не показалось заманчивым, и они посмотрели на Кейти с жалостью. И она вдруг поняла, что тоже хотела бы куда-нибудь поехать на каникулы.

— Может быть, и нас папа повезет куда-нибудь, — сказала она Кловер, шагая рядом с ней по усыпанной гравием дорожке. — Других везут же.

— Он слишком занят, — ответила Кловер. — Но мне кажется, что другим и вполовину не будет так весело на каникулах, как нам. Элен Робинс говорит, что отдала бы миллион долларов, чтобы иметь возможность играть с такими славными братьями и сестрами, как наши. И знаешь, Мери и Сьюзи очень плохо дома, хотя они и ездят летом по разным местам. У миссис Фриске тяжелый характер, она всегда говорит «нет». У девочек нет никакой свободы. Я бы не хотела так жить.

— Я тоже, — сказала Кейти, приободрившись от умных слов сестренки. — Ах, разве это не счастье — знать, что завтра не надо идти в школу? Каникулы — это прекрасно! — Она снова подбросила ранец, но ловить не стала, и он с треском шлепнулся на землю.

— Послушай, ты сломала свою грифельную доску, — сказала Кловер.

— Ну и пусть, она мне не понадобится восемь недель, — смеясь, щебетала Кейти, пока они взбегали на крыльцо.

Распахнув входную дверь, они помчались вверх по лестнице с криком: «Ура! Ура! Каникулы начались. Тетя Иззи, каникулы начались!» И внезапно остановились как вкопанные. В коридоре верхнего этажа царила суматоха. Из комнаты для гостей доносились глухие шлепки: из ковров и мягкой мебели выбивали пыль. Столы и кресла стояли перевернутые вверх ногами, а раскладная кровать, казалось, собралась на прогулку и стояла у лестницы, будто вот-вот начнет спускаться.

— Странно, — промолвила Кейти, стараясь обойти всю эту мебель. — Что здесь происходит? Тетя Иззи, кто к нам приезжает? Почему из Синей комнаты вынесли всю мебель?

— О Боже! Это вы? — воскликнула тетя Иззи, которая выглядела разгоряченной и взволнованной. — Дети, не стойте тут и не задавайте вопросов, — у меня нет времени на них отвечать. Кейти, оставь в покое кровать, иначе ты вдвинешь ее в стену. — Кейти нетерпеливо переступила с ноги на ногу. — Осторожнее, ты оставила грязный след на газете. Какое же ты неловкое дитя! Спускайтесь обе вниз и приходите только после чая. До тех пор я буду занята здесь.

— Скажите, кто приезжает, и мы сразу уйдем, — хором попросили девочки.

— К нам прибывает с визитом ваша кузина Элен, — бросила на ходу тетя Иззи и исчезла в Синей комнате.

Вот это новость так новость! Кейти и Кловер в большом волнении кубарем слетели с лестницы и после небольшого совещания полезли на мансарду, чтобы там спокойно и не спеша все обсудить. Кузина Элен приезжает, вот это да! Произведенный эффект был не меньше, чем если бы королева Виктория в золотой короне и во всем облачении выразила желание приехать к ним на чай. Или, если обратиться к художественной литературе, Робинзон Крузо, например, или Эми Герберт приехали к ним со своими сундуками и выразили желание погостить недельку. В воображении детей кузина Элен была так же притягательна и нереальна, как героиня волшебной сказки: Золушка, или Синяя Птица, или Красная Шапочка. Возможно, на детей оказало влияние чтение книг из воскресной школы, но кузина Элен представлялась им олицетворением всех достоинств.

Никто из них никогда ее не видел. Филли был уверен, что у нее нет ног, потому что она никогда не выходила из дома и все время лежала на софе. Но остальные знали: это оттого, что кузина Элен больна. Папа навещал ее два раза в год и любил рассказывать, какая она милая и терпеливая и в какой прелестной комнате живет. Кейти и Кловер так долго играли в кузину Элен, что теперь не столько радовались, сколько боялись ее визита.

— Как ты думаешь, нам придется все время петь для нее песнопения? — спросила Кловер.

— Ну, нет, не все время, — ответила Кейти. — Мне кажется, она устанет и захочет вздремнуть после обеда. А потом, конечно, будет долго читать Библию. Ой, послушай, ведь нам придется вести себя тихо. Интересно, она к нам надолго?

— Как тебе кажется, на кого она похожа? — продолжала Кловер.

— Думаю, на «Люси» миссис Шервуд: голубые глаза, вьющиеся волосы и длинный прямой нос. Наверно, она постоянно держит руки так (Кейти показала, как Элен, по ее мнению, сжимает руки) и носит красивые пеньюары с оборками, а на софе лежит совершенно неподвижно и никогда не улыбается, потому что ее взгляд выражает терпение. Нам надо убрать наши книги из холла, Кловер, и все время, пока она будет жить у нас, ходить наверх в одних чулках, чтобы не шуметь.

— Не очень-то приятно, — заметила Кловер, хотя ее серьезное личико просветлело при мысли о том, что в их пении будут перерывы.

Время до прибытия кузины, то есть до середины следующего дня, тянулось долго. Тетя Иззи сильно волновалась и бесконечно указывала детям, как им следует себя вести. Они должны были делать «это» и «то», и не делать ничего другого. В конце концов Дорри объявил, что лучше бы кузине Элен остаться дома. Кловер и Элси, которые в глубине души мечтали о том же, с радостью узнали, что она заедет к ним по дороге на воды и пробудет только четыре дня.

Наконец, пробило пять. Все сидели на ступеньках крыльца в ожидании кареты. И вот карета подъехала. Папа вышел вперед и знаком дал понять детям, чтобы держались позади него. Затем он помог выйти хорошенькой молодой женщине, которая, как сказала им тетя Иззи, была сиделкой при Элен, и только потом очень бережно взял на руки кузину Элен и внес ее в дом.

— А вот и птенчики! — послышался приятный веселый голос, и это были первые слова, услышанные детьми от нее. — Посадите меня куда-нибудь, дядя. Я так хочу с ними познакомиться!

Папа посадил Элен на софу в холле. Сиделка подложила подушку, и, когда больную удобно устроили, папа подозвал детей.

— Кузина Элен хочет познакомиться с вами, — сказал он.

— И очень хочу, — произнес все тот же ясный голос. — О, это Кейти? Как хорошо, что она такая высокая! А это Кловер, — она поцеловала Кловер. — А это, конечно, милая маленькая Элси. Вы такие милые! Как будто я уже давно вас знаю. — И она обняла их всех сразу не из вежливости и не только как родственница, а так, будто любила их всю жизнь.

Что-то было такое в лице и манерах кузины, что дети сразу почувствовали себя свободно. Даже Филли, который вначале отвернулся, заложив руки за спину, теперь, пристально поглядев минуту на гостью, подбежал к ней за своей долей поцелуев.

Тем не менее Кейти почувствовала разочарование. Кузина Элен была не похожа на Люси из книги миссис Шервуд. У нее были не прямой, а слегка вздернутый носик, прямые каштановые волосы, смуглая кожа и светлые глаза, в которых, когда она говорила или смеялась, плясали веселые искорки. Лицо худое, но не болезненное. Она не складывала руки на груди, и на лице ее отражалось не столько терпение, сколько полное довольство и радость жизни. И одета она была не в «пеньюар с оборками», а в красивый дорожный костюм свободного покроя и приятного серого цвета с розовым шарфиком вокруг шеи. На руке — кольцо и браслет. На голове — круглая шляпка, украшенная серым пером. Все представления Кейти об «инвалиде с отрешенным лицом», как говорится, обрели крылья и улетели. Однако чем дольше она смотрела на кузину, тем больше та ей нравилась, настолько оказалась милее персоны, которую они с Кловер себе вообразили.

— Она выглядит совсем как все остальные люди, — прошептала Сиси, которая тоже пришла взглянуть на гостью.

— Да-а, — ответила Кейти с сомнением, — только в сто раз милее.

Вскоре папа перенес Элен наверх. Дети было двинулись следом, но папа сказал, что гостья устала и нуждается в отдыхе. Они пошли в сад поиграть до чая.

— Позволь мне отнести наверх ужин! — вскричала Кейти, когда они уже сидели за чайным столом и тетя Иззи поставила еду для Элен на поднос. И какую вкусную еду! Жареный, золотистого цвета, цыпленок, малина со взбитыми сливками и чай в красивой бело-розовой китайской чашке. А какой белоснежной салфеткой накрыла тетя Иззи поднос!

— Ни за что, — ответила она Кейти. — Ты все уронишь.

Но в глазах Кейти была такая горячая мольба, что доктор Карр сказал:

— Ничего, разреши ей, Иззи. Мне нравится, когда девочки делают что-нибудь полезное.

И Кейти, гордясь порученным ей делом, взяла поднос и осторожно понесла его через холл. На столе стояла ваза с цветами. Кейти остановилась, озаренная новой мыслью. Она поставила поднос, вынула из вазы одну розу и положила ее на салфетку около блюдца с ярко-красными ягодами. Это было так красиво, что Кейти радостно улыбнулась.

— Почему ты остановилась? — спросила из столовой тетя Иззи. — Будь осторожна, Кейти. Лучше бы Бриджет взяла поднос.

— Ой, нет, нет! — запротестовала Кейти. — Я уже почти наверху.

И она быстро пошла наверх. И зачем она поспешила?! Уже почти у двери Синей комнаты она нечаянно зацепилась за шнурок своего ботинка, который, как всегда, был развязан и свисал вниз, сделала неверный шаг, споткнулась и схватилась за ручку двери, чтобы не упасть. Дверь открылась, и Кейти с подносом, сливками, малиной, розой и всем остальным рухнула на ковер.

— Я знала, что так будет! — закричала снизу тетя Иззи.

Кейти никогда не забудет, с какой добротой отнеслась к ней кузина Элен после такого конфуза. Она лежала в постели и, конечно, сильно испугалась внезапного грохота от падения Кейти с подносом. Однако быстро пришла в себя и самым нежным образом утешила несчастную Кейти, а потом весело смеялась над случившимся. Даже тетя Иззи почти не ругала Кейти. Разбитые тарелки убрали и вычистили ковер, да так быстро, что тетя Иззи едва успела приготовить другой поднос — еще красивее, чем прежний.

— Пожалуйста, пускай Кейти принесет мне его! — попросила Элен своим мелодичным голосом. — Я уверена, что на этот раз все будет в порядке. И, Кейти, прошу положить опять розу на салфетку. Ведь это ты придумала?

И Кейти была осторожна. И на этот раз донесла поднос в целости и сохранности, бережно поставила его на маленький столик у кровати, села и стала смотреть, как ужинает кузина Элен, и в сердце ее росла любовь. Мы всегда благодарны людям, если они помогли нам вновь обрести самоуважение.

Элен ела мало, хотя и приговаривала, что все очень вкусно. Кейти заметила, что она очень устала.

— Теперь, — сказала Элен, окончив ужин, — взбей, пожалуйста, подушку. Так. А теперь подвинь немного вторую подушку. Мне кажется, я скоро засну. Спасибо, теперь совсем хорошо. Кейти, дорогая, да ты прирожденная сиделка. Поцелуй меня. Спокойной ночи! Завтра мы поговорим по душам.

Кейти спустилась вниз счастливая.

— Кузина Элен — замечательная, — сказала она Кловер. — И на ней была очень красивая ночная рубашка, с кружевами и оборками. Совсем как в книжке.

— Разве это хорошо — думать о нарядах, если ты больна? — спросила Сиси.

— Кузина Элен не может сделать ничего нехорошего, — ответила Кейти.

— Я сказала маме, что она носит кольцо и браслет, и мама предположила, что ваша кузина — суетная персона, — парировала Сиси, поджав губы.

Кейти и Кловер очень расстроило такое мнение. Они вспомнили об этом, когда укладывались спать.

— Я спрошу об этом завтра Элен, — сказала Кейти.

На следующее утро дети встали рано. Они были так рады каникулам! Если бы пришлось идти в школу, они не повидали бы кузину, потому что та просыпалась поздно. С нетерпением ожидая ее пробуждения, они то и дело бегали наверх, чтобы послушать у двери, не раздастся ли какой-нибудь звук из комнаты. В конце концов тетя Иззи запретила им эту беготню. Кейти, конечно, возмутил такой приказ, но она утешилась тем, что пошла в сад и сорвала самые красивые цветы. Она решила преподнести их кузине Элен.

Когда тетя Иззи разрешила ей наконец пойти наверх, Элен лежала на диване, тщательно одетая. На ней было синее муслиновое платье с синими лентами, а также изящные, золотистого цвета домашние туфельки, украшенные розетками. Диван был повернут к свету. На нем лежала красивая диванная подушка, которую Кейти раньше никогда не видела. Тут и там красовались и другие изящные предметы, от которых комната приобрела совсем другой вид. Дом в руках тети Иззи всегда был аккуратным, но красивым он не был. Дети очень чутки на такие перемены, и Кейти сразу увидела, что Синяя комната преобразилась.

Кузина Элен была бледна и казалась усталой, но глаза ее по-прежнему излучали свет. Ей очень понравились цветы, которые Кейти застенчиво ей преподнесла.

— Какие чудесные! — сказала она. — Надо скорее поставить их в воду. Кейти, милая, принеси, пожалуйста, ту вазочку, которая стоит на бюро, и поставь ее на стул около меня. Но сначала налей в нее воды.

— Какая прелесть! — вскричала Кейти, взяв вазочку, стоявшую на позолоченной подставке. — Она ваша, кузина Элен?

— Да, это моя любимая ваза. Дома она стоит на маленьком столике у моей кровати. Я подумала, что если в санатории, на водах, она будет со мной, я смогу чувствовать себя немного ближе к дому. Поэтому и взяла ее с собой. Но почему ты так удивилась, Кейти? Тебе кажется странным, что я, путешествуя, беру с собой любимые вещи?

— Нет, — ответила задумчиво Кейти, — я только подумала… Кузина Элен, а это хорошо — иметь красивые вещи, если вы больны?

Элен искренно рассмеялась.

— Откуда у тебя эти сомнения? — спросила она.

— Когда Сиси услышала от меня, какая у вас красивая ночная рубашка, она сказала — это «суетно».

Элен засмеялась снова.

— Знаешь, что я об этом думаю, — сказала она. — Красивые вещи не более «суетны», чем уродливые, если только обладание ими не делает нас самодовольными или равнодушными к другим. А болезнь особенно тяжела тем, что постоянно испытываемая человеком боль постепенно делает его неприятным самому себе и окружающим его людям. Думаю, вряд ли кому из инвалидов удается избежать этого. А когда у человека постоянно болит спина, или голова, или что-то другое, — прибавила она с улыбкой, — едва ли его сделают самодовольным оборки на ночной рубашке или ленты на платье.

И она принялась ставить по одному цветы в вазу, дотрагиваясь до них так нежно, будто любила каждый в отдельности.

— Что за странный шум! — вдруг воскликнула Элен, прервав свое занятие.

Шум и вправду был странным, какое-то пыхтенье или сопение, будто морж или тюлень прогуливались по коридору. Кейти открыла дверь. Боже! У двери топтались Джон и Дорри с красными от натуги физиономиями. Сплющив носы, они пытались всунуть их в замочную скважину, чтобы как-нибудь разглядеть, проснулась ли кузина Элен и можно ли ее навестить.

— Впусти их скорее! — вскричала кузина Элен со своего дивана.

Они вошли, а за ними — Кловер и Элси. Какое прекрасное утро провели они с кузиной! Она замечательно рассказывала сказки и придумывала спокойные игры, в которые можно было играть около ее дивана. Тетя Иззи, заглянув к ним около одиннадцати, нашла их такими увлеченными, какими редко видела прежде. Мало того, ее тоже втянули в общую игру. Такого еще не бывало! Вообразите тетю Иззи, которая сидит на полу с тремя веточками, воткнутыми в волосы, и напевает приятным голосом: «Я — благородная и весьма благовоспитанная леди». Дети были в таком восторге от спектакля, что перестали следить за игрой и начисто забыли о множестве указаний, которые получали от тети Иззи. Кловер отныне была уверена, что тетя Иззи — волшебница, и даже папа, когда пришел домой обедать, сказал почти то же самое.

— И как это вам удается, Элен? — изумился он, когда открыл дверь и увидел веселую компанию: дети во главе с тетей Иззи сидели кружком на ковре. Волосы тети Иззи выбились из прически и свисали вниз, а Филли беспрестанно кружился вокруг нее, умирая со смеху. Однако кузина Элен сказала, что ничего для такого веселья не делала, тем не менее вскоре папа тоже сидел на полу и играл столь же увлеченно, как и все остальные.

— Я должен положить этому конец, — вскричал папа, когда увидел, что дети просто изнемогли от смеха. Волосы у всех были намотаны на бумажные трубочки, отчего их головы походили на спины дикобразов. — Вы замучаете кузину Элен. Все, бегите отсюда и не подходите к этой двери раньше четырех. Слышите, птенчики? Бегом, быстро!

Дети выпорхнули из комнаты, как стайка птичек, — все, кроме Кейти.

— Папочка, я буду сидеть тихо-тихо! — взмолилась она. — Разреши мне остаться до обеда!

— Разрешите ей, — попросила Элен, и папа, конечно, согласился.

Кейти сидела на полу, держа кузину за руку, и слушала ее беседу с папой. Она ничего не знала ни о вещах, ни о людях, о которых они говорили, но все равно ей было интересно.

— Как Алекс? — спросил доктор Карр.

— Теперь уже вполне хорошо, — отвечала Элен, глядя на него своим ясным взглядом. — Он переутомился весной, и мы немного беспокоились, но Эмма убедила его взять двухнедельный отпуск, и он вернулся совсем здоровым.

— Вы их часто видите?

— Почти каждый день. А маленькая Элен приходит ежедневно. Вы знаете, я даю ей уроки.

— Она такая же хорошенькая, как раньше?

— О, да — еще лучше, мне кажется! Она очаровательное маленькое существо. Видеть ее постоянно — одна из самых больших радостей моей жизни. Алекс уверяет, что она немного похожа на меня в детстве. Но такой комплимент я не могу принять.

Доктор Карр замолчал и нежно поцеловал кузину Элен.

— Милое мое дитя, — только и сказал он. Но что-то в его тоне вызвало любопытство Кейти.

— Папа, — спросила она после обеда, — кто это Алекс, о котором вы говорили с кузиной?

— Почему тебя это интересует, Кейти?

— Не знаю. Но у кузины было такое лицо… И ты поцеловал ее… Я подумала, что за этим кроется что-то интересное.

— Ты права, дитя мое, — сказал доктор Карр, притянув Кейти и усадив себе на колени. — Я думал рассказать тебе об этом, потому что ты уже достаточно большая, чтобы понять, как это прекрасно, не болтая и не задавая лишних вопросов. Алекс — так зовут человека, за которого давным-давно, еще когда была здоровой и сильной, Элен собиралась выйти замуж.

— И почему же не вышла? — вскричала Кейти.

— Она стала жертвой несчастного случая, — продолжал доктор Карр. — Долгое время все думали, что она умрет. Но она стала поправляться. Доктора сказали, что она может прожить много лет, но будет беспомощной калекой, навсегда прикованной к своему дивану. Алекс ужасно горевал, когда узнал об этом. Он хотел несмотря ни на что жениться на кузине Элен и ухаживать за ней, и всегда о ней заботиться. Но она не согласилась. Она разорвала помолвку, сказав ему, что надеется, он когда-нибудь полюбит другую девушку и женится на ней. Так и получилось со временем, и теперь Алекс и его жена живут по соседству с Элен. Они ее лучшие друзья и свою маленькую дочку назвали в честь нее. Все свои планы они обсуждают с Элен, и в целом свете нет никого для них ближе, чем она.

— Но кузине, наверно, больно, когда она видит, что они любят друг друга и радуются жизни, а она не может двигаться? — спросила Кейти.

— Не думаю, — ответил доктор Карр, — потому что Элен — ангел; она любит людей больше, чем себя. Я очень рад, что она гостит у нас. Она — образец для всех нас, Кейти. Я был бы счастлив, если бы мои дочки брали с нее пример.

«Как это, должно быть, ужасно — быть всегда больной, — подумала Кейти после ухода отца. — Если бы я не могла встать с постели целую неделю — я бы умерла, наверняка умерла бы».

Бедняжка Кейти! Как почти всем молодым людям, ей казалось, что нет ничего легче, чем умереть, если с тобой случится беда!

Рассказ папы об Элен сделал кузину вдвое интереснее в глазах Кейти. Это было почти невероятно — находиться в одном доме с героиней любовной истории, такой печальной и прекрасной.

В тот день игры детей часто прерывались: каждые несколько минут кто-нибудь из них бегал посмотреть, скоро ли пробьет четыре. Когда часы наконец пробили, все шестеро галопом ринулись наверх.

— А теперь мы будем рассказывать сказки, — сказала кузина Элен.

И все стали рассказывать сказки, но самые лучшие, конечно, рассказала Элен. Одна из них была о грабителе. Слушая ее, дети чувствовали, как по спине бежали мурашки ужаса, смешанного с захватывающим интересом. У всех, кроме Филли. Он был так взволнован, что внезапно стал очень воинственным.

— Я не боюсь грабителей, — объявил он, подпрыгивая на своих толстеньких ножках. — Если они придут, я разрублю каждого пополам мечом, который мне подарил папа. На две, потом на три, на пять и на одиннадцать частей. Вот увидите!

Однако вечером, когда малышей увели спать, а Кейти и Кловер еще сидели в Синей комнате, из детской послышался жалобный вой. Кловер побежала посмотреть, что случилось. Боже! Это плакал Фил. Он сидел в кроватке и взывал о помощи.

— Под моей кроватью грабители! — рыдал он. — Много-много грабителей.

— Что ты, Филли, — сказала Кловер, заглянув под кровать, чтобы успокоить его. — Там никого нет.

— Говорю тебе, они там, — настаивал Фил, прижавшись к ней. — Я слышал. Они жевали мою резинку.

— Бедный малыш, — воскликнула Элен, когда Кловер, успокоив братишку, вернулась и рассказала о его страхе. — Это реакция на сказку о грабителях. Но у нее такой хороший конец, я и не думала, что кто-то испугается.

После столь насыщенного дня тете Иззи бесполезно было запрещать детям бегать в Синюю комнату. Все равно что велеть мухам держаться подальше от сахарницы. Так или иначе, они оказывались около кузины Элен. Когда бы тетя Иззи ни шла к ней, она была уверена, что все шестеро уже там, возле ее дивана. И в конце концов Элен попросила тетушку не мешать им.

— У нас только два-три дня, чтобы побыть вместе, — сказала она. — Разрешите им приходить, когда захочется. Меня это нисколько не утомляет.

Маленькая Элси воспылала к новому другу страстной любовью. У кузины был зоркий глаз. Она заметила тоску в лице Элси и проявляла к ней особенную доброту и нежность. Такое предпочтение вызвало ревность у Кейти. Она не хотела делить свою кузину с кем бы то ни было.

Когда наступил последний вечер и дети пришли в Синюю комнату пить чай, кузина Элен открыла коробку, которую открывала только в исключительных случаях.

— Это Прощальная Коробка, — сказала она. Сядьте все рядышком, и, когда я спрячу руки за спину, каждый по очереди выберет себе подарок.

Все уселись рядком.

— В какой руке, правой или левой? — спрашивала Элен и доставала из-под подушки какую-нибудь красивую вещицу для каждого из них. Первой оказалась вазочка, точно такая же, как ее собственная, которая так понравилась Кейти.

— Ах, какая чудесная! Какая красивая! — воскликнула она. — Я буду беречь ее всю жизнь до последнего вздоха.

— Если так, это будет единственная вещь, которую ты не сломаешь в первую же неделю, — заметила тетя Иззи.

Следующим оказался красивый, пурпурного цвета кошелек для Кловер. Это было как раз то, что она хотела, потому что недавно потеряла свое портмоне.

За кошельком появился изящный медальон на бархатной ленточке, который кузина надела на шею Элси.

— В нем прядь моих волос, — сказала она. — В чем дело, Элси, дорогая? Не плачь, пожалуйста!

— О, вы такая краси-ивая и такая до-обрая! — рыдала Элси. — И вы уезжа-аете.

Дорри получил коробку с домино, а Джон — колечко на палец. Для Филли была приготовлена книжка «История кота-грабителя».

— Она будет напоминать тебе о ночи, когда залезли воры и сжевали твою жвачку, — сказала кузина Элен с лукавой улыбкой. Все засмеялись, а Фил — громче всех.

Никто не был забыт. Папа получил записную книжку, а тетя Иззи — набор фигурок из слоновой кости. Даже Сиси получила подарок — «Книгу о благородных поступках», с разными историями о мальчиках и девочках, которые совершили смелые и добрые дела. Сиси была так рада подарку, что в первую минуту не могла говорить.

— Благодарю вас, кузина Элен! — произнесла она наконец. Элен не была кузиной Сиси, но она и дети Карр привыкли считать всех родственников общими, так же как и добрые дела, которые они совершали вместе.

Настал день грустного расставания. Все дети стояли в воротах и махали носовыми платками вслед уезжавшей карете. Когда она скрылась из виду, Кейти убежала, чтобы немножко поплакать в одиночестве.

«Папа сказал, он хочет, чтобы мы все были похожи на Элен, — думала она, вытирая глаза. — Я буду стараться, но старайся я хоть тысячу лет, и вполовину не смогу быть такой хорошей, как она. Но я буду учить уроки, держать свои вещи в порядке, буду добра к маленьким. Боже мой, если бы тетя Иззи была такой, как кузина Элен, как легко было бы стать лучше! Ничего, я буду думать о ней все время и начну прямо завтра».

«Прямо завтра и начну», — думала Кейти, засыпая тем вечером. Как часто все мы так поступаем! И как жаль, что когда наступает утро и «завтра» превращается в «сегодня», мы подчас просыпаемся совсем в другом настроении. Опять становимся беззаботными, и нетерпеливыми, и вовсе не склонными выполнять серьезные обязательства, взятые на себя вчера.

Иногда кажется, что на свете существуют зловредные маленькие бесенята, которых кто-то держит на привязи, пока светит солнце. Но стоит нам заснуть, они прокрадываются в наши спальни, чтобы соблазнять нас и смущать наш дух. Иначе почему, ложась в кровать добрыми и покладистыми, мы просыпаемся злыми и раздражительными? Так случилось и с Кейти. Ее мысли перед сном были полны благих намерений стать отныне почти ангелом и стараться изо всех сил во всем походить на кузину Элен. А утром она проснулась не в духе, беспокойная и непредсказуемая, как медведь! Старая Мери сказала, что она встала не с той ноги. Хотелось бы, кстати, чтобы кто-нибудь объяснил, с какой же ноги надо вставать. Как прекрасны были бы наши самочувствие и поведение!

Всем известно, что если мы проснулись в плохом настроении, день сулит все возможные неприятности, чтобы оно стало еще хуже. Первое, что случилось с Кейти, — она разбила ту очаровательную вазочку, которую накануне подарила ей Элен.

Вазочка с букетиком мелких красных роз стояла на бюро. У бюро была откидная стеклянная крышка. Когда Кейти расчесывала волосы, крышка слегка отклонилась. В другое время Кейти не придала бы этому значения. Но, будучи с самого утра не в настроении, рассердилась и сильно толкнула крышку, чтобы она встала на место. От толчка бюро качнулось — раздался звон разбитого стекла. Обернувшись, Кейти увидела рассыпанные по полу розы и осколки любимой вазочки.

Кейти села на ковер и заплакала так же громко и неутешно, как вчера плакал Фил. Тетя Иззи услышала ее вопли и вошла в комнату.

— Мне очень жаль, — сказала она, осторожно собирая куски стекла, — но именно этого я и ожидала. Ты так неосторожна, Кейти. А теперь что ж сидеть и плакать, как маленькая. Встань и иди одеваться, а то опоздаешь к завтраку.

— Что случилось? — спросил папа, когда Кейти садилась за стол: он заметил, что у дочери красные глаза.

— Я разбила мою вазочку, — ответила Кейти уныло.

— С твоей стороны было крайне неосторожно поставить ее на такое опасное место, — опять начала читать нотацию тетя. — Ты могла бы сообразить, что крышка может качнуться и ваза упадет. — И, увидев большую слезу в тарелке Кейти, прибавила:

— Право, Кейти, ты уже слишком большая, чтобы вести себя, как малыши. Даже Дорри постыдился бы. Держи себя в руках!

Этот выговор не исправил настроения Кейти. Она доедала свой завтрак в угрюмом молчании.

— Что вы собираетесь делать сегодня? — спросил доктор Карр, надеясь хоть немного приободрить дочку.

— Качаться на качелях! — хором ответили Джон и Дорри. — Александр обещал смастерить нам качели под навесом.

— Нет, не сегодня, — вмешалась тетя Иззи скучным голосом. — Качели будут готовы только завтра. И запомните: качаться будете не раньше, чем я разрешу.

Это было неправильно со стороны тети Иззи — говорить сейчас неприятные вещи. Она могла сказать об этом позже. Дело в том, что Александр, прилаживая качели, сломал одну из скобок, которыми они крепились к крыше. Он собирался сегодня же смастерить другую, а пока предупредил мисс Карр, чтобы никто не лез на качели, потому что это небезопасно. Она могла бы объяснить все это детям, но тетя Иззи считала, что дети должны повиноваться старшим без объяснений.

И Джон, и Элси, и Дорри — все надули губы, услышав этот приказ. Элси утешилась первой.

— Ну и пусть, — сказала она. — Я сяду писать письмо кузине Элен. Мне надо кое-фто ей сказать. (Элси до сих пор не всегда выговаривала буквы правильно.)

— Это о чем же? — спросила Кловер.

— Кое о фем, — ответила Элси, с таинственным видом покачав головой. — Никто из вас не должен ничего знать, она сама так сказала. Это секрет, мой и ее.

— Не верю, чтобы кузина так сказала, — сердито возразила Кейти. — Не станет она доверять секреты такой маленькой глупышке, как ты.

— Нет, станет, — обиженно ответила Элси. — Она сказала, что мне можно доверять секреты, как большой. И еще она сказала, что я — ее любимица. Вот так, Кейти Карр!

— Прекратите спорить, — одернула их тетя Иззи. — Кейти, верхний ящик твоего бюро в ужасном беспорядке. Я ничего подобного никогда не видела. Прежде чем идти играть, ступай наверх и разложи все вещи по местам. Дети, сегодня вы должны играть в тени. Слишком жарко, чтобы бегать на солнце. Элси, сходи на кухню и скажи Дебби, что мне надо с ней поговорить.

— Хорошо, — сказала важно Элси, — а потом я вернусь и сяду писать письмо кузине Элен.

Кейти, еле передвигая ноги, поплелась наверх. День был жарким и душным. От слез у нее немного болела голова, веки были тяжелыми, резало глаза. Все казалось скучным и ненавистным. Она подумала, что нехорошо со стороны тети Иззи заставлять ее работать в каникулы, и потянула ручку верхнего ящика бюро, который открылся с противным скрипом.

Надо признать, что мисс Иззи была права. Содержимое ящика не могло выглядеть хуже, чем сейчас. Будто кто-то мешал в ящике палкой, приготовляя адскую смесь, в которой было все, начиная от промокашки и кончая сургучом и бездымным порохом. Были там еще и книги, и коробки с красками, исчерканные листы бумаги, графитовые карандаши и щетки. Чулки были обмотаны вокруг мешочков с носовыми платками, лентами и льняными воротничками. Кружевные манжеты потеряли форму, придавленные лежавшими сверху более тяжелыми предметами. Наверху этой кучи валялись пустые бумажные коробочки. Сокровища, которые когда-то в них хранились, давно высыпались на дно ящика и исчезли из виду под всей этой массой нужных и ненужных предметов.

Понадобилось много времени и терпения, чтобы привести в порядок весь этот хаос. Но Кейти знала, что тетя Иззи скоро придет и проверит, поэтому не смела уйти, не закончив работу. Когда все было сделано, она почувствовала себя очень усталой. Спускаясь вниз, она встретилась на лестнице с Элси, которая поднималась с грифельной доской в руке. Увидев Кейти, она спрятала доску за спину.

— Тебе нельзя читать, — сказала она. — Это мое письмо кузине Элен. Никто, кроме меня, не знает нашей с ней тайны. Письмо уже написано, и я иду на почту, чтобы отправить его. Смотри, вот и марка приклеена. — И она приоткрыла уголок доски, уверенная, что к ней приклеена марка.

— Ты гусенок, — нетерпеливо произнесла Кейти. — Нельзя отправлять доску. Дай ее мне, я перепишу твое письмо на бумагу, а папа даст тебе конверт.

— Нет, нет, — вскричала Элси, вцепившись в доску, — не трогай. Ты увидишь, что я написала, а кузина не велела никому рассказывать. Это наш с ней секрет. Отдай доску сейчас же! Я напишу кузине Элен, какая ты плохая девочка, и она не будет тебя любить ни вот столько.

— Бери, бери свою глупую доску! — воскликнула Кейти, с досадой толкнув сестренку. Элси поскользнулась, вскрикнула, ухватилась было за перила, но, потеряв равновесие, выпустила их и, покатившись с лестницы, с глухим стуком упала на пол.

Удар не был очень сильным, Элси пересчитала только шесть ступенек из двенадцати, но шуму было много: Элси заорала так, будто ее убивают. На шум прибежали тетя Иззи и Мери.

— Кейти… толкнула… меня, — рыдала Элси. — Она велела мне рассказать мой секрет, а я не захотела. Она плохая, скверная!

— Кейти Карр, неужели тебе не стыдно? — спросила тетя Иззи. — Вымещать свое плохое настроение на младшей сестре! Думаю, кузина Элен удивилась бы, узнав об этом. Полно, Элси! Перестань плакать, дорогая. Сейчас мы с тобой пойдем наверх, и я приложу арнику к твоим ушибам, а Кейти больше не будет тебя обижать.

И они пошли наверх. Кейти, оставшись одна, чувствовала себя ужасно: раскаяние, раздражение и досада обуревали ее. Все казалось мрачным и безнадежным. Она, конечно, не собиралась причинять Элси боль и раскаивалась в том, что толкнула ее. Но намек тети Иззи на то, что кузина Элен узнает о ее поступке, рассердил ее, и она никому, даже самой себе не призналась бы в своем раскаянии.

— А мне все равно! — прошептала она, сдерживая слезы. — Элси просто плакса. А тетя Иззи всегда на ее стороне. Ведь я правильно сказала маленькой глупышке, что нельзя посылать по почте тяжелую доску!

Она вышла во двор и, проходя мимо навеса, увидела новые качели.

«Как это похоже на тетю Иззи, — подумала она, — запретить нам качаться на качелях, пока она не разрешит. Наверно, думает, что сейчас слишком жарко. А я не буду ее слушаться!»

И села на качели. Они оказались первоклассными, с удобным деревянным сидением и толстыми новыми канатами. Высота сидения позволяла легко садиться. Александр был большим мастером в изготовлении качелей, а деревянный навес — лучшим для них местом.

Под навесом было много места и крыша у него была очень высокая. Досок там было мало, и все они лежали по краям, оставляя большое пространство посередине. Здесь было прохладно и темновато, а когда качаешься на качелях, чувствуешь легкий ветерок. Он обдувал волосы Кейти и навевал дремоту и покой. Странные видения проносились в ее голове сквозь эту дремоту. Качаясь туда-сюда, как маятник больших часов, она, как ей казалось, становилась все больше и больше и то взлетала вверх, то опускалась вниз, каждый раз слегка касаясь ногой пола. Вот она уже вровень с высокой аркой двери. Вот почти касается поперечной балки над дверью и через маленькое окошко видит голубей, которые сидят и чистят перышки на карнизе крыши коровника, и белые облака, плывущие по синему небу. Качели, на которых она качалась раньше, не взлетали так высоко. Ей казалось, что она летит, и она наклонялась вперед и назад все сильнее и сильнее, стараясь взлететь все выше и выше, и уже при взлете касалась крыши носками туфель.

Вдруг на самой верхней точке ее полета раздался оглушительный треск. Качели сильно завертелись и выбросили Кейти с сиденья. Она схватилась за канат, но не сумела удержать его и стала падать — ниже — ниже — ниже. Затем все погрузилось в темноту, — она потеряла сознание.

Когда Кейти открыла глаза, она поняла, что лежит в столовой на диване. На коленях около нее с бледным, испуганным лицом стоит Кловер, а тетя Иззи кладет что-то влажное и прохладное на ее лоб.

— Что случилось? — спросила Кейти слабым голосом.

— Она жива, жива! — и Кловер, зарыдав, обвила руками ее шею.

— Тише, дорогая, — голос тети Иззи звучал необычно нежно.

— Ты упала с большой высоты, Кейти. Разве ты не помнишь?

— Упала? Ах, да, качели закрутились, — сказала Кейти, с трудом припоминая. — Что случилось, тетя Иззи? Лопнул канат? Я ничего не помню.

— Нет, Кейти, не канат. Из крыши вырвало крюк. Он был ненадежный — видимо, в нем была трещина. Ты помнишь, я просила вас не качаться на качелях сегодня? Или ты забыла?

— Нет, тетя Иззи — я не забыла, я… — тут Кейти не выдержала, закрыла глаза, и крупные слезы потекли у нее по щекам.

— Не плачь, — прошептала Кловер и сама заплакала. — Пожалуйста, не плачь. Тетя Иззи не будет ругать тебя. — Но Кейти была слишком слаба и не могла унять дрожь и слезы.

— Я пойду наверх и лягу в постель.

Но когда она попыталась встать с дивана, все поплыло перед глазами, и она снова упала на подушку.

— Я не могу встать, — задыхаясь, сказала Кейти, не на шутку испуганная.

— Боюсь, ты растянула где-нибудь связки или вывихнула сустав, — сказала тетя Иззи, сама не в силах скрыть испуг. — Тебе лучше лежать тихо, дорогая, и не двигаться. А, вот и доктор! Я очень рада.

И она пошла навстречу доктору. Это был не папа, а доктор Олсоп, их сосед.

— Я так рада, что вы смогли прийти, — сказала тетя Иззи. — Моего брата нет в городе, он вернется только завтра, а одна из наших девочек сильно расшиблась.

Доктор Олсоп сел около дивана и пощупал у Кейти пульс. Потом стал ощупывать все тело.

— Можешь шевелить этой ногой? — спросил он.

Кейти слабо кивнула.

— А этой?

Кивок был утвердительный, но еще слабее.

— Так больно? — спросил доктор Олсоп и увидел, что лицо девочки исказилось от боли.

— Да, немного, — ответила Кейти, с трудом сдерживаясь, чтобы не закричать.

— Боль в спине, да? Отдается вверху или внизу? — Доктор несколько минут простукивал позвоночник Кейти, заставляя ее невольно вздрагивать от боли.

— Похоже, она повредила спину, — сказал он наконец, — но пока нельзя установить, что именно. Это может быть вывих, смещение или просто растяжение, — прибавил он, заметив ужас в глазах Кейти. — Ее надо перенести наверх, мисс Карр, как можно скорее раздеть и уложить в постель. Я выпишу мазь, чтобы растирать ей спину.

Доктор Олсоп достал бланк и стал писать.

— Мне надо лежать в постели? — спросила Кейти. — Как долго, доктор?

— Это зависит от того, как пойдет выздоровление, — ответил доктор. — Надеюсь, недолго. Может быть, только несколько дней.

— Несколько дней! — повторила Кейти в отчаянии.

После ухода доктора тетя Иззи и Дебби осторожно подняли Кейти и медленно понесли ее вверх по лестнице. Это было нелегко, потому что каждое движение причиняло ей боль. Больше всего ее огорчало ощущение своей полной беспомощности. Все время, пока ее раздевали и укладывали в постель, она не переставала плакать. Все было так ужасно и необычно. «Если бы папа был здесь», — подумала она. Но доктор Карр поехал в одну из деревень навестить тяжелобольного и не мог вернуться раньше следующего дня.

Как долго тянулся этот день! Тетя Иззи прислала обед, но Кейти не могла есть. Во рту пересохло, губы запеклись, страшно болела голова. Солнце переместилось и залило комнату, стало очень жарко. У окна жужжали мухи и страшно изводили больную, садясь на ее лицо. Маленькие иголочки боли пробегали вверх и вниз по спине. Она лежала с закрытыми глазами — яркий дневной свет причинял боль — и самые мрачные мысли проносились в ее голове.

«Если и вправду какой-нибудь позвонок сместился, мне придется пролежать здесь целую неделю, — говорила она себе. — О, Господи, я не вынесу этого! Каникулы длятся только восемь недель, а у меня были такие чудесные планы! Откуда у людей берется терпение, когда они вынуждены, как кузина Элен, лежать без движения? Ей стало бы жаль меня, если бы она узнала. Неужели она уехала только вчера? Мне кажется, что прошел год. И зачем только я влезла на эти отвратительные качели?!»

И Кейти стала представлять, что было бы, если бы она не ослушалась тетю Иззи и не села бы на качели, и как они с Кловер отправились бы в «Райские кущи», и как весело провели бы время в прохладной тени деревьев. Чем больше подобных мыслей проносилось в ее мозгу, тем горячее становилась голова и тем неудобнее было лежать.

Внезапно она почувствовала, что слепящий солнечный свет из окна стал мягче и что ее овевает свежий ветерок. Она подняла отяжелевшие веки: шторы были опущены, а около ее кровати сидела Элси, махая над ней веером из пальмовых листьев.

— Я не разбудила тебя, Кейти? — спросила она робко.

Кейти испуганно посмотрела на сестренку.

— Не пугайся, — сказала Элси, — я не хотела волновать тебя. Нам с Джонни так жалко, что ты заболела. — У нее задрожали губки. — И мы решили вести себя очень тихо и не хлопать дверью в детскую и не шуметь на лестнице, пока ты не выздоровеешь… Я принесла тебе что-то очень хорошее — половину от меня, а половину — от Джонни. Смотри! — И Элси торжествующе показала на стул, который подвинула поближе к кровати. На нем были разложены подарки: оловянный чайный сервиз; коробка со стеклянной крышкой, разрисованной цветами; кукла с подвижными суставами рук и ног; переносная грифельная доска и, наконец, — два новых грифельных карандаша!

— Это все твое, навсегда, — сказала великодушная Элси. — Ты можешь еще взять Пикери, если хочешь. Только он слишком большой, и, я боюсь, не будет ли ему одиноко без Джонни? Тебе нравятся наши подарки, Кейти? Правда, они замечательные?

Кейти показалось, что ей в голову засунули кусок горящего угля, когда она взглянула на сокровища, разложенные на стуле, а затем на личико Элси, которое светилось нежностью и радостью от принесенной жертвы. Она попыталась что-то сказать, но вместо этого начала плакать, чем очень испугала Элси.

— Ты так сильно ушиблась? — спросила она, тоже заплакав от сочувствия и нежности.

— Нет, я плачу не поэтому, — рыдала Кейти. — Я была так груба с тобой сегодня утром, Элси, и толкнула тебя. О, прости, прости меня!

— Что ты, у меня все прошло, — сказала Элси, искренне удивленная. — Тетя Иззи налила немного лекарства из бутылки на платок и приложила к моей шишке. И шишки скоро не стало. Хочешь, я пойду и попрошу ее, чтобы она и тебе сделала примочку? Я быстро. — И она кинулась к двери.

— Нет! — вскрикнула Кейти. — Не уходи, Элси. Лучше подойди и поцелуй меня.

Элси повернулась, будто сомневаясь, что эти слова могут относиться к ней. Кейти раскрыла объятия. Старшая и младшая сестры обнялись так крепко, что сердца их сблизились, как никогда прежде.

— Я тебя больше всех люблю, девочка моя, — шептала Кейти, крепко прижимая к себе Элси. — Я была несправедлива к тебе. Это больше не повторится. Ты будешь играть вместе с Кловер, Сиси и со мной, сколько захочешь. И будем писать друг другу записки и прятать их в разных местах, и еще что-нибудь придумаем.

— Милая, милая! — шептала Элси в порыве нежности, сотрясаясь от рыданий. — Какая ты хорошая, Кейти! Я люблю тебя даже больше, чем кузину Элен и папу. И… — она жаждала отблагодарить Кейти за ее доброту: — я расскажу тебе мой секрет, если ты этого очень хочешь. Я думаю, кузина Элен разрешила бы мне.

— Нет, — сказала Кейти, — не надо. Лучше посиди около меня и помаши еще веером.

— Нет! — настаивала Элси. Решив поделиться с Кейти своим драгоценным секретом, она уже не могла остановиться. — Кузина Элен дала мне полдоллара и попросила передать Дебби и поблагодарить за вкусные кушанья. И я это сделала, и Дебби сказала, что ей очень приятно. И я написала кузине Элен письмо, и рассказала, что Дебби очень рада ее подарку. Вот в чем мой секрет! Разве это не чудесно? Только ты не должна никому говорить об этом никогда в жизни!

— Нет, — сказала Кейти, слабо улыбнувшись. — Никому не скажу.

Весь остаток дня Элси просидела около кровати Кейти, обмахивая ее веером из пальмовых листьев, отгоняя мух и не пуская других детей, когда они заглядывали в дверь.

— Ты вправду хочешь, чтобы я сидела возле тебя? — часто спрашивала она и торжествующе улыбалась, когда Кейти говорила: «Да!» Однако мне кажется, что «да» Кейти было только полуправдой: вид бедной, маленькой, все простившей девочки, которую она так зло обижала, доставлял ей больше боли, чем радости.

«Я всегда буду доброй к ней, когда выздоровлю», — думала она, с трудом ворочаясь с боку на бок.

Той ночью тетя Иззи спала в комнате Кейти. Девочка металась в лихорадке. Когда на следующее утро приехал доктор Карр, он нашел дочь лежащей в жару после бессонной ночи, с широко открытыми глазами, в которых были тревога и боль.

— Папа, — вскричала Кейти, увидев его, — неужели мне придется пролежать так целую неделю?

— Дорогая моя, боюсь, что да, — ответил отец с очень серьезным и озабоченным лицом.

— Боже, Боже! — рыдала Кейти. — Как я это вынесу?

Если бы в тот первый день каникул кто-нибудь сказал Кейти, что к концу недели она все еще будет лежать в постели и испытывать постоянную боль, и никто не будет знать, когда она сможет встать, я думаю, это могло бы ее убить. По натуре она была так активна и неугомонна, что лежать неподвижно ей было просто невыносимо. А лежать с постоянной болью в спине — еще хуже. Каждый день она с дрожанием верхней губы спрашивала папу: «А сегодня мне можно будет спуститься вниз?» И когда отец отрицательно качал головой, губа начинала дрожать еще сильнее и глаза наполнялись слезами. Если она пыталась встать, боль усиливалась настолько, что бедняжка рада была снова упасть на мягкие подушки и перины, на которых было все-таки не так больно.

Потом настало время, когда она уже не спрашивала, можно ли встать. Время, когда непрерывная острая, сильнейшая боль, какой раньше она и представить себе не могла, полностью овладела ею. Время, когда ночи и дни смешались, а тетя Иззи, казалось, вообще не ложилась в кровать. Время, когда папа почти не выходил из ее комнаты, а другие доктора приходили и стояли над ней, ощупывая ее спину и переговариваясь тихим шепотом. Это было похоже на долгий, кошмарный сон, которому не было конца, как ни старалась она проснуться. Время от времени Кейти приподнималась немного и слышала разные звуки: Кловер или Элси стояли перед ее дверью и тихо плакали или тетя Иззи ходила на цыпочках по комнате. Потом звуки стихали; она погружалась в темноту, в которой не было ничего, кроме боли, и только сон мог помочь ей хоть ненадолго забыть о боли и потому казался великим счастьем.

Спешу миновать в моей повести это время — слишком тяжело думать о том, какие страдания пришлось пережить нашей славной, милой Кейти. Но постепенно, день за днем, боль становилась тише, а сон — спокойнее. В одно прекрасное утро Кейти проснулась и поняла, что, как и раньше, стала замечать все, что происходит вокруг. Ей снова захотелось задавать вопросы.

— Давно я болею? — спросила она тем утром.

— Вчера минуло четыре недели, — ответил папа.

— Четыре недели! — повторила Кейти. — Не думала, что так долго. Я была тяжело больна, папа?

— Очень тяжело, девочка моя. Но теперь тебе гораздо лучше.

— Что я повредила, когда упала с качелей? — спросила Кейти, необычайно возбужденная.

— Не уверен, что ты поймешь, дорогая.

— Постарайся, чтобы я поняла, папа!

— Хорошо. Знаешь ли ты, что у нас вдоль спины проходит целая череда косточек, которая называется позвоночником?

— Я думала, что это название болезни, — ответила Кейти. — Кловер сказала, что кузина Элен страдает позвоночником.

— Нет, позвоночник — это собрание костей. Он состоит из ряда маленьких косточек — позвонков. В середине каждого позвонка — отверстие, и через все отверстия внутри позвоночника проходит пучок нервов, который называется «спинной мозг». А, как ты знаешь, благодаря нервам мы чувствуем. Спинной мозг для безопасности обернут мягкой тканью, которая называется «мозговой оболочкой». Когда ты упала с качелей, ты ушибла один из позвонков и повредила оболочку внутри него. Нерв воспалился и вызвал боль в спине. Поняла?

— Немножко, — ответила Кейти. Она поняла не все, но слишком устала, чтобы еще задавать вопросы. Немного отдохнув, она спросила: — А теперь воспаление прошло, папа? Можно мне встать и спуститься вниз?

— Боюсь, что еще нет, — ответил доктор Карр, стараясь говорить бодро.

Больше Кейти вопросов не задавала. Миновала еще неделя, потом другая. Боль в спине почти прошла, возвращаясь время от времени всего на несколько минут. Кейти могла теперь спокойно спать, есть и садиться в постели, не чувствуя головокружения. Но руки и ноги, раньше такие подвижные, стали тяжелыми и слабыми. Без посторонней помощи она не могла ни ходить, ни даже стоять.

— Мои ноги такие тяжелые, — сказала Кейти однажды утром, — будто это ноги принца из сказок «Тысячи и одной ночи», превращенные в черный мрамор. Почему это, папа? Скоро они станут нормальными?

— Не скоро, — ответил доктор Карр. Про себя он подумал: «Бедная девочка, наверно, лучше сказать ей правду». И произнес вслух: — Дорогая, тебе надо приготовиться к тому, что ты останешься в постели надолго.

— Как надолго? — спросила испуганно Кейти. — Больше месяца?

— Не могу сказать точно, — отвечал отец. — Доктора думают, да и я тоже, что травма позвоночника такого рода, что постепенно ты ее перерастешь, ведь ты молода и сильна. Но все-таки лежать придется долго — месяцы, может быть, дольше. Единственные средства при такой травме — время и терпение. Это тяжело, дорогая, — продолжал он, потому что Кейти горько разрыдалась, — но время и терпение в конце концов помогут тебе. Не надо терять надежды. Думай о бедной кузине Элен, которая провела долгие годы без малейшей надежды!

— Ах, папа, — задыхаясь, шептала Кейти между всхлипами, — разве это не ужасно: несколько минут на качелях привели к таким тяжелым последствиям. Всего несколько минут!

— Да, всего несколько минут, — печально повторил доктор Карр. — И еще такая мелочь, как непослушание. Ведь тетя Иззи запретила вам тогда качаться на качелях. Маленький гвоздик выпал из «подковы послушания», Кейти.

Годы спустя Кейти рассказывала, что самыми длинными в ее жизни были шесть недель, которые протекли после того разговора с папой. Теперь, когда она знала, что нечего и рассчитывать на скорое выздоровление, дни тянулись неимоверно долго. Каждый казался еще скучнее и отвратительнее, чем предыдущий. Ею овладела апатия; ничто ее не интересовало. Тетя Иззи принесла книги, рукоделие, но ей не хотелось ни читать, ни вышивать. Ничто не занимало ее. Кловер и Сиси приходили посидеть с сестрой, но, слушая рассказы о том, как они играли и что делали, она начинала плакать так горько, что тетя Иззи попросила их приходить пореже. Девочки очень жалели Кейти, но комната была такой мрачной, а Кейти — такой раздраженной, что им и самим не очень хотелось приходить к ней. В те дни Кейти пожелала, чтобы тетя Иззи плотно закрыла ставни, и лежала в темноте, думая о том, как она несчастна и какой жалкой будет отныне вся ее жизнь. Все были очень терпеливы и добры к ней, но она слишком погрузилась в свое горе, чтобы замечать это. Тетя Иззи беспрестанно бегала по лестнице вверх и вниз. Целый день она была на ногах, стараясь хоть чем-нибудь порадовать Кейти, но девочка холодно говорила «спасибо», не замечая усталого лица тети Иззи. Все это тяжелое время Кейти не проявляла никакой благодарности за все, что для нее делали.

Но как ни плохо было днем, ночами ей было еще хуже. Тетя Иззи засыпала, а Кейти лежала с открытыми глазами, одолеваемая долгими, безнадежными приступами рыданий. Она думала о своих прежних планах на будущее, о делах, которые собиралась совершить, когда станет взрослой. «А теперь я никогда и ничего не сделаю, только буду лежать здесь. Папа говорит, я скоро стану здоровой, но это неправда, я знаю, что не буду здоровой никогда. Но даже если мне когда-нибудь станет лучше, все равно я буду слабой. Другие вырастут и обгонят меня во всем, и мне будет горько и обидно. О, Боже! Боже! Как все ужасно!»

Первым событием, которое утешило Кейти в ее горе, было письмо от кузины Элен, которое папа принес однажды утром и вручил тете Иззи.

— Элен пишет, что на этой неделе едет домой, — сказала тетя Иззи. Стоя у окна, она читала письмо. — Мне очень жаль, но она, наверно, права, что решила не останавливаться у нас. Двое больных в доме одновременно — это слишком тяжело. Мне хватает и одной Кейти.

— Тетя Иззи! — воскликнула Кейти. — Пусть кузина остановится у нас хоть на день! Уговорите ее! Я так хочу ее видеть! Пожалуйста! Пожалуйста, папа! — Она почти плакала.

— О, конечно, дорогая, если ты так сильно хочешь этого, — ответил доктор Карр. — Тете Иззи, конечно, будет трудно, но она так добра, что навярняка согласится, раз тебе это доставит большое удовольствие. Не правда ли, Иззи? — И он умоляюще посмотрел на сестру.

— Ну, конечно, я постараюсь! — сказала мисс Иззи самоотверженно. Кейти так обрадовалась, что первый раз в жизни по собственному желанию обвила руками шею тети Иззи и поцеловала ее.

— Спасибо, милая тетушка! — сказала она.

Тетя Иззи была счастлива. Под ее суетливыми манерами скрывалось доброе сердце, только Кейти до своей болезни не понимала этого.

Всю следующую неделю Кейти сгорала от нетерпения. Наконец кузина Элен приехала. На этот раз Кейти не стояла на ступеньках, приветствуя ее, но через какое-то время папа принес Элен на руках в комнату Кейти и посадил в большое кресло около кровати.

— Как здесь темно! — воскликнула Элен после того, как они поцеловались и обменялись несколькими фразами. — Я совсем не вижу твоего лица. У тебя болят глаза, если света больше?

— Нет, — отвечала Кейти, — глаза не болят, но я не люблю, когда в комнату светит солнце. Я от этого хуже себя чувствую. Приоткрой ставни, Кловер.

Кловер выполнила просьбу.

— Теперь хоть что-то видно, — сказала кузина.

И она увидела ребенка с несчастным, горестным выражением лица. Лицо Кейти стало худым, вокруг глаз от частых слез образовались красные круги. Тетя Иззи уже дважды в то утро расчесывала ей волосы, но Кейти нетерпеливо запускала в них пальцы, и теперь они торчали над головой, как неухоженный куст. На ней была ситцевая ночная рубашка, чистая, конечно, но какого-то уродливого фасона. Комната, хотя и опрятная, тоже выглядела некрасиво из-за стульев, составленных вдоль стен, и множества бутылок с лекарствами на каминной полке.

— Разве это не отвратительно? — вздохнула Кейти, заметив, что Элен оглядывает комнату. — Мне здесь все противно. Но теперь стало лучше, потому что вы приехали. Ах, кузина, это было такое ужасное, ужасное время!

— Я знаю, — сказала кузина с глубоким сочувствием. — Я знаю все, что с тобой случилось, Кейти, и мне тебя очень, очень жаль. Это тяжелое испытание, дорогая моя девочка.

— Но как вам удается переносить все? — заплакала Кейти. — Как вы можете быть такой милой, красивой и терпеливой, когда вам всегда больно и ничего нельзя исправить, и вы не можете ходить и даже стоять? — Ее голос потонул в рыданиях.

Кузина Элен некоторое время ничего не отвечала, только гладила Кейти по голове.

— Кейти, — произнесла она наконец. — Папа разве не говорил тебе? Он думает, что ты скоро поправишься.

— Да, — ответила Кейти, — говорил. Но, может быть, это случится совсем не скоро. Я хотела сделать так много разных дел. А теперь я не могу делать вообще ничего!

— О каких делах ты говоришь?

— Учиться и помогать людям, и стать знаменитой. Я хотела учить детей. Мама просила меня заботиться о них, и я собиралась как раз начать. А теперь я не могу ходить в школу и учиться не могу. И даже если я когда-нибудь поправлюсь, к тому времени дети уже вырастут и я им не буду нужна.

— А зачем ждать, пока ты поправишься? — спросила, улыбаясь, Элен.

— Но что я могу сделать, лежа здесь, в постели?

— Очень многое. Сказать тебе, Кейти, то, что я сказала бы себе самой, будь я на твоем месте?

— Да, конечно, прошу вас! — удивленно вскричала Кейти.

— Я сказала бы себе следующее: Кейти Карр, ты хотела ходить в школу и учиться, чтобы стать умной и полезной людям. Теперь у тебя есть такая возможность. Бог поможет тебе посещать Его школу, где он учит людей многим прекрасным вещам. Возможно, ты будешь посещать эту школу один семестр, а может быть, — три или четыре. Но сколько бы ни продлилась эта новая учеба, ты не должна упустить этот шанс, поскольку его дал тебе Он.

— Но что это за школа? — спросила Кейти. — Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Она называется школой Боли, — ответила Элен со своей самой очаровательной улыбкой. — Уроки проходят здесь, в твоей комнате. Правила в этой школе суровы, но прилежные ученики, которые всегда следуют этим правилам, через какое-то время начинают понимать, что становятся лучше и добрее. Уроки в этой школе нелегкие, но чем дольше ты учишься, тем интереснее они становятся.

— А что это за уроки? — спросила Кейти, которой становилось все интереснее слушать кузину, будто та рассказывала ей сказку.

— Ну, во-первых, урок Терпения. Он один из самых трудных. Какое-то время ты ничего не сможешь усвоить. Но каждая часть урока, которую ты выучишь, поможет легче усвоить следующую часть. Потом идет урок Бодрости. А потом — такой урок: Делать все как можно лучше.

— Иногда бывает нечего делать — ни лучше, ни хуже, — заметила Кейти уныло.

— Всегда найдется что делать! Каждое дело можно делать двумя путями. Ты этого раньше не знала? Один путь — спокойный и мирный. Если ты выбираешь этот путь, то делать дело становится легко и приятно. Но если ты делаешь свое дело грубо, кое-как, то и дело становится трудным. Есть люди, которые всегда выбирают второй, неприятный путь.

— А тетя Иззи — это «дело»? — спросила Кейти. Кузина Элен была рада услышать ее смех.

— Да, тетя Иззи — конечно, тоже дело, потому что в отношениях с ней надо стараться найти путь мирный и дружелюбный, и тогда она выберет такой же. И дети, в известном смысле, тоже «дела»; все они выбирают разные пути. Ты ведь знаешь, люди все разные, в отличие, скажем, от цветочных горшков. Мы должны чутко относиться к людям, с которыми общаемся, понимать их состояние, прежде чем вступать с ними в контакт. Это очень интересно. Я советую именно так поступать с людьми, которые тебя окружают. И, если ты будешь стараться понять других, ты научишься помогать людям.

— Если бы я только смогла, — вздохнула Кейти. — А чему еще учат в этой школе, кузина?

— Там есть еще урок Оптимизма, Надежды на Будущее. В этом классе очень много учителей. Первый — это Солнце. Оно стоит за окном целый день и ждет возможности проскользнуть в комнату и порадовать своего ученика. Это самый лучший учитель, Кейти, и я на твоем месте не закрывала бы от него ставни. Каждое утро, просыпаясь, я бы прежде всего говорила себе: «Я обязательно поправлюсь, так сказал папа. Может быть, это случится завтра. И если сегодня — последний день моей болезни, я хочу провести его красиво и сделать свою комнату красивой и уютной, чтобы каждый, кто увидит ее, вспоминал бы о ней с удовольствием». Есть еще один урок, Кейти, — урок Опрятности. Ты знаешь, что комнату надо содержать в порядке. Больной человек должен быть всегда свежим и благоуханным, как роза.

— Но это так трудно, — запротестовала Кейти. — Вы не представляете, как мне тяжело быть всегда милой и аккуратной. Вы не такая беспокойная, как я. Вы — прирожденная аккуратность.

— Ты так думаешь? — спросила кузина. — Ладно, Кейти, мы не будем больше обсуждать это. Лучше, если хочешь, я расскажу тебе сказку о девушке, которую я когда-то знала и которая отнюдь не была прирожденной аккуратностью.

— Да-да, расскажите! — Кейти пришла в восторг. Элен уже сделала ее здоровее. Взгляд стал веселее, исчезла появившаяся во время болезни апатия.

— Эта девушка была еще совсем молода, — продолжала кузина. — Сильная и активная, она любила бегать, прыгать, качаться на качелях и делать еще много всяких веселых вещей. Но однажды произошел несчастный случай. Ей сказали, что всю оставшуюся жизнь ей придется лежать на спине и терпеть боль, и никогда она не сможет ни ходить, ни заниматься интересными делами, которые она так любила.

— Это про вас и про меня, — прошептала Кейти, сжав руку кузины.

— Скорее, про меня, чем про тебя, потому что мы все надеемся, что ты скоро поправишься. Та девушка вначале не думала о том, что ей сказали врачи: ей было так больно, что она готовилась к скорой смерти. Но когда ей стало лучше, она задумалась о долгой жизни, которую ей предстояло прожить, более страшной, чем мучившая ее боль. Несчастье сломило ее; все ей стало безразлично. У нее не было тети Иззи, и скоро ее комната приобрела ужасный вид. В ней был полный беспорядок, везде разбросаны вещи, грязные ложки и пузырьки из-под лекарств, и все это — под слоем пыли. Ставни она не открывала, волосы не расчесывала. Все вместе являло собой ужасное зрелище.

— У этой девушки был любимый старый отец, — продолжала Элен. — Он приходил каждый день и сидел у ее постели. Однажды утром он сказал ей:

«Дочь моя, боюсь, тебе придется долго жить в этой комнате. Я прошу тебя сделать одну вещь ради меня».

«О чем ты просишь?» — спросила она, удивленная тем, что еще может удовлетворить чью-то просьбу.

«Я прошу, чтобы ты выбросила все эти пузырьки и сделала бы свою комнату красивой, чтобы мне было приятно приходить сюда и оставаться с тобой. Ведь я провожу здесь так много времени. Мне не нравится, что тут пыльно и темно. Мне нравятся цветы на столе и солнечный свет в окне. Сделаешь это ради меня?»

«Да», — ответила девушка, но тяжелый вздох выдал ее страх перед предстоящими переменами.

«И еще одна просьба, — продолжал отец. — Я хочу, чтобы ты выглядела красивой. Нельзя ли отделать твои халаты и ночные рубашки оборками, чтобы они стали более изящными и похожими на платья? Больная женщина, да еще неопрятная производит отталкивающее впечатление. Окажи мне услугу, пошли за красивым вещами, стань снова привлекательной. Не могу видеть, как моя Элен превращается в неряху».

— Элен! — воскликнула Кейти, широко открыв глаза. — Вы это рассказали про себя?

— Да, — ответила кузина, улыбаясь. — Это была я, хотя мне и не хотелось признаться в этом так скоро. Когда отец ушел, я попросила принести зеркало. Какое разочарование испытала я, Кейти! Мои волосы были похожи на мышиную нору, и я так часто морщилась от боли, что на лбу появились морщинки, как у старухи.

Кейти пристально разглядывала гладкий разлет бровей Элен, ее блестящие волосы.

— Не могу поверить в это, — сказала она наконец. — Ваши волосы никогда не могли быть спутанными.

— И все же были, и во много раз хуже, чем теперь твои. Но взгляд в зеркало помог мне. Я задумалась о том, как эгоистично вела себя, и мне захотелось стать лучше. Теперь, когда боль возвращалась, я лежала и пальцами разглаживала лоб, старалась, чтобы мое лицо не выдало страданий. Вскоре морщины разгладились, и, хотя сейчас я намного старше, чем тогда, морщин на моем лице нет.

Поначалу мне даже думать неприятно было о том, чтобы сделать мою комнату и себя красивыми, но постепенно это вошло в привычку и стало нетрудно. А вознаграждением мне была радость, которую получил от этого мой отец. Он гордился дочерью, когда она была здорова и подвижна, но, мне думается, что больной дочерью, прикованной к постели, он гордился еще сильнее. Моя комната стала для него любимым местом отдыха, и он проводил в ней так много времени, что и поныне комната и все ее убранство напоминают мне о нем.

Когда кузина Элен замолчала, глаза ее наполнились слезами. Но взгляд Кейти был полон света и энергии. Казалось, вместе с чувством удивления ей стало легче оттого, что кузина не всегда была таким совершенством, как сейчас.

— Вы думаете, я смогу сделать все так, как вы рассказали? — спросила она.

— Что сделать? Расчесать волосы? — Элен улыбалась.

— Нет, не только! Быть милой, и терпеливой, и приятной людям. Вы знаете, что я имею в виду.

— Я уверена — сможешь, если постараешься.

— А что бы вы сделали прежде всего? — спросила Кейти. Теперь, когда ею завладела новая идея, ей не терпелось начать претворять ее в жизнь.

— Ну, прежде всего я бы открыла ставни. Комната сразу станет выглядеть лучше. Ты принимаешь все лекарства, которые тут стоят?

— Нет, только из одной большой бутылки с синей этикеткой.

— Тогда попроси тетю Иззи убрать остальные. А я скажу Кловер, чтобы она каждый день ставила тебе на стол букет свежих цветов. Кстати, где твоя белая вазочка?

— Ее нет — я разбила ее на следующий день после вашего отъезда, и в тот же день упала с качелей, — сказала Кейти горестно.

— Ничего, моя девочка, смотри на жизнь веселее. Я знаю дерево, на котором растут такие вазочки, и у тебя скоро будет другая. Потом, когда комната станет нарядной, я на твоем месте взяла бы учебники и повторяла пройденное пару часов каждое утро.

— Ой! — вскричала Кейти, сделав недовольную гримаску.

Кузина Элен улыбнулась:

— Я понимаю, тебе будет скучно снова и снова повторять географию и арифметические действия. Но, мне кажется, что преодоление вскоре начнет приносить тебе радость. А если ты не будешь повторять пройденное, очень скоро начнешь все забывать, и это повредит твоей учебе. Ученье подобно работе в саду — ничто не дается само собой. Каждый цветок, который расцветает в саду, — это плод твоего труда, и чем больше ты будешь за ними ухаживать, тем больше будешь их ценить.

— Что ж, — вздохнула Кейти, — я попробую, хотя это очень скучно — учиться в полном одиночестве. Что еще надо делать?

В эту минуту дверь скрипнула. В щель робко просунулась голова Элси.

— Беги отсюда, Элси. Мы беседуем с кузиной. Не мешай нам.

Тон Кейти не был злым, но лицо Элси омрачилось. Она выглядела разочарованной. Однако ничего не сказала, закрыла дверь и убежала.

Элен молча наблюдала эту сцену. Несколько минут она сидела задумавшись.

— Кейти, — сказала она наконец, — ты говорила, что одна из потерь, которую принесла твоя болезнь, — невозможность полноценно общаться с детьми и быть полезной им. Я думаю, ты неправа.

— Неужели? — удивилась Кейти.

— Ты можешь быть им полезной и, мне кажется, даже больше, чем когда ты была здоровой и носилась по дому и саду, как метеор. Ты и сейчас можешь делать с ними все что захочешь.

— Я не очень хорошо понимаю, что вы имеете в виду, — печально ответила Кейти. — Ведь я почти никогда не знаю, где они сейчас находятся и чем заняты. И не могу пойти и посмотреть, вы же знаете.

— Но ты можешь сделать свою комнату такой уютной, что они сами будут прибегать к тебе! Видишь ли, у лежачего больного есть одно преимущество: он всегда на месте. Каждый, кто хочет проведать его, может сделать это. А если близкие к тому же любят его, он становится сердцем всего дома.

— Дай почувствовать детям, что каждый может прийти в твою комнату, если он устал, счастлив или огорчен, или жалеет о чем-нибудь. Ведь тут живет Кейти, которая всегда примет их с любовью, — и дело сделано. Запомни: мы никого не исправим нравоучениями, но если мы живем жизнью других, помогая немного тут, немного там, — тогда люди становятся лучше. И если наша собственная жизнь на какое-то время замирает, вот как твоя теперь, самое время принять участие в жизни других людей, ведь это нелегко сделать, когда мы кружимся в водовороте и суете собственных дел. Но я вовсе не хотела читать тебе проповеди. Боюсь, ты устала.

— Нет, нисколько, — возразила Кейти, крепко сжав руку кузины. — Вы даже не представляете, насколько лучше я себя чувствую. Ах, кузина, я буду стараться жить, как вы учите!

— Не думай, что это будет легко, — предупредила Элен. — Тебя могут мучить головная боль, или раздражительность, или беспричинное волнение, и тебе не захочется думать ни о ком, кроме самой себя. А может случиться и так, что придут Кловер и все остальные, вот как Элси забежала сегодня, а ты будешь занята каким-нибудь делом и воспримешь их приход как помеху. Однако ты должна помнить, что, проявив нетерпение или раздражительность, огорчишь их и отдалишь от себя. Сейчас они так жалеют тебя, что простят любую холодность. Но скоро привыкнут к твоей болезни, и, если ты не сохранишь их дружбу, отвыкнут от тебя и вырастут чужими.

В этот момент в комнату вошел доктор Карр.

— Ой, папа, ты ведь пришел не за тем, чтобы увести кузину? — вскричала Кейти.

— Именно за этим, — ответил отец. — Я думаю, что два инвалида — большой и маленький — беседуют уже слишком долго. Элен выглядит усталой.

Кейти почувствовала, что сейчас заплачет, но сдержала слезы. «Мой первый урок Терпения», — сказала она себе и попыталась улыбнуться, когда отец взглянул на нее. Улыбка вышла бледной и жалкой.

— Молодец, дорогая, — прошептала кузина, наклонившись поцеловать ее. — И еще кое-что, Кейти.

У этой школы, в которой мы с тобой учимся, есть одно преимущество: твой Учитель всегда с тобой. Он никуда не уходит. Если жизнь ставит нас в тупик — он тут как тут, рядом, готовый помочь и поддержать. Старайся всегда помнить об этом, дорогая, и не бойся просить его о помощи, если урок покажется тебе слишком трудным.

Этой ночью Кейти приснился странный сон. Ей снилось, что она старается выучить какой-то урок по книге, которую никак не может открыть. Она видит совсем немного текста, но не знает языка, на котором написана книга. Все усилия напрасны: она не может прочесть ни одного слова. И все-таки, несмотря ни на что, книга кажется ей такой интересной, что она вновь и вновь пытается читать ее.

— Вот бы кто-нибудь помог мне! — кричит она нетерпеливо.

Вдруг чья-то рука опускается на ее плечо и берет книгу. Та сразу раскрывается, видны все страницы. И тут рука начинает водить указательным пальцем по строчкам, и по мере того как он движется, смысл слов становится понятным. Кейти может легко прочесть их. Она поднимает глаза и видит, что над ней склонилось большое, красивое лицо. Глаза встречают ее взгляд, губы улыбаются.

— Почему ты не позвала меня раньше, маленькая ученица? — спрашивает голос.

— Ты Тот, о котором говорила кузина Элен! — кричит Кейти.

Она собирается говорить с ним еще и еще, но тетя Иззи спрашивает полусонным голосом:

— Что с тобой? Тебе что-нибудь надо?

Сон был прерван. Кейти поняла, что лежит в постели и первые лучи солнца пробиваются в окно, а тетя Иззи, приподнявшись на локте, удивленно смотрит на нее.

— Что дети делают сегодня? — спросила Кейти, положив книгу «Норвегия и норвежцы», которую она читала уже в четвертый раз. — Я их не видела с завтрака.

Тетя Иззи, которая сидела с шитьем на другом конце комнаты, подняла глаза от своей работы.

— Не знаю, — ответила она, — может быть, у Сиси или еще где-нибудь. Думаю, они скоро появятся.

Ее голос прозвучал несколько странно и таинственно, но Кейти этого не заметила.

— Я составила вчера отличный план, — продолжала она. — Хочу, чтобы все они завтра вечером повесили свои чулки не в детской, а здесь, в моей комнате. Тогда я увижу, как они будут радоваться подаркам. Можно, тетя Иззи? Мне это доставит большое удовольствие.

— По-моему, это хорошая идея, — ответила тетя.

Она, как будто еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Кейти не могла понять, в чем дело.

Прошло уже два месяца с тех пор, как уехала кузина Элен. Пришла зима. За окном шел снег. Кейти смотрела на пушистые хлопья, которые, медленно кружась, падали на землю, но их вид не радовал ее, хотя и казалось, что в комнате стало уютнее и теплее. Какой приятной стала теперь эта комната! В камине горел яркий огонь. В воздухе витал аромат резеды, который шел от букетика в маленькой вазочке на столе. А лежащая в постели Кейти была совсем не похожа на унылую девочку из прошлой главы.

Визит кузины, хотя и длился всего один день, преобразил Кейти. Нельзя сказать, что она сразу стала совершенством. Так не бывает, даже в книгах. Но она шла по верному пути. И хотя иногда спотыкалась и оскальзывалась на этом пути, а порой теряла присутствие духа, однако, постепенно обрела веру в себя и больше уже не думала, что никогда ничего не сможет в жизни сделать.

Те тяжкие дни, когда все казалось ужасным, когда она была мрачной и раздражительной и гнала из комнаты детей, стоили ей горьких слез. Но она заставила себя взбодриться и старалась снова и снова, как бы ни было это трудно. Думаю, что, несмотря на временные неудачи, маленькая ученица свой первый урок усвоила хорошо.

Кузина Элен поддерживала ее, никогда о ней не забывала. Почти каждую неделю Кейти получала от нее маленький подарок. Иногда это был блокнотик для записей карандашом, которые она могла делать лежа. Иногда — интересная книга, или новый журнал, или безделушка для украшения комнаты. Темно-красный халат, который Кейти надевала с удовольствием, висевшую над диваном цветную гравюру с изображением осенних листьев и небольшую полочку для книг — все это тоже подарила Элен. Кейти любила оглядывать комнату, которая, казалось, была полна добротой и любовью кузины.

— Мне хочется положить каждому в чулок что-нибудь приятное, — продолжала она горячо, — но у меня есть только папиросные гильзы для папы и вот эти вожжи для Фила. — Она достала из-под подушки красивые шерстяные вожжи с колокольчиками, пришитыми ее собственными руками.

— Кловер я могу подарить мой розовый шарф, — вдруг сказала она. — Я только один раз его надела, вы же знаете, и не успела насажать пятен. Пожалуйста, достаньте его, тетя Иззи, и давайте посмотрим. Он в верхнем ящике.

Тетя Иззи принесла шарф. Он выглядел совсем как новый, и они решили, что шарф будет для Кловер хорошим подарком.

— Думаю, мне еще долго не понадобится шарф, — печально сказала Кейти. — И он очень красивый.

Когда она заговорила снова, голос вновь звучал оживленно.

— Кажется, я придумала хороший подарок для Элси. Знаете, тетя Иззи, я думаю, Элси — самый прелестный ребенок на свете.

— Я рада, что ты поняла это, — ответила тетя Иззи, которая всегда особенно любила Элси.

— Элси очень хочет иметь письменный столик, — продолжала Кейти, — а Джонни хочет санки. Но, Боже мой, это такие большие вещи, а у меня только два доллара и квотер[4].

Не говоря ни слова, тетя Иззи вышла из комнаты и вскоре вернулась, сжимая что-то в кулаке.

— Я не знала, что подарить тебе на Рождество, Кейти, — сказала она. — Элен присылает тебе столько всяких подарков, что иногда кажется — у тебя уже есть абсолютно все. Поэтому я решила подарить тебе это, а ты уже сама выбери, что тебе хочется. Но если ты решила сделать подарки детям, лучше сделай это сейчас. — И она положила перед Кейти новенькую хрустящую пятидолларовую купюру!

— Какая вы хорошая! — вскричала Кейти, покраснев от удовольствия. И вправду, в последнее время тетя Иззи, казалось, стала гораздо добрее. Быть может, Кейти своим порывом тронула лучшие струны ее души.

Теперь, став обладательницей семи с четвертью долларов, Кейти могла позволить себе великолепную щедрость. Она дала тете Иззи точные указания, какой именно столик ей хочется подарить Элси.

— Неважно, если он будет большим, — говорила Кейти, — но у него обязательно должна быть чернильница с серебряной крышкой, а ящик изнутри пусть будет обит синим бархатом. И, пожалуйста, купите немного листов писчей бумаги, и конверты, и ручку с пером, самую красивую, какую сможете найти. Да, и у ящика обязательно должен быть замочек с ключиком! Не забудьте, тетя Иззи.

— Не забуду. Что еще?

— Мне бы хотелось, чтобы санки были зеленые, — продолжала Кейти, — и чтобы у них было красивое название. Например, «Небоскреб». Джонни однажды увидела санки с таким названием, и оно ей очень понравилось. И, если останется немного денег, тетушка, купите, пожалуйста, какие-нибудь хорошие книжки для Дорри и для Сиси и, может быть, серебряный наперсток для Мери? Ее наперсток давно протерся. И немного конфет! И что-нибудь для Дебби и Бриджет — маленькие какие-нибудь подарочки. Думаю, это все!

Удавалось ли кому-нибудь купить такую массу вещей на семь с четвертью долларов? Тете Иззи надо было быть волшебницей, чтобы выполнить все заказы Кейти. Тем не менее ей это удалось, и на следующий день все драгоценные свертки были доставлены домой. Как радовалась Кейти, когда развязывала бечевки!

Все было куплено удачно.

— Там не было «Небоскреба», — сказала тетя Иззи, — и я купила вместо него «Снегоход».

— И прекрасно, это название мне даже больше нравится, — заметила Кейти, очень довольная. — Ой, спрячьте их, спрячьте скорее! — вдруг закричала она в испуге. — Кто-то идет. Этим «кем-то» оказался папа, который всунул голову в дверь как раз в тот момент, когда тетя Иззи, нагруженная свертками, торопливо шла через холл.

Кейти была рада побыть с ним наедине. Был у нее маленький секрет, который она хотела обсудить только с ним. Секрет касался тети Иззи, для которой у Кейти еще не было подарка.

— Я подумала, может быть, ты купишь для нее книгу, такую же, как у кузины Элен. Она очень понравилась тете Иззи, — предложила Кейти. — Я не помню точно ее название. Что-то о призраке. Но я истратила все свои деньги.

— Об этом не беспокойся, — сказал доктор Карр. — Это я беру на себя. «Призрак креста» — ведь так называется книга? Я куплю ее сегодня.

— Ах, спасибо, папа! И, пожалуйста, купи книгу с коричневым переплетом, потому что у кузины такой. И смотри, чтобы тетя Иззи ни о чем не догадалась. Будь осторожен, папа!

— Я ее проглочу вместе с коричневым переплетом, — сказал папа и сделал «страшное» лицо. Ему было приятно видеть Кейти снова оживленной.

Все эти приятные заботы так завладели ее мыслями, что она не заметила почти трехдневного отсутствия детей, которые в другие дни постоянно осаждали ее комнату. Однако после ужина все они появились у Кейти весьма довольные, будто где-то прекрасно провели время.

— А ты не знаешь, что мы делали, — начал было Филли.

— Замолчи, Фил! — строго шикнула на него Кловер. Потом она выдала всем по чулку, и дети принялись развешивать их по разным местам.

Дорри повесил свой чулок на каминную решетку с одной стороны, а Джонни — с другой. Кловер и Фил поместили свои на двух ручках бюро.

— А я повешу свой сюлок сюда, поближе к Кейти, стобы она его первым увидела утром, когда проснется, — сказала Элси и прикрепила свой чулок к столбику кровати.

Потом все расселись кружком перед камином и принялись писать свои пожелания на листках бумаги, чтобы потом бросить их в огонь и посмотреть, сгорят они или улетят в трубу.

Если улетят, значит, Санта-Клаус сохранит их и выполнит пожелания.

Джон пожелала санки и кукольный чайный сервиз, а еще — продолжение книги «Семья Робинзон из Швейцарии». Дорри написал на своем листке следующее:

Исписав свои листочки, дети бросили их в огонь. Пламя вспыхнуло, и бумажки исчезли. Никто не мог сказать, что с ними стало. Джон решила, что они улетели в трубу, но Дорри сказал, что нет, сгорели.

Фил бросил свой листок после всех. Минуту он горел, потом превратился в золу.

— Значит, ты ничего не получишь, что бы ты там ни написал! — сказал Дорри. — А что ты написал, Фил?

— Ницего, — ответил Фил. — Только «Филли Карр».

Дети ахнули.

— Я написала «письменный столик», — призналась Элси печально. — Но листок сгорел.

Услышав это, Кейти усмехнулась.

Потом составила свой список Кловер. И прочла вслух:

Она бросила листок в огонь, и все увидели, что он улетел в трубу.

— Как странно! — заметила Кейти. — Остальные листочки сгорели.

Дело в том, что Кловер, которая была маленькой плутовкой, проскользнула к двери и открыла ее как раз перед тем, как стала составлять свой список. Неудивительно, что сквозняк унес листок наверх, в трубу.

Вскоре появилась тетя Иззи и велела всем отправляться спать.

— Я знаю, что завтра утром, — сказала она, — вы все, как только проснетесь, кинетесь опрометью сюда. Но сейчас нужно идти спать.

После их ухода Кейти вспомнила, что никто не предложил ей повесить свой чулок. Подумав об этом, она почувствовала легкую обиду. «Наверно, они забыли», — сказала она себе.

Немного позднее пришли папа и тетя Иззи и стали набивать чулки подарками. Это было очень приятно. Потом все чулки принесли Кейти, и она разложила их по порядку, как ей хотелось.

В нижнюю часть чулка клали конфеты и апельсины. Потом — свертки разных размеров и форм, завернутые в белую бумагу, перевязанные лентами и снабженные этикетками.

— Что это такое? — спросил доктор Карр, видя, как тетя Иззи запихивает в чулок Кловер какой-то длинный, узкий пакет.

— Щетка для ногтей, — ответила тетя Иззи. — Кловер нужна новая.

Как смеялись папа и Кейти!

— Не думаю, чтобы Санта-Клаус делал такие подарки, — сказал доктор Карр.

— Значит, он просто грязный, неопрятный старик, — сурово ответила тетя Иззи.

Столик и санки были слишком большими и, конечно, не могли влезть ни в какой чулок, поэтому их обернули в бумагу и положили под чулками. К десяти часам все было готово. Папа и тетя Иззи ушли. Кейти долго лежала, смотря на удивительные «ноги» в чулках, которые висели и покачивались от жара в камине. Потом она заснула.

Ей показалось, что она проспала всего минуту, когда кто-то тронул ее и разбудил. Однако было уже утро, и это Филли в ночной рубашечке вскарабкался на кровать, чтобы поцеловать ее! Остальные дети, полуодетые, танцевали у кровати со своими чулками в руках.

— Счастливого Рождества! Счастливого Рождества! — кричали они. — Смотри, Кейти, какие чудесные подарки!

— Ах! — громче всех вскрикнула Элси, которая в эту минуту увидела свой столик. — Санта-Клаус принес мне его. Но нет, на нем написано «От Кейти»! Кейти, милая, какой красивый столик, я так счастлива! — Элси обняла Кейти и заплакала от радости.

Но что за странный предмет стоит за кроватью? Кейти всмотрелась и протерла глаза. Его точно не было здесь, когда она заснула. Как он сюда попал?

Это была настоящая маленькая елка в красном цветочном горшке. Горшок был обвит полосками золоченой бумаги, золотыми крестиками и звездочками. Все выглядело красиво и празднично. Ветки елочки были украшены апельсинами, орехами, румяными яблочками, шариками из воздушной кукурузы, бусами из ярких ягод и маленькими пакетиками, перевязанными разноцветными лентами. Елка была такой нарядной, что у Кейти вырвался крик удивления и восторга.

— Это рождественская елка для тебя, потому что ты больна! — объяснили дети и все сразу постарались ее обнять.

— Мы все сделали сами, — заявил Дорри, прыгая на одной ножке. — Я приклеивал звезды к горшку.

— А я поджаривал кукурузу! — кричал Филли.

— Тебе нравится? — спросила Элси, обнимая Кейти. — Вот этот пакетик с зеленой лентой — это мой подарок. Хочу, чтобы ты была им довольна. Давай посмотрим, что в нем, прямо сейчас!

Конечно, Кейти согласилась. Чего только не было в этих пакетиках! Каждый сверток дети украшали сами, полностью отказавшись от помощи взрослых.

Элси подарила сестре перочистку, украшенную серым фланелевым котенком. Джонни — маленький чайный подносик из алой жести.

— Разве он не кра-си-вый? — спросила она восхищенно.

Дорри подарил Кейти огромного красно-желтого паука, который дико стрекотал, когда его раскачивали на шнурке.

— Они не хотели, чтобы я покупал его, — объяснил он, — но я купил! Хочу, чтобы ты порадовалась, Кейти!

— Конечно, я очень радуюсь, — смеялась Кейти, моргая, когда Дорри размахивал своим пауком у нее перед глазами.

— Ты можешь играть с ним, когда остаешься одна, — заключил Дорри, весьма довольный.

— Но ты не заметила, на чем стоит елка, — сказала Кловер.

А стояла она на кресле, очень большом и странном, с высокой мягкой спинкой и подставкой для ног.

— Это подарок папы, — пояснила Кловер. — Смотри, спинка откидывается назад, и кресло превращается в кровать. — Папа говорит, скоро ты сможешь лежать на нем у окна и смотреть, как мы играем.

— Правда? — переспросила Кейти с сомнением. Она еще ощущала боль при каждом движении.

— А посмотри, что привязано к ручке кресла, — сказала Элси.

Там оказался маленький серебряный колокольчик, на ручке которого было выгравировано «Кейти».

— Его прислала кузина Элен. Если захочешь, чтобы кто-нибудь пришел, звони в колокольчик, — объяснила Элси.

И еще, и еще сюрпризы… К другой ручке кресла была прикреплена красивая книга. Она называлась «Огромный, огромный мир». Внутри была надпись: «Кейти от нежно любящей ее Сиси». На книге лежал большой пакет с сушеными вишнями от миссис Холл. Дети считали, что у миссис Холл самые вкусные сушеные вишни.

— Какие вы все чудесные! — проговорила Кейти со слезами благодарности на глазах.

Это было славное Рождество. Дети потом говорили — самое замечательное в их жизни. И хотя Кейти не могла бы сказать так, но она радовалась со всеми и была очень счастлива.

Прошло еще несколько недель, прежде чем она смогла воспользоваться новым креслом, но, однажды попробовав, нашла его очень удобным. Тетя Иззи утром одевала ее, подкатывала кресло, откидывала спинку вровень с кроватью и с большой осторожностью постепенно передвигала Кейти в кресло. Когда ее катили по комнате, было больно, но смотреть, сидя у окна, на облака, проходящих людей и играющих в снегу детей доставляло девочке огромное удовольствие. Насколько огромное, поймут только те, кто, подобно Кейти, вынужден был лежать полгода в кровати, не видя окружающего мира. Теперь с каждым днем она становилась бодрее и веселее.

— Каким добрым был Санта-Клаус в этом году! — заметила она однажды в разговоре с Сиси. — Хорошо бы, еще какой-нибудь святой посетил нас. Но я не знаю никого, кроме кузины Элен, а она не может приехать.

— Но есть еще святой Валентин, — напомнила Сиси.

— Ой, правда, какая светлая мысль! — вскричала Кейти, всплеснув руками. — Сиси, давай сделаем что-нибудь замечательное в День святого Валентина! У меня есть идея.

Две девичьи головки сблизились. Подружки долго тихими голосами обсуждали свой секретный план. В чем он состоял, мы узнаем позже.

Валентинов день пришелся на пятницу. Когда в четверг после полудня дети вернулись из школы, тетя Иззи, к их большому удивлению, сказала, что к ним на чай пришла Сиси и что все они сейчас должны идти наверх, чтобы привести себя в порядок.

— Но ведь Сиси приходит почти каждый день, — заметил Дорри, который никак не мог усмотреть связи между приходом Сиси и необходимостью вымыть лицо и руки.

— Да, — согласилась тетя Иззи, — но сегодня вечером вы будете пить чай в комнате Кейти. Вот приглашения для каждого из вас.

Действительно, каждого ждала аккуратная записочка с пожеланием «иметь удовольствие видеть Вас во дворце Королевы Кэтрин сегодня в шесть часов пополудни».

Вот это приглашения! Дети ринулись наверх и очень скоро, умытые и красиво причесанные, вежливо стучались в дверь «дворца». Как красиво это звучало!

Комната, тщательно убранная, ждала гостей. Кейти в своем кресле сидела возле камина, Сиси расположилась около нее, а рядом с ними стоял круглый стол, накрытый белой скатертью, и на нем были расставлены бокалы с молоком, бисквиты, клубничный джем и пирожки. Посередине стоял глазированный торт. Поверх глазури были выложены розовые буквы, и Кловер, подавшись вперед, прочла: «Святой Валентин».

— Что это такое? — спросил Дорри.

— Сегодня канун Дня святого Валентина, — объяснила Кейти. — Дебби помнила об этом и испекла торт.

Больше ничего не было сказано о Дне святого Валентина. Последняя розовая буква его имени была съедена, и стол после ужина убран. Вдруг, когда дети сидели у огня, раздался громкий стук в дверь.

— Кто бы это мог быть? — спросила Кейти. — Кловер, посмотри, пожалуйста.

Кловер открыла дверь. Там стояла Бриджет, держа в руке письмо и стараясь изо всех сил не рассмеяться.

— Вам письмо, мисс Кловер, — сказала она.

— Мне?! — вскричала Кловер, очень удивленная. Она закрыла дверь и положила письмо на стол.

— Как интересно! — воскликнула она, посмотрев на бело-зеленый конверт. Чувствовалось, что внутри что-то объемное. Кловер сломала печать. Из конверта выпала маленькая, зеленого цвета, подушечка для булавок в форме листка клевера[5] с тонким стеблем из проволоки, обмотанной зеленым шелком. К подушечке была приколота бумажка с такими стихами:

Кто любит пахучие, яркие розы, Кто гордой гортензии дарит свой стих, Любуется веткой пушистой мимозы, Но нежная Клови прелестнее их. Неведомы Клови уловки кокетства, Так искренне весел заливистый смех, Она еще в царстве счастливого детства, Я милую Клови люблю больше всех. Лишь бабочка может ее не заметить. Поскольку любуется только собой, Я ж, верная пчелка, мечтаю о лете, Чтоб Клови отведала мед мой густой.

Первый раз в жизни Кловер получила «валентинку». Она была в совершенном восторге.

— Как вы думаете, кто это прислал? — воскликнула она. Но прежде, чем кто-либо успел ответить, в дверь снова громко постучали. Дети даже подпрыгнули. Дверь открылась, и в комнату снова вошла Бриджет со вторым письмом.

— На этот раз письмо Вам, мисс Элси, — сказала она с улыбкой.

Все дети кинулись к письму и в мгновение ока вскрыли конверт. Внутри оказалась маленькая печатка из слоновой кости, на которой старыми английскими буквами было выгравировано «Элси», а рядом — лист бумаги с такими стихами:

Я встретил девочку весной, Милее не найти, Она смеялась надо мной, Но я не мог уйти, А имя хохотушки той Кончается на «и». Волос крутые завитки, Румянец на щеках, В глазах веселых огоньки, Ресниц пушистых взмах, А имя девочки в кудрях Кончается на «и». А ножки, сколько ни хвали, Не хватит нежных слов, Так быстры ножки и легки, Когда, не чувствуя земли, Летит на чей-то зов Та девочка, чье имя Кончается на «и». И если спросите: «Скажи, Сильна ль любовь твоя?» Отвечу я без капли лжи: «Сравниться с ней нельзя — Ни с ножками, ни с щечками, Ни с глазками большими Той девочки, чье имя Кончается на «и».

— Это прекрасно, как сказка, — прошептала Элси. Глаза ее от удивления стали огромными, как блюдца, пока Сиси читала стихи.

И снова стук в дверь. На этот раз принесли целую пачку писем — всем по одному. Только Кейти, к ее великому удивлению, получила сразу два письма.

— Как это могло случиться? — удивилась она. Но, заглянув во второй конверт, она узнала почерк кузины Элен и решила прочитать ее письмо после всех «валентинок».

Дорри первым вскрыл свой конверт и нашел в нем стихи и картинку, на которой был изображен великолепный торт. (Понятно, почему позднее Дорри так часто ходил к дантисту.)

Маленький Джон Уидни На стуле сидел сиднем И ел рождественский пай. Вдруг как закричит мальчик, Как будто обжег пальчик: «Мама, мама, скорей выручай!» И мама, вскочив, как пружина, Услышав жалобы сына, Примчалась на помощь ему: «Что случилось, мой Джонни?» — Спросила как можно спокойней, — Зачем так кричишь, почему?» И Джонни, надув губки, Заплакал: «Болят мои зубки, Готов я на стенку лезть! Как я теперь с паем управлюсь? Когда ж я с бедою справлюсь, И как теперь сладкое есть?» И мама, схватив скандалиста, Его потащила к дантисту. Дантист покачал головой: «Ну что ты кричишь, голубчик? Болит-то всего один зубчик. Все! Вырвали! Топай домой!»

Эта «валентинка» вызвала у детей дружный смех.

В конверте Джонни оказались бумажная девочка в красной шапочке и такие стихи:

КРАСНАЯ ШАПОЧКА — ДЖОННИ Милая Джонни, прими мой привет, Красная Шапочка шлет свой портрет. Больше не плачь обо мне никогда: Волк не сумел причинить мне вреда. Я его сильно лягнула ногой, Так что он в лес убежал чуть живой. После я к бабушке в домик пришла, Маслица ей и пирог принесла. Хитрый волчище мой путь проследил, В домик ворвался и нас проглотил. Мимо охотник как раз проходил, В волка прицелился и застрелил. Брюхо ему осторожно вспорол, Освободил нас и с миром ушел. В гости теперь приходи к нам, дружок, Мы испечем для тебя пирожок. Путь к нам тропинкой лесною лежит, Волка не бойся — разбойник убит.

Джонни была безмерно счастлива, она очень любила бумажные игрушки.

Филли получил вместе с письмом пачку жевательной резинки. Письмо, написанное на листе писчей бумаги, гласило следующее:

Я был воришкой, мальчик Фил, Твои резинки утащил, Потом залез я под кровать, Чтоб их получше разжевать. Но, видно, что-то ты услышал И за свечой на кухню вышел. Тогда я бросил весь комок, Оставив маленький кусок. Теперь исправился я, Фил, Прошу, чтоб ты меня простил, И посылаю тот кусок, Возьми, пожалуйста, дружок! Кот, бывший воришка

Теперь послушайте мое письмо, — сказала Сиси, которая притворялась такой же удивленной, как все остальные, и делала вид, что с трудом может дождаться, пока Филли кончит читать стихи, посвященные ему. И она громко прочла:

СИСИ Если б стала, Сиси, ты голубкой, Я, конечно, стал бы голубком. Мы б на ветке рядышком сидели Теплым-теплым летним вечерком. Клювиками нежно целовались И в любви друг другу признавались. Вот что делали бы мы, стань ты голубкой! Если б, Сиси, ты вдруг стала рыбкой, Я, конечно, тоже стал бы рыбкой. Мы в волнах резвились бы, играя, И тебе бы подарил кита я. Вот что делали бы мы, стань ты рыбкой! Если б, Сиси, вдруг ты стала пчелкой, Я, конечно, тоже стал бы пчелкой. Мы бы в домике сидели рядом И друг друга угощали сладким медом. Вот что делали бы мы, стань ты пчелкой!

— По-моему, эти стихи — самые лучшие, — сказала Кловер.

— Я так не думаю, — возразила Элси. — По-моему, самые лучшие — мои. И потом, у Сиси нет печатки. — И она погладила печатку, которую все время не выпускала из рук.

— Кейти, тебе надо было читать стихи первой, ты ведь старшая, — сказала Кловер.

— Они совсем короткие, — ответила Кейти и прочла:

Румяна, как роза, нежна, как фиалка, С тобой, моя радость, расстаться мне жалко.

— И это называется «валентинка»? — возмутилась Элси, и глаза ее засверкали. — Мне стыдно, Кейти! Стихи тебе должны быть самыми лучшими.

Кейти с трудом удержалась от смеха. Дело было в том, что на сочинение стихов для других ушло столько времени, что его едва хватило для себя самой. Боясь, что всем покажется странным, если для нее не будет совсем «валентинки», она в последний момент нацарапала этот старый стишок.

— Он, конечно, не очень хорош, — сказала она, стараясь казаться печальной, — но что ж поделаешь?

— Он плохой! — настаивала Элси и прижалась к ней, чтобы как-то загладить эту несправедливость.

— Какой чудесный вечер! — вырвалось у Джонни, а Дорри прибавил: — Да, у нас никогда не было такого, когда Кейти была здорова, не правда ли?

Кейти слушала со смешанным чувством радости и боли. «Похоже, дети в последнее время любят меня немножко больше, — сказала она себе. — Ну почему я не занималась ими так же много, когда была здоровой и сильной?»

Она не открывала письма кузины Элен, пока все не ушли спать. Прочитав его, она сразу поняла, что стихи кузины сильно отличаются от ее «валентинок». Для «валентинок» они были слишком серьезны и глубоки, как объяснила она Кловер на следующий день. «Они гораздо лучше, — прибавила она, — чем все “валентинки” на свете». И Кловер согласилась с ней.

Вот это стихотворение:

В ШКОЛЕ В школе Радости училась я прежде, Но ленивою была непоседой, Игры шумные предпочитала книгам, Упражнениям и вдумчивым беседам. И тогда Творец своей волей Повелел мне идти в школу Боли. В младшем классе не так было трудно, Даже Библию смогла прочитать я, Но потом все сильнее, сильнее Боль змеею сжимала объятья. Градом слезы лились поневоле — Так я стала своей в Царстве Боли. Два учителя было в той школе, У обоих я училась прилежно, И один из них звался Любовью, Его голос был и тихим, и нежным. Но не он играл главную роль, А учитель по имени Боль. Но потом — это было так странно — Боль как будто сближалась с Любовью, Они обе слились воедино И приникли к моему изголовью, Повелев мне: «Ответить изволь, Кто — Любовь пред тобой, а кто — Боль?» И в глаза мои долго глядели. Нелегко мне ответить им было, Но я знала: Любовь — мой учитель, Боль в глубокую тень отступила. Хоть училась еще я в той школе, Но уже не страдала от Боли. Она снова являлась, бывало, Но добрей и добрей становилась, За уроки я ей благодарна — У нее я Терпенью училась. И то время минуло давно ли, Когда я изнывала от Боли? Знаю, скоро я на ноги встану, Постараюсь быть доброй и умной, Нежным оком следить не устану За ребячьей ватагою шумной. И за эту нелегкую долю Я «спасибо» скажу школе Боли.

Долго еще дети вспоминали со смехом веселый вечер Дня святого Валентина. Дорри заявил о своем желании, чтобы этот день повторялся каждую неделю.

— Не кажется ли тебе, что святой Валентин устанет писать для вас стихи каждую неделю? — спросила его Кейти. Но и ей воспоминания о том веселом и светлом вечере помогли пережить и весну, и лето, и долгую, холодную зиму.

В том году весна выдалась поздней, а наступившее наконец лето — жарким. Кейти тяжело переносила жару. Она не могла двигаться и поворачиваться к ветерку то одним, то другим боком. От нескончаемой дневной жары слабела и становилась вялой. Голова ее поникла, как увядший цветок в саду. Но Кейти было хуже, чем цветам: каждый вечер Александр обильно поливал их из резинового шланга, а ей никто не мог дать то, в чем она нуждалась, — струю холодного, свежего воздуха.

Нелегко было сохранять чувство юмора и хорошее настроение при таких обстоятельствах, и мало кто осудил бы Кейти за то, что она порой забывала свою решимость стойко переносить беду и становилась капризной и раздражительной. Не часто, но иногда выпадали такие дни, когда мужество и присутствие духа оставляли Кейти. И все же этот мучительный год болезни научил ее стойкости и терпению. Однако она худела и бледнела, и папа с тревогой замечал, что, изнуренная жарким летом, она была не в состоянии ни читать, ни учиться, ни шить, а сидела час за часом, опустив руки и тоскливо уставясь в окно.

Он пробовал покатать Кейти в карете. Но тряска экипажа причиняла ей такую боль, что она попросила его не повторять больше таких поездок. Оставалось лишь ждать более прохладной погоды. Лето тянулось мучительно долго, и все, кто любил Кейти, обрадовались, когда оно наконец кончилось.

Наступил сентябрь с его холодными ночами и утрами, задули с гор свежие ветры, пахнущие сосной. Казалось, ожили и природа, и люди, и Кейти вместе со всеми. Она снова принялась за чтение и вязание крючком. Через некоторое время она собрала свои учебники и начала учиться по ним, как советовала кузина Элен. Но много недель праздности привели к тому, что учиться ей стало труднее. Однажды она попросила папу разрешить ей брать уроки французского языка.

— Видишь ли, я забыла все, что знала… И Кловер собирается в этом семестре учиться французскому. Мне будет обидно, если она сильно обгонит меня. Как ты думаешь, папа, месье Берже согласится приходить ко мне? Он иногда дает уроки на дому.

— Думаю, он согласится, если мы попросим его, — ответил доктор Карр, радуясь, что Кейти, казалось, проснулась к новой жизни.

Учителя пригласили, и он приходил теперь два раза в неделю. Садился рядом с креслом Кейти, проверяя ее письменные задания, и занимался с ней французскими глаголами и произношением. Он был симпатичным маленьким старичком-французом и умел делать уроки занимательными и приятными.

— Вы теперь более усидчивы, чем раньше, мадемуазель, — заметил он ей однажды. — Если так пойдет, вы скоро станете моей лучшей ученицей. И если ушиб спины сделал вас такой прилежной, может, посоветовать другим юным леди прыгнуть с качелей?

Кейти рассмеялась. Но, несмотря на месье Берже и его уроки и на ее стремление учиться и сохранять бодрость, вторая зима оказалась для нее труднее, чем первая. Это часто случается с людьми, надолго прикованными к постели. Вначале сильное волнение, связанное с новым состоянием, помогает больному принимать мужественные решения. Но месяцы тянутся друг за другом, день следует за днем, и все они скучны и однообразны. И постепенно уходят мужество и присутствие духа. Кейти казалось, что весна была давным-давно и ничего не было после нее, кроме мучительно жаркого лета.

«Хорошо бы хоть что-нибудь случилось», — часто говорила она себе. И вскоре кое-что случилось, но такое, о чем она и подумать не могла.

— Кейти, — спросила Кловер, заглянув к ней как-то в ноябре, — ты не знаешь, где камфара? У тети Иззи сильно болит голова.

— Нет, — ответила Кейти, — не знаю. Или, подожди, Кловер, кажется, Дебби приходила за ней на днях. Поищи в ее комнате.

— Как странно! — произнесла она вслух, когда Кловер ушла. — Я не знала, что у тети Иззи бывают головные боли.

— Как тетя Иззи? — спросила она, когда папа зашел к ней днем.

— У нее жар и головная боль. Я просил ее лежать спокойно и не вставать сегодня вечером. Старушка Мери придет раздеть тебя. Ничего, дорогая?

— Ни-че-го! — протянула Кейти. Но она расстроилась. Только тетя Иззи умела прикасаться к ее телу с такой нежностью, что никогда не причиняла боли.

— И отчего это вдруг случаются всякие неприятности? — заметила она Кловер с неудовольствием.

Но ей стало еще хуже, когда ни завтра, ни послезавтра, ни на следующий день тетя Иззи не пришла в ее комнату. Мы начинаем по-настоящему ценить только то, что теряем. Впервые Кейти поняла, как много значила для нее тетя. Она скучала по ней ужасно.

— Когда же тетя Иззи выздоровеет? — спрашивала она отца. — Я так скучаю по ней.

— Мы все хотим поскорее видеть ее здоровой, — ответил доктор Карр, который выглядел встревоженным и озабоченным.

— Она очень серьезно больна? — спросила Кейти, пораженная выражением его лица.

— К сожалению, да, — ответил он. — Я собираюсь нанять сиделку, чтобы ухаживать за ней.

Болезнь тети Иззи оказалась тифом. Доктора сказали, что ей нужен полный покой, поэтому Джонни, Дорри и Фила увели к миссис Холл. Элси и Кловер тоже хотели отправить к знакомым, но они так горячо умоляли оставить их дома и так твердо обещали хорошо себя вести, что папа разрешил им остаться. С исчезновением звонких детских голосов в доме стало тоскливо. Все вели себя тихо, как мыши, говорили шепотом и реже навещали Кейти, потому что были поглощены уходом за тетей Иззи. Это было смутное, грустное время. Все три девочки мало понимали в болезнях, но папино скорбное лицо и притихший дом наводили на них тоску, и очень скучно было без маленьких.

— О, господи, — вздыхала Элси. — Скорей бы тетя Иззи поправилась.

— Мы ведь слушались ее, правда? — волновалась Кловер. — Я не стала больше вешать свое полотенце на вешалку для шляп, потому что тете Иззи это не нравилось. И я всегда буду собирать крокетные шары и класть их в ящик каждый вечер.

— Да, — согласилась Элси, — и я буду собирать их, когда тетя Иззи выздоровеет.

Но этому не суждено было случиться. Тете Иззи становилось все хуже. Детям это было непонятно. Им казалось, что взрослые такие большие и сильные, что с ними ничего случиться не может.

Кейти волновалась больше других, но и она не сознавала опасности в полной мере. Поэтому для нее было страшным ударом, когда, проснувшись однажды утром, она увидела, что старая Мери сидит у кровати и горько плачет, вытирая глаза передником. В ту ночь тетя Иззи умерла.

Все их добрые намерения, их раскаяние в непослушании, их решение никогда больше не огорчать тетю Иззи и всегда слушаться ее — все это оказалось напрасным. Слишком поздно! Впервые три старшие девочки, не переставая плакать, почувствовали, каким добрым другом была для них тетя Иззи. Ее чрезмерная суетливость была теперь забыта. Помнилось только, как добра она была к ним с самого их раннего детства. Как стыдно им было вспоминать, что они передразнивали ее и позволяли себе насмешливые, непочтительные высказывания! Но сожалеть и раскаиваться было поздно.

«Что мы будем делать без тети Иззи?» — думала Кейти, засыпая в ту ночь в слезах. Этот вопрос она задавала себе снова и снова уже после похорон, когда младшие вернулись домой от миссис Холл и все осознали, что жизнь продолжается.

Несколько дней Кейти почти не видела отца. Кловер сказала, что он выглядит очень усталым и почти все время молчит.

— Папа обедал сегодня? — спросила Кейти как-то днем.

— Ел очень мало. Сказал, что не голоден. Сын миссис Джексон пришел за ним, когда мы еще сидели за столом.

— О, господи! — вздохнула Кейти. — Хоть бы он не заболел. Какой сильный дождь! Клови, сбегай вниз, достань его шлепанцы и положи их поближе к огню, чтобы согрелись. И попроси Дебби сделать к чаю пирожные, папа их любит.

После чая доктор Карр поднялся в комнату Кейти, чтобы посидеть с ней немного. Раньше он приходил часто, но после смерти тети Иззи пришел в первый раз.

Кейти с беспокойством вглядывалась в его лицо. Ей показалось, что он постарел за последнее время и выглядел таким удрученным, что у нее сжалось сердце. Она старалась проявить к нему внимание, но что она могла сделать, сидя в кресле? Помешать кочергой в камине, чтобы огонь горел ярче, или взять его руку и нежно гладить ее своими двумя. Это было немного, но папе было приятно.

— Чем ты занималась сегодня? — спросил он.

— Совсем немногим. Утром я учила французский, а потом Элси с Джонни принесли свою мозаику, и мы складывали разные фигуры. Вот и все.

— Я подумал о том, как мы будем теперь вести хозяйство, — сказал доктор Карр. — Конечно, нам придется пригласить кого-нибудь, но найти подходящего человека нелегко. Миссис Холл знает одну женщину, которая могла бы стать нашей экономкой, но она сейчас в отъезде и вернется только через неделю или две. Как ты думаешь, сможешь ты обойтись без посторонней помощи еще несколько дней?

— Папа, — вскричала Кейти в смятении. — Неужели обязательно надо приглашать кого-то чужого?

— Ну, а как без этого? Кловер слишком мала, чтобы вести дом. И, кроме того, она целый день в школе.

— Я не знаю… Я не думала об этом, — сказала Кейти растерянным тоном.

И она стала думать — весь тот вечер и на следующее утро.

— Папа, — сказала она, когда отец в следующий раз пришел навестить ее. — Я подумала о том, что мы обсуждали вчера вечером. И мне кажется, не надо никого приглашать. Я прошу дать мне самой попробовать. Правда, папа, я думаю, у меня получится.

— Но как? — спросил доктор Карр, очень удивленный. — Я себе этого не представляю. Если бы ты была здоровой и сильной, Кейти, — и тогда я сказал бы, что ты слишком молода для такой работы.

— Через две недели мне будет четырнадцать, — сказала Кейти, постаравшись выпрямиться в своем кресле. — Подумай, папа, если бы я была здорова, я проводила бы целые дни в школе и тогда, конечно, не смогла бы вести хозяйство. Сейчас я расскажу свой план. Я обдумывала его целый день. Дебби и Бриджет живут у нас так долго, что прекрасно знают все требования тети Иззи. И обе они такие хорошие, что больше всего на свете хотят быть нам полезными. Так почему они не могут прийти ко мне и спросить, что им делать, вместо того чтобы я приходила и давала им указания? Кловер и Мери тоже будут внимательно следить за тем, все ли в доме в порядке. И ты же не рассердишься, если поначалу дела пойдут не так гладко, как при тете Иззи? Не рассердишься, я знаю. Потому что ты понимаешь, что я буду стараться изо всех сил. Разреши мне попробовать! Ведь хорошо, что мне будет о чем думать, пока я сижу здесь совсем одна, намного лучше, чем поселить у нас чужую женщину, которая не знает детей и вообще ничего в нашем доме. Я уверена, я стану счастливее. Пожалуйста, папа, скажи «да», ну, пожалуйста!

— Это слишком трудно для тебя, слишком трудно, — ответил доктор Карр. Но ему было очень нелегко противостоять ее «ну, пожалуйста!» И дело кончилось вот чем: — Ладно, дорогая, попробуй, хотя я сильно сомневаюсь, что все получится. Я попрошу миссис Холл пока не писать письмо в Висконсин. Подождем месяц.

«Бедная девочка, ей хочется хоть как-нибудь отвлечься от болезни, — бормотал он, спускаясь по лестнице. — Через месяц она будет рада сбросить с себя эти обязанности».

Но папа ошибался. В конце месяца Кейти была полна решимости продолжать начатое дело. Тогда он сказал: «Ну ладно. Пусть ведет дом до весны».

Работа оказалось не такой трудной, как он считал. У Кейти было много времени, чтобы обдумать каждую проблему. Дети целые дни проводили в школе, посторонние заходили редко, так что она могла спокойно осуществлять свои планы. Это очень помогало ей в работе.

Кроме того, тетя Иззи была настолько пунктуальным и точным в делах человеком, а слуги так привыкли к этому, что казалось, домом вообще никто не руководит, а все идет как надо само собой. Дебби и Бриджет понимали Кейти с полуслова.

Как только посуда после завтрака была вымыта и убрана, Дебби надевала чистый передник и отправлялась наверх за указаниями относительно обеда. Вначале это казалось Кейти забавным. Но потом необходимость день за днем заказывать различные блюда стала ее утомлять. Она никогда не видела, как готовят еду. Не имея опыта, не знала, как вносить в это дело разнообразие.

— Значит так: ростбиф, баранья нога, вареные цыплята, — говорила Кейти, загибая пальцы, — ростбиф, баранья нога, вареные цыплята. Дебби, а может, зажарить цыплят? Господи, почему бы кому-нибудь не изобрести еще каких-нибудь животных? Почему их так мало?

Затем Кейти собрала у себя все кулинарные книги, какие были в доме, и читала их до тех пор, пока у нее не пропадал аппетит, будто она проглотила двадцать обедов. Бедной Дебби эти книги внушали благоговейный страх. Она стояла у двери, и ее милое лицо трагически морщилось, когда Кейти читала вслух совершенно невыполнимые рецепты.

— Вот это, похоже, будет очень вкусно, Дебби. Я думаю, тебе это удастся. Возьми галлон устриц, пинту мясного фарша, шестнадцать крекеров, сок двух лимонов, четыре зубчика чеснока, стакан белого вина, веточку душицы, веточку тимьяна, лавровый лист, порезанный ломтиками лук…

— Как, мисс Кейти, все вместе?

— Ну, Дебби, разве ты не знаешь? Обязательно все вместе. Это есть почти во всех рецептах.

— Но, мисс Кейти, я никогда раньше об этом не слышала. Мисс Карр никогда такого не заказывала, никогда!

— Боже мой, как мне надоело! — стонала Кейти, захлопывая книгу. — Ну, давай придумаем что-нибудь еще.

Бедная Дебби! Если бы она не любила Кейти так горячо, я думаю, ее терпение уже давно лопнуло бы. Но она смиренно переносила это испытание и только иногда начинала тихонько ворчать, когда оставалась одна с Бриджет.

В то время доктору Карру довелось попробовать много необыкновенных кушаний, но он этого даже не замечал. Что касается детей, они были только рады. Обедать стало так интересно! Ведь никто не мог точно сказать, что именно он сейчас ест. Дорри, любознательный, как доктор Ливингстон[6], неизменно первым пробовал экзотическую еду, и, если он одобрял ее, выражали удовольствие и остальные.

Со временем Кейти стала умнее. Она перестала требовать от Дебби новые кушанья, и семья Карр, к всеобщему удовольствию и пользе, снова стала есть простую, жареную или вареную пищу. Но вскоре началась серия новых экспериментов. Кейти прочла книгу «Желудок» и увлеклась идеей «здоровой пищи». Она убеждала Кловер и других детей перестать есть сахар, масло, соусы, кексы, яблочные пироги и вообще почти все, чем они любили лакомиться. Больше всего она теперь любила вареный рис и держала на нем всю семью, пока наконец Джон и Дорри не взбунтовались, а доктор Карр был вынужден вмешаться.

— Дорогая, к сожалению, ты хватаешь через край, — сказал он, когда Кейти открыла свою книгу и приготовилась объяснять свою точку зрения. — Я, конечно, рад, когда дети едят простую пищу, но, знаешь, вареный рис пять раз в неделю — это уже слишком.

Кейти вздохнула, но подчинилась. Позже, когда пришла весна, ею овладел приступ постоянного беспокойства. То она посылала Кловер вниз спросить Дебби, не подгорел ли у нее хлеб и не испортились ли огурцы в банках. То волновалась, что дети ушли из дома, не надев галоши и плащи. Вообще вела себя так, будто все заботы в мире лежат только на ее плечах.

Однако для начинающего эти ошибки были естественны. Просто Кейти слишком серьезно относилась к своим новым обязанностям. Мало-помалу она становилась спокойнее и увереннее. Дела пошли более гладко. Заботы перестали мучить ее. Доктор Карр, наблюдая, как просветлело ее лицо и стали более сдержанными манеры, почувствовал, что опыт удался. Никто больше не заикался о том, чтобы пригласить экономку. Сидя наверху в своем большом кресле, Кейти твердо держала вожжи управления домом в своих руках.

Было прелестное утро начала июня. Теплый ветер шелестел в ветвях деревьев, усыпанных полураспустившимися листьями, похожими на брызги зеленых фонтанов. Дверь дома доктора Карра была широко открыта. Из гостиной через распахнутое окно доносились звуки фортепьяно, а на ступенях крыльца под бутонами роз сидела маленькая фигурка, прилежно склонившаяся над шитьем.

Это была Кловер, все еще маленькая, хотя больше двух лет прошло с тех пор, как мы видели ее в последний раз. Теперь ей было четырнадцать. Кловер никогда не обещала быть высокой. Однако глаза ее были такими же синими и красивыми, как прежде, и на щеках играл все тот же нежный румянец, напоминавший о цветущих яблонях. Каштановые косы были теперь уложены узлом на затылке, а детское лицо становилось все более девичьим. Старая Мери говорила, что мисс Кловер похожа на юную леди, а «мисс Кловер» знала об этом и была этому рада. Ей нравилось делать себе высокие прически и носить длинные платья, которые закрывали верхнюю часть ботинок. Вместо детских воротничков с оборками она теперь носила высокие, узкие воротники и манжеты на пуговицах. Эти манжеты, — ей их подарила кузина Элен, — ей нравились больше всех других вещей. Папа говорил, что наверняка она берет их с собой в постель. Он, конечно, шутил, но днем Кловер нельзя было увидеть без этих манжет. Она часто посматривала на красивые пуговички, сидя за шитьем, и то и дело откладывала работу и поворачивала манжеты так, чтобы пуговицы были виднее, или нежно поглаживала их указательным пальцем.

Вскоре открылась боковая дверь дома и из-за угла появился Фил. Он сильно вырос и стал высоким мальчиком. Его очаровательные кудряшки были теперь острижены, и вместо детского платьица он носил курточку и брюки. В руке Фила было что-то, чего Кловер не могла разглядеть.

— Что это у тебя? — спросила она, когда мальчик подошел к ступенькам крыльца.

— Я иду наверх спросить Кейти, спелые ли эти ягоды, — ответил Фил и показал несколько еще не совсем красных ягод смородины.

— Нет, конечно, они еще не созрели! — сказала Кловер, положив одну ягодку в рот. — Ты что, не видишь? Они же совсем зеленые.

— Мне все равно. Если Кейти скажет, что они спелые, я их съем, — ответил Фил упрямо и продефилировал в дом.

— Что хочет Филли? — спросила Элси из гостиной, когда Фил прошел наверх.

— Узнать, достаточно ли спелая смородина и можно ли уже ее есть.

— Он теперь каждую мелочь спрашивает! — сказала Элси. — Боится, что снова дадут слабительное.

— Ты права, — заметила Кловер со смехом. — Джонни говорит, она запомнит на всю жизнь, как папа позвал их и указал на Фила, который стоял с бутылкой в одной руке и ложкой в другой!

— Да, — продолжала Элси, — а Дорри держал слабительную соль во рту и не глотал, а потом побежал за угол и выплюнул! Папа рассказал, что хотел заставить Дорри выпить еще одну полную ложку, но вспомнил, что у него живот болел дольше, чем у других, и пожалел его. Какое ужасное наказание, тебе не кажется?

— Да, но папа поступил правильно: впредь не будут есть зеленый крыжовник. Послушай, ты не устала заниматься? По-моему, ты сидишь уже целый час.

— Всего лишь двадцать пять минут. Но Кейти велела мне сидеть не больше получаса, а потом встать и походить или побегать, чтобы отдохнуть. Я прогуляюсь до ворот и обратно пару раз. Я ей обещала. — И Элси отправилась гулять, весело хлопая на ходу в ладоши то впереди, то позади себя.

— Интересно, что это Бриджет делает в столовой? — спросила она, когда вернулась во второй раз. — Она вытряхивает покрывала из окна. Разве горничные не убрали комнаты? Я думала, они убрали и столовую.

— Они сделали обычную уборку. Но Кейти решила воспользоваться отсутствием папы и свернуть на лето оба ковра. Сегодня мы не будем обедать, поедим только хлеб, масло, молоко и холодную ветчину в комнате Кейти, потому что Дебби тоже занята уборкой. Она хочет избавить папу от всей этой суеты. Посмотри, — Кловер показала сестре свою работу, — Кейти сшила папе новую подушечку для булавок, а я пришиваю вокруг нее оборки.

— Как красиво у тебя получается! — одобрила Элси. — Мне тоже хочется что-нибудь сделать для папиной комнаты. Я связала салфетки для умывальника, а салфетку под мыльницу не успела. Как ты думаешь, Кейти извинит меня, если я вместо отдыха от уроков закончу вязать эту салфеточку? Сейчас пойду и спрошу ее.

— Слышишь, ее колокольчик звенит, — Кловер вскочила с места. — Хочешь, я спрошу ее?

— Нет, я пойду с тобой. Пусть она сама объяснит мне, как лучше сделать.

И девочки побежали вместе. Они часто соперничали между собой, кто скорее прибежит на звонок Кейти. Обе любили быть в ее комнате.

Кейти встретила их у двери. Правда, не на своих ногах. Увы, до этого еще не дошло. Она приехала на кресле с большими колесами. В нем ей было удобно передвигаться по комнате. Кейти могла подъехать к шкафу, бюро или комоду, не затрудняя своими просьбами других. Она только недавно научилась пользоваться этим креслом. Доктор Карр считал, что кресло долго будет служить Кейти, но никогда не говорил ей об этом. В последнее время она полностью свыклась с жизнью инвалида и умела находить в ней радость. Было бы неправильно вселять в нее надежду на полное выздоровление, которая могла обернуться горьким разочарованием.

Она встретила сестер с ясной улыбкой и сказала:

— Клови, это тебя я звала! Боюсь, Бриджет как-нибудь неправильно разложит вещи на папином столе. Ты знаешь, он любит, чтобы они лежали в определенном порядке. Сходи туда, пожалуйста, и скажи ей, чтобы она вообще их не трогала. А когда ковер уберут, протри все предметы на его столе и каждый положи на его место. Ладно?

— Конечно! — с радостью согласилась Кловер. Она была прирожденной домашней хозяйкой и любила играть при Кейти роль «первого министра». — Принести тебе подушечку для булавок, когда я все сделаю?

— О, да, пожалуйста, принеси! Я с удовольствием посмотрю.

— Кейти, — вступила в разговор Элси, — я связала почти все салфетки. Мне хочется разложить их на папином умывальнике до его прихода. Можно, я пока не буду играть на фортепьяно, а поскорее закончу салфетки?

— А ты успеешь сделать все упражнения к приходу мисс Филипс?

— Конечно, успею. Она же придет только в пятницу.

— Постарайся успеть, Элси. А теперь, дорогая, сбегай в папин кабинет и принеси мне ящик из его стола. Я хочу сама навести в нем порядок.

Элси мгновенно исчезла. Через минуту она уже положила ящик на колени Кейти, и та принялась стирать пыль с вещей и раскладывать их по порядку. Вскоре появилась Кловер.

— Вот подушечка, — сказала она. — Можно нам теперь посидеть с тобой? Я люблю, когда никто не мешает нам спокойно поиграть вместе.

В дверь постучали.

— Войдите! — сказала Кейти, и в дверях показался высокий широкоплечий мальчик с серьезным, умным лицом. В руках он осторожно держал небольшие часы. Это был Дорри. Он очень вырос и повзрослел с тех пор, как мы видели его в последний раз. И стал выделяться своими способностями, проявляя особую склонность к механике.

— Вот твои часы, Кейти, — сказал он. — Я их наладил, и теперь они бьют правильно. Только будь осторожна и не повреди молоточек, когда будешь запускать маятник.

— Неужели ты починил их? — изумилась Кейти, — Дорри, ты гений! Я так благодарна тебе.

— Сейчас без четырех минут одиннадцать, — продолжал Дорри. — Скоро они начнут бить. Мы их поставим и послушаем, правильно ли они пробьют. Конечно, — прибавил он вежливо, — если ты не занята чем-нибудь более важным.

— Для тебя я всегда свободна, мой мальчик, — сказала Кейти, погладив его по руке. — Видишь, я уже привела в порядок этот ящик. Отнеси его в папин кабинет и вставь обратно в стол. У тебя руки посильнее, чем у Элси.

Дорри был польщен. Когда он вернулся, часы как раз начали бить.

— Вот! — воскликнул он. — Здорово, правда?

Но, увы, часы не остановились на одиннадцати. Двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать — они все били и били!

— Боже мой! — воскликнула Кловер. — Что это значит? Может быть, они бьют за послезавтрашний день?

Дорри с открытым ртом уставился на часы, которые продолжали бить. Казалось, их стенки скоро не выдержат и расколются. Элси, заливаясь смехом, продолжала считать:

— Тридцать, тридцать один. Дорри! Тридцать два! Тридцать три! Тридцать четыре!

— Ты заколдовал их, Дорри! — вскричала Кейти, смеясь вместе со всеми.

Потом они считали все хором. Дорри схватил часы, потряс их, хлопнул по крышке и повернул циферблатом вниз. Но несмотря ни на что они продолжали издавать громкие дребезжащие звуки, будто жили собственной жизнью и решили бить до тех пор, пока не устанут. Наконец на сто тридцатом ударе часы вдруг умолкли. Дорри, весь красный и смущенный, повернулся к смеющимся сестрам.

— Очень странно, — сказал он, — но, поверьте, это не моя вина. Я могу снова попробовать починить их, если ты не возражаешь. Можно, Кейти? Обещаю, что не сломаю их.

Минуту Кейти колебалась. Кловер тихонько потянула ее за рукав и шепнула: «Не разрешай!» Но, увидев подавленное выражение лица Дорри, Кейти приняла решение.

— Да, возьми их, Дорри. Я уверена, ты будешь осторожен. Но прежде посоветуйся с мистером Вэзереллом. Вместе вы наверняка поймете, как их починить. Согласен?

— Ты права, — ответил Дорри. — Пожалуй, я так и сделаю.

И он удалился с часами в руках, а Кловер крикнула ему вслед:

— Ланч в сто тридцать два часа, не забудь!

— Не забуду! — ответил Дорри. Еще пару часов назад он бы не снес такую, хоть и добродушную, насмешку.

— Как ты могла снова доверить ему часы? — спросила Кловер, когда дверь за Дорри закрылась. — Он их испортит. А ты их так любишь!

— Он бы сильно расстроился, если бы я не дала ему попробовать еще раз, — спокойно ответила Кейти. — Вряд ли он их сломает. Мистеру Вэзереллу нравится Дорри, и он подскажет, что надо делать.

— Ты очень хорошо поступила, Кейти, — заметила Кловер. — Если бы это были мои часы, я, наверно, не смогла бы поступить так же.

Тут дверь снова распахнулась и вбежала Джонни, хоть и на два года старше, но совсем такая же, как была.

— Ой, Кейти, — выпалила она, задыхаясь, — скажи, пожалуйста, Филли, чтобы он перестал мыть цыплят под водосточной трубой. Он уже вымыл всех цыплят соседей слева и принялся за других — соседей справа. Кажется, один цыпленок уже умер…

— Но этого нельзя делать, — заволновалась Кейти, — конечно, нельзя. И как только он додумался?

— Он говорит, они грязные, потому что только что вылупились из яиц. И он считает, что они желтые, потому что измазались в желтках. Я говорила, чтобы он перестал, но он меня не слушает. — И Джонни сжала руки.

— Кловер, — вскричала Кейти, — беги вниз и попроси Филли прийти ко мне. И говори с ним ласково, ладно?

— Я говорила ласково, очень ласково, но он не слушается, — сказала Джонни, на которую ужасная судьба цыплят, видимо, произвела гнетущее впечатление.

— Каким проказливым становится Фил! — заметила Элси. — Папа говорит, его надо было назвать «Пикл»[7].

— Пикл может быть очень привлекательным, знаешь ли, — ответила Кейти смеясь.

Скоро появился Фил в сопровождении Кловер. Вид у него был непокорный, но Кейти знала, как с ним обращаться. Она посадила его себе на колени, что он, уже такой большой мальчик, все равно очень любил, и стала так нежно говорить о бедных маленьких дрожащих цыплятках, что его сердце совершенно растаяло.

— Да я не собирался сделать им больно, честное слово, — сказал он, — но они такие грязные, совсем желтые. Понимаешь, вымазались в яйцах. Я думал, ты меня похвалишь за то, что я их отмою.

— Но это не от яиц, Филли, — у них такие желтые перышки, — как крылья канарейки. Они совсем чистые.

— Да что ты?

— Да. И сейчас им холодно и мокро, представь, если бы ты, одетый, упал в пруд, и никто не согрел бы тебя и не переодел в сухое! Ты должен пойти и отогреть их.

— Но как?

— Руками, очень нежно. А потом пусть побегают и согреются на солнышке.

— Я пошел! — сказал Фил и спрыгнул с ее колен. — Только сначала поцелуй меня, потому что я не хотел сделать ничего дурного!

Филли обожал Кейти. Мисс Петингилл говорила, что Кейти замечательно умеет его воспитывать. Но в том-то и дело, что Кейти не «воспитывала» его, а просто любила и была к нему добра, а тем самым и в мальчике будила доброту и любовь.

Еще не смолк в ушах топот ботинок Фила по лестнице, а в дверь уже просунулась голова старой Мери. Лицо у нее было огорченное.

— Мисс Кейти, — сказала она, — вы бы сказали Александру, чтобы он привел в порядок сарай. Видели бы вы, что там творится.

— К сожалению, мне трудновато увидеть это, — сказала Кейти, улыбнувшись со вздохом. Она не видела сарая с того дня, как упала там с качелей. — Ничего, Мери, я скажу Александру, и он все сделает как надо.

Мери, довольная, заспешила вниз по лестнице. Но через несколько минут появилась снова.

— Мисс Кейти, там человек принес ящик мыла и счет. Он говорит, вы заказывали.

Кейти понадобилось немного времени, чтобы найти свой кошелек, потом Элси подошла к столу и принесла ей карандаш и счетную книгу.

— Дорогая! — воскликнула она. — Когда же люди перестанут приходить к тебе и прерывать нас?! Интересно, кто будет следующий?

«Люди» не заставили себя долго ждать. Не успела она договорить, как раздался новый стук в дверь.

— Войдите! — сказала Кейти устало. Дверь открылась.

— Можно? — спросил женский голос. Затем раздался шелест юбок и топот каблучков и в комнату вплыла Имоджин Кларк. Сначала Кейти не поняла, кто это. Она не видела Имоджин почти два года.

— Я увидела, что входная дверь открыта, — объяснила Имоджин своим пронзительным голосом. — Никто не ответил на мой звонок, и я решилась подняться к тебе наверх. Надеюсь, я не помешала?

— Совсем нет, — вежливо ответила Кейти. — Элси, дорогая, подвинь поближе это кресло, пожалуйста. Садись, Имоджин. Извини, что никто не ответил на твой звонок, но слуги сегодня заняты уборкой, они, наверно, не слышали.

Имоджин села и принялась трещать без умолку в своей обычной манере, в то время как Элси, стоя за креслом Кейти, зорко и внимательно осматривала ее платье. Оно было сшито из дешевой материи, но очень вычурно и отделано оборками и буфами. На шее Имоджин красовалось ожерелье из черного янтаря, в ушах висели длинные черные серьги, которые позвякивали при каждом движении ее головы. На щеках лежали маленькие круглые завитки, и Элси снова удивилась, как они там держатся.

Вскоре причина визита Имоджин выяснилась. Она пришла прощаться. Семья Кларк переезжала жить обратно в Джеконсвилл.

— Ты не встречала опять того разбойника? — осведомилась Кловер, которая навсегда запомнила захватывающий рассказ Имоджин.

— О, да, — ответила Имоджин, — много раз. И я часто получаю от него письма. Прекрасные письма, надо сказать. Одно я захватила с собой и могу прочесть. Я знаю, вам понравится. Сейчас посмотрю в сумочке.

И она стала искать письмо. Конечно, письмо нашлось. Кловер подозревала, что Имоджин все подстроила заранее. У разбойника оказался четкий, крупный почерк. Бумага и конверт ничем особенным не отличались. Они были похожи на те, которыми торгуют разносчики канцелярских товаров.

— Сейчас найду, — говорила Имоджин, пробегая глазами страницу. — «Обожаемая Имоджин», — ну, это вам не интересно — гм, гм, гм — а, вот, слушайте! «Я обедал на Рождество на мысе Гибралтар. Было одиноко без тебя. Ел жареную индейку, гуся, ростбиф, пирог с мясом, пудинг со сливами, орехи и изюм. Прекрасный обед, но ничего не радует, когда рядом нет друзей».

Кейти и Кловер в изумлении уставились на Имоджин. Какой язык у разбойника!

— «Джон Биллингс купил новую лошадь», — продолжала Имоджин. — Гм, гм, гм — гм. Пожалуй, больше ничего для вас интересного. Ах, да! Вот здесь в конце немного поэзии: «Лети ко мне, лазурная голубка, Свей гнездышко на любящей груди». Не правда ли, прелестно?

— Он что, получил образование? — спросила Кловер. — Пишет как человек образованный.

— Образованный?! — вскричала Имоджин, и серьги ее взметнулись с оглушительным звоном. — Конечно, нет! Он такой, каким его создала природа!

На это ответить было нечего. Кейти почувствовала, как дрогнули ее губы и, боясь рассмеяться вслух и показаться невежливой, завела беседу на посторонние темы. Она поймала себя на том, что критически оглядывает Имоджин, и подумала про себя: «Неужели она когда-то нравилась мне? Невероятно! Какой умный у нас папа!»

Имоджин просидела полчаса и ушла.

— Даже не спросила, как ты себя чувствуешь! — с негодованием вскричала Элси. — Ни разу!

— Это не имеет значения, она просто забыла. Ведь мы говорили о ней, а не обо мне, — ответила Кейти.

И сестры снова принялись каждая за свою работу. На этот раз их никто не прерывал целых полчаса. Зазвенел дверной колокольчик, и наверх поднялась Бриджет с расстроенным лицом.

— Мисс Кейти, — сказала она, — пришла старая миссис Уоррет. Похоже, она собирается остаться у нас на целый день, потому что у нее большая сумка. Что мне сказать ей?

Кейти растерялась.

— Боже мой! — прошептала она. — Как неудачно! Что же нам делать?

Миссис Уоррет была старым другом тети Иззи. Она жила в деревне, примерно в шести милях от Бёрнета, и имела привычку приходить в дом доктора Карра на ланч в те дни, когда приезжала в город за покупками или по другим делам. Это происходило нечасто, но всегда без предупреждения.

— Я скажу, что вы заняты и не можете сегодня принять ее, — предложила Бриджет. — У нас сегодня ничего нет на обед, вы же знаете.

Быть может, два года назад Кейти ухватилась бы за эту идею. Но сегодняшняя Кейти была деликатнее.

— Не-ет, — сказала она. — Так поступить я не могу. Мы должны что-то придумать, Бриджет. Кловер, дорогая, будь умницей, сбегай вниз и скажи миссис Уоррет, что у нас в столовой идет уборка, и ланч будет здесь, в моей комнате. Когда она отдохнет, я буду рада, если она поднимется ко мне. И, Клови, дай ей сразу веер, пожалуйста. Ей, должно быть, очень жарко. Бриджет, вы можете подавать ланч, и подайте, пожалуйста, консервированные персики на десерт да приготовьте для миссис Уоррет чашку чая. Она всегда пьет чай.

— Я не могу не принять бедную старую леди, ведь она приехала издалека, — объяснила она Элси после того, как остальные ушли. — Придвинь немножко сюда кресло-качалку, Элси. И убери к стене эти стулья, а то миссис Уоррет сломала один, когда была здесь в прошлый раз, помнишь?

Примерно двадцать минут миссис Уоррет отдыхала внизу, а потом на лестнице раздались тяжелые шаги, предвещавшие скорое появление гостьи. И тут Элси начала тихонько хихикать. Ее всегда смешил вид миссис Уоррет. Кейти, перед тем как дверь открылась, успела бросить ей предупреждающий взгляд.

Миссис Уоррет была необычайно тучной женщиной. Никто не знал, сколько она весила, но по виду можно было предположить, что не меньше тысячи фунтов. Ее лицо всегда было красным. Страдая от жары даже в самую холодную погоду, в теплые дни она, казалось, была готова расплавиться. Когда она шла по комнате, непрерывно обмахиваясь веером, все предметы и пол сотрясались от ее шагов. Капор был развязан, и ленты болтались на необъятной груди.

— Ну, мои дорогие, — проговорила она, плюхнувшись в кресло-качалку, — как поживаете?

— Спасибо, отлично, — ответила Кейти, отметив про себя, что гостья стала в два раза толще. «Сумеем ли мы накормить ее?» — беспокоилась про себя Кейти.

— А как ваш папочка? — поинтересовалась миссис Уоррет. Кейти отвечала вежливо и в свою очередь спросила о здоровье гостьи.

— Ну, я уже стала почти как шар, — последовал ответ, от которого Элси затряслась от смеха, спрятавшись за кресло Кейти. — У меня было дело в банке, — продолжала гостья, — а потом я хотела зайти к мисс Петингилл и попросить ее приехать, чтобы переделать мое черное шелковое платье. Оно было сшито много лет назад, а я с тех пор стала намного полнее. Но ее не было дома, и, выходит, я зря ходила. Ты не знаешь, у кого она сейчас работает?

— Нет, — ответила Кейти, чувствуя, как трясется ее кресло, и с трудом сохраняя серьезность. — Она была у нас три дня назад, сшила школьное платье для Джонни. И с тех пор я о ней не слышала. Элси, сбегай, пожалуйста, вниз и принеси э-э-э стакан воды со льдом для миссис Уоррет. Мне кажется, ей жарко после ее прогулки.

Элси, ужасно пристыженная, пулей вылетела из комнаты и спряталась в шкафу в холле, чтобы отсмеяться. Когда через некоторое время она вернулась со стаканом, лицо ее было спокойно. Принесли ланч. У миссис Уоррет был отличный аппетит, и она радовалась каждому блюду. Ей было так приятно в гостях, что она просидела до четырех часов, а бедные девочки мучились, изо всех сил стараясь придумывать темы для разговоров с такой «объемной» гостьей.

Наконец миссис Уоррет поднялась с кресла, собираясь откланяться.

— Спасибо, — сказала она, завязывая ленты капора. — Я хорошо отдохнула и чувствую себя гораздо лучше. Не приедете ли вы, милые девочки, проведать меня на днях? Я была бы очень рада. Не каждая девушка сумела бы так хорошо принять толстую старую женщину и дать ей почувствовать себя как дома, как это сделала ты, Кейти. Я думаю, если бы твоя бедная тетя смогла увидеть тебя теперь, она была бы довольна. Я уверена.

Кейти было приятно слышать такое.

— Не надо смеяться над ней, — сказала она детям позднее, когда они, выпив чаю в чистой, пахнущей свежестью столовой, пришли посидеть с ней, и Сиси в красивом платье из розового батиста и в белой шали тоже заглянула к ним на часок-другой. — Она добрая старая женщина, и мне не нравится, как вы себя вели. Это не ее вина, что она толстая. И тетя Иззи очень любила ее. Мы делаем добро для нее, когда проявляем внимание к ее подруге. Признаться, я огорчилась, когда она пришла, но теперь вижу, что ей было приятно, и я рада, что приняла ее.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — процитировала Элси озорным голосом, а Сиси шепнула Кловер:

— Какая Кейти добрая!

— О, да! — ответила Кловер. — Мне бы хоть вполовину быть такой, как она. Иногда мне даже не хочется, чтобы она опять стала ходить. Она так замечательно руководит нами, сидя в своем кресле, что пусть бы так было всегда. Но я понимаю, как ужасно с моей стороны думать так. На самом деле я уверена, что, если она выздоровеет, она все равно будет самая добрая и умная!

— Конечно! — ответила Сиси.

Прошло почти шесть недель. Однажды, когда Кловер и Элси были чем-то заняты внизу, они вдруг с испугом услышали резкий звон колокольчика Кейти. Обе опрометью кинулись наверх, чтобы узнать, что она хочет.

Кейти сидела в своем кресле очень взволнованная.

— Ой, девочки, — воскликнула она, — вы знаете, что случилось? Я встала!

— Что?! — вскричали Кловер и Элси.

— Это правда! Я встала на ноги! Сама!

И так как обе сестры от удивления потеряли дар речи, Кейти продолжала рассказывать:

— Это произошло внезапно. Вдруг я почувствовала, что, если сделаю над собой усилие, я смогу встать. И я встала, но все время крепко держалась за ручку кресла! Я не знаю, как я снова села, я слишком сильно испугалась. Ой, девочки! — и Кейти закрыла лицо руками.

— Как вы думаете, смогу я когда-нибудь встать снова? — спросила она, устремив на них глаза, полные слез.

— Конечно, сможешь! — сказала Кловер, а Элси пританцовывала вокруг них и кричала в волнении: — Будь осторожна! Пожалуйста, будь осторожна!

Кейти попробовала встать снова, но силы иссякли. Она не смогла сдвинуться с места. Ей даже показалось, что это был сон.

Но на следующий день, когда Кловер как раз была в ее комнате, она внезапно услышала крик и, обернувшись, увидела, что Кейти стоит на ногах и стоит абсолютно твердо.

— Папа, папа! — завопила Кловер, ринувшись вниз по лестнице. — Дорри, Джон, Элси, бегите и смотрите!

Папы не было дома, а вот дети через секунду столпились вокруг Кейти. На этот раз Кейти вновь легко встала на ноги. Казалось, все эти годы у нее просто не было желания вставать, а теперь воля проснулась, ноги получили приказ и с легкостью его выполнили.

Когда пришел папа, он был поражен не меньше, чем дети. Он все ходил и ходил вокруг кресла, задавая Кейти вопросы и вновь и вновь заставляя ее вставать и садиться.

— Неужели я буду здоровой? — спросила она почти шепотом.

— Да, дитя мое, я думаю, будешь, — ответил доктор Карр, схватил Фила и подбросил его высоко в воздух. Никогда раньше дети не видели, чтобы папа вел себя, как ребенок. Но вскоре, заметив горящие щеки и сумасшедшие глаза Кейти, он взял себя в руки, выпроводил детей, уселся рядом с ней и принялся ее успокаивать ласковыми и нежными словами.

— Дорогая, теперь я уверен, что это придет, — говорил он, — но нужно время, и тебе надо запастись терпением. Ты так мужественно вела себя все эти годы, что теперь, конечно, выдержишь испытание. Запомни, опрометчивость и неосторожность могут отбросить тебя назад. Ты должна идти вперед малыми шажками и довольствоваться малыми успехами. Как ребенок, который впервые встает на ножки.

— Ах, папа, — сказала Кейти, — пусть это продлится даже год, только бы в конце концов я смогла стать здоровой, как все.

Как счастлива была она в ту ночь — слишком счастлива, чтобы спать! Папа заметил утром темные круги у нее под глазами и покачал головой.

— Тебе надо беречь себя, — сказал он, — или ты опять сляжешь. Любая болезнь может перечеркнуть все твои достижения.

Кейти знала, что папа прав, и научилась быть осторожной, хотя это ох как нелегко, когда чувствуешь, как новая жизнь бьется в твоих ногах. Прогресс был медленным, как и предсказывал доктор Карр. Вначале она могла простоять на ногах всего несколько секунд, потом — минуту, потом пять минут, все время крепко держась за кресло. Затем она отважилась отпустить кресло и стоять самостоятельно. Потом научилась медленно ходить, толкая кресло перед собой, как учатся ходить малые дети, впервые осознав, для чего у них есть ноги. Кловер и Элси тряслись над ней, когда она ходила, как беспокойные куры над своими цыплятами. Было смешно и немного жалко видеть высокую Кейти, такую слабую и неустойчивую, а рядом маленькие, юркие фигурки сестер, готовых в любую минуту прийти на помощь. Но Кейти не чувствовала себя ни смешной, ни жалкой. Для нее ходить хоть так — было счастьем, самым большим счастьем! Ни один годовалый малыш так не гордился своими первыми шагами, как она.

Постепенно Кейти становилась смелее и однажды решилась на «далекое» путешествие. Как-то Кловер, вбежав в свою комнату, застыла как вкопанная при виде Кейти, которая сидела там, красная и запыхавшаяся, но весьма довольная сюрпризом, который преподнесла сестре.

— Понимаешь, — объяснила она извиняющимся тоном, — мне очень захотелось погулять. Ведь я столько времени не видела ничего, кроме своей комнаты. Но, Боже мой, каким огромным мне показался холл! Я и забыла, что он такой большой. Теперь надо хорошенько отдохнуть перед обратной дорогой.

Кейти, конечно, отдохнула в комнате Кловер, но все равно на следующий день выглядела усталой. Однако эксперимент оказался полезным. Через две-три недели она была в состоянии гулять по всему второму этажу.

Это принесло ей огромную радость. Было так интересно осматривать новые предметы и замечать мелкие изменения, будто читаешь интересную книгу! Кое-что сильно ее удивляло.

— Дорри, — восклицала она, — какая красивая книжная полка! Откуда она у тебя?

— Она у меня уже давно, два года. Разве я не говорил тебе о ней?

— Может быть, и говорил, — отвечала Кейти, — но ведь я ее никогда не видела, потому и не запомнила.

К концу августа она так окрепла, что стала подумывать о том, чтобы спуститься вниз. Но папа сказал:

— Подожди. Ты устанешь намного больше, чем от прогулки на одном уровне, — объяснил он. — Отложим до тех пор, пока ты не будешь совсем уверенно ходить.

— Я тоже так думаю, — сказала Кловер, — и потом, мне хочется привести дом в порядок, чтобы твои острые глаза, мисс Домоправительница, увидели его красивым. Ой, слушай! Какая чудная идея пришла мне в голову! Кейти, назначь день, когда ты спустишься вниз, и мы как следует подготовимся. И устроим праздник. Вот будет славно! Когда она сможет спуститься, папа?

— Думаю, дней через десять это уже будет безопасно для нее.

— Десять дней! Значит, это случится седьмого сентября, правильно? — подсчитала Кейти. — Тогда, папа, я спущусь вниз восьмого сентября, можно? Это мамин день рождения, ты же знаешь, — прибавила она тихим голосом.

Итак, день был назначен.

— Как здорово! — воскликнула Кловер, прыгая и хлопая в ладоши. Никогда, никогда, не было у нас такого праздника! Папа, когда мы спустимся вниз? Я ужасно хочу поговорить с тобой!

— Сразу после того, как я сниму свой сюртук — ответил, смеясь, доктор Карр, и они удалились вместе. Кейти осталась сидеть, глядя в окно, спокойная и счастливая.

— Неужели это правда? — думала она. Неужели я окончила ту Школу, о которой говорила кузина Элен, и мне предстоит сказать «прощай» Боли? Теперь я знаю, что в Боли заключена Любовь. Какой чудесный был у меня Учитель!

Весь остаток недели Кловер была очень занята. Она говорила, что «руководит» мытьем окон, но это объяснение вряд ли оправдывало ее постоянное отсутствие и торжественное выражение лица, уж не говоря о том, что снизу часто доносились звуки молотка и пилы. Остальным детям, по-видимому, было строго приказано хранить тайну. Пару раз Филли был готов проболтаться: «Кейти, — начинал он, но тут же спохватывался: — Ой, я совсем забыл!» Кейти умирала от любопытства. Однако она понимала, что «секрет» воодушевлял их всех; поэтому, как ни хотелось его узнать, она решила не портить удовольствия другим, задавая вопросы.

Наконец до важного события остался один день.

— Посмотри, — сказала Кейти, когда Кловер пришла к ней перед чаем. — Мисс Петингилл принесла мое новое платье. Я надену его, когда в первый раз спущусь вниз.

— Какое красивое! — воскликнула Кловер, осматривая платье из мягкого кашемира цвета голубиного пера, отделанное лентой того же оттенка. — Но знаешь, я пришла, чтобы закрыть твою дверь. Бриджет собирается вымести мусор из холла, и я не хочу, чтобы пыль залетела к тебе, ведь твою комнату убирали сегодня утром.

— Что за странное время подметать в холле! — воскликнула Кейти удивленно. — Почему ты не попросишь ее подождать до утра?

— Нет, нет, это невозможно! Она… у нее… Я хочу сказать, что завтра утром у нее будут другие дела. Гораздо лучше сделать это сегодня. Не волнуйся, Кейти, дорогая, однако, пусть твоя дверь будет какое-то время закрыта. Ладно? Обещай мне!

— Ну, хорошо, — ответила Кейти, удивившись еще больше, но уступая пылкой настойчивости Кловер. — Я закрою дверь.

Любопытство одолевало ее. Она взяла книгу и постаралась углубиться в чтение, но буквы плясали перед глазами. Тогда она стала прислушиваться. Бриджет демонстративно и шумно махала веником за дверью ее комнаты, однако Кейти показалось, что кроме этих звуков ей слышатся и другие — топот ног по лестнице, хлопанье дверей, приглушенный смех. Очень странно!

— Ничего, — подумала она и перестала напрягать слух. — Я все узнаю завтра.

Настало утро, свежее и душистое, прелестное утро ранней осени.

Из сада с большими охапками цветов пришла Кловер.

— Кейти, — воскликнула она, — как тебе идет новое платье! Ты ни разу в жизни не выглядела такой красивой! — Она приколола одну розовую гвоздику к корсажу Кейти, а другую — к волосам. — Вот! — сказала она. — Теперь ты — совершенство. Через несколько минут придет папа, чтобы свести тебя вниз.

Вошли Элси и Джонни, обе нарядно одетые, так же, как и Кловер. Для всех обитателей дома это был настоящий праздник. Пришла и Сиси, тоже в новом платье — конечно, она была приглашена в этот торжественный день.

— Какие мы все хорошенькие! — сказала Кловер, оглядев все это великолепие. — Повернись, Сиси, какой красивый пояс! Должна признаться, вы стали совсем взрослой, мисс Холл!

— Никто из нас так не повзрослел, как Кейти, — ответила Сиси, смеясь.

Тут появился папа. Очень медленно вся процессия двинулась к лестнице. Кейти опиралась на папину руку, а Дорри поддерживал ее с другой стороны. Девочки шли позади, а впереди всех топал Филли. Из кухни появились Дебби, Бриджет и Александр, чтобы посмотреть на свою молодую хозяйку, и, конечно, добрая старая Мери, которая плакала от радости, прижимая к глазам фартук.

— И входная дверь открыта! — заметила Кейти радостно. — Как красиво! И какая нарядная скатерть. Я ее еще не видела.

— Не смотри на нее! — вскричал Филли в предвкушении чего-то необыкновенного. — Она не новая, уже давно здесь лежит. Лучше зайди в гостиную.

— Да, — сказал и папа, — обед еще не совсем готов. У тебя есть время отдохнуть немного после прогулки по лестнице. Должен сказать, ты спустилась великолепно, Кейти. Устала?

— Нисколько! — ответила Кейти бодро. — Мне кажется, я могла бы спуститься и одна. О, дверцы книжного шкафа отремонтированы! Какие они стали красивые!

— Идем! Идем! — повторял Фил, сгорая от нетерпения.

И они двинулись в гостиную. Папа открыл дверь. Кейти сделала один шаг — и застыла. На мгновение будто пелена пала на ее лицо, и она схватилась за ручку двери, чтобы удержаться на ногах. Что же она увидела?

Не только красиво убранную комнату с новыми муслиновыми занавесками и цветами в вазах. И не только огромное красивое окно, распахнутое навстречу солнцу, и уютную кушетку, и стол около нее, очевидно, поставленные здесь специально для Кейти. Нет, здесь было кое-что еще! На диване, в подушках, устремив к двери свой светлый взгляд, лежала — кузина Элен! Увидев Кейти, она протянула к ней руки.

Кловер и Сиси потом признавались друг другу, что никогда в жизни не пугались так, как в тот момент. Потому что Кейти, забыв об осторожности, оставила папину руку и быстро подбежала к дивану.

— О, кузина Элен! Милая, родная кузина! — вскричала она. Потом почти упала на кушетку, и две пары рук встретились, и два лица прижались друг к другу. На минуту они замерли, не в состоянии проронить ни слова.

— Ну что, каков «сюрприз»? — завопил Филли, от избытка чувств перекувырнувшись через голову, в то время как Джон и Дорри выделывали вокруг дивана замысловатые па, похожие на воинственные танцы индейцев.

Возглас Фила будто сломал заговор молчания, после чего потоком полились вопросы и восклицания.

Счастливая мысль о том, чтобы пригласить на «праздник» кузину Элен, принадлежала Кловер. Она попросила папу и сделала все приготовления. И, хитрюга, она нарочно велела Бриджет сделать уборку в холле, чтобы Кейти не слышала шума, вызванного прибытием гостьи.

— Кузина Элен пробудет у нас три недели, правда, это чудесно? — воскликнула Элси, в то время как Кловер спрашивала, волнуясь:

— Ты ни о чем не догадывалась? Нисколько, нисколько? Ни крошечки?

— Нет, честное слово, абсолютно не догадывалась. Как могла я догадаться о таком счастье? — и Кейти еще раз в восторге поцеловала кузину.

Каким коротким показался всем этот день! Так много надо было увидеть, о многом спросить и многое обсудить. Часы пролетели незаметно, и вечер явился им, как еще один большой сюрприз.

Кузина Элен, возможно, была счастливее всех. Кроме того, что Кейти была накануне полного выздоровления, она не могла не заметить, как много перемен к лучшему произошло за прошедшие четыре года в ее сестренках и братишках, которых она так любила.

Наблюдать за ними было очень интересно. Больше всех ее удивили Элси и Дорри. У Элси совершенно исчезли жалобный взгляд и обиженный тон. Она превратилась в прелестную двенадцатилетнюю девочку, веселую, с сияющим взглядом огромных темных глаз. Постоянно угрюмое в недавнем прошлом выражение лица Дорри стало открытым и умным, а его манеры — добродушными и услужливыми. Он был, пожалуй, еще слишком серьезным и довольно медленно соображал, но обещал стать весьма достойным юношей. И для него, и для всех остальных детей неоспоримым авторитетом была Кейти. Она была их солнцем, и все они абсолютно во всем доверяли ей. Кузина Элен наблюдала, как Фил прибежал к ней в слезах, после того как упал и ушибся, и она сумела быстро утешить и помочь; как Джонни шепотом доверяла ей самые заветные секреты; как Элси просила помочь ей сделать уроки. И каждого Кейти встречала с улыбкой и любовью, без тени диктаторского тона старшей сестры и без порывистой нетерпеливости, свойственной ей раньше. Но больше всего Элен радовали изменения в самой Кейти: ласковое выражение ее глаз, женственный взгляд, нежный голос, вежливость, чувство такта, с которым она давала советы младшим так, что они даже не замечали, что ими руководят.

— Милая Кейти, — сказала кузина через два дня после приезда, — этот визит — огромная для меня радость, ты даже не можешь себе представить, какая огромная. Такой контраст с моим последним визитом, когда ты была тяжело больна, а все остальные печальны. Ты помнишь?

— Конечно, помню! И как вы были добры, как помогли мне! Я этого никогда не забуду.

— Я очень рада. Но я мало помогла тебе. Все это время ты сама училась быть такой, какой стала. И, Кейти, дорогая, я хочу сказать тебе вот что: я восхищаюсь твоим мужеством. Оно повлияло на всех: на папу, на детей, на тебя саму. Ты добилась того, о чем я когда-то говорила тебе и чего следует добиваться каждому, кого судьба привязала к кровати: ты стала сердцем этого дома.

— Ну что вы, кузина, не говорите так! — возразила Кейти, и глаза ее наполнились слезами. — Я не была храброй. Вы не можете себе представить, как порой плохо я себя вела, какой я была раздражительной и неблагодарной, тупой и медлительной. Каждый день я думаю о том, сколько дел могла бы сделать, но не сделала. Мне, конечно, очень приятна ваша похвала, но, прошу вас, не хвалите меня больше — я этого не заслужила.

Но, хотя она сказала так, я думаю иначе: она эти похвалы заслужила!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Игра слов: Katydid — зеленый кузнечик, Katy did — Кейти делала (англ.).

По преданию, леди Годива, жена графа Мерсийского, правителя Ковентри при короле Эдуарде Исповеднике (XI в.), по требованию мужа проехала обнаженной по улицам города верхом. Только при этом условии он обещал отменить налоги для жителей Ковентри. Согласившись на условие мужа, леди Годива распустила волосы, которые целиком закрыли ее тело от любопытных глаз. Однако благодарные жители все разошлись по домам и закрыли ставни на окнах, чтобы не смущать свою благодетельницу (прим. перев.).

Альпака — тонкая пряжа из шерсти лам.

Квотер — монета в США ценой в четверть доллара.

Clover — клевер (англ.)

Дэвид Ливингстон (1813–1873) — выдающийся английский путешественник, исследователь Африки (прим. перев.).

Пикл — маринованный или соленый огурец (англ.). В переносном смысле — шалун, озорник.