— Кажется, это где-то уже было, — пробубнил профессор Грецион Психовский и как-то странно посмотрел на морщинистые руки.

Он принимал последний экзамен в пустой, просторной аудитории — за широкими окнами бушевала зима, хлопьями валил постянварский снег, тот самый, от которого уже не веет волшебством, от которого хочется избавиться, уступив место (и время) слащавой весенней капели. Грецион в принципе воспринимал только два времени года: весну и лето. Поэтому его не так уж смущало это глобальное потепление, о котором балаболили все вокруг — пусть теплеет, пусть. Психовский с удовольствием бы договорился с небесной канцелярией, чтобы снег застилал землю лишь пару раз в году: за две недели до Нового Года и на две после, сохраняя ощущение праздника, приятный резиновый скрип под ногами, снежки, валяние в сугробах и возможность хранить молоко прямо на балконе. А потом было бы неплохо сразу получить ну если не +20, то хотя бы +10, прыгнув с места в карьер, не расшибив при этом головы. Но небесная канцелярия замечания Грециона Психовского не слушала, напрочь игнорируя все возмущения профессора — мало ли, чего вы хотите, у нас тут вот, и так погодный график выбился из колеи.

Наступила та пора, когда сессия должна заканчиваться, она затянулось настолько, что надоела уже не только студентам, но и самим преподавателям, мечтающим поскорее рвануть куда-нибудь на грядущие каникулы, чтобы потом еще полгода выдерживать своих подопытных.

Грецион устало глянул в окно, уставившись на хлопья искрящегося в свете фонарей снега, словно это звезды горстями сыпались с неба. Профессор чувствовал, что где-то это уже видел, что ситуация повторялась в точности до деталей и даже до формы снежинок — на профессора гадкой жижей нахлынуло дежавю.

В последнее время Грециону как-то слишком часто дурнело, хотя старуха с косой вроде бы даже не подавала намека на свое близкое присутствие — профессор просто ощущал себе до ужаса скверно, в особенности каждый раз, когда мозг сбивало с толку то самое дежавю.

Сидящий перед Греционом студент с кроличьими глазками искал любой повод, лишь бы не отвечать на билет, поэтому спросил:

— Вы себя хорошо чувствуете?

— Не помру, пока не ответите, не дождетесь, — хмыкнул профессор, выйдя из транса и почесав густую желтоватую бороду. — Это все ретроградный, будь он неладен, Меркурий.

Студен посмотрел на Грециона как на инквизитора XV века, внезапно решившего сжечь на костре работницу аптеки за богохульство и продажу зелий.

— Вы верите в звезды? — все еще пытался заговорить зубы студент.

— А вы? — парировал Грецион.

— Это повлияет на оценку?

— Нет.

— Тогда, да, — признался студент.

— А я вот не верю в звезды, — ухмыльнулся Грецион, поправив зеленую толстовку на молнии, — зато верю Шумерам, а они верили в звезды.

Психовский окончательно пришел в себя, хлопнул в ладоши и продолжил:

— Кстати, о Шумерах! По-моему, у вас первый вопрос как раз о них, — он сверился с билетом. — Отлично. Итак, я вас слушаю: Вавилон, Ворота Иштар и все, что я вам об этом рассказывал. Только прошу, не уходите в скучную историю.

Грецион Психовский верил скорее в антинаучные теории, которые и преподносил студентам с толикой своего авторского видения. Он, надо сказать, больше любил выступать на конференциях, или «свободных лекциях» — когда приходил лишь тот, кто хотел. Но и на университетских занятиях профессор не изменял себе, рассказывая вещи, от которых у серьезных ученых глаза лезли на лоб (хотя, сам Грецион часто задавался вопросом — а кто вообще называет этих, цитата, «нудных дедов», серьезными?). Правда, профессор сам не до конца верил многим вещам, о которых говорил, но признавал и даже надеялся, что они вполне могут существовать, и их нельзя отрицать. Та же Атлантида, допустим: конечно, ее существование не доказали, но ведь нельзя отрицать ее существования! Знаем, проходили уже, вон, с теми же Шумерами. К тому же поспекулировать всегда интересно.

Грецион Психовский четко понимал — то, что мы знаем о мире, и то, что мир есть на самом деле, такие же разные вещи, как курица и яичница-глазунья. Кажется, что связь вроде присутствует, но на деле она минимальна.

— Ну… — выдал студент многообещающее начало. — Ворота Иштар были откопаны…

— Я же просил, — тяжело вздохнул профессор, откинувшись на спинку стула. Он бы сейчас с удовольствием сел прямо на стол, как делал на лекциях, но останавливали его не какие-то там моральные установки, а постоянные выговоры чокнутого (как казалось Грециону) начальства. — Давайте поставим вопрос по-другому, ладно уж с вами, конец сессии, мы все устали. Расскажите мне о Вавилонском Драконе — и вы свободны.

— Это тот, который собран непонятно из каких частей? Ну, на мозаике еще был.

— Начало многообещающее, — не сдержался Психовский.

Студент дошел до той нервной кондиции, когда никак не реагировал на колкие замечания — все равно, что перепить виски, хотя никто не исключал, что именно так отвечающий и сделал.

— Ну, когда Ворота впервые откопали, то на мозаике нашли…

Грецион Психовский закрыл лицо руками — получился практически знаменитый «мыслитель», только думал он явно о тупости своих студентов.

— Как жалко, что почти все кормят вас сухим и отсыревшим за столько лет образовательным кормом, как нелюбимых кошек. Могли его хоть немного молоком разбавить.

Студент долго соображал, что профессор имеет в виду, а потом до него дошло:

— Но разве нелюбимых кошек вообще кормят? Раз уж на то пошло.

— Конечно! Просто любимым обычно покупают нормальный, мясной корм. Ну, знаете, подушечки там эти, кусочки курицы, креветки. А морить животное голодом — это уже садизм. Хорошо, что до этого пока со студентами не дошло — образно, конечно. Буквально вы вон и так — злые и голодные.

— Пока? — наступил отличный повод вновь тянуть время.

— Не отвлекайтесь. Так вот, Вавил…

Тут комната загремела — раздался металлический звук, сперва непонятный, разрозненный, но со временем собравшийся во вполне себе узнаваемую мелодию.

У Грециона Психовского зазвонил телефон, экран замерцал, корпус завибрировал, а из динамика в пустую аудиторию — как на концерте — вырвалась рок-мелодия.

Студенту она показалось знакомой.

— Metallica? — уточнил он, пока профессор брал в руки смартфон.

Психовский непонимающе уставился на него.

— Нет, Black Sabbath. ‘Paranoid’. Минус балл за незнание классики!

Грецион посмотрел на экран, чтобы понять, кто решил позвонить ему во время экзамена. Варианта было два: либо мобильный оператор, который думает, что люди могут взять трубку в любое время суток, либо… да, конечно, это был он.

Звонил Федор Семеныч Аполлонский.

— Алло? — прозвучало из динамика, когда Психовский взял трубку. — Грецион?

— Ты ожидал услышать кого-то другого?

— У тебя экзамен? — проигнорировал замечание Аполлонский.

— Ну конечно.

— А, отлично, у меня тоже. Но мне очень нужно с тобой поговорить, это конечно не так срочно, но я не хочу откладывать, а студенты переживут. Я уже предупредил своих, что вернусь, и вышел. Давай-ка тоже поставь экзамен на паузу, пусть спишут себе спокойно.

— Спорить с тобой бесполезно, — рассмеялся Грецион в трубку, а потом повернулся к студенту, абсолютно запутавшемуся в ситуации. — Я постучусь перед тем, как войти, потратьте это время с пользой. И ради любого на ваш вкус бога, не надо никаких дат.

Грецион Психовский хмыкнул, встал, явив миру розовые брюки и красные кроссовки — этот прикид часто называли «клоунским», на что профессор, если его упрекали, отвечал почти всегда одно и то же: «Конечно, он клоунский, это специально чтобы вас запутать и еще раз напомнить, что обертка почти никогда не соответствует содержанию. Можете считать, что я, самое банальное, конфетка — а я действительно такой! В смысле, гораздо более содержательный и полезный внутри, чем снаружи».

Профессор вышел из аудитории и закрыл дверь.

Оказавшись в коридоре, он вновь приложил трубку к уху и сказал:

— Я слушаю тебя, Феб[3] мой среброкистый.

Федор Семеныч Аполлонский тоже работал преподавателем, причем в том же университете, что и Психовский — только вот судьба раскидала этих двоих по разным факультетам. Если Грецион — профессор, специализирующийся на древних цивилизациях, то Аполлонский — художник местного разлива, не мировой гений, но и не забытый всеми отвергнутый творец. Логично было предположить — судьба так и сделала, — что Федор Семеныч в любом случае будет читать лекции на другом факультете, на художественно-графическом. С точки зрения студентов, обычно самой правильной, эти двое по манере преподавания были два сапога пара — если заглянуть в групповые переписки, особенно накануне экзаменов, в этом можно убедиться сполна. Если суживать это определение, то оба они были чудаковаты, но слушать их было одно удовольствие. А еще и Грецион, и Федор Семеныч могли внезапно прервать занятие, да даже экзамен, как сейчас, ни о чем не задумываясь — да и вообще, давали много свободы и разрешали мухлевать, потому что не верили в честную игру и сами честными игроками никогда не были.

Аполлонский был посдержанней в одежде и слегка отличался от Грециона характером — два как капли воды похожих человека обычно не сходятся на долгое время, это все равно, что общаться со своим отражением, что бы там не говорили об общих интересах. Рано или поздно, такое наскучит, начнешь видеть темные проблески себя в закадычном друге, который уже через полгода — это еще если повезет — станет совсем чужим.

Так вот, художник был не столь эпатажным и бьющим фонтанами необузданной энергии, но более чудаковатым и копошащимся, склонным к абстрактным и долгим рассуждениям, которые — как там писали безымянные авторы? — мыслью растекались по древу, а потом собирались в целое озеро, где Федор Семеныч вскоре и тонул. Но когда дело касалось практического рисования, тут художнику не было равных — особенно всем нравилось то, что он не зацикливался на всяких вот этих натюрмортах и пейзажах «родной и духовно богатой земли», а практически все превращал в какой-то аналог «Властелина Колец» и вообще был без ума от драконов, в существование которых, спасибо Психовскому, даже верил.

— Ну а почему их не могло быть? — говорил профессор. — Просто здоровые ящерицы с крыльями, что в этом странного? Слушайте, да посмотрите на тварей, которых вылавливают из океана каждый день и выкладывают в соцсети. И, по-вашему, ящерица с крыльями — самое странное, что природа могла придумать? К тому же, средневековые рыцари просто не ценили прекрасное, вот и устроили окончательный геноцид драконов. И только потом уже взялись за крестовые походы, потому что геноцидить стало некого.

Аполлонский вырос на фэнтези, хорошем и плохом одновременно, но все же фэнтези, и до сих пор рубился в какие-то компьютерные игрушки, не говоря уже о книгах и фильмах. Поэтому, когда студенты спали на парах после ночи, проведенной в фэнтезийной компьютерной ролевой игре, Федор Семеныч их не трогал, а иногда даже ставил дополнительные баллы — если, конечно, приобретенный опыт отражался в их работах, и меж скучных лужаек начинали бегать орки с гоблинами.

В общем, если кратко — Федор Семеныч Аполлонский считал, что «Утро в сосновом лесу» могло быть куда интереснее, если бы вместо медведей там нарисовали драконов.

— Замечательно, что ты меня слушаешь, — раздалось по ту сторону трубки. — У меня для тебя прекрасные новости — после экзамена можешь собирать вещи, я купил нам два билета на…

— Надеюсь, не на оперу? — уточнил Психовский. Здесь интересы парочки тоже шли вразрез — Аполлонский заслушивался классическими операми, желательно на фэнтези-тематику, а Грецион такой пытке предпочитал рок-оперы.

— Нет, ты что, пока еще ничего такого, на что мы могли бы пойти вместе, не придумали. И спасибо, что перебиваешь. В общем, на зимние каникулы мы с тобой отправляемся в небольшой-круиз путешествие. С Днем Рожденьица, как говорится.

— Он у меня вообще-то не сегодня, — хмыкнул Психовский просто так, из вредности.

— Ох уж эти Козероги! — возмутился художник по ту сторону сетевой изгороди. — Вечно чем-то недовольны, я ему делаю приятное, а он… Родись ты каким-нибудь Водолеем….

— Ты опять о Зодиака? Слушай, даже я, верящий Шумерам как себе…

— Да, опять о них! Потому что ведешь себя, как типичный Козерог, — еще раз посчитал нужным добавить Федор Семеныч. — В том-то и соль, что твой День Рождения мы отметим прямо в дороге. Так что давай, выше нос, выше голову, выше все, что только можно — и хватит быть недовольным!

— А я был бы доволен, — Психовский закатил глаза, но собеседник этого, по понятным причинам, не увидел, — если бы ты предупредил меня заранее, хотя бы за пару недель.

— Тебе известно такое слово, как сюрприз?

— К твоему сведенью, не все сюрпризы — приятные, — вздохнул профессор. — У меня нет сил никуда тащиться — вот честно. Может, мы как-нибудь устроим это в другой раз?

Аполлонский взревел — ну, скорее заблеял как барашек.

— Упертость — твое второе имя. Если ты не хочешь, то я прямо сейчас возьму и сдам эти билеты…

— А куда хоть мы с тобой поплывем?

— А вот это узнаешь на месте! Завтра отчаливаем, и я тебе умоляю, не отправляй никого на пересдачу, иначе испортишь нам весь отпуск.

— Я, конечно, понимаю, что со мной спорить бесполезно, но с тобой — еще хуже, — профессор сдался. — Но и я не сумасшедший, портить свой юбилей не собираюсь. Смотри у меня, если что не так…

Улыбка ползла по лицу профессора топленым маслом.

— Ты Психовский, — решил пошутить Аполлонский. С шутками у него, кстати, тоже было тяжеловато — не считая старых-добрых анекдотов про Штирлица.

Не услышав смеха в ответ, художник переключил тему:

— Ладно, проехали. Кстати, сколько тебе там стукнет?

Грецион озвучил цифру — ему должно было исполниться пятьдесят, вел себя на тридцать, ощущал на все двадцать, да вот только выглядел на шестьдесят — из-за бороды. Аполлонскому он назвал все эти возрасты.

— Тогда отметим сразу четыре круглые даты.

Психовский поправил желтую бейсболку, которую не снимал в здании, пока его не посещало такое желание — норму нахождения без головного убора в помещении профессор считал архаичной и идиотской. Потом Грецион посмотрел на часы и цокнул.

— Ну, я бы с тобой еще поговорил, но и так скоро увидимся. К тому же, по-моему, мы дали этим оборванцам достаточно времени, чтобы списать. Я не против постоять в коридоре еще, но надо нам иметь какое-то приличие и хоть иногда быть построже.

Оба рассмеялись — прослушивай их разговор какой-нибудь тайный агент, у него лопнули бы барабанные перепонки.

— Ты предложишь тройку и отпустишь с миром? — уточнил Федор Семеныч.

— Нет, сначала послушаю, что мне попытаются наплести, а потом отпущу с миром и зачеткой.

— Мы неисправимы.

— Ага, — подтвердил Психовский. — И в этом наша прелесть! Ладно, увидимся.

— Я тебе все распишу сообщением.

— Мне хоть понравится твой сюрприз, на который ты меня, считай, вынудил?

— Обижаешь!

Экран телефона погас, разговор завершился. Психовский заулыбался, предвкушая что-то интересное — такие спонтанные туры, по закону вселенной, которая своим правилам не изменяет, всегда превращаются во что-нибудь интересное. А Грецион любил вляпываться во всякие истории — иначе, считал он, жизнь станет скучной, неинтересной, и нечего будет травить студентам на занятиях.

Как и было обещано, Грецион Психовский три раза очень громко постучался, чтобы его уж точно услышали, и вошел в аудиторию.

В душном и липком тропическом воздухе, под огромными листьями пальм и папоротников, которые теперь растут только здесь, но когда-то правили балом флоры, девушка смотрит в щелку, подглядывая.

Под массивными сводами храма из белого камня она чувствует себя, как дома, но знает — там, за этой щелкой, что-то происходит. Среди же колонн с каменными змеями, словно желающими задушить эти столбы, ничего нового: на дворе ночь, храм тихо дремлет, внутри остались лишь маги, божественные служители, мастера ритуалов и возливания масел.

Она — среди них. Или, почти.

Она спустилась по ломаным ступеням в ту часть храма, о которой даже не догадывалась. Так глубоко под землей, что здесь прямо из стен врываются корни исполинских деревьев, ломая фасад белого камня. Тот покрылся трещинами, как разбитое яйцо.

Запах корицы и стрекотание сверчков — только у нее в голове — становится сильнее.

Она смотрит в щелку и видит пустой, мрачный зал, а в центре — клетку. Ей думается, что это какое-то тайное место для жертвоприношений, и сейчас она увидит кости, человеческие ребра и кровь.

Она тихонько приоткрывает дверь, которую то ли забыли запереть, то ли специально оставили открытой, лишь отойдя ненадолго, и заходит внутрь.

Это оказывается тюрьмой, но не для людей, а лишь для одного… пленника.

В центре взаправду стоит каменная клетка, а в ней лежит странное существо — прежде она таких никогда не видела. Животное, видимо, привыкшее к неволе, не сопротивляется, но, видя нового человека, приподнимается на передних лапах. Размером оно раза в два больше варана.

Существо высовывает раздвоенный язык и шипит.

Она подходит поближе, чтобы разглядеть животное во всех подробностях. Будь она на пару лет постарше, все бы знала сама, ей бы уже давно рассказали про этого зверя. Она каждый день ходит в этом храме при свете яркого солнца и матовой луны и, казалось, выучила его наизусть. Но, как выяснилось, заблуждалась.

Она поворачивает голову в сторону животного и тянется рукой к клетке — аккуратно, с опаской.

А существо, столь фантастическое, явно пытается что-то сказать, смотрит в ответ жалобными глазами, полными самого космоса, будто запускающего свои зыбкие пальцы в самое нутро — они хватают самое сокровенное и тянут, тянут на себя, поглощая и завораживая одновременно.

И ей становится жалко.

Десант из снежных хлопьев валил с грузных, затянувших небо полностью облаков, кружился, своими миниатюрными завихрениями напоминая снежные ураганы, и мерцал непривычными оттенками в свете длинноногих фонарей, рассекавших ночь. Белые хлопья, летевшие вниз словно по маслом смазанной горке, кувыркались и оседали на шапке Грециона Психовского, где вскоре таяли и мерцающими капельками светились на меху.

Красиво? Безусловно. Приятно? Ну, не сказать, чтобы особо да — профессор понимал, что, простой он под снегом еще минут тридцать, домой вернется не сказочным Дедом Морозом, а человеком-амфибией. И глубоко внутри Грецион ворчал всеми известными и неизвестными человечеству словами.

Природа решила откашляться, пустив поток холодного ветра: он взбудоражил снежинки, нарушил их плавную гармонию и обдал Психовского своим сковывающим тело и душу дыханием. Вот это зима, так зима, а не мелкий снежок раз в две недели, словно молящий, чтобы на него обратили внимание и вспомнили, какое время года сейчас на дворе.

Профессор перемялся с ноги на ногу и посильнее натянул на уши меховую шапку-ушанку, с которой зимой практически не расставался. Грецион посмотрел сквозь луч фонарного света, в котором роились мелкие снежинки (да и сам профессор, надо сказать, стоял в точно таком же луче, как герой какого-то мюзикла). Психовский увидел — ну, попытался сквозь метающиеся туда-сюда хлопья снега — торчащие серые махины домов, которые даже не думали наряжаться в зимнее платье. С домами поменьше в такую погоду такое происходило окончательно и бесповоротно.

В этом морозном великолепии Психовскому захотелось в тепло — для начала, хотя бы просто сесть в такси, которое едет уже десять минут, хоть обещало быть через пять. Цель чуть выше, этакий следующий этап этого квеста — добраться до квартиры, чтобы скинуть куртку, шапку и ботинки. Но в идеале, конечно, хотелось махнуть куда-нибудь в теплые края, где такой погоды не будет в принципе — там, видимо, невидимые архитекторы мироздания постарались, чтобы люди не испытывали такого ледяного ужаса, а вот другие места явно обделили вниманием. Ну, ладно, думал Психовский, их можно понять — должен же быть какой-никакой, а баланс, просто ему, профессору, не повезло родиться и жить именно в месте, теплом обделенном.

Но Грецион не сомневался, что Аполлонский подобрал для своего сюрприза какое-нибудь турне по теплым местам, а не по ледникам — пингвины, белые мишки и морские котики — это, конечно, очень хорошо и мило, но только не в разрезающим душу холоде.

Ехать все еще было как-то лень — и Грецион про себя ругался на художника, хотя раньше за собой такого не замечал, даже после самых странных чудачеств Федора Семеныча.

Смартфон в кармане пиликнул. Профессор осмелился вытащить руку из кармана и разблокировать экран — такси, вроде как, приехало. Грецион огляделся, но машины не увидел, снова перемялся с ноги на ногу и натянул шапку еще сильнее, чуть не спрятав под ней глаза.

Прошло совсем немного, и к представлению из фонарного света добавились новые лучи немного иной природы — они, в отличие от своих собратьев, двигались. Психовский сообразил, что это такси, только когда фары начали слепить глаза.

Грецион открыл дверь, отряхнул, казалось, целые снежные равнины с шапки и ледники с ботинок. Он сел в машину, потихоньку оттаивая. Профессор, к слову, никогда не был против поболтать в дроге — за что многие водители были готовы его убить, ведь говорить Психовский мог часами, — но сейчас Грецион радовался, что таксист попался молчаливый: просто уточнил дорогу, а потом включил — хвала всем богам и космическим сущностям! — главную рок-радиостанцию страны. Профессор Грецион Психовский наконец-то расслабился, мыслями погрузившись в теплые страны.

Вообще, Грецион давно думал, что пора бы сменить обстановку, и не только из-за тонны работы и скрипящих холодов — профессор чувствовал, как вокруг, в каждом возможном и невозможном углу, открыто и исподтишка, закручиваются гайки абсолютно во всем. На профессора это давило, вызывало внутри какой-то механический скрежет, разрушающий душевную гармонию и иссушающий те маленькие капельки счастья, которые еще оставались в душевном двигателе. Задним числом, правда, Профессор знал: кое-кто просто забывает элементарные правила инженерии и механики, ведь если гайки затягивать слишком туго, рано или поздно они слетят с резьбы и дадут по носу. Проверено столетиями во всех смыслах: и в буквальном, и в метафорическом.

Хотя проблема, как обычно, была в том, что гайки крутили абсолютно все — даже те, кто говорили, что раскручивают их.

В общем, Аполлонский, не смотря на привычку Грециона поупираться и поворчать без причины, как всегда, не прогадал со своим таинственным подарком — и пусть только попробует купить билеты в какую-нибудь Гренландию, сам будет кататься там на санках и рисовать картины, состоящие исключительно из оттенков белого.

Козероги — они такие.

Будь дорога профессора в такси хоть чем-либо интересной и примечательной, она бы стоила внимания — но в этом оттиске реальности, в одном из вариантов развития событий в мультивселенной, ничего этакого не произошло. Надо понимать, что, чисто гипотетически, есть миллиарды и больше разных Греционов в разных вариантах мироздания. И везде события происходят по-своему — с маленькими катушками, словно бы небольшими шероховатостями, бугорками на каждом из этих оттисков. События во всех этих возможных «там» слегка отличаются: сегодня Грецион здесь повернул налево, а там — направо, здесь пошел на обед в кафе, а там взял с собой бутербродов. А именно малые решения и расхождения, как известно, влияют на все остальное…

Грецион Психовский ввалился домой, в маленькую уютную квартирку с целым лесом из растений напротив компьютера и стенами, обклеенными древними пергаментами и обложками-конвертами рок-альбомов, которые раньше были упаковками виниловых пластинок. Это напоминало классическую монтажную склейку через движение, такую условную перемотку времени.

Профессор жил на широкую ногу, но до тех, кто в этом отношении мог сесть на шпагат, ему было как до Китайской Стены ползком.

Избавившись от намокшей одежды и кинув портфель просыхать в прихожей, Грецион метнулся на кухню, вскипятил чайник и заварил чашку зеленого чая, настоящего, прямиком из Китая — там профессор очень удачно сторговался на рынке, — добавил лимона и, конечно — без постоянного допинга пряностями мозг Психовского превращался в кашу.

Профессор сделал глоток и поморщился — слишком горячо, слишком кисло. И непонятно, то ли он не доложил сахара и переборщил с кипятком, то ли это постоянное недовольство и ворчание, начавшееся еще на улице из-за погоды. Аполлонский говорил, что в случае профессора, ворчание с недовольством — его личные Деймос и Фобос, этого уже ничто не исправит, потому что Козероги — они все такие, постоянно найдут, к чему прицепиться, порой раздуют из этого проблему вселенского масштаба и слушать никого не будут. Так, по крайней мере, говорил художник.

А вот Грецион Психовский эти возмущения Федора Семеныча и не слушал, хоть не отрицал правдивости астрологических наблюдений, только, конечно, не на всяких сайтах наподобие «ЛЮБИМАЯ ХОЗЯЮШКА». Некоторые вещи сохранились и дорабатывались еще со времен Шумеров, простыми наблюдениями, которые трудно назвать пустым совпадением — систематически повторяющееся совпадение становится уже какой-никакой, а закономерностью.

Профессор положил дополнительную ложку корицы, дошел до комнаты, включил компьютер, поставил чашку на стол и скрылся где-то в зарослях своего леса из домашних растений. Грецион порылся в коллекции пластинок, вытащил одну, повертел в руках, довольно улыбнулся и установил на проигрыватель. Пока профессор возвращался на рабочее место, на всю квартиру загремел — но не слишком громко, чтобы соседи не пришли с вилами и факелами — ‘Crazy train’. Психовскому показалось, что это отличная мелодия перед дорогой — надо настроить окружающий мир на некий символизм.

Грецион сделал глоток, наконец-то удовлетворившись сладкостью чая. Параллельно открыл электронную почту — личную, на рабочей делать было нечего, ее завалили глупые вопросы, просьбы студентов и других преподавателей, которых профессор сейчас ни слышать, ни видеть не хотел. Сообщение от Аполлонского висело в самом вверху, под тоннами рекламы, которую профессору было лень удалять. Грецион открыл и прочитал:

Профессор скачал билеты, закрыл письмо и улыбнулся. Это, конечно, не тур по пирамидам майя, но тоже подойдет. Было лень, ехать никуда не хотелось, диван выглядел куда привлекательней, но… встретить День Рождения в тепле, в компании комодо и Аполлонского — это же просто мечта.

Греясь этой мыслью, профессор начал собирать миниатюрный чемодан, наслаждаясь вливающимся в уши роком, настраивавшим на интересную поездку.

Интересную настолько, что Грецион Психовский даже не догадывался.

Они холодно взирают на раскрытую и, что важнее, пустую клетку, не сулящую ничего хорошего — среди древних белых стен начинают покалывать страх и негодование.

Они не смогли — здесь, в этом священном, в этом защищенном и свободном для всех месте, не смогли уследить, впервые за столько лет. Они никогда не думали, что кто-то додумается до такого, спустится сюда без дозволения, распахнет клетку, сойдя тем самым с Духовного Пути, ведь лишь Духовный Путь — ключ к идеалу, которого они почти достигли.

Но задним числом они, толпясь здесь, в этом подвальном помещении, понимали, что сами сошли с Духовного Пути, ведь не досмотрели и смухлевали — теперь им придется отвечать, как минимум — морально, перед самими собой, а это уже страшно.

Корни вековечных деревьев, спящие здесь, на глубине, через дрему слышали их разговоры, обрывки фраз, которые становились все уверенней и уверенней — страх испарялся, улетучивался, поднимаясь вверх и рассеиваясь в голубых небесах над храмом, уступая место уверенности в собственной невинности.

Когда разговоры прекратились, они пришли к выводу — нет, то был не сход с Духовного Пути, они лишь оступились, споткнулись о случайно брошенный под ноги камень, но теперь встали и готовы идти дальше. А вот она, та, что открыла клетку и освободила зверя… Да, она воистину сошла с Духовного Пути, в непоколебимости которого никто не сомневался.

А теперь остывшее тело лежало около клетки, у их ног — конечно же, бездыханное.

Пока с неба продолжал сыпать снег, Грецион Психовский, топчущийся на улице с собранным портфелем и маленьким чемоданчиком, клял опять никак не подъезжающее такси, которое, видимо, не смогло преодолеть пару-тройку снежных баррикад и теперь тащилось с издевательской скоростью. Возможно, где-нибудь в другом оттиске реальности, оно бы уже давно приехало, и сидел бы профессор внутри, радостно слушая музыку — или радио, если включат что-то нормальное, — но здесь и сейчас такого не случилось.

Если представить, что вселенная — это скопище множества разных реальностей, где все вроде бы одинаково, а вроде бы и нет, все отличается деталями, то логичнее назвать каждую из таких реальностей отдельным оттиском. Оригинала, с которого нескончаемое множество копий сняли, никто, конечно же, не знает, да и как поймешь в этой кипе вариантов событий, где оригинал, а где — нет. Тут случится одно, тут другое. Все эти оттиски никогда не бывают одинаковыми. Погрешность техники и, в нашем случае, вселенной.

Но здесь и сейчас, в нынешнем оттиске, такси все не приезжало — уже желтые фонари, освещающие глубокую непроглядную ночь, и то жалобно стали смотреть на мерзнущего профессора. Грецион, конечно же, продолжал мысленно ругаться на такси, по ясной причине, ну и на снег, так, заодно — а поскольку здесь и сейчас ему повезло родиться Козерогом, проклятья эти были страшные. Снег вообще обнаглел, все идет и идет и, как назло, не тает — конечно, Психовский знал и понимал, что посреди зимы не может резко наступить лето, максимум ударит плюс на пару дней, а потом ходи и скользи по этому незапланированному катку. Хотя, профессор допускал вероятность вообще чего угодно — кто знает, вдруг однажды зима резко станет вечным летом, кто-то что-нибудь напутает там, наверху, и Грецион Психовский лично поднимется туда (желательно, с билетом обратно, чтобы не застрять в небесной канцелярии навсегда) и пожмет этой сущности руку. Или руки, если это окажется какой-нибудь Шива — опять же, возможно все. Очень здоровый подход для профессора, занимающегося древними цивилизациями.

Снегу на самом деле очень повезло, потому что все негодование крутилось лишь в голове Грециона, а разговаривать с падающими белыми хлопьями было не в его вкусе. А вот таксисту, который наконец-то приехал, повезло меньше в десятки раз — потому что, в силу своего характера, Грецион тут же высказал все, что о нем думает.

— У вас совести совсем нет, — пробухтел Психовский, устраиваясь на переднем сиденье, хотя мог сесть и на заднее. — Я ждал вас десять минут на таком морозе. Мне, между прочим, не двадцать лет — меня такая спонтанная закалка и убить может.

— Так дороги занесло, — только и ответил таксист. — Я то что мог поделать.

— Нет, все равно, это сумасшествие — о таком хотя бы можно предупредить ради приличия, — профессор хлопнул дверцей. — Давайте поедем побыстрее, а то еще тут до завтра простоим, а у меня самолет.

Щелкнула блокировка дверей — машина тронулась.

Грецион хотел было уже надеть свои беспроводные наушники, готовясь к наихудшему варианту музыкальной подборки от водителя, но тот каким-то чудом включил довольно сносную волну — наушники исчезли в кармане.

— А вот это другое дело, — лукаво улыбнулся Психовский.

Он хотел добавить, что за хорошую музыку можно простить все остальное, но в силу характера промолчал.

Таксист никак не отреагировал — ему просто хотелось побыстрее довести этого мужчину в странных розовых брюках и ушанке, дотерпеть до конца дня, вернуться домой, налить крепкого кофе и лечь спать — в такой снег так и манит в кровать.

Грецион же, утонув в музыке, смотрел в окно на пролетающие мимо, сверкающие разноцветной иллюминацией здания, из-за бешено падающего снега превратившиеся в зернистую, снятую на очень-очень плохую фотокамеру картинку — пейзаж за окном такси казался смазанным, нечетким, размытым и рябящим, но был в этом какой-то шарм. Словно глаза Психовского включили фильтр ретро-кино. Профессору, в принципе, понравилось.

Но долго этой нахлынувшей красотой у Грециона насладиться не вышло.

В этом оттиске реальности, машину резко занесло в сторону — водитель вывернул руль, чтобы возобновить управление, но ничего из этого не вышло. Тормоза по невероятной причине тоже отказали. Такси, уже ничем не контролируемое, полетело в сторону по скользкой дороге под звуки орущего из магнитолы оркестра — громкость радио случайно выкурилась на максимум. Под эти фанфары из грохочущей музыки и валящего снега, машина со всей скорости врезалась в столб — подушки безопасности, вот это совпадение, тоже не сработали.

Перед тем, как такси объяло огнем, профессору показалось, что перед глазами мелькнуло что-то странное — какой-то образ, видение, легкая галлюцинация от удара о лобовое стекло, что-то, знакомое со страниц учебников и из музейных экспозиций, но сейчас неразличимое и неузнаваемое. Оно, это что-то, бежало со всех лап, потом по-змеиному зашипело; профессор ненароком посмотрел прямиком в его глаза, чтобы утонуть в них — в бесконечно-глубокие, бесконечно-грустные, схватившие и утянувшие какой-то неуловимый осколок себя самого.

Такси рвануло — весь корпус объяло голодным огнем, постепенно уплетающим свою добычу.

И Грецион Психовский умер.

— Кажется, это где-то уже было, — пробубнил профессор Грецион Психовский, продолжая смотреть на рябящую картинку за окном такси.

Профессора с головой захлестнуло невероятное, нагрянувшее с максимально возможной мощностью чувство дежавю — мир словно превратился в репликацию чего-то другого, уже когда-то виденного. Психовский терпеть не мог, когда его настигало дежавю — от этого по большей части необъяснимого чувства передергивало и бросало в легкую, но нехорошую дрожь.

Грецион отвернулся, сморщившись. Вскоре, гадкое ощущение рассеялось.

Хоть небо и решило устроить артиллерийский обстрел всего живого, скрыв мир под белой шубой из снега, дороги, на удивление профессора, оказались расчищенными — да и водитель ехал как-то чересчур даже мягко, такси не прыгало, машину не заносило.

Так, под звуки очень странного радио, с волн которого звучала то громогласная классика, то металлический кряхтящий рок, Грецион добрался до аэропорта. Из-за снега видно было лишь общий силуэт аэропорта — будто тот прикупил на барахолке слишком уж большую футболку, размеров на пять больше, и сослался на то, что так сейчас просто на просто модно.

Профессор подумал, что ситуация изменится, когда он выйдет из машины — ошибся. Даже так аэропорт казался каким-то размытым чертежом, на который неумеха-механик пролил ночной кофе.

И несмотря на ужасную погоду и невероятную усталость, от которой покалывало в груди, Грециона тянуло вперед, навстречу новому — он всегда любил такие авантюры, без раздумий соглашаясь на все, что казалось ему интересным, пусть это и казалось настолько невозможным, что даже автор-фантаст сказал бы: «Хватит, перебор!».

Но Психовский ощущал, будто бы он просто не мог не идти, вот и все. Откуда это ощущение взялось — непонятно.

— Как бы ваш рейс не отложили, — пробубнил на прощание водитель.

— Мыслите позитивней, — улыбнулся профессор, из этого самого позитива состоящий примерно наполовину; вторую же половину, к слову, занимал сарказм. — Снегопадом свойственно резко начинаться и так же резко кончаться. А у меня еще полно времени. Всего доброго!

— Доброго, доброго, доехать бы дальше без приключений…

— Я же говорю, — кинул уже уходящий Психовский, — мыслите позитивно!

Если бы водитель знал, что случилось с ним в другом оттиске реальности, уж точно бы превратился в один большой генератор позитива.

Грецион тем временем приступил к первому ритуалу внутри храма под гордым именем «аэропорт»: очистил карманы, выложил ключи, всю мелочь, телефон, снял часы и, положив багаж на ленту, прошел через рамку.

Конечно же, по вселенскому закону, она все равно запищала — с первого раза это испытание пройти могли только избранные. Все первые, последние и серединные испытания великих героев фэнтези по сравнению с этим — просто пшик. Окажись прямо здесь и сейчас эти самые герои — великие колдуны, крушащие града и занимающие места богов, — они подтвердили бы это.

Набалдашники посохов у них точно запищали бы.

— Давайте еще раз, — буркнул страж порядка.

Грецион прошел через рамку вновь — снова заставил ее издать истошный визг.

— Ну что же, — опять буркнул все тот же страж порядка, на этот раз подойдя к профессору. — Руки вверх, как говорится.

— Я так похож на особо опасного преступника? — Грецион почесал бороду.

Охранник, видимо, заведомом обившийся на профессора, опустил взгляд на розовые штаны.

— Будем вас осматривать.

— Спасибо, что хоть не измерять, как одного мальчика. Ну, что же, милости прошу.

Страж порядка посмотрел на Грециона взглядом серым, как концентрированный асфальт.

— Вы не могли бы отвечать не так оптимистично? — нахмурился он.

— Это еще почему?

— Потому что.

— Отвечаете, прямо как мои студенты, — хмыкнул Психовский. — Слушайте, я лечу на крыльях любви и энтузиазма на встречу совершенно непонятному туру-отпуску, но он хоть на несколько дней вырвет меня из рутины. И я совсем не хочу с вами ссориться, как там оно поется… спросите у любого на Тверском Бульваре, я самый дружелюбный человек на свете.

Грецион взглянул на часы.

— А Аполлонский вам это еще и по гороскопу подтвердит.

Асфальт во взгляде охранника наливался свинцом и желчью.

Будь Грецион не совсем собой, он бы спорил и упирался до кутузки, но авантюрное шило профессора зудело так сильно, что он просто вздохнул и повиновался.

Поэтому раздеться все же пришлось — проверив профессора, скажем так, вручную и с пристрастием, стражи порядка поняли, что все дело в ремне. Почему-то пряжки на нем всегда оказываются какими-то чересчур металлическими. Ничего не оставалось, как ремень снять, кинуть в лоток для вещей к остальному добру и пройтись вновь — рамка пискнула, но нормально, не истошно, предупреждая, что все, мол, в порядке.

Этот маленький побочный квест завершился, теперь пришла пора следующего— найти Аполлонского. Тут, благо, решение оказалось проще — просто взять и позвонить.

Но Федору Семенычу, как и любому человеку, носящему божественную или полубожественную фамилию, такие вещи свойственно было чувствовать — так что звонок, можно сказать, не понадобился.

Точнее, понадобился, но только для того, чтобы Грецион перепугался — за спиной раздался включенный на полную громкость Иоганн Себастьян Бах, стоящий у художника на звонке, и профессор чуть не подпрыгнул.

— Ага! — провозгласил Аполлонский, когда Психовский повернулся. — Ты не опоздал, прекрасно! Я всегда знал, что хотя бы раз в жизни на тебя можно положиться. Вы, Водолеи, сами кого можно на авантюру за уши вытащите, но уж слишком импульсивные и рассеянные…

— Твоя дурацкая привычка каждый раз вспоминать знак Зодиака собеседника когда-нибудь сыграет против тебя, о среброкистый Феб, — ухмыльнулся Психовский.

— Твоя привычка издеваться над моей фамилией тоже когда-нибудь сыграет против тебя, — парировал Федор Семеныч.

Аполлонский, откровенно говоря, совсем не соответствовал своей фамилии внешне — из головы можно сразу выкинуть изображения всех статуй соответствующего божества, которые, как и другие в Древней Греции, выглядели идеально во всех отношениях. Если аналогия со скульптурой мифологического Аполлона в голове все же возникает — справедливости ради, это неизбежно, — то рисующуюся картинку стоит слегка подкорректировать. Правильнее всего представить, что древние Греки не пожалели глины и потратили все запасы на новую статую, отчего Аполлон… пополнел, будто подносить в жертву ему стали исключительно сдобные булочки. Всю атлетичность как рукой сняло — он получился таким низеньким, слегка упитанным, но не прямо уж толстым. Скорее даже капельку коренастым, хотя мускулатура задыхалась где-то под слоем излишней глины. К этому добавилось идеально выбритое лицо, огромные круглые очки в красной пластиковой оправе и соломенную шляпу с гигантскими, «блинными» полями, с которой этот модный Феб не расставался ни на миг.

Такое изображение, конечно, мог придумать какой-нибудь очень навороченный греческий скульптор, правда все остальные сразу же затравили бы его, не восприняв столь креативного взгляда на привычную часть жизни (уж сколько времени прошло — а все одно и то же).

Но таким и был Федор Семеныч Аполлонский, шляпа которого, кстати, слыла красной тряпкой для Психовского — как только он не пытался круглые сутки намекать художнику, чтобы тот ее выкинул ко всем чертям. Но упрямство Аполлонского не знало границ.

В этом они с Греционом — здесь и сейчас — были весьма непохожи.

— Я тебя, наверное, не удивлю, но наш рейс задерживают, — Федор Семеныч ткнул рукой в огромное табло.

— Но хорошая новость, как я понял, в том, — профессор прищурился, что откладывают… всего на полчаса?

— Именно! Так что предлагаю пропустить по чашечке кофе, ну или чего покрепче.

— И почему я не удивлен уточнением про что-нибудь покрепче? Видимо, подношения богам все же лучше делать именно хмельными напитками.

— Полно, прекращай, а то скормлю тебя дракону-комодо.

— Даже не подумаю.

Психовский рассмеялся, поправляя рюкзак и зашагал, оглядываясь по сторонам и насвистывая под нос назойливую мелодию — точно ребенок в магазине игрушек.

— Грецион! — окликнул художник.

— И что ты придумал на этот раз?

— Я-то? Да так, ничего — просто сказать, что ты идешь вообще не в ту сторону.

— А! — хлопнул профессор в ладоши. — Ну и ничего!

— Ничего, ничего, страшно представить, как ты один дома справляешься, — закатил глаза Федор Семеныч и посчитал нужным добавить: — Водолеи…

— Кажется, это где-то уже было, — пробубнил профессор Грецион Психовский, замедлив шаг и остановившись.

В этом оттиске под ногами хрустнула обычная ветка.

Голова потяжелела от до тошноты противного чувства дежавю, которое имело свойство падать как снежный ком на голову, утяжеленный свинцовым ядром — профессор и в целом чувствовал себя как-то не очень, а тут еще и эта непонятная гадость решила: гулять так гулять.

Грецион помотал головой в поисках скользящей тени, но ее уже и след простыл — вот и думай, то ли умом тронулся, все-таки возраст уже, пора и в сумасшедший дом, то ли просто поддался мимолетной игре света и тени, они — те еще шутники.

Про следы на земле профессор словно и забыл.

Постояв еще немного, не заметив более ничего интересного и избавившись от колючего, как стальная стружка, осадка после дежавю, Психовский развернулся и поспешил прочь из леса, слегка расстроившись — можно было забрести еще глубже, но профессору было откровенно лень.

Вот тебе и остров Комодо — трава, драконы и какие-то леса без намека на интересности и древние постройки.

Но если бы то, что так наивно мелькало вдалеке, оказалось реальным, если бы он увидел это — вот тогда дела приняли бы интересный оборот. Но, как там стали говорить в народе? Не сфотографировал — не было. А раз уж не увидел — тем более.

— Кажется, это где-то уже было, — пробубнил профессор Грецион Психовский, пока остальные отходили от внезапного титанического кашля. — Так вот, как представитель знака Зодиака Овен…

Кашель повторился — на этот раз, чуть тише, словно стихийное бедствие поняло, что перепило, разошлось и слишком распустило руки. Все сидящие на диване повернули головы в сторону звука — китайцы ни капельки не удивились, увидев массивного рыжебородого человека, а вот Грецион с Федором Семенычем очень даже.

— Я же тебе говорил, — шепнул другу Аполлонский, — что такие колоритные люди просто так не встречаются.

— До последнего, я тебе не верил. И не важно, что он храпел на весь самолет, — ответил Психовский. — Я же упертый, как баран, сам знаешь.

— Как Овен, — поправил его художник, ухмыльнувшись.

Рыжебородый мужчина прочистил горло — словно камни понеслись с горных склонов в голодную бездну — и заговорил на английском, с очень сильным немецким акцентом:

— Господа, желаю вам доброго вечера! Я не буду врать: понятия не имею, о чем вы говорите, но вы выглядите самой живой компанией в этом богом забытом баре. Поэтому, я бы хотел к вам присоединится.

Бас у рыжего был какой-то невероятный, не от мира сего, словно говорил мужчина разом всем своим нутром, в качестве усилителя подключая огромный живот — такого голоса не выдержал бы ни один микрофон. Но при этом, говорил незнакомец весьма странно, фразы будто предназначались для средневекового выступления на рыцарском турнире, а не для бара с неоновой русалкой.

Огромную бочку из старого замка вкатили сюда — и бочка очень хотела поговорить.

Психовский просто пожал плечами. Видимо, незнакомец пользовался какой-то своей системой жестов, приняв, во-первых, это телодвижение за приглашение на диван и, во-вторых, посчитав Психовского вожаком неотесанной стаи за столом.

Когда мужчина уселся, по дивану прошла рябь — старику-алхимику и Аполлонскому пришлось подвинуться.

— Допустим, — проговорил Федор Семеныч, удивившись такому поведению гостя. — Вы представьтесь, что ли. Сегодня к нам все слетаются как мухи на мед…

— А мы и не против, — поспешил добавить Психовский. Вероятность того, что рыжий вытащит из-за пазухи боевой топор, или достанет умело спрятанную за спиной секиру, все еще была высока.

— О, прошу меня простить! Я — барон Зискрит Вольфанг Шпингле Брамбеус, но для вас просто — барон Брамбеус.

У Аполлонского загорелись глаза. Психовский ухмыльнулся. Старый китаец остался безучастен, а молодой был слишком занят переводом, чтобы чему-то дивиться.

— Ага, — воскликнул Федор Семеныч. — Так и знал, что вы самый настоящий барон!

— Да? — улыбка превратила лицо Брамбеуса в головку сыра.

— Мы видели вас в аэропорту, — вновь уточнил реплику художника Грецион. Профессор знал, что Аполлонский — натура творческая, оттого слегка рассеянная. И если в повседневной жизни художнику удавалось брать себя в руки и не рассыпаться в порыве невнимательности, то во времена эмоционального возбуждения Федор Семеныч забывал все на свете.

— О, — в исполнении барона это было не просто «О», а «О», занимающее по мощи своей, наверное, целую страницу. — И я, черт возьми, так рад оказаться на этом лайнере! Знаете, мой рейс непонятно почему отменили, и пришлось лететь сюда, а тут подвернулся такой круиз, последние места….

— И замок у вас тоже есть? — для Аполлонского не было тем, на которые с незнакомцами говорить неприлично.

— А то! — вскинул руки барон, чуть не пришибив бедного переводчика, как муху. — Многие мои родственники считают, что скромность — залог успеха, но что бы они понимали, эти педанты-идиоты! Поэтому смело скажу вам — замков у меня целых три.

Ну все, Федор Семеныч вошел в раж — сначала драконы-комодо, теперь настоящие замки и бароны.

— Вы просто обязаны будете мне попозировать! — чуть ли не заорал уже подвыпивший Аполлонский.

— Вы что, фотограф?

— Художник, — уточнил Федор Семеныч и тут же вновь собрался — видимо, вагончик на его эмоциональных американских горках на время ушел вниз. — Ох, я же совсем не представился. Федор Семеныч Аполлонский, художник, преподаватель…

Вслед за ним представился и Грецион. Брамбеус кивнул, почесал рыжую бороду, больше напоминающую горящий лес, и повернулся к старому алхимику, смотря непонимающим взглядом. Господин Ван смотрел идентичным непонимающим взглядом.

— Эм… — пропищал худой переводчик, рядом с бароном казавшийся совсем уж глистом. — Боюсь, это моя ошибка, я не смог перевести ваше имя для господина Сунлинь Вана.

— Сун-сына кого? — удивился Брамбеус, переведя взгляд на молодого китайца. — Или я совсем подглох и вас не расслышал…

Переводчик понял, что проблема двухсторонняя, и просто указал рукой на алхимика.

— Я не могу перевести ваше имя, вот господин Ван и не понимает…

— А! — взревел барон и расхохотался так, что страшно стало всем. — Ну, это легко исправляется!

Брамбеус вновь повернулся к старому китайцу — сравнивать этих двоих визуально все равно, что персик и курагу — и проговорил, медленно, отчетливо и очень громко — к сожалению, кнопки убавления звука барона рядом нигде не значилось.

— Брам-бе-ус, вы понимаете? Брам-бе-ус, — это сопровождалось активной жестикуляцией.

Переводчик быстренько добавил что-то на китайском. Наконец, в глазах Сунлинь Вана появилось понимание — алхимик закивал, потом заговорил.

— Господин Ван говорит, что очень рад познакомиться с настоящим бароном и с удовольствием продолжит беседу, если достопочтимый барон не посчитает ее скучной.

— Любая беседа сейчас будет хороша! — забасил Брамбеус. — Нам еще долго торчать на этой посудине до первой высадки. Ну что же, раз мы познакомились, то самое время еще немного выпить — эй, официант, бармен, как вас там правильно звать? Всем любой выпивки за мой счет! Всем — значит всем в баре! И налей чего-нибудь себе, тоже за мой счет.

Барон довольно улыбнулся и утоп в диване, или же диван утоп в нем — тут еще поди разберись.

— Так о чем вы говорили, когда я прервал вас?

— Мы говорили о Зодиака, — объяснил Аполлонский, а потом повернулся к Грециону и шепнул: — Нет, точно, абсолютный барон!

— Так это же отлично! — этой фразой барона, и только ею, можно было убить пару куропаток — бам, и все. — Я как раз хотел сказать, что моя жена — Лев, хотя скорее львица, особенно по ночам, и она просто невыносима…

Человек сидел, по-турецки сложив ноги и закрыв глаза. Его белая ряса, совсем простенькая и легенькая, слегка покачивалась на слабом ветру, словно боявшемся побеспокоить сидящего.

Человек не медитировал — он просто сидел, закрыв глаза и сосредоточившись. Сознание отдыхало, становясь куда чувствительней к изменениям любого рода, оно начинало улавливать даже то, что в обычном состоянии принимало за информационный шум, а то и вовсе игнорировало.

Солнце, прокладывающее свой путь даже через вековечные тропические деревья с огромными листами, огибая древние белые камни, падало на лысую голову человека, находя там свое последнее пристанище.

Человек сидел, как восковая кукла, сложив руки на коленях.

Тут сознание его сжалось в одном болевом спазме, захлестнув волной невероятно сильного ощущения: искрящегося, пробирающего все тело, шальными узорами рисующего перед темнотой закрытых глаз блеклые фигурки на фоне сияющего зеленым среза миров.

Человек резко открыл глаза, вокруг которых красовались жирные черные круги, но не шевельнулся, оставаясь сидеть в прежней позе. Потом он высунул язык, облизав сухие губы. И будь рядом еще хоть-кто, то он, приглядевшись, смог бы заметить странные, словно татуированные, черные письмена на языке человека.

Человек улыбнулся.

— Кажется, это где-то уже было, — пробубнил профессор Грецион Психовский пред тем, как вода сомкнулось над головой, а сознание поглотила мгла.

— Кажется, это где-то уже было, — пробубнил профессор Грецион Психовский, слегка пошатнувшись от толчка ящерицы, уже скрывшейся где-то в тропическом лесу. Профессор оперся о подвернувшийся под руку стол, чтобы не свалиться — по-хорошему, ему очень хотелось выругаться в надежде на то, что после этого полегчает.

— И снится нам не рокот космодрома, а очередное дежавю? — с другой стороны схватившегося за голову друга подхватил художник.

— Да подожди ты, — профессор вернул равновесие, оправил темно-зеленую толстовку, сделал важный вид, посмотрел на женщину и переспросил: — Лемурия?

Та просто кивнула.

— Вот те на! Кто бы знал, что это поездка может оказаться такой прекрасной.

Женщина улыбнулась и снова заговорила медовым, словно обволакивающим изнутри голосом.

— Я рада, профессор, что вы уже довольны, хотя мы еще не познакомили вас с нашей культурой. Но я должна проводить вас, пока окончательно не стемнело.

— Одну минуточку, — не выдержал Аполлонский, подняв вверх руку с блокнотом. В компании Психовского обязательно должен был находиться балласт, не дающий безудержному энтузиазму и желанию распылиться на все подряд — лишь бы нос сунуть — взять верх. Роль эту много лет играл художник. — С каких пор в Лемурии говорят по-английски, да еще так чисто? Я что-то сомневаюсь, что тут можно найти репетитора.

Девушка улыбнулась — так обычно улыбаются доктора наук, слушая доводы одиннадцатиклассников о теории вероятности, думая при этом: «какие же вы дети, совсем еще зеленые».

— Языки, Федор Семеныч, всего лишь наша придумка, — объяснила она. — У слов есть изначальный смысл, и понимая его, можно разбирать все, что будет сказано. Слова оставляют… некоторые отпечатки в пространстве. Образы, если хотите. А здесь, в Лемурии, нет языков — здесь лишь слова в их истинной сущности.

— Расскажите это моим коллегам с иняза, — хихикнул художник. — Кстати, откуда вы знаете, как меня зовут? Я же не предст…

Аполлонского вдруг осенило.

— А, точно же, конечно. Отпечатки слов, образы.

— Мне провести тебе лекцию по средневековым универсалиям? — встрял Психовский. — Чтобы ты точно все понял.

— Нет, спасибо, мне хватило философии еще в те времена, когда я был студентом. Повторять как-то не хочется, — Федор Семеныч задумался. — Но не думай, что ты один тут мистер-умник, я примерно понял. Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет. Ну или как оно там.

— Садитесь, зачет!

— Когда-нибудь я дам тебе пинка, Психовский.

— Жду с нетерпением, дорогой мой Феб.

— Смотрю, ты там уже совсем оклемался? Близнец хлещет энергией, ха-ха, как неожиданно!

И тут очнулся барон Брамбеус, до это впитывающий и переваривающий информацию.

— Погодите-ка, мы что, правда пойдем с этой непонятной мадам в странном наряде?

— Да, — четко ответил Грецион. Художник просто пожал плечами, как бы показывая, что другого ответа и не ждал — у Психовского в одном месте торчало шило, притом крутящееся, и с каждым годом оно вращалось все быстрее и быстрее, а кнопки «выкл», в отличие от Электроника, у Грециона не было.

— А если они каннибалы и просто решили сожрать нас на ужин? — без малейшей нотки юмора в голосе сказал Брамбеус, сурово смотря на женщину.

— Барон, мы далеко не дикари — спросите у профессора, он подтвердит. К тому же, Духовный Путь нам этого в любом случае не позволил бы, — здесь незнакомка слегка задумалась, а улыбка ее как-то потускнела. — К тому же, мы хотели предложить трапезу вам — вы же наши гости.

— Вы всех, кого выкинуло на ваши берега, считаете добрыми гостями?

— Так говорит Духовный Путь, — повторилась женщина. — К тому же, к нам не так часто кого-то выкидывает. Просто в вашем случае…

Она не договорила, потому что как раз в этот момент у Брамбеуса громко — собственно, неудивительно — заурчало в животе.

— Ладно, — улыбка вернулась на лицо барона. — Против хорошего пира я ничего не имею, даже если мне придется сожрать этих двоих.

Брамбеус снова загоготал.

— Тогда идите за мной, нам совсем недалеко, — женщина повернулась к троице спиной. Психовский заметил, что фиолетовое платье-мантия оголяло спину, и этот открытый участок украшали сплетающиеся золотистые… издалека видно было не очень хорошо, но вероятнее всего, золотистые змеи.

Грецион такой детали слегка удивился и добавил ее в ящичек своих чертогов разума, пометив ярким маркером — чтобы, при случае, подставить к пазлу событий.

Они шли мимо светящихся деревьев и все рьянее наступающего фиолетового тумана, и тут Грецион опять схватился за голову.

— Как же я не переношу дежавю, — пробубнил он себе под нос, но женщина его услышала.

— Значит, вы умерли, — сказал она.

Грецион затормозил и побелел.

— Что-что?

— Вы умерли, профессор, но не здесь, — объяснила проводница. — То, что вы называете дежавю… впрочем, надо начать издалека. Вы знаете о том, что реальностей — много?

— Мы называем это мультивселенной, — кивнул Психовский, поравнявшись с женщиной. — И я не скажу, что не поддерживаю этих теорий — уж слишком они заманчиво звучат. К тому же, если отрицать даже такие сумасшедшие вещи, то потом, попав в Лемурию, сядешь в лужу и уже не отмоешься.

— Отлично. Тогда, вы поймете, что я имею в виду. Так вот, то, что вы называете дежавю, случается с вами тогда, когда в одной из бесконечных реальностей вы по той или иной причине умираете. И вам начинает казаться, что это вы уже где-то видели.

Любой, на месте профессора, открыл бы рот от удивления и принялся бы переваривать услышанную информацию, или бы просто посчитал это бредом сивой кобылы. Но Грецион, мистер пытливый-ум и сэр незакрывающийся-рот призадумался, решив продолжить мысль:

— То есть каким-то образом, это место во времени и пространстве… то, где я не-я умираю… резонирует со всеми реальностями?

— Можно сказать и так. Смерть вас, но в другой реальности — слишком важное событие, чтобы остаться незамеченным в других вариантах реальностей.

— Мне нравится! — загорелся Грецион. — Зная все это, наверное, даже интереснее испытывать чертово дежавю, да…

Профессор замялся, поняв, что не знает имени собеседницы. Она, конечно же, догадалась:

— Бальмедара, простите, я забыла представиться, — женщина вновь на мгновение замолчала, задумавшись. — Увы, но я не подскажу, каково это, потому мы, лемурийцы, никогда не испытываем дежавю.

— И что для этого надо делать?

— Родиться здесь, в Лемурии. Родиться под Змееносцем.

Тут, заслышав знакомое астрологического слово, обезумевшим чертом из табакерки к Бальмедаре подбежал Федор Семеныч.

— Тут кто-то сказал про Змееносца? Я вас внимательно слушаю.

Женщина вновь улыбнулось, словно бы разговаривая с детьми в песочнице и рассказывая, почему корова говорит «му», а собачка «гав». В принципе, все мы — дети по сравнению с представителями цивилизаций давно минувших лет, только вот играем в песочнице, построенной на костях и пепле их империй.

— Представьте себе круг Зодиака, — женщина показала это руками. — Он поделен на двенадцать частей, но в полый центр можно уместить еще одну фигуру. Двенадцать по окружности, и Змееносец — в центре. А теперь представьте, что каждый Зодиака в определенное время находится над одной из версий — или, возможно, вам будет понятно слово оттисков — реальности. Круг, как колесо, вращается — но центр не меняет своего положения.

Бальмедара замолчала и закатила глаза к небу:

— Центр, Змееносец, всегда над Лемурией.

— И каким образом это влияет на дежавю? — присоединился к научно-оккультно-познавательной беседе Брамбеус. Женщина напоминала экскурсовода в музее — сначала все туристы разбрелись кто-куда и скучали, но чем больше экскурсовод рассказывала, тем интереснее становилось слушать, и народ постепенно подтягивался.

— В каждом оттиске вы рождаетесь под разным знаком — и почти везде вы умираете не под своим Зодиака. Тогда каждого из вас постигает разная судьба — в одном оттиске вы живы, в другом — умерли, в третьем — тоже живы…

— Так, — глаза Аполлонского горели ярче полуденного солнца. — А здесь Зодиака всегда один и тот же? Змееносец? И что тогда?

— Если ты Лев, умерший в августе, — попытался додуматься Психовский. — То тогда…

— Тогда все версии реальности, где вы тоже Лев, постигает та же участь. Все Львы погибают. Потому что они под одним Зодиака, и все оттиски для них в этот момент едины.

— Тогда Лемурия — едина для всех оттисков? — уточнил художник.

Бальмедара улыбнулась.

— Да, — сказал она. — Все, что происходит здесь и сейчас, происходит точно так же во всех возможных версиях реальности. Ведь наш знак неподвижен, в то время как для всех остальных, время стояния Зодиака в небе и Зодиака самого человека должны совпасть, чтобы оттиск стал единым. У нас же только один знак — Змееносец. Нельзя родиться не Змееносцем в Лемурии, и нельзя родится Змееносцем вне Лемурии.

— Совсем? — огорчился Федор Семеныч.

— Почти, — вздохнула Бальмедара. — Иногда, раз в никогда, Змееносец сдвигается из центра… это, конечно, аномалия, но она случается. Тогда кто-то вне Лемурии может родиться под Змееносцем, но он все равно будет разным во всех реальностях. Потому его знак не совпадет с тем, что пристроился на небосводе.

— Если не попадет сюда, — уточнил Брамбеус.

— Да. Но как только он покинет Лемурию, то вновь перестанет быть единым для всех оттисков.

— Так, а если, — после долго молчания сказал Грецион, — кто-то, как мы, родившийся не под знаком Змееносца, попадет сюда. И умрет здесь. То тогда…

— Вы сами проверили это совсем недавно, — ответила женщина.

Психовский откашлялся и побелел — профессору опять поплохело, и не столько от осознания собственной смерти где-то в другом месте, сколько от осознания того, что всю эту информацию он почему-то и знал, и не знал одновременно, будто бы она стерлась, как запись на старой кассете, и то — взятой в прокат.

— Да, точно. А…

— А небо, — перебил его Аполлонский, — потому такое странное?

— Лемурия — место между мирами, между оттисками. Посреди условного небесного круга, понимаете? Все версии реальностей в некотором роде вертятся вокруг нас.

— А теперь можно еще раз, но не для профессорского состава? — попросил Брамбеус.

Бальмедара вновь улыбнулась — Грецион подметил, что делает она это удивительно часто.

— Лемурия едина для всех оттисков реальности, она — где-то между ними, прямиком под знаком Змееносца. А Змееносец — в центре Зодиакального круга. Потому здесь мы и не испытываем дежавю. Если мы умрем — то единожды в единственном оттиске Лемурии. Но вас выдрали из ваших оттисков, а потому дежавю у вас все еще случается.

Женщина приумолкла, думая, как бы объяснить еще проще.

— Представьте, что каждый знак Зодиака — это отверстие в форме определенной фигурки. И колесо с отверстиями крутится. Когда фигурка, то есть вы, и отверстие совпадают — то дежавю пропадает, на это время вы едины для всех оттисков. А здесь ваши фигурки никак не попадут в отверстие в форме Змееносца. Потому что под ним можно родиться лишь в Лемурии.

С бароном было весьма просто разговаривать по многим причинам, но самой яркой, наверное, стала вот какая — Брамбеус читался как открытая книга, почти буквально. Все его мыслительные процессы отражались в весьма выразительной мимике, отчего было понятно, когда тот прикидывает некую идею, а когда ничего не понимает. После нескольких мучительных пантомим лицо Брамбеуса все же приняло выражение, говорящее: «Понял почти что до конца».

— А тринадцатый добавочный месяц Шумеров, — пулеметной очередью оттараторил профессор, чтобы не дать Федору Семенычу вновь перебить себя, — с этим как-то связан?

Женщина резко вскинула вверх руку, призывая к молчанию — сначала Психовский подумал, что тут что-то не чисто, и это — способ уйти от ответа на непонравившийся вопрос, но потом Грецион просто оглянулся. Он так увлекся беседой, что совсем не заметил, как густой лес уже кончился. Бальмедара же следила за дорогой, а потому остановилась как раз вовремя, чтобы…

Чтобы впереди раскинулся храм, шепчущий не просто старостью, а уходящей глубоко в первые человеческие легенды древностью — от сооружения из потрескавшегося белого камня с вытянутыми, заостренными куполами, веяло чем-то очень… пустым — это было не ощущение, а его шаблон, который каждый должен заполнить сам. Грецион почему-то ощутил вкус кислых, забродивших ягод, а в ушах услышал религиозное бормотание, словно записанное на корке мозга, как на пленке. Складывалось ощущение, что древнее сооружение пыталось самым ярким образом представить себя каждому индивидуально, чтобы первое впечатление стало самым точным.

— Скисшие ягоды и бормотание, — прошептал профессор.

— Лакрица и журчание воды, — подхватил художник.

— Мясо и… мясо? — не понял посыла Брамбеус.

Бальмедара снова улыбнулась своей фирменной, какой-то дремлющей за пеленой улыбкой.

— Мята и детский смех, — сказала она. — Предвосхищая ваш вопрос, профессор: да, это действительно заклинание.

— Работающее по какому принципу? — уточнил Аполлонский, пытаясь переиграть Психовского. — Ну, Кабала, жертвоприношение, молитва…

— По принципу слов, как и все остальные. Слова нашего правителя очень… весомы, во всех смыслах.

Они спустились с холма, и чем ближе подходили к храму, тем больше понимали, что это — центр города. Вокруг появлялись другие люди, не обращавшие особого внимания на внезапных гостей: практически все местные были одеты в фиолетовые нарды, но без костяных вставок, да и причудливых головных уборов у остальных не оказалось. Грецион знал, что такие отличительные черты одежды и дополнительные аксессуары что-то, да значат — это как сумочки со стразами или дорогой строгий пиджак, ярким бельмом кричащий о статусе человека (или, по крайней мере, о наличии у него денег). Профессор уже начал прикидывать, какой статус давало лемурийцу наличие шапки-митры, но мысль его резко оборвалась и полетела в пропасть забвения, когда он вновь увидел здоровую фиолетовую ящерицу. И ладно бы, если рептилия просто мирно ползла где-то рядом — ну подумаешь, забралась в город.

Но на ящерице сидел человек, помыкая ей, как лошадью — по бокам седла свисали какие-то кожаные мешки и сумки.

— Мне кажется, или… — прошептал Аполлонский.

— Нет, не кажется, — ответил Грецион.

— Похоже, я в раю, — вздохнул художник.

— Похоже, нам надо было оседлать ту ящерицу! — добавил Брамбеус.

Заметив такой интерес к рептилии, проводница решила объяснить ситуацию:

— Да, мы используем их как ездовых животных. Очень удобно, и наездник недалеко от земли, в отличие от лошадей. Но на это вы еще насмотритесь.

Они проходили мимо сооружений из белого камня, которые давно уже захватили лозы и суровые корни огромных деревьев, но лемурийцам это, похоже, не мешало. Казалось, что все домишки, террасы, ступени и башенки росли из огромного храма, были его продолжением, и этот город — а никто не сомневался, что оказался в центре древнего мегаполиса — разрастался из центрального комплекса.

Психовский гордился одной своей способностью, которая часто помогала ему на экзаменах: в молодости для того, чтобы списывать, а сейчас — чтобы мешать студентам заниматься тем же, ну или хотя бы издеваться над ними, ловя на жульничестве. Так вот, профессор очень быстро улавливал детали и запоминал их надолго — поэтому в отличие от Брамбеуса и Федора Семеныча, завороженных ездовыми ящерами, Грецион настороженно смотрел на колонны, обвитые каменными змеями, разинувшими свои пасти. Что-то очень напрягало Психовского, какое-то щемящее, интуитивное чувство, которое не получается объяснить до поры, до времени — пока не найдется катализатор для ответа. Но змеи в архитектуре… нет, тут что-то определенно было не так.

И вот опять — не дежавю, нет, но ощущение, словно бы он видел это своими, и в то же время совершенно чужими глазами.

Пока Грецион считал ворон, ну, точнее, змей, все четверо добрались до храма, вблизи — еще более огромного и нависающего. Индивидуальный запах каждого усилился, и профессора аж затошнило от едких забродивших ягод. Коварный взгляд, мониторящий детали, тут же просканировал колонны — конечно, здесь их тоже овивали змеи, только огромные, под стать храмовым колоннам — метров двадцать в высоту, не иначе.

Бальмедара повела гостей внутрь.

Внутри храм выглядел заброшенным, опять же, из-за торчавших отовсюду корней, опускавшихся с потолка лиан и других наглых представителей флоры, обосновавшихся здесь и не желавших депортироваться в леса. Своды купола возносились ввысь, и казалось, что они обмякнут, упадут и польются вниз самим космосом. Стены и колонны пестрили очень детальными и рельефными фресками с огромным количеством надписей, но ни у кого из троицы не было времени, чтобы их рассмотреть — Бальмедара вела гостей глубже в храм, а ведь Аполлонский даже успел достать карандаш и войти в режим художественной боевой готовности.

Остановились они лишь в огромном зале, утонувшем в купели мягкого лунного света, сквозь который крались ниточки фиолетового тумана. Здесь были зажжены аметистово-золотые лампады и какие-то аналоги современных фонарей, вот только светившиеся так же, как многочисленные ночные грибы в вековечном лесу. Грецион, в своем репертуаре, обратил внимание на огромную белокаменную статую пернатого змея в конце зала — это не понравилось профессору в разы больше, чем все предыдущее архитектурные изыскания.

Но, собственно, это все вещи описательные, а вот вещи действенные куда интереснее — потому что резко хлопнувший в ладоши барон, словно сотрясший землю, заставил вздрогнуть даже Бальмедару.

— Еда! — проревел он как очень голодный, но относительно обученный манерам медведь. — Мой желудок уже начал сам себя есть!

Какой-нибудь серьезный дядька-ученый заметил бы, что при таком раскладе, учитывая размеры Брамбеуса и его желудка, от барона давно бы остались рожки да ножки, да и то, не факт, что остались бы.

Грецион и Федор Семеныч, не обладавшие столь молниеносной реакцией на еду в радиусе нескольких метров, отвели взгляд от храмового великолепия и увидели огромный каменные стол, накрытый всем, чем только можно: фруктами, кубками и сосудами с напитками, зеленью и даже мясом — последнему пункту барон, похоже, радовался больше всего остального.

— Да, вы верно подметили, барон. Прошу к столу, — женщина жестом пригласила гостей.

— А мы не помешаем… им? — уточнил Брамбеус, кивая в сторону четырех сидящих человек в таких же головных уборах и костяных украшениях, как у Бальмедары.

— Они здесь исключительно ради вас.

— Да нас еще и встречают с такими почестями! Эх, жалко старый алхимик куда-то попал, ну да ладно, сам виноват, что пропустит самое вкусное.

— А ведь на этом столе сейчас могли есть нас, — шепотом пошутил Федор Семеныч, известный любитель черного юмора разного уровня жестокости — говорят, что студенты даже сделали сборник с его самыми тяжеловесными шутками, назвав «Чернее черного».

Грецион промолчал.

Зато Бальмедара услышала, легонько рассмеялась и пошутила в ответ:

— Если бы мы хотели, то уже бы съели вас. Но, увы, для украшений и одежды мы используем лишь кости ящериц.

— А для мяса за столом? — нахмурился Аполлонский.

— Такие вещи лучше спрашивать после еды, — подмигнул Грецион.

Троица уселась, поздоровалось с остальными четырьмя лемурийцами — все они были мужчинами — и приступила к трапезе, насев на еду так, что искры летели. В случае барона — почти буквально.

Грецион же очень медленно жевал какой-то фрукт, похожий на смесь манго и питахайи, продолжая молчать — профессор думал, раскручивая в голове все возможные винтики. Аполлонский уж распереживался, зная о разговорчивости своего друга, тем более в таких ситуациях, но как раз в этот момент Грецион посмотрел на Бальмедару и спросил:

— Этот пернатый змей, — он указал рукой в сторону статуи. — Это ваш бог?

— Мы отказались от религии, профессор, заменив ее на Духовный Путь, — раздался старческий голос, прямо-таки наэлектризовавший воздух — борода профессора даже слегка встала дыбом, а это зрелище уж точно не для слабонервных.

Пятеро лемурицев встали и отвесили поклон до того, как Грецион успел разглядеть, кто ответил на его вопрос — но в голове, по традиции, уже нарисовалась картинка. Профессор представил старца в здоровенной митре, обвешанного кучей золотых, костяных и аметистовых крашений, с посохом в форме змеи в руках — волне себе тянуло на одну из иллюстраций Аполлонского.

Ожидание не оправдалось — что неудивительно. К столу мерно вышагивал лысый старик в простенькой белой робе, да к тому же — с черными кругами-татуировками вокруг глаз.

— Да это же Ганди, настоящий Ганди… — опешил Федор Семеныч.

— Нет, — поправила Бальмедара, выпрямившись. — Это наш правитель, магус[11], Визирь Духовного Пути, Заххак…

Грецион обратил внимание, что женщина пытается не смотреть на новоявленного. Непохоже было, что делала она это из трепета или невероятного уважения — так отводят взгляд, когда очень сильно стыдятся чего-то, ну, например, разбитой вазы, хотя мама многократно просила даже на сантиметр не приближаться к ней.

— Спасибо, Бальмедара, — сказал Заххак, и слова его вновь сотрясли пространство колючими и обжигающими искрами, словно дыхание огненного факира. — А что же до религии… да, мы отказались от наших пятерых богов в пользу Духовного Пути, профессор. А бывшие маги стали Гласами Духовного Пути.

Магус обвел рукой пятерых сидящих за столом лемурийцев и продолжил:

— В отличие от дураков-Атлантов мы понимали, что человек не станет совершенным, не займет место божества, но оставлять это место пустым тоже не получится — нужна хоть какая-то опора, за которую мы будем хвататься в минуты морального сомнения, в часы отчаяния… Для этого и нужен Духовный Путь, профессор — это всегда освещенная ярким огнем дорога, которая не дает людям сойти с того, что до́лжно и шагать не туда.

Каждое слово, произносимое Заххаком, отзывалось в голове ударом кувалды, оставляя в сознании вмятины — но они не причиняли адскую боль, как при десятиминутном прослушивании самого отборного мата на высоких тонах, а лишь какое-то время зудили.

— А зачем тогда эта статуя? — уточнил Грецион. У него всегда был пунктик насчет религии в голове, будь то постулат о могуществе четырех стихий, пантеон из пятисот с хвостом богов или вера в единую сущность, связующую все бытие своим эфемерным клеем. Как видел Психовский, проблема всех мировых религий, которые людей по идее должны объединять, состояла в том, что паломники постоянно смотрят на один и тот же банан, но кто-то говорит, что это яблоко, а кто-то — что ананас. А сказать, что это просто фрукт, без лишних уточнений, никто не удосуживается. Или те же паломники, но в другой ситуации, глядят на огромную скалу с разных сторон, и ее поросшие деревьями склоны что-то им напоминают: кому-то — здоровенный нос, кому-то — грозный лик, кому-то — пораженную параличом кошку. Но сойтись на том, что это просто гора, а остальное дорисовывает воображение, никто даже не думает. Шизофрения в чистом виде, не иначе.

— Это лик… — заговорил один из лемуирйцев, но Заххак перебил его.

— Да, абсолютно верно — лик Змееносца, знака, хранящего нас от разрозненности реальностей. Согласитесь, что такой подарок достоин статуи… во имя себя.

— И все это нам вы рассказываете, — поинтересовался барон, который воспринимал многие фильмы уж слишком близко к сердцу, — потому что собираетесь от нас избавиться, да?

Любой нормальный человек, если бы в его голове роились такие же мысли, не смог бы за обе щеки уплетать угощения — нервишки дали бы о себе знать, — но Брамбеус всегда считал, что ничего не должно мешать сытной трапезе, даже предчувствие подвоха и, какой пустяк, грядущей смерти. Иными словами, находясь на волоске от гибели, барон бы обязательно жевал что-нибудь питательное.

— Потому что вы наши гости, — поправил Заххак. — А гости у нас бывают не так часто. Сами понимаете, единое для всех оттисков место под знаком Змееносца весьма… не располагают к визитам. И раз вам было интересно узнать об этом каменном лике Змееносца, то почему я должен был молчать? К тому же, хорошо обращаться с гостями гласит Духовный Путь, а сойти с него… вещь неподобающая.

Тут правитель покосился на Бальмедару, которая старалась смотреть на стол и никуда больше.

— То есть, как гласите вы? — уточнил до этого молчавший Федор Семеныч.

— Простите? — на этот раз кувалда слов Заххака ударила с десятикратной силой.

— Ну, если вы и есть тот, кто Духовный Путь придумал — то, получается если этот ваш Путь что-то гласит, значит это ваша идея и ваше убеждение. Ни то, чтобы я был против.

— Очень напоминает бизнес-коучей, — заметил Грецион.

— Да-да! И вот эти книжечки, ну ты знаешь, когда тебя учат, как организовать твой график, чтобы спать по восемь часов в день и успевать все на свете… Но это мы так, простите. Ваше здоровье!

Аполлонский поднял бокал, запустив тем самым известную цепную реакцию застольной выпивки — гости и лемурийцы чокнулись. Психовский, отпив полбокала, тут же понял, что срочно нужна закуска, и потянулся за виноградом, так молниеносно кинув его в рот и проглотив, что тот попал не в то горло.

Профессор закашлялся, пытаясь набрать побольше воздуха, но тот упорно не хотел наполнять легкие — голова закружилось, перед глазами потемнело, где-то на небесах рассмеялся философ Хризипп[12], и вот уже мир отошел на второй план, куда-то на затворки сознания, где очень скоро утонул небытии…

Но перед этим профессор услышал — или, ему опять показалось? — утягивающее за собой, всепоглощающее шипение где-то под храмом.

И Грецион Психовский умер.

— Кажется, это где-то уже было, — промямлил Грецион Психовский, выплюну хмельной напиток и подперев голову руками. Нет, он все-таки воистину ненавидел это чертово дежавю.

— Счастливого дня смерти, — хихикнул Федор Семеныч, с довольным видом хватая что-то со стола.

— Заткнись! — гаркнул профессор.

Аполлонский открыл рот, став похож на рыбку пучеглазика.

— Опа, — протянул он. — А вот это что-то новенькое. Я, конечно, знал, что Раков легко обидеть, но ты превосходишь сам себя…

— Прости, — Психовский так сильно схватился за бороду, что чуть клок волос не вырвал. — Но просто помолчи, помолчи, помолчи…

— Лемурия — место тем и особенное, — как бы между делом заметил Заххак, — что здесь никогда не бывает ноющего чувства дежавю. Одна для всех оттисков, один знак Зодиака, под которым все и рождены. Но, думаю, об этом вам уже рассказали…

Магус снова посмотрел на Бальмедару — та все еще отводила взгляд.

— Но не буду вам больше мешать. Ешьте, отдыхайте, спите крепко и не нервничайте — ночь, как вы могли заметить, у нас очень туманна и особенна. А мы с вами еще увидимся — поверьте, гости у нас задерживаются надолго.

Заххак взглянул на Брамбеуса, который между бесконечными приемами пищи набрал было воздуха, чтобы высказаться, но реплика его была прервана, не начавшись:

— И нет, это не значит, что всех своих гостей мы сжираем или обращаем в рабство, барон. Просто география располагает…

Визирь Духовного Пути улыбнулся и облизнул иссохшие губы — Грецион, волей случая в этом оттиске уже более-менее пришедший в себя, заметил… некое подобие черных надписей прямиком на языке Заххака. А может, это была просто игра света и тени — в конце концов, станет ли нормальный человек родом с древнего мифического континента идти в местный тату-салон с просьбой набить что-то во рту?

Психовский предположил, что при определенных условиях точно станет. Голова, чувства и поведение все еще не особо слушались и шатались туда-сюда, как на старых деревянных качелях, но профессор все же записал эту деталь на жестком диске мозга, где она смешалась с кучей других нюансов — вот что бывает, когда долго не чистить и не сортировать системные папки, просто не находя на это времени.

— Кажется, это где-то уже было, — попытался сказать Грецион Психовский, но вместо этого у него получилось «кхе-кхе-ЭКХЕ-кхе». Перед глазами ходили цветные пятна, а в голову словно посадили обезьянку с двумя стальными тарелочками, которая не уставая делала громкий «бамц».

— Какая же дрянь, — все еще кашляя, профессор вернул папиросу Аполлонскому — та чуть не свалилась, потому что рука профессора тряслась похуже, чем во время десятибалльного землетрясения.

— Ты что, опять помер? — хихикнул Аполлонский. — Тогда уж точно будем считать, что твой научный эксперимент прошел успешно.

Профессор побелел, в глазах мелькнул первозданный ужас, а потом на лбу вздулась маленькая венка. Грецион проговорил дрожащим голосом, активно потирая переносицу:

— Еще хотя бы один гребанный раз ты так по-идиотски пошутишь, хренов Арлекин…

— Так, понятно, у нас опять кризис среднего возраста. Курить я тебе больше не дам.

В профессоре словно щелкнул рубильник скоростей и настроений — смена быстро отразилась и на лице.

— Боже, Феб, прости. Это все дежавю и… смерть, — Психовский сглотнул, мысли постепенно вновь вставали на нужные рельсы, и профессор наконец-то вспомнил о причине своего визита на рынок. — Кстати, а где Бальмедара?

— Ой, — тут закашлялся уже художник. — Ой-ей, она просила вернуться после завтрака и выслушать ее, там что-то важное. И, по-моему, нам надо бежать… Черт, как же неудобно, когда часы не работают.

Психовский бросил взгляд на часы Федора Семеныча — стрелки на них хаотично крутились туда-сюда, как пьяные лошади.

— Что-то важное, — подумал Грецион. — Интересно, то ли важное, о чем говорили другие маги ночью?

Когда друзья вернулись обратно в дом, Брамбеус как раз вставал из-за стола, вытирая рот кружевным платочком. Похоже, круги завтрака окончились.

— Барон, — приподнял шляпу художник.

— Федор Семеныч! Жалко, что вы так быстро убежали и не попробовали те штуки, похожие на апельсины…

— Барон, Бальмедара не повалялась? — Грецион понял, что в разговорах с Брамбеусом нужно очень четко прокладывать тропки, по которым беседа пройдет — иначе огромный барон-бульдозер будет без умолку говорить. Не важно, о чем, но о чем-то, к теме явно не относящимся.

Фраза вылетела сквозь сжатые зубы так же стремительно, как стрела арбалета со стальным наконечником. Грециону уже стали надоедать разглагольствования барона, ему хотелось лаконичных ответов, и все это начинало злить профессора до чертиков, будя внутри дремавших крылатых бесов. И не сказать, что Психовскому такой расклад особо нравился, но осознавал он это слишком поздно:

— Простите, что так резко, барон, — извинился Грецион, поняв, что опять сорвался.

— Да ничего, — махнул рукой Брамбеус. — Ни слуху, ни духу с раннего утра.

— Так, — вновь подумал Психовский. — То есть она была здесь утром? Значит, на небольшой тайный междусобойчик магов она либо не явилось, либо опоздала…

— Господа, — слово прозвучало как-то неуклюже, потому что в языке лемурийцев звучало совершенно по-другому, с другим оттенком смысла, но гости услышали то, что должны были услышать — саму суть слова. Магиня застыла в дверях. — Я рада, что вы собрались вовремя. Надеюсь, завтрак вам понравился?

Брамбеус отвесил поклон — все равно, что бочка скатилась в винный погреб.

— Великолепно!

— Да, спасибо, — подтвердил Грецион.

— Угу, — брякнул задумавшийся художников.

Бальмедара вновь улыбнулась своей странной улыбкой — Грециона опять передернуло. Как же ему не нравилась эта улыбка, и вовсе не потому, что от нее веяло, допустим, лицемерием — нет, таких улыбок профессор повидал сотни, даром что два раза в год принимал экзамены. Те были наигранно-смазливыми и приторно-сладкими, а здесь в улыбке содержалось больше грусти, чем в сборнике рассказов печально улыбающегося Чехова, и это выглядело неестественно — такие же эмоции вызовет внезапно попавший в малиновый пирог кусок мяса, ведь точно знаешь, что он тут не к месту. Это была такая улыбка, о которой точно знаешь одно — сотри фасад, сдери штукатурку, и за ней появится нечто большее и невероятно важное. И профессор Психовский, в этом оттиске вечно и до разбитого лба уверенный в своих силах, просто выходил из себя оттого, что не мог понять, что же кроется за этой улыбкой, отчего она выглядит так неестественно, так печально и обреченно — но все же, черт бы ее побрал, улыбчиво.

Пока профессор держался, чтобы не высказать все это вслух — хотя еще пару дней назад ему бы и держаться не пришлось, он бы и не подумал такого делать.

— Я очень рада. Ваш хороший досуг — такая же важная часть Духовного Пути, как и… все остальное, — тут она слегка замялась. — Если вы не против, я хотела бы позвать вас на одну… церемонию.

Снова заминка, но недолгая.

— Уверен, вы очень хотите поближе познакомиться с нашей жизнью. Особенно вы, профессор.

Грецион даже не успел ничего сказать — вместо него это сделал Аполлонский:

— О да! Профессор обожает всякую муть, связанную с древностью, простите, если задел ваши чувства. Да и в азарте ему не занимать — помню, пришли мы как-то в казино, так я его оттуда еле вытащил, пока он не проиграл наши деньги на обратный билет. И вот теперь, мне, к слову говоря, интересно — а в других оттисках он вел себя бы так же, где он уже не Лев… Так, я отвлекся от вашего приглашения — Грецион точно будет за, а у меня заодно наберется столько материала для пейзажей, только, одну секунду…

Федор Семеныч залез рукой во внутренний карман и, высунув язык — эту привычку из него раскаленным молотим было не вышибить, — порылся там.

— Да, простите, мне просто надо проверить, сколько карандашей у меня заточено…

Говоря откровенно, в карманах Аполлонского — если обшарить их все — можно было найти товара на небольшой художественный магазинчик.

Федор Семеныч протер вспотевший лоб — художник специально не дал Психовскому ответить, потому что боялся, что в нынешнем своем состоянии тот ляпнет чего не надо.

Грецион не очень-то по-доброму посмотрел на Аполлонского. Здесь и сейчас он и так не выносил критику, а тут еще его не до конца отпустило грохнувшееся дежавю, которое с каждым разом все четче ощущалось именно что смертью.

— За меня уже все сказали, — пожал плечами профессор, посмотрев Бальмедаре прямо в глаза — но ее взгляд оказался крепче, чем Грецион думал. Зеркало души очень умело прикрыли стальным чехлом.

— А я считаю, что прогулка после сытного завтрака — залог здоровой и долгой жизни! — барон подтянул штаны.

— Я бы не сказала, что прогулка, барон. Скорее… поездка.

— Вы что, хотите сказать?.. — глаза Аполлонского зажглись.

— О нет, вы только что разбудили зверя… — нашел в себе силы пошутить Психовский.

— Кажется, это где-то уже было, — пробубнил профессор и чуть замедлил бег — голова затрещала, а после пришло осознание, что где-то в бесчисленном множестве ксерокопий он умер, хотя сейчас — жив. Это легонечко, как шепот спящего древнего бога, сводило с ума, и сейчас довело профессора до очередного обрыва, с которого, разбежавшись, хотелось прыгнуть со скалы — Грецион просто ужасно крикнул, резко затормозив.

Мир завертелся, вместе с ним — мысли, ударяющиеся друг о друга шарами для боулинга.

— Ненавижу, — сплюнул Психовский, оскалившись. — Как же я все это ненавижу…

Профессор тут же понял, что эти слов, определенно точно принадлежавшие ему, словно сказал кто-то другой — и начал искать внутри себя самого, пробираясь сквозь потемки души наощупь.

— Так, — промямлил Грецион. — Не дрейфить. Потом разберемся, что это за чертовщина из меня полезла. Сейчас срочно к Фебу….

Сейчас, действительно, все остальное было не столь важно — Грецион мчался на поиски Аполлонского.

— Кажется, это где-то уже было, — глухо прозвучало в сознании Грециона Психовского, и оно сделало спасительный рывок. Скорлупа обморока резко треснула, профессор очнулся.

Во рту пересохло, тошнило пуще прежнего, по голове словно с периодичностью били молоточком — сначала Грецион подумал, что это говорит Заххак, но потом разобрал пение такого качества, что любой концертный зал лучше бы провалился под землю со всеми зрителями, чем слушал бы это.

— Сижу за решеткой в темнице сырой, — скрежетал Аполлонский, покачиваясь из сторону в сторону. Соломенная шляпа лежала на коленях.

Грецион не был бы Греционом, если бы, даже находясь в полусознании, не ответил, откашливаясь:

— Прямо под кладбищем, мы гниющие кости[21], — пропел профессор.

— Как оптимистично, — хмыкнул художник, продолжив: — Вскормленный в неволе орел молодой…

— Да заткнись ты, а?! — Грецион нащупал камень и обессилено кинул в художника — булыжник, ясно дело, не долетел, но Аполлонский так и застыл с открытом ртом.

— Тэк, а вот это уже тянет на покушение на убийство. Я, конечно, понимаю, что ты только что помер, но не надо и меня тянуть за собой. Что с тобой вообще твориться?

— Не знаю, — проскрежетал Грецион, попытавшись сесть. — А ты не орел, а скорее куропатка в неволе.

— Только очнулся, а уже язвит, — рассмеялся Аполлонский. — Спасибо, что хоть сейчас без камня. Уже больше похоже на типичного тебя.

— Я уже не знаю, какой я — типичный, а какой — нетипичный и совсем не-я.

Профессор осмотрелся — вокруг, конечно же, были сплошные древние белые камни и могучие корни. Никаких окон, что неудивительно, ведь вероятнее всего они с Федором Семенычем находились в одном из подвальных помещений центрального храма — об этом догадаться несложно, ведь в ушах звенело религиозное бормотание, а нос наполнял запах забродивших ягод. Грецион позавидовал художнику с его журчанием воды и лакрицей — все-таки, это какая-то несправедливость, он и так себя нормально чувствует, так еще и ощущения приятные.

В лучших традициях тюремных камер, была тут и решетка — с очень, очень толстыми прутьями, ни то металлическими, ни то — каменными. Свет, нарезанный полосками, пробивался сквозь нее, не давая утонуть в полнейшем мраке заключения.

Профессор прикинул шансы к побегу классическим путем, то бишь в обход охраны (которой не было видно), прямиком через решетку — ну, говоря откровенно, шансы ровнялись нулю. И никаких ведь окошек для бедных пленников…

Грецион Психовский тяжело вздохнул, стараясь не обращать внимания на продолжающего петь художника, хотя внутри подергивались цепи, готовые спустить злобных псов, в последнее время так легко вырывающихся на волю.

Да, конечно, стоило догадаться и просчитать, что после его первой вылазки Заххак не будет сводить с профессора глаз и попытается что-нибудь предпринять при первой же возможности, но Грецион — не Наполеон, гениальным тактиком он никогда не был. Психовскому просто все всегда казалось до ужаса интересным, особенно — совать нос в такие странные, древние, мистические дела. О последствиях он задумывался лишь тогда, когда получал по голове — образно, конечно, но, как показала практика, иногда вполне буквально.

Пока решений не находилось, но чутье подсказывало Грециону, его ноющим костям и стонущему затылку, что с Визирем Духовного Пути они еще увидятся.

Мысль эта, как камень, брошенный в воду, тут же дала круги. В глубинах храма послышались шаги, легким эхом катившиеся к пленникам.

— Поздравляю с пойманным Вавилонским Драконом, балластом Зодиакальной Эклиптики — хмыкнул Психовский, встав прямо около решетки, как только шаги затихли.

— Зодиакальной Эклиптики, — воздух натянулся тугой струной. В слабом свете различалось белое, как призрачная простыня, одеяние Заххака. Грецион еще раз отметил про себя, что аскетизм в окружающей роскоши — либо признак слабоумия, либо чего-то недоброго. — Звучит красиво.

Визирь Духовного Пути облизнул сухие губы.

— И почему Вавилонский Дракон должен сидеть взаперти? — решил попытать удачу Психовский.

— Потому что я не могу позволить ему разгуливать, — хмыкнул Заххак. — Да и зачем мне рассказывать слишком много? Но исходя из правил нашего… Духовного Пути, так уж и быть, я проясню слова Бальмедары.

Замечание о Духовном Пути из уст правителя Лемурии звучало особо иронично, но вот только ирония эта перекрывалась гулом в голове — каждое слово Заххака словно дрелью проделывало дыру в черепе, проникая глубоко в сознание, проделывая дыры и в без того уже дырявом от дежавю решете.

И даже сейчас, в игре тени и света (по большей части, конечно, тени), Психовский, потирающий виски, различил черные письмена на языке Визиря.

— Это все из-за них, да?

Заххак облизнулся — на этот раз специально.

— Заклинания, профессор, имеют большую силу — незримую здесь, среди людей, но большую. А любые заклинания — это слова. А когда любые твои слова сразу становятся заклинаниями, многократно усиливаясь… Я благодарен египтянам, которые додумались до этого — в остальном же эти глупцы не поняли, к какой силе прикоснулись.

— Пахнет промывкой мозгов, — между дела добрался Аполлонский и принялся насвистывать какую-то мелодию.

Визирь Духовного Пути еле-заметно улыбнулся.

— Зачем Лемурии нужен Вавилонский Дракон? Зачем он нужен Духовному Пути и Змееносцу — профессору надоело идти окольными путями, и он решил включить осадные машины — правда, шанс, что они взяли бы стены этой обсидиановой крепости, сводился к нулю.

— Вы сами уже ответили на этот вопрос — эклиптика ломается. А никому, особенно никакому правителю, не было бы приятно, если бы он начал понимать, что теперь в других оттисках его действия могут нести иные последствия. Ну и к тому же, нельзя ломать правила небесного свода — это к добру не приводило никогда.

— Но это не главная причина, — буркнул Психовский. — Я слышал разговоры ваших магов, и они…

— Конечно, это далеко не единственная причина. Это было бы слишком глупа.

— Так расскажите мне о других причинах — о том, зачем Дракон нужен Духовному Пути.

Заххак криво улыбнулся.

— Это залог того, что в Духовный Путь будут верить — вздохнул Визирь Духовного Пути. — Потому что люди бояться потерять себя, и страх этот не фантомен, он не берется из воздуха.

— Знаете, Эхнатона это ни до чего хорошего не довело — заставлять верить в себя, лишь подменив понятия…

— Эхнатон был глупцом, который понял все совсем не так, — в слова эти было вложено столько силы, что даже художник схватился за голову и прекратил свистеть. — Ему не хватило ума, что нельзя поставить себя на место бога, заставив верить в себя — это ничего не даст. И то, что стать богом в буквальном смысле нельзя, до него, да и до многих других, тоже не дошло. Увы, не в природе человека взять и превратиться во всемогущую сущность — даже заручившись верой, а ведь только это держит богов на плаву.

— И вы решили поставить себя не на место бога, а на место вашего Духовного Пути, который и гроша медного не стоит… — вставил Грецион, прильнув к решетке и с приливом спонтанной злости сжав прутья.

— Для моего пленника вы соображаете быстро, но не слишком метко, — развел руками Заххак. — Я и есть Духовный Путь — такой подход куда более эффективен, чем тот, что придумал дурак-фараон. Надо же, свести всех богов до одного, а потом сказать — что ты и есть этот бог, какая глупость. Впрочем, мы отошли от темы — вас ведь так интересовал Вавилонский Дракон.

Заххак ухмыльнулся.

— Сама его суть, его природа мне помогает. И я, скажу вам честно, очень удивлен, что правители до меня не додумались до этого. При этом так приятно осознавать, что твоя судьба будет едина для всех возможных вариантах, она не расщепится на тысячу «если». Да, профессор?

Грецион промолчал. Дождавшись, пока Визирь Духовного Пути оближет высохшие губы и вновь покажет письмена на языке, Психовский все же сказал:

— Но вы так и не сказли, что это за суть… Почему Вавилонский Дракон должен быть взаперти только здесь? Какая главная причина?

И старостью лицо Заххака оказалось совсем рядом. Визирь Духовного Пути наклонился к уху профессор и прошептал:

— Всему свое время.

Фраза хлынула в мозг взрывной волной, и Грецион вновь схватился за виски́ — как раз в этот момент запах скисших ягод усилился, а религиозное бормотание в голове залилось эхом.

— Черт, почему нельзя ответить нормально! — Психовский со злостью дернул за прутья и осел на каменном полу.

А вот теперь Заххак рассмеялся — смех его гремел в голове то грохотом далеких камней во время сильнейшей грозы, то звенел весенним бризом в просыпающемся лесу. Профессору пришлось отступить от решетки.

— Всему свое время, — Визирь Духовного Пути завернулся в свою простенькую белую мантию. — Но я дам вам совет, профессор — возможно, он утолит ваше любопытство. Поменьше смотрите в глаза Вавилонского Дракона, ведь тот, кто взглянет в них, и умрет — потеряет самого себя в их глубине. Вы же не хотите, что бы вас постигла та же судьба, что постигла дочь Бальмедары по ее же глупости?

Психовский выудил из головы обрывки фраз: Инара ставшая частью Дракона, вместилище царей… Все это связывала какая-то общая красная нить, но профессор не мог ухватиться за нее. Зато теперь Грецион точно удостоверился, что Заххак не знает об истинной судьбе Инары.

— Просто скажите мне причину, — прошептал Грецион. — Просто скажите! Меня рвет, я не знаю, откуда берется вся боль, вся тошнота, так что просто скажите уже, что б вас!

— Воспримите мой совет, вот и все, хотя он вам, боюсь, и не понадобиться — прошептал Заххак. — Прощайте, профессор.

— А я пустое место, — проворчал Федор Семеныч вслед уходящему правителю. — Ни здрасьте, ни до свиданья, все профессор и профессор…

Грецион повалился на каменный пол и обхватил голову руками — нахлынула волна невероятной усталости, словно бы весь день он таскал на себе телегу, потому что коней в кабаке на перекрестке кто-то очень удачно стащил. Разговаривать с Заххаком было все равно, что принимать на себя удар боеголовки.

Ушедшие во имя Духовного Пути боги, подумал Психовский. Боги, от которых отказались насильно, которых лишили веры. Откуда-то профессор знал, что с исчезновением народа, с исчезновением веры, погибают и боги, чтобы переродиться в новых — это что-то на подобие утилизации мусора, когда из никому не нужного учебника по физике 1819 года делают новенький справочник по миру маркетинга, очень востребованный, надо сказать. Но чтобы насильно заставить всех отказаться от своих богов…

Надо сказать, что профессор вовсе не был атеистом — он очень даже верил в реальность богов, и жизнь постоянно подкидывала дров уверенности в эту топку. Загвоздка состояла в другом: разнообразия этих божеств было столь велико, что Психовский разрывался, в кого именно верить — поэтому, просто верил в существование всех богов. А уж канули они в Лету, или продолжают сидеть где-то на горах Олимпа или в джунглях Южной Америки — вещь не столь важная.

Голова снова заныла, и Грециону вдруг отчетливо привиделось, как гибнут боги Лемурии — их огромные туши не выдерживают собственного невероятного веса и тогда божества падают, продолжают столетиями немощно лежать средь увядающих даров, задыхаясь, пока жизнь и вера постепенно покидают их, а тела — пусть и сотканные из чего-то эфирного — сохнут, скукоживаются, теряют былую славу. Медленное мучение длиною в вечность, вспыхнувшее в голове профессора чередой ярких, пугающих и завораживающих одновременно образов, где — почти как в доме Облонских, будь они религиозными фанатиками — смешало в сознании божеств разных народов, ведь лемурийских Психовский никогда не видел. И ведь все это лишь ради того, что жители стали верить в одного человека, в его Духовный Путь… А потом, когда не осталось ничего, в сотканную из чистой черноты картинку в голове ворвался Вавилонский Дракон с его огромными глазами, а вдалеке, отделенный звонкой перегородкой, на фоне Змееносца колыхался таинственный Змий, вобравший в себя черты всех страшных мифических Змиев других народов.

Вдруг посреди этой мрачной картины ни с того ни с сего появился Аполлонский.

— Эй, Грецион, — услышал профессор, вернувшись в реальный мир. — Так и будем сидеть?

Психовский, вынырнув из размышлений, сперва посмотрел на пол — и только сейчас разглядел на белых камнях изображения четырех ни то пернатых змиев, ни то драконов, своими телами составляющих кольцо — затейливая композиция, ничего не скажешь.

— Грецио-о-о-н, — настойчивей протянул Федор Семеныч.

— Да закрой ты ж рот на минутку! — гаркнул профессор. — Дай в себя прийти.

— Нет, ты приходи на здоровье, только не кричи, это я, старый-добрый Аполлонский. Но мне вот лично надоело сидеть и насвистывать песенки. А ты приходи, приходи — только давай на свободе, а?

Грецион посмотрел на явно раздраженного сложившейся ситуацией художника — тот зачем-то встал и теперь крутил в руках соломенную шляпу.

— Я бы с удовольствием, но если ты забыл, то мы немного в чертовой темнице, хоть без железной девы — и темницу эту явно строили не на отвались. А у меня все, как обычно, трещит и шатается внутри. Если у тебя есть идеи…

— Грецион, — хмыкнул Федор Семеныч. — У меня есть опыт в этом деле.

Профессор вздохнул. Опыт Аполлонского сводился к тому, что однажды его посадили в изолятор на двое суток — а ведь все началось с вечера пятницы: в каком-то даже не кафе, а скопище хипстеров и художников, Федор Семеныч пообщался с одним джентльменом (так он думал до того рокового дня) о творчестве… казалось бы, что страшного может произойти? Беседа извилистыми тропами дошла до работ российского авангарда, и Аполлонский начал доказывать, что картины Кандинского гроша медного не стоят, это просто какие-то треугольники с черточками, и динамики в этой его геометрии — ноль. И все бы ничего, да только собеседника это так задело, что начался жаркий спор, раскалившийся до сумасшедшей драки — бедного джентльмена пришлось увозить на скорой. Соль истории в том, что каким-то неведомым образом Аполлонскому удалось просидеть двое суток, а не пять, как было положено — но Федор Семеныч мог прикинуться белым ангелочком, если очень уж прикипало.

— Если ты сейчас опять вспомнишь ту историю с дракой… — протянул Психовский.

— Грецион, а ну-ка посмотри на меня, — с неестественной для себя суровостью чуть ли не рявкнул художник. — У меня всегда есть идеи. Но конкретно сейчас у меня есть идеи, как нам выбраться, а тебе так плохо, что ты срываешься на людей. Так что просто сиди и слушай, хорошо?

Пока профессор задумчиво смотрел на друга, тот достал лемурийскую самокрутку-папиросу и закурил.

— О боги, — вырвалось у Грециона, но он тут же поправился: — Точнее, о Духовный Путь! И что ты на этот раз придумал, Феб? Надеюсь, нас вызволят музы.

— О нет, — в воздух рванула струйка остро-сладкого дыма. — Все куда и куда прозаичней.

— Кажется, это где-то уже было, — просипел Грецион Психовский, потирая поясницу. В этой ксерокопии профессор свалился в какие-то густые и удивительно мягкие кусты.

Рядом бухнулся Аполлонский.

— Похоже, в какой-то другой версии мира сего ты грохнулся на меня и раздавил, — протянул Грецион, массируя лоб, хотя это хотелось сделать со всем телом — навязчивое дежавю с пришедшей тошнотой и ноющей головой помножилось на боль в костях, суставах и мышцах.

— Слушай, ну я же не мешок с кирпичами, обидно, знаешь ли…

— Да когда ж да тебя, тупого идиота, дойдет, что у меня дежавю, — не выдержал профессор.

— А, — раздалось из соседних кустов. — Тогда да, хоть мешок с кирпичами, хоть с цементом, ты только успокойся.

— Не указывай мне, что делать! — проскрежетал Психовский и застонал. — Феб…

— Да-да?

— Что, опять, да?

— Если ты имеешь виды, начал ли ты опять на меня спонтанно орать — то да, Грецион, именно так.

— Черт возьми, ну почему…

Психовский попробовал встать, но тело очень непрозрачно намекнуло, что без посторонней помощи не справится.

— Это вы? — раздался вдруг голос. Профессор, лежащий лицом к цветному небу, не увидел говорившего, но узнал — потому что голос Брамбеуса невозможно было не узнать.

— А кого ты, идиот, еще ожидал увидеть?! Фею-крестную?! — рявкнул Грецион.

— Ой, снова-здарова, — зажмурился художник.

— А, профессор, это вы! — зарокотал борон, но потом резко стал говорить тише. Грубость Грециона профессора, видимо, вообще не смутила. — Какая удача!

— Я, конечно, ничего не имею против солнечных ванн на свежем воздухе в кустах, — заметил Психовский, вернувший самоконтроль. — Но не поможете встать?

— А, точно! — с этими словами, если смотреть глазами Грециона, откуда-то сверху спустилась рука спасения и вытянула профессора наверх — надо отдать Брамбеусу должное, хватка у него была как у строительного крана.

Психовский с трудом, но удержался в вертикальном положении. Профессор отряхнул темно-зеленую толстовку, потер исцарапанное лицо, пригладил желтоватую бороду и посмотрел на красные кроссовки, которые стали скорее коричнево-черными.

— Да, — вздохнул Грецион. — Их точно придется выкидывать. Будь проклята вся это грязь, все эти непонятки, вся эта…

— А про меня там никто не забыл? — дал знать о себе Федор Семеныч, остановив возмущения снова выходящего из себя профессора.

— Да возьми ты и просто встань! Неужели, Феб, это настолько сложно?!

— Да я так, отдыхаю, не обращайте внимания.

Психовский потер переносицу.

— Ну… как скажешь… — профессор, успокоившись и чуть не свалившись, сделал пару шагов в сторону.

— Грецион, хватит издеваться! Я не такой старый, как ты, но все же больной человек!

— Ах ты ж… — ухмыльнулся Психовский. В нынешнем его состоянии очень сложно было понять границу между шуткой и выплеском злобы.

Совместными усилиями художник был поднят. Очки, что удивительно, остались целы — их преследовало какое-то катастрофическое везение.

— Господа, — Брамбеус почти вытянулся по стойке смирно — с таким же успехом можно заставить слона маршировать, — у меня для вас отличное известие!

— К нам приехал ревизор? — не выдержал Психовский, найдя силы на шутку.

— Нет! — не поняв литературной игры, серьезно возразил барон. — Я…

— Ох, какие люди! — вдруг всплеснул руками Аполлонский. — И где же вы пропадали?

Грецион повернулся и увидел подходящего к ним алхимика.

— Да, это и есть то самое известие, о котором я собирался сказать, — пробубнил расстроенный барон.

— Достопочтимый Сунлинь Ван, — поклонился профессор. — А ваш переводчик… бедный парень.

— Увы, — откликнулся старый китаец. — Но у нас совсем нет времени…

Сунлинь оборвал фразу, взглянув на усталые и слегка пожелтевшие глаза профессора.

— У вас глаза цвета Королевского Золота…

— Да? И сколько за них дадут в ломбарде?

— Это не шутки, профессор.

Психовский подметил обрубки веток с дырками и змеиный клык на поясе алхимика, но решил все же осветить более насущную и важную тему:

— Если вы про изыскания Заххака и Вавилонского Дракона, то мы в курсе.

— Боюсь, что вы в курсе не до конца.

— Тут вы правы, — подтвердил Федор Семеныч, ощупывая лицо на предмет переломов и рваных ран, хотя там были только царапинки, царапины ну и, ладно, большие царапины. — С нами не захотели делиться всем злодейским планом.

— Вы знаете про Вавилонского Дракона, но гадаете, что он такое, и почему должен быть взаперти — продолжил Сунлинь Ван.

— Ну наконец-то! — всплеснул руками Грецион. — Неужели хоть один человек даст внятный ответ на вопрос, которым я задавался миллион раз?

Потом Психовский задумался.

— Погодите, — не дал старому китайцу ответить профессор. — А вы откуда знаете, что тут происходит, да и еще то, чего мы не знаем?

Сунлинь Ван было открыл рот, но Психовский снова не дал ему ответить:

— Только не говорите мне, что у вас есть еще какое-нибудь Китайское Общество Современных Магов.

— Вообще-то, вы правы, оно действительно есть, но я в нем не состою, — открестился достопочтимый алхимик. — Они вправду практикуют магию, только вот не столь успешно на деле, сколько на словах… Хотя обычно они ударяются в шарлатанство и продажу абсолютно бесполезных оберегов, но это другая история. Правда, алхимия и магия порой пересекаются — а потому мы делимся знаниями и устраиваем чаепития по пятницам.

— С печеньем? — уточнил Аполлонский.

— Да, с печеньем, с шоколадным.

— А, ну тогда все в порядке.

— Так вот, — вопрос не сбил Сунлинь Вана, словно бы был обыденным и задавался на каждом дне открытых дверей Алхимического Общества, которые почти наверняка проводились. Тайны тайнами, а маркетинг и имидж бренда никто не отменял. — Они кое-что поняли о том, как работает настоящая магия, настоящие заклинания, видные лишь по ту сторону бытия. Они поняли механизм, но пока не слишком хорошо овладели им на практике — тяжело вернуться к практике, когда твои предки тысячи и тысячи лет не помнили о таком полезном решении, как магия древних. Ну так вот, мы кое-что докрутили, кое-что додумали и…

— Вы хотите сказать, что на нашей стороне какие-то древние заклятья? — уточнил Брамбеус.

— Барон, я алхимик, а не маг. Я этой ерундой не занимаюсь, по моей части — ерунда другого рода. Профессор, — вновь обратился к Грециону старый китаец, — вы ведь знаете, что такое Василиск?

Психовский присвистнул.

— Обижаете!

— Да, — подтвердил Федор Семеныч. — Мы тут с Греционом как раз недавно о нем вспоминали.

— Отлично, — кивнул алхимик. — Тогда вы точно знаете, что Василиск — в некотором роде епархия алхимиков, и мы в нашем обществе, вместе с коллегами, теми самыми, изучали природу этого существа и его взгляд. Потому что любая тайная древности может стать ключом к Философскому Камню. Мы с коллегами подняли архивы, и после долгих дней размышлений пришли к выводу, что взгляд Василиска и взгляд Вавилонского Дракона идентичны по своей природе.

— Заххак говорил не смотреть в его глаза, чтобы не потерять себя, — вспомнил Грецион, а потом перед глазами всплыла картинка бесконечно глубокого взгляда. — Черт, зачем вы мне об этом напомнили!

Грецион закашлялся.

— Взгляд Вавилонского Дракона что, тоже убивает? — дрожащим голосом прощебетал Аполлонский, а такие моменты жалевший о том, что у него нет своего персонально панциря, желательно бронированного.

— Не совсем там, — продолжил Сунлинь Ван, настороженно смотря на трущего виски Психовского. — Я говорил о том, что природа взгляда похода — взгляд Василиска отбирает, утягивает жизнь, а Взгляд Вавилонского дракона… как нам кажется, утягивает саму суть человека, его я, или, если хотите, душу.

— Потерять самого себя… — пробубнил профессор.

— И нам кажется, что…

Договорить алхимик не успел — соседние кусты зашуршали. Китаец замолчал и настороженно развернулся на звук, барон же крепко схватил ружье и поднял его над головой.

— А ну выходи, подлый трус! А ни то я… — прорычал барон, как Король Джунглей, увидевший лесопилку в своих владениях. Но дальше угрожать не пришлось — из кустов вышла Инара.

— О, это леди, — опешил Брамбеус.

— Здравствуйте, — поклонился Сунлинь Ван.

— Здравствуйте и спасибо, — поклонилась Инара.

Грецион, проморгавшись, чтобы лучше видеть, спросил, не прекращая массировать виски:

— Вы что, знакомы?

— Мы все в каком-то роде знакомы, потому что все видели те следы на палубе лайнера…

— Ах ты ж старый хрен, — к горлу снова подступил комок злобы, и Психовский чуть не кинулся на алхимика — сил не хватила. — Почему же ты, тупица, не сказал этого раньше…

— Раньше я и сам этого не знал, а в Лемурии мы с вами разделились, — абсолютно спокойно, словно выпив до этого десять чайников чая с ромашкой, ответил старый китаец.

Психовский задумался на секунду.

— А, кстати! Знакомьтесь, Инара, дочка Бальмедары…

У Аполлонского аж челюсть отвисла.

— Но мы же похоронили вас…

— Долгая история, — отозвалась девушка.

— Надеюсь, что у нас будет время выслушать ее полностью.

— Инара, — Грецион наконец выпрямился. — Вы слышали предположения достопочтимого Сунлинь Вана? Вавилонский Дракон и есть то, что он говорит?

— Да, профессор, я же говорила вам, что Дракон — вместилище царей.

— Это был хренов ребус! — пошатнулся профессор. — Простите, простите, вдох-выдох, я в полном порядке.

— Вавилонский Дракон, как нам всегда рассказывали, и был создан с той целью, чтобы хранить души — давно, когда не было ни меня, ни вас, ни Духовного Пути, ни Заххака. Последний, кто посмотрит в глаза зверя, и умрет после этого — становится частью Вавилонского Дракона, его душа оказывается внутри его.

— Поэтому ваша мама и думает, — догадался Федор Семеныч, — что вы внутри Вавилонского Дракона. Но это не вы…

— Да, — кивнула Инара. — Но Вавилонский Дракон — вместилище царей, потому что перед тем, как наш, или Вавилонский правитель умирал, он специально смотрел в глаза зверя, попадая в его нутро. Вавилонский Дракон и есть помесь всех душ, попавших в него — и где-то на затворках его сознания живет то самое звериное «я», которое мне так стало жалко…

— Конечно же, — вдруг хлопнул себя по лбу Грецион. — Ритуал подменного царя!

Художник и барон непонимающе уставились на него.

— Вавилонский ритуал подменного царя. Как же вам объяснить… Во время праздников, в частности, Нового Года, когда царь совершал ритуал унижения и очищения, его место занимал либо другой человек, либо статуя — таким образом, трон не оставался пустым, а все порчи и заклятья скапливались на подменной фигуре. В магии такое тоже практиковали — чтобы снять сглаз, использовали фигурки, подменяющие человека на время ритуала. А Вавилонский Дракон… получается, апогей подменного царя — умирающие цари подменяли себе смерть, если хотите, смерть забирала их тело, а их суть, их я, оставалось внутри Дракона, в этом безумном котле… Я ведь прав, Инара?

Девушка, дивясь догадливости Грециона, кивнула. Потом прищурилась — посмотрела в его глаза.

— Ваши глаза, профессор…

— Да что ж с ними не так! — сорвался Психовский. — Что, тоже скажете, что цвета Королевского Золота?! Ну давайте, давайте!

— Но Заххак, — Инара решила проигнорировать всплеск Грециона, — нашел этой способности еще одно применение. Все, кто оступаются с Духовного Пути, теряют свое я — они все становятся частью Вавилонского Дракона, умерев, перед этим посмотрев в его глаза.

— Прам-пам-пам, — кашлянул Аполлонский. — Вот тебе, бабушка, и Духовный Путь.

— Геббельс сейчас завертелся у себя в гробу, — бросил Психовский.

— Да и пусть себе вертится на здоровье, — сплюнул Федор Семеныч.

— То есть это и есть главная причина, по которой дракон должен быть взаперти? Зодиакальная Эклиптика отходит на второй план? — профессор взмахнул рукой. — Просто скажите, коротко и ясно, да или нет?

— Нет, — неожиданно для всех проговорил Сунлинь Ван.

Поймав непонимающий взгляд Инары, он продолжил:

— Вы не знали? Я догадывался, что всем об этом не говорят, но, — он набрал воздуха. — Вавилонский Дракон создан, помимо прочего, из остатков Змия, чудовища, убитого на заре времен, чудовища, которому и посвящен тринадцатый Зодиака.

— А я ведь говорил! — ободрился профессор, в этом оттиске всегда сияющей от своей правоты. — Говорил, что это место связано с Тиамат, которую разорвал Мардук, или с ацтекским Пернатым Змием — не важно, с любым из воплощений, видимо, одной сущности.

— Тиамат, как вы говорите, профессор, — продолжил мысль старый китаец. — Это воплощение первозданного зла — того зла, того дракона, если хотите, который живет внутри каждого из нас, ведь всякое зло приходит изнутри, а не извне…

— И поэтому Вавилонский Дракон — тоже воплощение зла внутри нас? — предположил Федор Семеныч, голова которого пухла от мифологической информации.

— Да. Можно сказать, что это последний осколок Тиамат, или любого Змия — поэтому Дракон должен быть взаперти. Потому что его природа может взять верх, и тогда…

— Оно пробуждается, — пробубнил Грецион. — Вот про что говорили маги. Как же все оказывается сложно, столько причин, а я до сих пор не пойму, почему мне так дурно около этого зверя!

— Это тогда получается, — у Федора Семеныча кончились силы стоять, и он просто плюхнулся на кусты — порвать и без того рваные штаны еще больше уже совсем не беда, — что Дракон всегда живет внутри человека, а тут внутри Дракона живет… человек? Точнее, люди — я про этих ваших царей.

— Получается, что так, среброкистый. Вавилонский Дракон — мы, вывернутые наизнанку.

— Звучит не очень поэтично.

— На деле — еще хуже.

— Кажется, это где-то уже было, — промямлил Грецион Психовский, борясь с приступом тошноты, головокружения и нарастающей злобы. Профессор смог собраться, и, чтобы не терять времени, коротко и ясно повторил мысль:

— Нам нужно обратно в храм!

Грецион-Змееносец, так удачно оказавшийся под своим Зодиака, дежавю не испытал — оно прокатилось по другим оттискам, но только не по этому. Только привычная дурнота никуда не делась — только сделалось сильнее от скрежетания в голове и запаха гнили.

Брамбеус все еще соображал, даже в этом оттиске. Вариантов-то было не так много — если он правильно понял знак профессора, что надо было учудить какую-то пакость с письменами. Только вот стену барон даже при всем желании не разломал бы, тем более что надписи оказались повсюду. Замазать заклинания было нечем, а ружье — вот так подстава — в этой ситуации никуда не годилось.

Вдруг на Брамбеуса снизошла идея, в голове слабым огоньком замерцала та самая лампочка прозрения. Если он понял ситуацию правильно, то все дело в том, что кто-то где-то шепчет какие-то слова, из-за заклинаний на стенах они становятся сильнее, а звуки в голове причиняют боль…

— Что ж, — рассудил барон. — Тогда ситуация решается на раз-два. Нет звука, нет заклятий, нет и проблем.

Брамбеус набрал в грудь воздуха и заорал, что есть мочи. Древние камни словно бы задрожали и скукожились, ведь по храму понесся рык великана, клич предводителя викингов, пропущенный через сотни рупоров — Барон кричал, не останавливаясь. Голос громом катился по коридорам, не видя препятствий, проходя сквозь стены и даже снося незадачливых насекомых, не ждавших никакой беды.

Не переставая орать, схватив ружье под мышку, Брамбеус потащил все еще лежавших попутчиков вверх по лестнице, возвращаясь то за одним, то за другим.

Тут барон обратил внимание на какой-то невнятный писк, но не стал особо задерживаться на этом нюансе. Писк повторился — оказался голосом Федора Семеныча.

— Барон, хватит! — кричал тот, но его голосочек просто млел по сравнению с каменным ором Брамбеуса. — Хватит, все кончилось!

Барон остановился, только когда Аполлонский не выдержал и пнул его.

— Спасибо, а то последние две минуты мы страдали не от заклятий, а от вашего крика.

— Ого, — обалдел барон, дивясь результату. — У меня что, получилось?

— Как видите, — кивнул художник, — вы заглушили эти отвратные звуки, а потом все вернулось на круги своя. Надо же, эти письмена работают почти как колонки — весь храм в динамиках, ого.

— Тогда нам бы поторопиться, пока этот Визирь Духовного Пути, или как его там, не очухался и не начал шептать заклятия снова, — предложил барон.

— Да, хорошо бы, — Аполлонский оглядел попутчиков — все, кроме профессора, поднялись на ноги. — Грецион? Ты опять помер, что ли?

Профессор, продираясь сквозь боль, ставшую невыносимой, помотал головой:

— Дежавю нет… но…

У Аполлонского была хорошая память, которая работала подобно русской рулетке — выстреливала нужной информацией спонтанно. За разговором в баре художник мог внезапно вспомнить пари, проигранное собеседником десять лет назад, и ничего не оставалось делать, как залезть на стол и кукарекать — нет, это не метафора. Вот и сейчас Федор Семеныч подметил:

— Ты уверен, что родился Стрельцом? Просто если дежавю вроде должно было случиться, а вроде — не случилось, то у меня предположение, что ты Змееносец. То самое исключение из правил, ну, помнишь, когда знак выходит из Зодиакального центра.

Инара задумчиво переводила взгляд с художника на скрюченного профессора. На лице отображалось словно тиканье слегка проржавевших часов.

— А ведь вы правы…

— Плевать, плевать, — Психовский резко обхватил затылок руками. — Как же на это сейчас плевать! Зодиака, не Зодиака…

— Тогда, — Брамбеус внезапно ухмыльнулся, обведя взглядом всех остальных, — как насчет пробежки, а? В здоровом теле…

— Мертвый дух, — закончил Аполлонский. — Мой уж точно: лестницы, пробежки… вы видимо и вправду решили меня убить.

— Да какой нам к чертям толк от вашего здорового тела и духа! — снова не выдержал профессор. — Пусть это все быстрее закончится, и прекращай ныть, Феб, хватит, просто закрой свой рот и беги!

— Мда, совсем плох, — присвистнул Аполлонский.

Грецион пропустил замечание мимо ушей.

— Кто последний, — выпалил Брамбеус, не обращая внимания на все остальное, — тот берет на себя этого гадкого Дракона-Змеюку!

— Надеюсь, до этого не дойдет, — буркнул художник, когда барон понесся — ладно, покатился чугунным шаром — вверх по лестнице.

Федор Семеныч все же улыбнулся, подумав, что и Грецион сделал бы так же — даже перед лицом катастрофы, барон не терял энтузиазма. С улыбкой в самую гущу событий, навстречу неизведанному, из полымя в еще одно полымя, потому что огня было уже предостаточно.

Вот это, подумал художник, по-нашему.

Когда мы с моим драгоценным Фебом прибыли в Японию, то первым делом — несмотря на его уговоры пойти и закупиться мангой — надели кимоно, после чего шатались по Токио, как два идиота, или участника какого-то традиционного парада. Поскольку парадов в то время в городе не проводилось, то нет сомнений, что выглядели мы натурально как два идиота — но разве нас это когда-то останавливало? Мы дошли до известного сада камней, уселись и принялись смотреть на это… даже слов нет, как сказать. Тут мы опять были как два идиота, только теперь сидели, сверля камни взглядом так, словно они сейчас станут горсткой троллей (на что Феб, видимо, искренне надеялся, ведь приготовил свой графический планшет). Но ничего не случилось — к нам не спустился никто из богов, внезапное прозрение не снизошло, а тролли так и подавно не показались. Расстроенные, но не сломленные, мы просто зашли в ближайшей ресторан, наелись до отвала (Феб чуть не задохнулся, решив попробовать местный деликатес, живого осьминога) и пришли к выводу, что сады камней — это либо исключительно для японцев, либо для философов, либо для дураков. Но поскольку подошедший официант-японец деликатно подметил, убирая тарелки, что тоже не представляет, зачем нужны эти сады камней — остались только философы и дураки…

Качество: неугомонный.

Управляющая планета: Сатурн (почти не виден!).

Управляющий дом: понятия не имею.

Карта Таро: Дурак (полный).

Цвет: мультикалор.

Камень удачи: аметист.

Цветы: репейник, лотос (обязательно завянут).

Лучшая совместимость: все и сразу, чего там мелочиться?

Граду градов Вавилону…

Долине слов и царей…

Об уходящем…

От издателя:

Дорогой читатель!

Гм, как бы тебе объяснить…. Перед тобой сборник пословиц, поговорок и народных мудростей (немецких и российских) под редакцией, кхм, барона Зискрита Вольфанга Шпингле Брамбеуса. Почему же мы выпускаем эту книгу, до которой, как кажется, многим нет дела? Так вот… Ай, ладно, начистоту: в общем, барон неплохо так заплатил, а сейчас, сам понимаешь, читатель, времена тяжелые, каждая копейка на счету. Тем более, это не самое худшее, что на моей практике печаталось за деньги…

Иными словами, дорогой читатель, не суди издателя слишком строго! Хорошая литература приходит и уходит, а кушать хочется всегда. К тому же, кому-то сей опус вполне покажется занимательным: на вкус и цвет Брамбеусы разные.

Резюмирую: дальнейшее — исключительно творчество многоуважаемого барона. Издатель и весь редакторский состав снимает с себя всякую ответственность за напечатанное.

Приятного чтения!

Сборник пословиц, поговорок и народных мудростей (отрывок):

«Насильно сыт не будешь, только если не приедешь в гости к бабушке».

«Работа — не волк, от нее ружье не спасает. А как было бы просто — „бум“, и все, отпуск…»

«Завтрак съешь сам, обед тоже, ужин — ради приличия — подели с другом в соотношении 70 % на 30 %».

«Хоть горшком назови, только будь готов получить за это по башке».

«Любое начало трудное, если только не начать с конца».

«Первый блин комом, второй тоже, да и третий — какая разница, если блины вкусные?»

«Облитая собака воды боится, но видели бы вы моих гончих…»

«Семь раз покорми, один напои».

(Оставшиеся 178 пословиц, поговорок и мудростей доступны в полной версии сборника).