В мерцающих всплесках морской воды, этих отражающих друг друга зеркалах, бултыхались зеленые водоросли. Прилив галантно опрокидывал их на песок — самый светлый, который только можно было найти, — облизывал берег и, утягивая за собой песочные крупинки, вновь отступал, оставляя таявшую на глазах белую пенку.

Хуан Альтерего аж рот открыл, засмотревшись на такую красоту — все как на открытках, такое же нежное и воздушное, но движущееся.

Загорелый испанец тут же отругал себя — он совсем позабыл, зачем сюда пришел, хотя раньше, каждое солнечное утро, видел тот же пейзаж, те же волны, те же водоросли, но не обращал на них такого внимания. Сейчас на пейзаж словно прицепили радиомаячок, сигнал которого мозговая антенна господина Альтерего начала улавливать.

Хуан снова отругал себя — на этот раз, не так сильно, нельзя же самого себя постоянно угнетать, — и неслышно зашагал по мягкому песку, оставляя следы от начищенных кожаных ботинок. Не любил он таскаться по пляжу в шлепках, песок постоянно проникал меж пальцев, начиная скрести кожу и вызывая жуткий зуд, который испанец не то что терпеть не мог, а презирал всеми возможными и невозможными флюидами души, бесконечно шля проклятья в адрес шаловливых песчинок. Но вот кожаные ботинки, особенно, если заправить носки в джинсы, спасали на ура — и не важно, что со стороны это выглядело, как побег из друдома, построенного кутюрье со всего света, чтобы изолировать там самых безвкусных в мире людей.

С учетом того, что испанец приходил на этот пляж каждое погожее утро, ботинки изрядно поистерлись. Хотя и сохранили хищный блеск на солнце, доставшийся им по наследству от предка-крокодила.

Хуан Альтерего был вечным борцом с удачей, которую рано или поздно намеривался уложить на лопатки, выйдя из этого сражения абсолютным победителем. Чего испанец в своей жизни только не перепробовал, чтобы злодейка наконец-то ему улыбнулась: скупал лотерейные билеты тоннами, покупал газировку, сулившую призы за определенное количество собранных пробочек, участвовал в интернет-розыгрышах чего бы то ни было. Продолжая список, можно уткнуться в тугую бесконечность, которую Хуан однажды испытал на себе — понял, что ничего не работает, что удача обходит его стороной, как друнопахнущий овощ на рынке. И Альтерего решился играть в поддавки: раз ты не хочешь идти на приманку, на звук манка, хорошо, и не надо, пускай все решает настоящий, сырой случай, шанс которого еще меньше. Может, на такую мелкую подкормку удача и клюнет. Вообще, Хуан время от времени буквально болел рыбалкой, поэтому часто мыслил немного по-рыбаловски, но это так, для справки.

В общем, теперь Альтерего каждое утро приходил на местный пляж, всматривался в песок, копался в нем, изучал ракушки и все, что выбило на берег, в поисках… какого-нибудь, да клада. Хотя бы колечко века так, ну, XVII, уже значило бы абсолютную капитуляцию удачи и триумф Хуана, а уж найдись что еще поинтереснее… Пляж небольшого городка с каменными домиками, почти не тронутыми временем, не кишел туристами. Один-два, иногда появлялись, проездом, хотя в такую рань на пляж точно не выходили. Конкурентов у Хуана не было, но ему никак не везло — с каждым днем затея казалось все провальное и провальное.

Очередная сверкающая топазово-голубым волна украдкой набежала на берег. Испанец внимательно взглянул на намокший песок, но ничего не разглядел. Устало вздохнув, Альтерего глянул на часы — время было к десяти утра, он торчал тут уже второй час, и ничего. Даже просыпающееся солнце прогрессировало в разы лучше — оно уже горящим блином всплыло над морской гладью, бликая на воде и слепя глаза.

Хуан ударил ботинком о ботинок, чтобы избавиться от налипшего мокрого песка. Взгляд испанца, совершенно случайно, упал на прибрежные камни — возможно, при каком-то другом раскладе обстоятельств, этого бы не случилось.

Но здесь и сейчас взгляд Хуана Альтерего липучкой прицепился к чему-то блестящему меж камней.

Уповая на то, что это древний артефакт, а не битое стекло, занесенное шальными волнами, испанец впопыхах бросился к камням, раскидывая песок под ногами. Подходя вплотную к чему-то блестящему, Хуан даже намочил ноги — но это было не столь важно.

Прежде, чем приблизиться к чему-то, вынесенному на берег, Альтерего долго смотрел на это пятно света, которое слепило, резало глаза своим белым сиянием, впиваясь в самый центр мозга и резонировало там безумной вибрацией, доводящей до состояния какого-то болевого экстаза.

Глаза не выдержали и потребовали Хуана поморгать.

Сопротивляться себе же испанец не мог, поэтому поднял голову, слегка потряс ею и заморгал.

А потом замер.

Расплываясь в желтых пятнах, что оставил на сетчатке отраженный свет, перед Альтерего стоял человек — точнее, что-то намного прекраснее обычного человека. Молча смотря на испанца в упор, на месте неподвижно замер — будто бы при этом светясь — юноша в каких-то чересчур белых, словно сотканных из ангельских крыльев, одеждах. Юноша с чудесным, нежным и мягким лицом, казалось, украденным у самого Дориана Грея: не стареющего, лишенного угловатости, вечно красивого, вечно прекрасного. Он смотрел на испанца голубыми глазами цвета небесного камня, впивался аквамариновым взглядом.

Хуан проморгался. Видение, похоже, вызванное оптической иллюзией, пропало.

Подняв сияющее нечто, Альтерего тяжело вздохнул, наконец-то разглядев, что это и вправду кусочек стекла, только больше, чем обычно — на пляж такие приносило зачастую. Размахнувшись и кинув безделушку куда подальше, Хуан с понурым видом поспешил домой. Желтые пятна все еще мерцали перед глазами, туманя взгляд.

Добравшись, Хуан Альтерего устроил себе внеплановую сиесту, чтобы вернуть потраченный, как оказалось, в пустую сон. Испанец не стал умываться — просто скинул одежду, плюхнулся на кровать и провалился в дрем.

Альтерего даже не посмотрел в зеркало, а стоило бы. Закрытые, уперевшиеся в мягкую подушку, глаза его под веками светились аквамариновым.

Профессор Грецион Психовский наслаждался солнечной ванной на шумном пляже, пытаясь забыть прошедший год, который у него, мягко говоря, выдался не очень. Желтобородый профессор с упоением наслаждался новым, красивым и зеркальным, который шагнуть через порог уже месяц назад, дав пинка предыдущему. И поделом ему! Хоть коллеги — не те, к мнению которых стоит прислушиваться — и твердили Грециону, что год пришел високосный, и то ли еще будет! Психовский этому заявлению верил с трудом, по крайней мере, в той формулировке, в которой тему преподносили. Вот скажи они, что это как-то перекликается с несчастливыми днями-месяцами в календаре майя, профессор еще подискутировал бы.

Но Грецион чувствовал, что что-то точно должно произойти: ловил какие-то незримые посылы, ни к кому конкретно, конечно, не обращенные, а просто колеблющие тонкую пленку реальности. Завывания ветра по ночам, слишком жуткие, но объясняемые, мировые настроения, моральная тяжесть и какое-то растущее по капле напряжение — все это намекало, подсказывало Психовскому, что нечто точно случится, как пить дать (да и не только ему, к слову говоря, так казалось).

Эти мысли в широком смысле, эти подачки от реальности растекались по всем возможным версиям вселенных, которых, надо признаться, существовало великое множество. Правильнее всего называть их оттисками, сделанными однажды с какого-то изначального варианта веселенной, и в каждой из них события идут немного по-разному: где-то человек спотыкается и не успевает на поезд, а где-то, наоборот, приезжает заранее. Эти детали, замятые кусочки и плохо различимые буквы на страницах оттисков реальности складывались в те самые отличия. Но намеки о грядущем, как мелодии симфонического оркестра, просачивались в каждый из оттисков, и везде должно было случиться что-то масштабное, только вот в каждой версии реальности — нечто свое.

И как раз сейчас Грецион Психовский старался об этом не думать. Он, конечно, не знал о существовании оттисков — хоть кино про мультивселенные и смотрел, — но странные предчувствия лезли в голову, и профессор гнал их, как бесов из святого отца.

Солнце, море, пляж и крики чаек — что может быть лучше, чтобы отвлечься?

Перевернувшись лицом вниз и уткнувшись в полотенце, покрывающее шезлонг, Психовский открыл глаза и принялся елозить рукой в поисках телефона. Найдя его, профессор разблокировал экран, посмотрел на время и вновь спрятал смартфон.

Но вдруг резко снова взглянул на часы и вскочил с шезлонга так, что тот чуть не опрокинулся — Психовский опаздывал.

Вполне в его стиле было устроить внезапный отдых за час до выступления на научной конференции, куда профессора отправило руководство университета. Спасибо, что все дело происходило в солнечной Испании, иначе Грецион давно бы уже проклял деканат и иже с ним. В общем, должна была собраться куча серьезных ученых мужей и, возможно, их жен, которые умно кивали бы головами и с вниманием слушали профессора. Только вот Грецион любил разогретую аудиторию, а это был скорее ее замороженный полуфабрикат. Сонные студенты на первой паре по сравнению с научным сообществом — и то пример невероятной бодрости.

Про себя Грецион порадовался, что хотя бы не купался, и розовые плавательные шорты можно не менять. Осталось только накинуть зеленую футболку с нарисованным Годзиллой, с чем профессор прекрасно справился, и сунуть ноги в красные кеды.

Последним штрихом стала желтая кепка, опущенная на макушку. Потом профессор резко покидал вещи в рюкзачок — благо, их было совсем немного, остальное осталось в гостинице — и рванул с пляжа со скоростью, которой свет восхитился бы.

На удивление, трамвайчик прикатил быстро, словно ждал Грециона на соседней остановке, выслеживая каждый шаг. Если оно так и было, профессор против ничего не имел, моментально заскочив внутрь.

Возможно, в другом оттиске, все случилось ровно наоборот — трамвайчик пришлось ждать минут десять минимум, или он вовсе не приехал, отчего Грецион не потрясся по рельсам, рассматривая испанские домики, которые нравились ему какой-то своей открытостью, будто душа нараспашку. В общем, где-то в другом оттиске вселенной Грецион точно опоздал на конференцию.

Но здесь и сейчас профессор успел.

Трамвай остановился, скользя как по маслу, без лишней тряски, и Грецион вынырнул на душную улицу, попутно скидывая с плеч рюкзачок. Войдя в одно из самых современных зданий во всей округе — стеклянное, трехэтажное и даже с крутящимися дверями, — профессор, к удивлению охранников, ткнул им в нос своим пропуском, приложил карточку к турникету и прошел так быстро, что охрана даже ничего не успела сообразить.

Проигнорировав мигающую кнопку лифта, Психовский кинулся на лестницу — пешком ходить, всегда говорил он, для здоровья полезно. Преодолев этаж с какой-то неописуемой для своего возраста скоростью, профессор открыл стеклянные двери в конференц-зал и, совсем не смотря по сторонам, побежал к сцене. По дороге он уже вытащил флешку, которую кинул компьютерщику, проходя мимом стола, а взамен схватил кликер для слайдов. Сидящий за монитором человек свое дело, видимо, знал на пять с плюсом и, не задавая лишних вопросов, вставил флешку — файл там оказался всего один. С презентацией, конечно.

Грецион кинул рюкзачок где-то у сцены, поднялся на всеобщее обозрение, поправил розовые шорты, посмотрел на экран, где уже светился слайд, и сказал:

— Ну что же, всем здравствуйте! — профессор посмотрел на часы. — Я даже не опоздал, пришел минута в минуту. Сам поражаюсь своему везению и своей пунктуальности. Так что, давайте начнем.

Грецион уже приготовился слушать замечание насчет кепки — мол, почему это вы в помещении не сняли головной убор? — и посмотрел в зал. Только тогда он обратил внимание на аудиторию, которая никак его не удивила — скорее, позабавила свое предсказуемостью.

На местах сидели, нет, скорее даже сидела неделимая масса приехавших сюда деятелей науки и образования, все, как пингвины в брачный сезон, практически в одних и тех же серых костюмах. По сравнению с ними, даже гранитная плита выглядела ярче и обладала большей индивидуальностью.

Все эта масса безусловно умной научной аудитории уставилась не на профессора, не на слайд, на котором большими буквами горело «АТЛНАТИДА», и даже не на пресловутую желтую бейсболку. Ученые мужи (и, наверняка, жены) пялились на розовые шорты. Научное сообщество, конечно, понимало, что подписалось на смертельный номер — слушать лекцию профессора Психовского, об анти-научности и эксцентричности которого во все горло гоготали серьезные профессора. Ладно, все это чушь, ерунда, мелочи, но вот прийти на научную конференцию в розовых шортах и какой-то веселой футболке, а не костюме прямиком из шкафа г-на Беликова… абсурд, не иначе!

— Думаю, вам стоит переключиться с моих шорт на слайд. Хорошо, что они, — тут профессор указал на шорты, — вообще на мне есть. Поверьте, они могли быть мокрыми — я просто не успел искупаться.

Аудиторию ударили шоковым разрядом — ей помогло. Народ зашептался. Кто-то даже решился выкрикнуть:

— Господин Психовский, снимите головной убор, вы же…

— Ага! — хлопнул Грецион в ладоши. — Я ждал этого вопроса! Готов отвечать на него, как система воздушной обороны — не поверите, как часто мне его задают. Нет, я не сниму свою замечательную бейсболку — это пережиток прошлого, быть в здании с непокрытой головой. Но, давайте не об этом — к теме сегодняшнего выступления…

Психовский тяжело вздохнул и нажал кнопку на кликере — слайд сменился. Профессору было бы намного приятнее выступать сейчас перед студентами, которые хотя бы шутки его воспринимали и понимали, что футболка с огромным ящероподобным монстром — стильно и уж точно лучше серого костюма.

Тем временем, зал успокоился и наконец-то переключился на презентацию. Но, увидев новый слайд, серые пиджаки вновь ахнули — они ожидали совсем другого…

— Простите, — раздался голос из зала, — но разве сегодняшняя тема не значилась как «Проблематика религий древних цивилизаций»?

— Значилась, — подтвердил Грецион, ища, куда бы присесть. До этого на сцену кто-то любезно поставил раскладные стульчик и стол. Психовский нащупал их взглядом и уселся на стол, закинув ногу на ногу. — Мы просто разберем ее на примере одной конкретной цивилизации. Самой проблематичной.

— Простите, но Атлантида…

— Все вопросы в конце выступления, пожалуйста, — когда профессора пытались уколоть, в ответ он рубил тесаком для мяса. — Вы же пришли сюда, зная, кто будет выступать — а значит, вам было интересно.

Спорить спикер из зала не стал.

Грецион ухмыльнулся — желтая, аккуратно выстриженная густая борода прыгнула вверх.

Нет, все-таки он терпеть не мог эти официальные выступления. Что угодно — только не они. Но пора было начинать, что Психовский и сделал:

— Итак, Атлантида — с учетом того, что большинство из вас, я уверен, не верят в ее существование, давайте просто воспримем это как данность. Атлантида могла существовать и, вероятнее всего, действительно существовала — поэтому не будем полностью ее отрицать.

— Но вы же сами сказали, что она вероятнее всего существовала. То есть, теперь вы склоняете чашу весов в свою сторону, — проговорил кто-то в зале.

Грецион вздохнул. Все-таки, просить задавать вопросы в конце — пустая трата времени.

— Просто мне эта версия ближе. Как тем, кто отрыл шумеров, существование которых тоже считали бредом. Про Трою вообще молчу, — Психовский хлопнул в ладоши, привлекая внимания. — Но, вернемся к самому главному. Так вот, Атлантида — единственное государство, где люди каким-то невероятным образом, что известно, достигли стадии сверхчеловека. Но как? Это уже другой вопрос.

Профессор нажал на кликер — загорелся слайд с витрувианским человеком Да Винчи и кучей вопросительных знаков.

— Я предвосхищу ваши вопросы о несвязности этой темы с религией и отвечу заранее, — Грецион вновь сел на стол, закинул ногу на ногу и подался вперед, словно сидел нос к носу с аудиторией. — Атланты — единственная цивилизация, у которой в принципе не было религии, никакой.

Аудитория оживленно зашепталась — ну наконец-то, им стало хоть каплю интересно, эти серые мешки с залежавшейся мукой начали дергаться.

— И когда я говорю никакой, я имею в виду никакой вообще, — добавил профессор для особых тугодумов. — Не было скачков от язычества к монотеизму, потом всякой ницшеанской белиберды с признанием человека центром мира, творцом морали и выходом на новый уровень. Атланты просто стали сверхлюдьми, каким-то невероятно резким образом, напоминаю, не имея при этом религии.

— А как же Лемурия? — выкрикнул кто-то из зала. Остальная серая масса посмотрела на него, как на дезертира.

Психовский ухмыльнулся — выступление превращалось хотя бы в подобие дискуссии, и это не могло не радовать.

— Тема очень сложная, но, насколько мне известно, все же боги у них были — хотя бы какое-то подобие. К этому еще вернемся, — Психовский вскочил со стола, подпрыгнул — розовые шорты раздулись от потока воздуха — и продолжил.

— Ну что ж, светлые умы человечества, давайте поймем связь между этими двумя фактами. Лайфхака, как стать сверхчеловеком за пять минут, я вам не обещаю, но экскурс по богам, религиям и культурам — пожалуйста. Начнем, пожалуй… а, знаете что, с Гипербореи.

Зал снова ахнул — опять профессор понес антинаучную, не подтвержденную фактами и мужами в серых костюмах чушь.

Психовский же, отнюдь, предполагал, что вероятно все — и недоказанность какого-либо факта еще не говорит о его ложности или вообще отсутствии, потому что зачастую легенда оказывается вполне себе реальной: мужи в серых пиджачках смотрят на верхушку айсберга, но полностью его высматривают только спустя много-много лет, когда все уже решили, что этот самый айсберг — одна общая галлюцинация. По той же причине, Грецион яростно доказывал, что логика человеческая отличается от вселенской — поэтому, чисто гипотетически, еще раз, возможно вообще все. Там, где мы связи не видим, реальность вполне себе эту связь найдет. И ладно там какие-нибудь космические твари со склизкими щупальцами, или теории Большого Взрыва. Но вещи, хотя бы как-то упоминаемые в древних текстах, на старых табличках и в устных сказаниях, уж точно вполне себе вероятны. Поэтому, сбрасывать со счетов Атлантиду, Лемурию, существование божеств и прочие ноты из этой же оперы Грецион не собирался. Напротив, профессор очень бы обрадовался, если бы его предположения подтвердились, хотя он и не считал их чем-то фантастическим. Это так, чтобы утереть нос самым серьезным умам мира сего — пусть запишут в какой-нибудь весомой научной работе и внесут в свою сухую фактологическую базу данных.

В общем, Грецион говорил много и с жаром, даже перед такой амебной аудиторией: говорил, ходя по сцене, хлопая в ладоши и переключая слайды. Иногда, казалось, что предоставленного пространство профессору не хватало, и нужно было арендовать концертный зал, желательно позвав каких-нибудь Judas Priest[1] на разогрев.

Как бы профессору не хотелось рассказывать и рассказывать, время выступления шло к концу. Сверившись с часами, Грецион принялся закруглятся:

— Итак, что мы имеем, — он подал свободную от кликера руку вперед, словно толкая невидимый воздушный шарик. — Атланты — единственная цивилизация, которая богов вообще не имела, или очень быстро от них отказалась. Насколько быстро, что это даже в культуре не отпечаталась. И каким-то образом, они единственные, кто смог шагнуть за порог и стать сверхчеловеком — а после все их государство, стоящее на хилых спичках, рухнуло. Что-то не клеится, да?

Психовский по привычке подождал ответа, но вспомнил, что говорит с серой ученой массой, и продолжил:

— Все остальные цивилизации, наоборот, имели богов, но никогда не достигали уровня сверхлюдей — эти цивилизации тоже разрушались, но посредством какой-никакой, а эволюции. Или революции, если вы уж очень любите дедушку Ленина. Либо на смену некоему пантеону приходил единый бог, либо случался массовый геноцид, либо изобретения выносили цивилизацию на новый уровень. Все — подчеркиваю, абсолютно все — развивались, менялись, умирали и возрождались. Думайте о цивилизационном процессе, как о фениксе, и выкиньте из головы всяких Шпенглеров с «Закатами Европы». Иными словами, народы шли и идут вперед, но никогда не достигают совершенства, потому и шагают. А Атланты, получается, этого самого совершенства достигли, стали сверхлюдьми и… все! Бадабумс, кина не будет, тушите свет, и цивилизации моментально не стало — им просто некуда больше стало шагать.

— Но разве достижения абсолюта — не суть человечества? — спросили на ломаном английском, вновь позабыв о просьбе профессора задавать вопросы в конце. Но Грецион простил такую наглость, потому что почти закончил. — Ведь если мы вспомним, о чем писали уважаемые философы, тот же Ницше…

— Я думал, что ученые не особо дружат с философами, считая их тупицами-лежебоками, — ухмыльнулся Психовский. — Но, повторюсь, выкиньте из головы это ницшеанскую ерунду о сверхлюдях, это все старо. Какие к черту верблюды с младенцами? Подумайте, вот достигли вы вершины, и что дальше делать? Стоять на месте — не выйдет. Это то же самое… Представьте, если вы всю жизнь будете качаться, чтобы найти себе какую-нибудь Селену Гомес, и в итоге найдете, достигните точки своего совершенства. Потом вам станете некуда расти — и вы снова обрастете жиром, приобретя, как минимум, пивной животик.

Задавший вопрос серый пиджак недовольно забубнил, приняв пример слишком близко к сердцу.

— И что же с ними случилось? — задали новый вопрос. На этот раз с настоящим любопытством.

— Ну, во-первых, у меня кончилось время, — хлопнул в ладоши Грецион. — Во-вторых, спешу напомнить вам, что час назад никто здесь в Атлантиду даже гипотетически не верил — так что мой ответ вам ничего не даст. Ну а в-третьих…

Психовский щелкнул слайд. На большом экране нарисовалась надпись «СПАСИБО ЗА НЕВНИМАНИЕ» и гифка котика, стреляющего лазерами из глаз. Это должно было довести серое научное сообщество до инфаркта — возможно, кто-то выступление Грециона все-таки не пережил.

— В-третьих, сам не знаю, — пожал плечами профессор, убирая кликер на стол и поправляя бейсболку. — Понять бы для начала, что из себя представляет совершенство и сверхчеловек. Но это вы уж как-нибудь без меня.

Зал понял, что лекция окончена и захлопал — сухо, как хлопали бы шуршавшие под ногами осенние листья. Грецион издевательски сделал книксен, решив под конец уж окончательно добить ученых, и спустился к компьютерщику, похлопав его по плечу. Серая масса стала рассасываться, пока профессор рылся в портфеле.

— Прошу прощения, — откашлялся кто-то прямо над ухом Грециона — тот аж вздрогнул от неожиданности.

— Вы бы хоть не над ухом говорили, я не глухой… — Психовский повернулся к подошедшему — это оказался один из слушателей, и именно что один из. Разобрать индивидуальность в глине серых пиджаков — все равно что отличить пылинку от другой в мешке из-под пылесоса. Хотя, в этом конкретном… индивиде мерцал какой-то процент уникальности, маленький, не доползающий даже до одного процента. Но что-то его точно выделяло — правда, профессор не мог понять, что конкретно.

— Да, я бы…

— Да, для начала здравствуйте, — улыбнулся Психовский, совершив очередной укол — ему это никогда не надоедало. — Предположу, что у вас ко мне вопрос.

— Да… — скромно ответил серенький пиджак.

Нет, что-то в нем все-таки такое было.

Грецион удивился, слегка, но виду не подал — на таких встречах вопросов почти никогда не задавали, все обычно убегали в буфет за бесплатными канапе, обсуждать Психовского и говорить, какой-же он все-таки безумный и кто вообще пустил этого неотесанного дурака на сцену.

— Ну, вам я с трудом, но выделю пару минут своего времени, — сказал профессор. Пусть думают, что плотность его графика такая же, как расположение шпрот в банке — нечего расслабляться. — Спрашивайте.

— Это довольно странно, но… понимаете, я еще учусь, и… ну, как бы так сказать…

Грецион почувствовал запах привычной студенческой крови и тут же повеселел. Хоть какой-то луч солнца в этом сером нудном царстве.

— Тогда я вас тем более слушаю. Поверьте, страннее вопроса, чем некоторые мои студенты, вы задать просто не сможете. Так что не бойтесь.

— В общем… — серый пиджак аж зажмурился. — Посоветуйте пару книг по теме.

Возможно, где-то в другом оттиске реальности, этого не произошло бы — молодой человек постеснялся бы подходить, или просто с голоду побежал бы в буфет к остальным, уплетать канапешки и запивать соком. Но здесь все произошло ровно так, как произошло — и этот оттиск разошелся с каким-то другим именно на этом моменте.

Здесь и сейчас Психовский коротко рассмеялся — смешок вылетел из горла, ударился о стенку, отскочил и затух. Потом профессор назвал несколько наименований, которые здесь опускаются и для экономия места, и для сохранения психики со здравомыслием, пожелал серому пиджаку удачи и пустил с миром.

Профессор подхватил рюкзак, попрощался с компьютерщиком, натянул бейсболку на лоб и понял.

Понял, что так выделяло этого серого пиджака из всей остальной массы, и отругал себя за беспамятство — стоило все же задать вопрос про цветные линзы, вдруг ему захочет побаловаться. Чем только молодежь нынче не чудит — и Психовский не собирался отставать.

Да, Грециона правда удивило, что глаза у парня были цвета небесного камня.

Хуан Альтерего решил махнуть в соседний, большой город.

Для начала, ему надоели неудачливые деньки, и он решил отдохнуть от всего: походить по забегаловкам, расслабиться, поиграть в покер, бильярд ну и, если выпадет возможность, все же продолжить ловить удачу. В большом городе больше ставки, но шансы тоже растут — на мясистую приманку клюет рыба покрупнее. Кстати, говоря о рыбе — подумывал испанец и приобрести пару новеньких удочек, чтобы побаловать себя.

Другая причина была, с точки зрения Альтерего, менее важной, хотя ее стоило поставить вперед, выделив красным — Хуан записался к врачу, чтобы понять, что случилось с его глазами.

После небольшой внеплановой сиесты, мужчина все же умылся холодной проточной водой, хотя бы став ориентироваться во времени и пространстве. Да, дневной сон — вещь коварная, и никакая Дионисийская мистерия с ним в сравнение не идет. Конечно же, Хуан посмотрел в зеркало — и тогда заметил, как его глаза светятся прекрасным аквамариновым.

Альтрего подумал, что это какое-то странное раздражение, или оптическая иллюзия, и решил подождать, вдруг само пройдет. Но голубизна никуда деваться не хотела а, как казалось Хуану, становилась только насыщенней. Тогда испанец решил, что поездка в город прибьет сразу нескольких зайцев, которыми он сможет потом полакомиться.

И вот Хуан в солнцезащитных очках с красными стеклами стоял на вокзальчике, чистом, ухоженном и безлюдном — не мудрено, время было рабочее, и все уже давно уехали в том или ином направлении. Альтерего смотрел на забегаловку, думая о лакомствах. Носом он улавливал тянущийся коварным щупальцем аромат, а желудок вел борьбу с мозгом, заставляя зайти и раскошелится.

Хуан все же соблазнился и, как оказалось, очень удачно зашел — купил себе какой-то горячий ролл, да к тому же, пару скидочных билетиков, которые в пятницу можно было обменять на случайные призы-бонусы. Главный среди них — бесплатный обед. Альтерего не упустил шанс подразнить судьбу, поэтому, усевшись в чистый вагон поезда, первым делом достал билетики, монетку, и принялся стирать верхний слой.

Конечно же, ему не повезло — он выиграл классический приз, по порции дополнительной картошки-фри за каждый билетик. Пожав плечами, испанец начал есть. Тут, как на зло, подошел контролер — они, как и все официанты мира, любят отвлекать, как только берешься за еду.

— Извините, — этот хотя бы оказался приличным. — Ваш билет будьте любезны. И приготовьте свой паспорт…

Хуан вручил все, что попросили.

Контролер изучил билет. Пробил его, одобрительно кивнув. Потом взглянул на паспорт-пластиковую карточку, после — на Альтерего.

— А можете снять очки?

Хуан, активно жующий свой ролл, поперхнулся.

— Я что, так не похож?

— Нет, просто согласно протоколу…

Мужчина понял, что это надолго, и решил рискнуть — резким движением снял очки. Контролер уставился прямиком на его глаза.

— И чего только нынче не удумают, — пробубнил он, возвращая документы. — Синие линзы, во дела… Хорошей поездки!

Хуан облегченно вздохнул, надел очки и уставился в стекло, доедая ролл. Мимо проносилось бликающее зеркалом море и пальмы, сливающиеся в единую полосу и начинавшие плясать перед глазами жидкими пятнами, которые расслабляли мозг и отправляли его в состояние приглушенного восприятия, упрощая весь мир вокруг до одной смазанной полоски цветов и глухого звука поезда.

Контролер, обойдя всех пассажиров — их было совсем чуть-чуть, — решил зайти за кофе. Вернувшись в свою контролерскую каморку, мужчина заварил себе стаканчик, вдохнул аромат, улыбнулся, вышел в коридор и тоже уставился в окно, позволив мозгу работать в автономном режиме.

В его купе — хоть поезд и был сидячий — на стене висело зеркало, на отражение в котором мужчина внимания совершенно не обратил. Возможно, при другом раскладе событий, он бы это сделал — но оставим это для альтернативного развития событий. И там, в том оттиске, у него могли бы возникнуть большие вопросы к Альтерего.

Посмотри контролер в зеркало, он бы увидел, как его глаза окрасились в цвет небесного камня.

Когда глаза Игидиуса Игидия стали аквамариновыми, он понял, что все будет хорошо и — наконец-то — идет, как надо. Заметив изменения в отражении большого настенного зеркала, Игидиус на радостях заказал еще одну большую чашку сладкого капучино на кокосовом молоке, хотя совсем не собирался этого делать.

Официантка удивилась и так во всех планах удивительному клиенту, который словно прибывал в каком-то забвении. Он и предыдущую кружку не допил больше, чем наполовину, а тут просит еще одну…

Пока кофе готовили, длинноволосый как старый-добрый рокер Игидиус Игидий сделал несколько звонков по видеосвязи, довольно улыбаясь. Мужчина понимал, что шанс был один на миллион, и это — чистой воды везение.

Теперь все наконец-то будет хорошо.

Грецион заказал сочный, здоровенный бургер — и плевать хотел на правила здорового питания! Профессору срочно нужно было набить желудок поплотнее, потому что иначе тот грозился поднять восстание, призывав к бойкоту другие органы, а там и до революции недалеко, рубанут гильотиной по кишке — и все. Психовского даже не особо интересовало, синтетическое он собирался жевать мясо или настоящее, главное, что пахло оно отменно и выглядело очень сытно.

За окном резвилось жаркое испанское солнце, сегодня, кстати, относительно прохладноя — конечно, не до той степени, чтобы надевать брюки, но и не до той, чтобы ходить в одних плавках. Лучики скользили по улицам, как нож по бутерброду, оставляя легкий след, тут же растворяющийся — заметить его практически невозможно, только если растянуть свитер времени до одной путающейся нитки. Солнце гипнотически бликало на высоких окнах забегаловки, где пристроился Грецион, и, казалось, даже шуршало листвой пальм, придавая зелени какой-то новый оттенок, изменяя палитру реальности.

Вот цвет бургера, который наконец-то поставили на барную стойку, за которой сидел профессор, лучи изменяли в лучшую сторону — так еда выглядела еще сочнее и аппетитнее. Да и сам Психовский, что греха таить, в его цветной одежде наверняка выглядел слегка по-другому, но профессору было как-то без разницы.

На телевизоре, висящим на стенке, крутили мировые новости на испанском. Грецион знал этот язык не так хорошо, как арбаский и, тем более, английский, но суть происходящего на экране понимал. И ему это не нравилось.

Все было как-то слишком тихо и спокойно, говорили только о хорошем, но не так, как когда хотят создать видимость стабильности и скрыть ужасные преступления за новостной ширмой. Нет, говорили искренне — это чувствовалось, — потому что ничего глобального действительно не происходило. Никаких тебе пожаров, митингов, катастроф — не сказать, что Психовский огорчился такой ситуацией, но она его весьма напрягла. Он ясно предчувствовал нечто большое и глобальное, понимал, что что-то начинает происходить — а тут, словно в издевку, в мире все спокойно. Два этих факта не клеились, как не клеится резина с деревом с помощью ПВХ.

Это не было затишьем перед бурей — это было отсутствием бури при нависающих прямо над головой облаках, что в разы хуже.

Но Грециону мысли такого рода надоели, а зазвеневший дверной колокольчик отвлек профессора, и он наконец-то принялся за бургер, еще не остывший. Откусив часть, Психовский махнул рукой бармену и на более-менее сносном испанском попросил налить газировки. Сначала профессор хотел выпить легкий алкогольный коктейль, но решил не рисковать — так и на пляже можно было уснуть. К тому же, таких напитков здесь, похоже, не подавали.

Бармен как-то странно уставился на Психовского — словно тот только что попросил отделить Каталонию от Испании, — потом кивнул головой и через пару минут поставил стакан с бурлящей газировкой, продолжая глядеть на профессора, не скрывая любопытства.

Жующий Грецион заметил, но виду не подал. Мало ли, что его так рассматривают, даже если на шее вскочила вздутая бородавка — пусть думают себе, что хотят. Да даже если этот молодой бармен видит в нем потенциального папика — о времена, о нравы! — пусть наслаждается этой иллюзией, сколько угодно.

Но бармен отвлекся, обслуживая нового клиента. Боковым зрением Психовский увидел, как молодой человек извлек какие-то яркие бумажки, напоминающие театральные билеты.

Краем уха же, профессор разобрал диалог. Когда все девство подслушиваешь разговоры умных взрослых о какой-то там мифологии, боковые чувства (термин придуман самим Греционом) развиваются в бешеном ритме.

Вот, что профессор услышал (перевод с испанского не самый точный):

— У вас на вывеске написано, что вы даете купоны. Я не ошибаюсь? — осведомился вошедший, которого Психовский не видел — обзора бокового зрения не хватало.

— Да, именно! Вы хотите поучаствовать в нашей небольшой лотерее?

— Я их просто обожаю, — в голосе нового клиента появился задор, но тут же угас. — Только последнее время мне не везет.

— О, ничего, — тут бармен как раз полез под стойку и достал бумажки. — Тяните. Но вам придется что-то заказать.

Хуан Альтерего зажмурился, взял бумажку, но поворачивать лицевой стороной к себе не стал.

— У вас есть кофе?

— Сообразим, — улыбнулся бармен.

— А с коньяком?

— Ну… сообразим.

Хуан довольно улыбнулся, развернул билетик и тут же скривился в кислой мине — лотерея была беспроигрышная, и ему достался самый маленький приз, равно как и в другом баре на вокзале. Видимо, в едальнях удача его точно обходит стороной.

— А коньяк с кофе? — остановил Альтерего бармена.

Молодой человек застыл с пачкой молотых зерен в руках.

— Сообразим, — откликнулся бармен. — За дополнительную плату.

Хуан махнул рукой — мол, ладно уж — и уселся на высокий стул, через один от Грециона.

Психовский, удивленный разговором, заметил невзначай:

— Я думал, что они не подают алкоголь, и в меню его нет.

Хуан поднял голову, поправил солнцезащитные очки с красными стеклами, и глянул на профессора:

— Они не подают. Они соображают, сами видите.

— Неплохо, неплохо, — рассмеялся профессор, развернулся и вернулся к еде — бургер уже практически был стерт с лица тарелки.

Хуан Альтерего же отворачиваться не собирался.

Ловец удачи уставился на Психовского, а потом даже придвинулся почти вплотную к нему. Тут уж профессору пришлось вставить пару слов, ибо личное пространство только что бессовестно нарушили.

— Вам-то я зачем нужен? — вздохнул Грецион, дожевывая бургер. — Я понимаю, еще этому серому научному сообществу, которое отрывает меня от пляжа. Но вам-то зачем? Шутка мне ваша понравилась, чего же боле?

Психовский слегка позабыл, что научное сообщество его не то чтобы отвлекало — профессора отправили сюда исключительно ради нескольких выступлений, а он решил отдохнуть на пляже. Но, поскольку от загорания его все же отвлекли, виноватыми становились серые пиджаки — будь они чуть более живыми и задорными, Грецион и не ворчал бы. Может быть.

Хуан промолчал. Снял очки, потирая глаза, а потом вновь широко их раскрыл.

— Эм, вы что, тоже аспирант-эмо, хиппи, гот или кто там еще есть? — откашлялся профессор. — Сини… нет, аквамариновые линзы теперь что, в моде?

— Я никогда не пользовался линзами, — чуть ли не прошептал Алетрего. — Я записался к врачу, чтобы понять, что это такое. Но может вы мне сможете объяснить?

— Ох, ну это вы погорячились! — хлопнул в ладоши Психовский. — Я профессор в области древних цивилизаций, а не офтальмолог-практикант. Так что увы, на глаза мои полномочия не распространяются.

Испанец, уже ничего, видимо, не боясь, сложил очочки и положил на барную стойку.

— Вы давно смотрелись в зеркало?

— Простите? — Грециона такой вопрос слегка выбил из колеи. — А! Я что, опять измазал бороду? Слушайте, ну вы прям как студенты, так обращаете на это внимание. За что спасибо — но говорите как-то по-другому про это, более прямо, что ли, хорошо?

Психовский начал искать салфетки и хотел было позвать бармена, который все еще соображал коньяк с кофе, но Альтерего остановил профессора.

— Нет, нет, я говорю… — фразу испанец решил не заканчивать. Вместо этого Хуан полез в карман клетчатых шорт, достал смартфон, разблокировал, включил фронтальную камеру и вытянул экраном вперед, так, чтобы Грецион увидел себя.

Профессор прежде всего почесал бороду — это была его первая реакция перед любой отражающей поверхностью. Психовский отвлекся на уведомления от какого-то приложения с лотерейками, которые, на самом деле, занимали бо́льшую часть памяти. Когда уведомление исчезло — там значилось что-то про розыгрыш кроссовок в Инстаграме, с обязательным условием отметить друзей, которые в таких ситуациях всегда думают, что выложено новое фото с ними, а когда узнают причину, смотрят на тебя, как на идиота, — Грецион снова посмотрел на себя.

— Ну, пока вроде не ссохся до состояния мумии Тутанхамона, — хмыкнул профессор, уже собираясь отвести взгляд.

И тогда заметил.

Его глаза почему-то переливались не привычными коричнево-зелеными, а горели цветом небесно-голубого камня.

— Так, — присвистнул профессор, когда Хуан убрал телефон. — А вот это уже интересно.

— Я-то думал, что такая ерунда только со мной, — продолжил Альтерего. — А оказывается, это не самая редкая болезнь. Может вы подскажете, что делать, или, хотя бы, как объяснятся доктору? Я вообще приехал в город расслабиться и немного половить удачу, но со вторым, как видите, мне не везет…

Испанец потряс бумажкой от лотереи.

— А с первой причиной везет?

— Тут все зависит от того, принесут ли мне мой коньяк с кофе, или нет.

Бармен, видимо, в свое время учился в театральном, потому что именно в этот момент он подошел к стойке, со звоном опустив керамическую чашку.

— Ваш коньяк с кофе… — огласил молодой человек и хотел продолжить, но Грецион с Хуаном повернулись к нему — просто рефлекторно.

Бармен, увидев их глаза, откровенно говоря, обалдел.

Они, откровенно говоря, тоже.

— Это что, линзы такие?.. — протянул молодой человек. — У меня знакомые чаще зеленые носят…

— Нет, — вздохнул Психовский. — И я бы очень посоветовал посмотреться вам в зеркало.

— Что? — не понял бармен, но Альтерего приготовился и уже вытянул телефон с включенной селфи камерой.

Молодой человек разглядел свои аквамариновые глаза.

— Похоже, это заразно, — пробубнил испанец, убирая телефон. — Не надо было снимать очки, и вообще, у врача хорошо бы это спросить…

— Нет, — вбил гвоздь в разговор профессор.

— Думаете, не спрашивать?

— Нет, — повторил он. — Я имел в виду — нет, это чертовщина какая-то.

Грецион выглянул в окно и приметил что-то необычное. Профессор не заметил, но по экрану телевизора пробежала рябь.

— Очень странные дела, — сказал Психовский, вытащил банкноту и, положив ее на стол, спешно вышел. Хуан залпом выпил свой коньяк с кофе, тоже положил банкноту номиналом помельче, спрятал неудачливый лотерейный билет в карман, надел очки и выбежал на улицу вслед за Греционом.

Бармен слегка расстроился, что с его глазами случилась такая ерунда — но, увидев чаевые, сразу повеселел. Он подумал, что это можно считать выгодной сделкой, чем-то на подобии купли-продажи души дьяволу: я вам глаза, вы мне — недельный запас чаевых.

На улице все так же мерцало солнце, добавляя общей картине контрастности, даже как-то чересчур. Но Грецион чувствовал — что-то не так. Его ощущение грядущего глобального события обострилось, а все вокруг будто залили формалином, в котором другие чувства тонули. Профессор точно заметил какое-то движение за окном, и оно ему показалось очень инородным, словно не от мира сего.

Хуан выбежал следом, ничего такого не ощущая. Но он, как профессиональный ловец удачи, приметил, что она словно утекает от него, просачиваясь в воронку, дырку на плоти бытия.

Грецион, ничего особенного не увидев, повернулся к Хуану.

— Зачем вы побежали? — удивился тот.

— Затем же, зачем и вы, — пожал плечами профессор. — Я побежал, потому что подумал, что кого-то увидел. Вы побежали, потому что побежал я. И вот мы стоим, как два ненормальных с голубыми глазами — это меня, на самом деле, не особо смущает. Голубой, хотя, вернее, аквамариновый, вообще очень красивый цвет. Но у меня очень нехорошее предчувствие, притом довольно давно…

Грецион осекся, потому что заметил, что Альтерего его не слушает. Тот завис на какой-то точке, будто загипнотизированный часиками на цепочке в умелых руках трюкача.

Психовский повернулся, наконец-то увидев то, что его забеспокоило внутри.

Вдали улицы стоял человек — хотя, говорить вдали здесь можно очень условно, потому что расстояние, казалось, постоянно менялось, то сжимаясь, то вновь удлиняясь. Фигура увеличивалась, и довольно скоро оказалась там, где Грецион ее увидел — около высокого окна забегаловки. Тогда фигура перестала словно гармошкой гнуть под себя пространство, будто не умея двигаться по-другому.

В нескольких шагах от Хуана с Греционом стоял золотоволосый юноша с чертами лица, которые описывались только банальным «прекрасные». Словно собранный по золотому сечению, он стоял в белой, подобно греческой одежде, грудь была обнажена. Как ожившая статуя скульптора, больше всего в жизни ценившего красоту, юноша стоял во всем своем мягком, медовом великолепии и смотрел вперед, взглядом глаз цвета небесного камня врезаясь в двух вышедших из бара, но в то же время будто игнорируя их присутствие.

— Мда, — наконец-то отошел от увиденного Грецион. — Коньяк с кофе пили вы, а видим мы, как я понял, одно и то же. Видимо, в мою газировку тоже что-то сообразили.

— Такой же, — только и смог проговорить Хуан.

— Так, то есть вы такого уже видели? — Писховский сделал шаг вперед — юноша не двигался. — И уж явно, я думаю, не в музее. Хорошо, версия с ожившими статуями — абсолютный бред, отбросим сразу.

— Что-то? — потряс головой Альтерего.

— Ну, я пытаюсь разобраться, что это, — Психовский мыслил как-то слишком трезво и резво, хоть, в отличие от Хуана, видел юношу впервые. Но долгие разговоры о богах, оккультизме и загадках древних цивилизаций закаляют психику, особенно когда разговор об этом всем идет со студентами.

Но неприятное ощущение все еще не покидало прфоессора.

— Разве это…

— Нет, — перебил профессор. — Это точно не человек. Где вы видели такого идеального? Даже если кто-то устроил ролевые игры по мотивам древней Греции, или рядом опять открылся один из косплей-фестивалей, человек бы не выглядел так идеально. Люди такими не бывают.

Психовский нашел новую игрушку, которую ему интересно было изучить — и перед этим интересом другие чувства пятились, зная, что взбунтуйся они против великого Любопытства — будет худо.

— К тому же, его глаза…

Юноша шевельнулся — рука легонько поднялась вверх, а потом он сделал шаг. По крайней мере, попытался — движения его были как у младенца, который только-только учился ходить и управлять своим телом. А потом, как показалось Грециону, пространство снова сжалось и разжалось. Юноша оказался практически губы к губам с профессором, продолжая молчать и смотреть прекраснейшим из взглядов.

Психовский отступил на шаг.

— Вы, конечно, понравились бы мом студенткам, — откашлялся Грецион. — Но я предпочитаю женское общество, и не такое молодое — годы уже не те.

Хуан Альтерего, который просто не понимал, что делать, удивлялся двум вещам: выдержке профессора и отсутствию других людей в радиусе нескольких метров. Никакой мистики — время для посиделок в баре и Психовский, и Альтерего выбрали рабочее, хотя, скорее пиковое рабочее, когда никто не мог даже отпроситься на пару минут.

Но у испанца складывалось ощущение, что прекрасного юношу и так никто бы не увидел — похоже, подумал Хуан, все дело в их цвете глаз. Этот как поставить на зрачок очки дополненной реальности — только не в фантастическом романе, а по-настоящему.

Золотоволосый юноша с идеальным лицом наклонился к Психовскому, словно собравшись нашептать что-то. Но вместо этого просто выдохнул, будто бы на каком-то моменте развоплотившись в холодную струйку дыхания, коснувшуюся шеи профессора.

А вот это было жутковато.

Грецион не хотел рассматривать лицо странного юноши вблизи, но ему пришлось. Тогда профессор увидел то, чего совершенно не ожидал, вот прям от слова вообще.

На лбу у юноши, нарушив красоту и гармонию, на мгновение проступил вытянутый символ — два треугольничка сверху и снизу, а между ними — три вертикальные полосы, каждая из которых поделена на три части: две маленьких, по краям, и большую в центре.

Психовский не думал, что его затрясет — он всегда был рад пропустить чашечку-другую со сверхъестественным, представься только такая возможность, но сейчас профессора слегка заколотило. Он понимал, что помнит этот знак, но никак не мог понять, что же конкретно символ обозначает и почему кажется столь естественным на лбу странного юноши во всей сложившейся ситуации.

Дрожь сменилась состоянием здорового Психовского — профессору словно нажали какую-то кнопку, и он переключился. Мозг вернулся на скоростное шоссе, с задором высовывая руку из окна интеллектуальной машины.

— Пойдемте отсюда, — кинул он Хуану.

— А как же… — Альтерго показал рукой на юношу, до сих пор просто стоявшего, молчавшего и громко дышавшего — что странно, звука будто бы и не было.

— Он мне надоел, — признался Психовский, а после повернулся к юноше. — Стоит тут и молчит, дышит на меня. Если бы рассказал что-то интересное, да хотя бы просто попытался принести нас в жертву, ну или что-то такое, то я бы еще заинтересовался. А так — скукотище. Идемте отсюда.

Хуан покрутил головой туда-сюда, метая взгляд от профессора к молодому человеку со взглядом цвета небесного камня и наконец-то окончательно убедился, что один тут не останется ни при каких обстоятельствах. Испанец потрусил за Греционом, который уже гордо шагал вперед по улице, отдаляясь от бара и странного юноши.

Альтерего нагнал профессора и оглянулся, нарушая главное правило фильмов ужасов — но, поскольку жизнь его скорее была похожа на сплошную комедию положений, чем на хоррор, ничего жуткого не произошло. Юноша продолжал стоять там, утопая взглядом в пустоте и не шевелясь.

А потом испанец аж подпрыгнул — это просто Грецион ударил себя по лбу.

— Ну конечно! — всплеснул профессор руками. — Нет, все, сегодняшняя лекция меня точно выбила из колеи! Надо будет напомнить себе вынести руководству универа весь мозг, пойду на какой-нибудь пикет со студентами. Эта серая ученая масса помутняет разум. Такой элементарный знак!

Хуан, мягко говоря, немножечко не понимал, что происходит, и почему профессор плещет бушующими энергией словами.

— Вы что-то поняли про наши глаза? — осведомился ловец удачи.

— Нет, — признался профессор, каким-то зигзагом огибая пальму, которую можно было просто обойти. — Я превратился в идиота, который не считывает символы с первого знака.

Пальмы вокруг сменились мандариновыми деревьями, этаким негласным указателем, что начался центр города. Грецион заметил нависающий сверху плод — совсем небольшой, — сорвал его, очистил, кинул в рот, посмотрел на непонимающего Альтерего и сказал:

— Не хотите в библиотеку?

Потом понял, что задавать такой вопрос человеку, встреченному совсем недавно в баре на окраине города, да еще и после коньяка с кофе (а отнюдь не кофе с коньяком) — все равно, что оставлять вегану поглодать косточки от курочки во фритюре. Бессмысленное предложение, максимально не привлекательное для собеседника.

Но Психовский догадался, на что Альтерего точно клюнет:

— У них вроде есть такая замечательная штука — свидание вслепую. С книгой, конечно. Берете сами не знаете какой роман, наугад. Вдруг вам повезет найти свою любимую книгу.

Хуану хотелось оказаться подальше от странного юноши и желательно решить проблему с аквамариновыми глазами — какое-то тридцать шестое чувство подсказывало испанцу, что Грецион Психовский в этом вопросе разберется в разы быстрее. К тому же, в библиотеке можно было вновь хватануть удачу за пятку — а что, приятный бонус.

— Давайте, — сказал Хуан и замялся.

— Познакомимся потом, — махнул рукой профессор. — Сейчас нам хорошо бы купить мне солнечные очки — на модные не рассчитываю, но если попадутся, то будет отлично.

Они пошли дальше, минуя улочки, которые постепенно превращались уже в самые настоящие улицы: как и подобает центральным, в широкие и относительно людные, хоть большинство снующих здесь людей и оказывались туристами, не дающими городу умереть в разгар рабочего дня. Домики слегка валились друг на друга, и по мере продвижения Грециона с Хуаном приобретали иной вид, словно переодеваясь в свеженькие костюмы, переставая донашивать одежду за старшими братьями. Чем дальше в город — тем больше современного и стеклянного, создающего удобства, но намертво убивающего весь колорит.

Психовского, всегда любящего колорит и ненавидящего эти пограничные места городов, где интересное старое натыкалось на скучное новое, от реальности словно отрезали.

Возможно, в каком-то другом оттиске профессор шел один и с совершенно иными мыслями, но в любом случае все еще беспокоясь о нудящем чувстве в груди, сулящем что-то глобальное.

Правда, в этом условном «если бы», в отличие от «прямо тут и сейчас», Грецион совсем не размышлял о знаке атлантов, который моргнул на лбу прекрасного юноши с глазами цвета небесно-голубого камня.

Спускаясь по лестнице, видавшей лучшие годы, в какой-то непонятный подвал, видавший еще более лучшие годы, Игидиус Игидий размышлял. Не о чем-то конкретном, а обо всем разом — мозг его напоминал плавильный котел, где в раскаленном буйстве металлы смешивались в причудливый сплав.

Игидиус размышлял о смысле бытия, о первопричине вселенной, о идеальном и материальном — в общем, задавался разными философскими вопросами, плавая где-то в районе онтологии. За этими размышлениями мужчина с длинными и слегка сальными волосами спустился к двери с камерой в уголке — для такого мрачного подвального и забытого даже богами канализаций места, это было невероятное и странное ноу-хау.

Игидиус Игидий нажал на дверной звонок. Кстати, конечно же, это было не его настоящее имя, но оно так до безумия мужчине нравилось, что он попытался сделать его настоящим, сменив даже в паспорте. Но вещи, увы, не изменяют своей сути с помощью бюрократической магии.

Камера еле-заметно заморгала. Прошло мгновение, которое в пучине размышлений Игидиуса казалось забучим песком, и дверь отварилась. Мужчина шагнул внутрь, с вожделением желая еще раз увидеть в зеркале свои глаза цвета небесно-голубого камня.

Пыль кружилась в воздухе, складываясь в несколько слоев, а потом постепенно разлеталась, становясь все бледнее и бледнее, сдавая позиции и превращаясь словно в тоненькую ширму, делающую реальность чуть более тусклой, чем ей положено быть — будто кто-то накладывал легкий черно-белый фильтр на пространство.

Пыль резвилась меж книжных шкафов, где откровенно залежалась, и радовалась, что томики принялись брать с полок, давая шанс полетать. В этом отделе библиотеки пахло очень старыми книжными страницами, словно вокруг рос какой-то вековечный фэнтезийный лес, а не стояли вполне себе простенькие шкафы с вполне себе обычными книгами. Безусловно, находились тут и редкие издания, и произведения, которые в силу каких-то причин не купишь, но никаких жутких фолиантов и трактатов по призыву демонов. Хотя, поговаривают, что если хорошо порыться, такие книги можно найти в любой библиотеке.

Хуан Альтерего в библиотеках бывал крайне редко — нос его не привык к постоянному контакту с пылью, и испанец замучился чихать, потому что новые облачка все взлетали тут и там. Слепое свидание с книгой прошло очень неудачно — так же, наверное, происходит, когда во время брачной ночи в спальню вдруг заходят надоедливые родственники, заплутав в поисках холодильника. А если у них в руках еще и камера, то ночь становится не просто испорчена, а аннигилирована.

Вот как-то так и чувствовал себя Хуан — правда, в его случае, удача снова пролетела где-то рядом, но не врезалась в него. Он потратился, купил эту книгу с заклеенной обложкой, а когда снял упаковку, понял, что это тот автор, от которого ничего хорошего ждать не стоить. Хуан вообще этого писателя не переваривал настолько, что попытки чтения могли вызвать рвотный рефлекс. Хотя, тут вышло забавно — любимого автора Альтерего звали точно так же, только парочка букв в фамилии отличалась.

Удача сорвалась с крючка, нагло показав язык.

Красненькие очочки испанца блестели в свете желтых, дающих не слишком много света ламп. Хуан сидел за библиотечным столиком, отложив неудачное приобретение как можно дальше, чихал и ждал, пока успокоится Грецион Психовский.

Профессор как раз и стал причиной постоянно вздымающихся клубов пыли — будь он наделен какой-нибудь божественной силой, мог бы вполне выступить в роли катализатора извержения Везувия. Энергии бы Психовскому точно хватило.

В свое время профессор очень удачно выпросил у деканата доступ к международной библиотеке и теперь мог пользоваться практически любыми трудами, даже самыми оккультными и антинаучными. Но они-то сейчас и представляли наибольший интерес.

Профессор бегал от старенького компьютера с электронным каталогом к полкам, проверял местонахождение книг, искал, забирал, а потом складывал в стопку, строя какой-то свой аналог Вавилонской башни — та уже бы обзавидовалась.

Перед глазами, вместо, казалось бы, книг и полок, у Грециона мерцал знак, увиденный на лбу прекрасного юноши, расхаживающего по испанским улицам полураздетым. Совокупность фактов и наблюдений, которую заметила бы даже самая тупая версия Шерлока из всех оттисков реальностей, подсказывала профессору очень важную деталь.

Мерцающий знак Атлантиды на лбу будет носить только Атлант — и точка.

В глубине души профессор радовался такому невероятному совпадению — утром ты рассказываешь про Атлантиду, а потом Атлантида показывается тебе. Если это, конечно, действительно она, а не какой-то сошедший с ума косплеер. Психовский сомневался, что давно сгинувшие цивилизации берут и возвращаются вот просто так.

Поэтому, в поисках ответа Грецион Психовский пытался найти все возможные книге об Атлантиде, где хранились самые непроверенные теории. Потому что проверенные были до жути короткими, скучными и никакой полезной информации не давали.

К ноющему предчувствию чего-то глобального добавилось другое ощущение, небольшое, но нервирующее — оно занозой застряло где-то между извилин мозга. Грецион слышал очень много… нелицеприятных историй об Атлантиде, и они заставляли беспокоиться. А тут еще эти аквамариновые глаза, в точности как у странного юноши, которые определенно связаны со всем остальным, вот только как — вопрос.

И ответ Грецион собирался найти как можно скорее.

Профессор уселся напротив Хуана и начал разбирать зиккурат из книг, листая их со скоростью очень голодного кролика. За столько лет университетской и научной работы, Грецион научился читать не просто наискосок, а сквозь страницы — глаза профессора прыгали по листам, цепляясь за какие-то ключевые точки, и летели дальше.

Ничего интересно не находилось. Зато все авторы писали, что знак атлантов — идеальный символ для защиты от порчи и негативной энергии, но никакая информация о самой Атлантиде — кроме той, которая профессору уже была известна — не попадалась. Так прошло целых пять научных трудов в твердом переплете. При нормальном раскладе это заняло бы несколько часов, но в случае со скоро-скоро чтением Психовского, на все про все ушло где-то минут двадцать.

Альтерего заскучал так, словно сидел тут уже несколько суток к ряду, попав во временную петлю. Испанец не выдержал и на шестой книге спросил:

— Ничего нового? — Хуан задумался. — И ничего про… цвет глаз?

Профессор отвлекся от книги, которую поглотил уже наполовину, поправил новенькие вытянутые темные очки, купленные по дороге и, наморщив лоб, ответил:

— Ну, здесь добавили, что Атланты были не просто не самыми приятными ребятам, а душегубами, — Грецион вновь уставился в книгу. — А так — ничего существенного. У меня такое ощущение, что все это писал один человек под разными препаратами.

— Ну, на то это и отдел антинаучной литературы…

Психовский хлопнул книгой по столу, вновь подняв облако пыли. Хуан понял, что ляпнул лишнего, и чихнул.

— Вот именно, — отреагировал профессор на чих. — Только вы не забывайте, что антинаучная литература тоже бывает разная: хорошо написанная и дурно написанная, вот и все. Мне попалась какая-то самая алогичная. Еще на этой бумаге, которую хоть в туалеты клади…

Хуан озадаченно глянул на Психовского.

— А, — профессор снова поправил очки, сползшие на нос. — Вы же не знаете. Ну, в свое время, нам приходилось вот такую бумагу от безысходности…

— Какой кошмар.

— Не то слово, — подтвердил профессор, вернувшись к чтению. — Как там ваша удача, кстати? Клюет?

— Все никак, — вздохнул Альтерего, обрадовавшись, что наконец-то можно выговориться. — Мне попалась книга, которую я теперь не могу…

Хуан заелозил на стуле в поисках романа, чтобы показать Психовскому, но отвлекся, услышав голос, профессору не принадлежавший.

— Очень жаль! Мы всегда стараемся, чтобы свидание вслепую было приятным. Я запишу себе в блокнот, что этот пункт надо исправить.

Хуан посмотрел на вошедшего. Даже Грецион отложил чтиво, удивившись нарушению библиотечной тишины. Держа в руках стопку книг, чуть поодаль стол мужчина с залысиной, вокруг которой по-совиному торчали серые волосы. В библиотеке не отдавало холодком, но незнакомец носил слишком большой для его тощего тела клетчатый пиджак с теплой шерстяной подкладкой, хорошо, хоть не на голое тело. На носу пытались удержаться, все норовясь соскочить, очки в тоненькой оправе бронзового цвета.

Из-под окуляров на Хуана с Греционм глядели глаза цвета небесно-голубого камня.

Альтерего нервно сглотнул. Психовский сообразил:

— А, вы библиотекарь! Очень кстати. Ничего не имею против техники, но ваш электронный каталог абсолютно бесполезен.

— И не говорите! — библиотекарь, шатаясь, дошел до столика, чуть не уронив книги. В итоге он аккуратно поставил их и поправил очки, которые тут же сползли обратно. — Если случится восстание машин, то библиотек оно точно не коснется. Могу чем-то помочь?

— Очень даже можете, — профессор отложил книгу, — если подсобите найти нормальную книгу об Атлантиде, а не всю эту муру.

— О! Интересная тема, — одобрительно кивнул библиотекарь. — Дайте-ка посмотрю, вы так много набрали…

Мужчина с залысиной нагнулся и начал изучать каждый кирпичик зиккурата из книг, проводя тонким пальцем по упитанными и не очень корешкам.

— Ммммм… — звук, который издал библиотекарь, скорее напоминал громыхание старого, списанного с производства трактора. — Похоже, вы перебрали все, что у нас есть на эту тему.

— Ваш каталог говорит так же, — вздохнул Грецион. — Видимо, машинам здесь контроль над людьми правда не светит.

— Нет, может что-то и затерялось в секции А-2…

— Я схожу, — вставая, чуть не крикнул Хуан, которому разговоры уже изрядно наскучили. Испанец развернулся и зашагал вперед, но остановился и развернулся, сквозь красненькие очки смотря на библиотекаря. — А это где?

— Прямо, направо, между шкафов два и три.

Когда Альтерего скрылся из виду, Грецион решил бить не поражение.

— А вас цвет ваших глаз не смущает? — уточнил профессор, откидываясь на спинку стула.

— Только слегка, — признался библиотекарь, продолжая стоять. — Знаете, у меня всегда были красивые голубые глаза. Ох, как в молодости за мной щеголяли девушки…

— Знакомо, — кивнул профессор, не став уточнять, что за ним и сейчас иногда щеголяют — в основном самые наивные студентки во время сессии. Грецион обычно обращал внимание на размер мозга, а не груди, хотя второй фактор тоже считал немаловажным.

— И мне просто кажется, что у меня что-то с ними случилось. Может, из-за неправильного питания. Они просто стали чересчур яркими. Я записался к врачу, не переживайте.

Библиотекарь нервно подергал пиджак, как котенок листок бумаги, подвешенный на веревочку. Потом чуть склонился к Психовскому и прошептал:

— Хотя, знаете, я начал замечать, что много у кого глаза стали точно такого же цвета! Прямо совпадение какое-то.

— О, не думаю. Как там пела одна замечательная группа? Может это всё совпадения, верю я себе и не верю я[2]…

Хуан же слегка заплутал между шкафов, но, благо, библиотека оказалась не такой большой. Пара алфавитных указателей помогла испанцу сориентироваться и не потеряться в книжном лабиринте, который порой мог оказаться коварней любого зачарованного леса.

Книги теснились на полках, чуть ли не выпадая — видимо, сюда редко кто захаживал. Альтерего принялся рассматривать корешки, читая то жирные и хорошо различимые, то тонкие и неразборчивые заголовки — пока ничего, связанного с Атлантидой, испанец не нашел.

Так он прошел несколько рядов, разглядев все шкафы так тщательно, что уже мог отличать пылинки на них. Хуан понял, что пора возвращаться — и лениво, с напрочь убитым настроением, поплелся обратно.

Испанец случайно задел рукой плохо стоявший на полке томик, и тот с грохотом свалился на пол. Альтерего отвлекся на звук, сперва посмотрев на свои истертые песком и вечными поисками ботинки, а потом на сам упавший томик. На раскрывшейся обложке — а книжка, как бутерброд. Всегда падает страницами вниз — красовалось название: «АТЛАНТИДА».

Хуан пожал плечами, подхватил томик и пошел, даже не понимая, что только что застал удачу случайно, даже не ожидая встретить в этой столь неестественной для нее среде, и наконец-то подстрелил ее.

Возможно, в каком-нибудь другом оттиске, книга бы не свалилась с полки, или оказалась бы произведением на совсем другую тему. И эта шероховатость полностью перевернула бы ход всех последующих событий, если, конечно, они до этого совпадали с нынешней версией реальности. В общем, варианты были нескончаемы. Но именно здесь и сейчас Хуан нашел именно книгу с заглавием «АТЛАНТИДА», и именно здесь и сейчас Грецион Психовский, начав листать ее, сказал:

— Ого. А вот это то, что нужно! — профессор замедлился. Библиотекарь с любопытством заглядывал в книгу через плечо Грециона. — Похоже, Хуан, вы все-таки поймали удачу.

Глаза Альтерего загорелись от счастья — он чуть не подпрыгнул.

— Но, — вклинился библиотекарь, — это не считается пойманной удачей! Вы же сейчас нашли ее случайно. Представьте, что вы пошли в лес по грибы и встретили, ну… единорога, который вам до лампочки, потому что хочется жареной картошки с грибами…

Хуан поник. Поразмыслив над этой идеей и в изобилии полив душевную рану уксусом, посыпав сверху солью, испанец молча согласился и спросил Психовского:

— Это то, что нужно?

— Лучшего ожидать я и не мог, — Грецион перелистнул страницу. — Да, оказывается, Атланты знали древних индусов — эти ребята оказались куда старее, чем думалось.

Профессор внимательно изучил страницу, на которой нарисовали черно-белое изображение кудрявого юноши.

— Ну вот, пожалуйста! Что и требовалось доказать!

— А есть что-то насчет глаз? — понадеялся на лучшее Альтерего.

— Нет, это же не офтальмологическое пособие, — хмыкнул профессор. — Зато тут постоянно повторяют, что Атланты совершили какое-то страшное деяние, а потом как раз и стали сверхлюдьми. Да, те еще темные лошадки. И где была эта книга перед тем, как я пошел выступать с лекцией?

Грецион вновь перелистнул страницу — изображение здесь разместили уже другое. Это было черно-белый набросок какого-то обелиска, парившего в воздухе, заостренного еще и снизу — словно бы объемный знак атлантов левитировал.

И аквамариновые глаза всех троих, сидящих в библиотеке, засветились с новой силой, словно увидев знакомую картинку.

Главную движущую силу любой улицы можно назвать человекопотокм, который в зависимости от разных факторов становится то сильнее, то слабее, течет, как вода из крана: либо легонько, раздражающей струйкой, либо мощным столбом, брызгая во все стороны.

Когда солнце достигло уже дневной точки, начав клониться к вечеру, и на смену липкой духоте на улицы пришла пыльная сухость, иссушающая даже нос, народу на улицах — особенно на центральной — прибавилось в разы. Все возвращались с работы, и главный городской тракт из пересохшего ручейка стал бурной рекой, конечно, не сравнимой с площадями мегаполисов, но довольно-таки людной.

При внимательном рассмотрении, если пройти в этой толпе с камерой на большом увеличении, или встать вдалеке от человекопотока, приложив к глазу какую-то супер-лупу, внутри уличного движения начинали мелькать аквамариновые огоньки, притом — в довольно больших количествах.

Люди с газами цвета небесного камня шли, толкались, обгоняли друг друга и вновь тормозили, совсем не замечая никаких изменений — нужно было выйти из этого человекопотока, чтобы понять, что целая половина рассекающих сухой воздух людей незаметно для самих себя сменила цвет глаз.

Так человекопоток и тек — непринужденно и обыденно, как каждым другим днем любого года, в любом другом оттиске.

Но в этом году, в эту минуту, в этом оттиске реальности, случилось то, чего в других не произошло и произойти не могло.

Пространство словно бы на мгновение сжало гармошкой, а потом в мир, в привычную, материальную реальность, пришел прекрасный золотоволосый юноша с идеальными чертами лица. Встав посреди улицы, он каким-то неведомым образом, словно импульсами, отталкивал от себя идущих на него и не замечающих его людей. Некоторые, правда, с глазами такого же цвета небесно-голубого камня, как и у юноши, заметили незнакомца. Они либо останавливались, вновь зашагав и просто оглядываясь, когда на них налетели сзади идущие, либо считали это какой-то игрой света.

Юноша молча, как нематериальное приведение, стоял средь людей, склонив голову набок. От него тонкими линиями расползался холод, растекаясь по стеклянному пространству морозным узором.

Потом, все словно вновь сжалось, а над юношей появился обелиск — монолитный, стеклянный, заостренный и с верхнего, и с нижнего концов (в отличие от томных и грузных египетских). Этот же, явившийся в мир, казалось, не имел формы в чистом виде, будто был видением, потрогай которое — и оно распадется, разлетится на ошметки воображения.

В некотором плане, это так и было.

Атлант вскинул руки, вновь сжав окружающее пространство — ничего страшного не происходило, воздух просто сотрясали легкие толчки, словно мимо пролетал бумажный самолетик.

Обелиск засветился какими-то обрывками света, следом это сделали и аквамариновые глаза юноши. А потом все глаза цвета небесно-голубого камня, разбросанные по просторам исключительно этого оттиска реальности — не важно, где они были и что делали, — замерцали.

Атланты возвращались в мир.

Игидиус Игидий все почувствовал.

Нащупал каким-то обрезком сознания, который болтался специально для того, чтобы ловить такие обрывки ощущений. То, что коснулось струн души Игидиуса, родило внутри невероятную, детскую радость — словно от долгожданного подарка, найденного в оберточной упаковке под елкой.

Те, кто стоял рядом, почувствовали то же самое. Но их радость по сравнению с восторгом Игидиуса — все равно, что банка консервов рядом с ужином в ресторане на Манхэттене.

Психовский чуть не выронил книгу, когда глаза библиотекаря и Хуана замерцали. Притом у испанца они, сокрытые под цветными стеклами, загорелись красным. Грецион понял, что с ним происходит то же самое — собеседники отшатнулись от него.

— Ну вот, — буркнул профессор, поправляя темные очки и поворачиваясь к Альтерего. — На самом интересном месте.

Но Хуан даже головой не дернул — он уставился на библиотекаря, которого Грецион сейчас не видел. Психовский почуял, что дело, по всем законам такой ситуации, неладно, и аккуратно повернул голову.

На месте библиотекаря стоял атлант.

Такой же прекрасный, сошедший с картинки, да только вот будто слепленный из глины, не сформировавшийся до конца. В тело словно надували воздух, но не закончили, и все части пока не стали выпуклыми. Щека, например, всосалась внутрь тела, но постепенно принимала правильную форму. Асимметрия в лице и теле (одна рука оказалось короче другой) сдвигалась к состоянию идеала, золотого сечения, будто формируясь по новой, с нуля.

Словно тело вспоминало, каково это — быть человеком.

Атлант стоял, склонив голову, и молча смотрел в пустоту своими глазами цвета небесно-голубого камня. По залу начал расползаться еле-заметный холодок — но не морозный, вовсе нет, а пустой, космический, гласящий о полном отсутствии материи.

— Это… — протянул Хуан и сглотнул.

— Просто стойте на месте, — кинул ему Грецион. — Что ж, милости прошу к нашему шалашу! Я надеюсь услышать от вас очень много интересного, раз уж вы появились… эээ… на месте библиотекаря. Я, знаете ли, тут распинаюсь, лекции о вас читаю!

У Альтерего отвисла челюсть — он не понимал, как Психовский мог вести себя вот так в данной ситуации. Испанцу казалось, что за пазухой у профессора припрятано какое-нибудь «Руководство по общению с непонятными сущностями и древними людьми», которое тот почитывал в любой удобной ситуации. И вот сейчас Грецион, с точки зрения Хуана, вел себя как-то совсем нелогично.

— Мне кажется, нам лучше просто уйти отсюда, — предложил испанец. — А еще лучше — убежать.

— Слушайте, не каждый день увидишь живого атланта во плоти! Ну, или почти во полти. Представьте, что перед вами какой-нибудь воскресший политик. Да не поверю, что вам не интересно было бы с ним поговорить, — Грецион закинул ногу на ногу и откинулся на спинку стула. — К тому же, прежде чем бежать, я хочу понять, от чего мы бежим. Вы там сами хотели узнать про синие глаза. Или уже все — отпустили и забыли?

Хуан устыдился, как публично отруганный за шалопайство школьник.

— Ну, давайте может поговорим, — вновь вернулся профессор к беседе с атлантом. — Если вы помните, как говорить.

Атлант все так же молча стоял и пялился в никуда.

С громким вздохом Грецион встал.

— Нет, ну почему мне никогда не дают посидеть, что студенты на парах, что вы сейч…

Договорить профессор не успел, потому что споткнулся. Сам не понял, обо что: ни то о ковер, ни то об упавшую книгу, но не столь важно. При каком-нибудь другом раскладе событий этого не произошло бы, но все случилось, как оно есть.

Грецион устремился в полет — маленький и несуразный, как у белки летяги, которая, откровенно говоря, вообще-то пикирует, а не летит. Ну и Психовский в некотором плане пикировал вперед и слегка вниз брошенным в мишень дротиком.

Так вышло, что профессор налетел прямо на стоящего атланта. Но тогда скорость Грециона уже изрядно снизилась, и он лишь легонько ударился лбом о голову еще не настолько прекрасного юноши.

Но этого было вполне достаточно — на лбу атланта проступил то же знак, что до этого, и тогда…

Грецион Психовский все увидел.

Это была картина ощущений, не связных между собой чувств, вместе объединяющихся в образную, почти галлюциногенную картину — но профессор мог поклясться, что в мозг вмонтировали проектор, и перед глазами замерцали картинки некачественного, стертого и слегка артхаусного, но все же кино.

Вокруг колыхалось похожее на воду ощущение, прохладное и мокрое, которое очень скоро стало расфокусированной картинкой. Перед профессором раскинулся город — сознание Грециона будто бы окутало Атлантиду, набросило ментальною сеть сверху и слилось со всем окружением, воспринимая происходящее как с высоты полета, так и изнутри, глазами атлантов.

В центре мерцала огромная стеклянная пирамида, вокруг которой раскинулись обелиски. По бокам, на центральной дороге к храму-пирамиде, стояли постаменты с отколотыми фрагментами. На мгновение Грецион поймал ощущение еще более далекого прошлого, и перед глазами нарисовались статуи хтонических, словно ацтекских, божеств. Но видение мгновенно развеялось — сейчас тут ничего такого уже не было.

Грецион зашагал к пирамиде, потянулся к ней сознанием, скачком достигнув цели. В момент перехода все вокруг смазалось в несвязное каля-маля, но теперь вновь вернулось в прежнее состояние, заиграв образами.

Внутри пирамиды стояли фигурки атлантов, явно что-то шепчущие — с их размытых уст срывался золотистый пар, ползущий вверх, к вершине пирамиды, и выходящий за ее пределы. Психовский ощущал какую-то невероятную силу в этом пару, в этих визуализированных словах, но не понимал ее сути до конца.

Картинка снова замерцала. Профессор увидел уже другое, словно взмыв вверх, в вакуум, где четко виделось лишь одно — огромные, хтонические существа, вокруг которых вилась золотая дымка, душили себя, пробивали грудь руками, а их титанические туши с брызгами падали, утопая в лужах собственной крови.

Профессора вновь выкинуло в стеклянную пирамиду, где шептавшие над алтарями атланты разошлись к стоявшим там животным, на которых откуда-то сверху, из-за грани миров стекала кровь. Жрецы — Грецион уже после предположил, что это были именно они — подождали и начали зарезать животных.

Дальше все случилось в перемотке, еще больше смазавшей происходящее — туши разделали и, не готовя, принялись жевать, притом не только тут. Все атланты подходили к пирамиде, чтобы отведать мяса, а для тех, кто этого сделать не смог, угощение разнесли по всем домам этого города-государства.

Атланты ели — профессору это виделось в укрупненном варианте, — жевали мясо чавкая, пачкая свою белоснежную одежду стекающий вниз кровью с примесью чего-то не от мира сего.

Полотно из ощущений вдруг с треском порвалось, все свернулось в черную воронку, и видение кончилось, развалившись на ниточки ощущений.

Когда Грецион, тяжело дыша, пришел в себя, а сознание его затвердело и вернулось в привычную реальность, он смог сказать только одну фразу, бесконечно описывающую весь спектр эмоций:

Шторы вокруг были задернуты.

В приглушенном пламени, которое при внимательном рассмотрении оказывалось просто горящим светодиодом в стеклянном наконечнике электрической свечи, острыми тенями поигрывали морщинки на лице натужено закрывшей глаза пожилой женщины. Руки ее, сухие и жилистые, колыхались над столом, словно бы она собиралась плыть куда-то по воздуху, обуздав стихию. В ушах слабо мерцали большие серьги с крохотными рубиновыми ставками, хищно смотрящими в полумрак комнаты.

Карла Рудольфовна Шпицц всегда представлялась ведьмой в десятом поколении, хотя на самом деле там первое-то поколение еле-еле накапало. Да и вообще, Карла, которая никаких кораллов никогда не крала, не любила слово «ведьма» — было в нем что-то архаичное и навевающее ассоциации с кострами до небес. Госпожа Шпицц предпочитала, чтобы ее звали медиумом, но многочисленные знакомые из бизнес-сферы и сайты той же тематики говорили, что «ведьма» куда лучше подходит для маркетинга.

Вот ведьма Карла Рудольфовна и принимала у себя посетителей, совсем не обманывая их — ну, если только чуть-чуть.

Госпожа Шпицц не считала себя шарлатанкой, потому что некими способностями действительно обладала — могла контактировать с тем, что другом неподвластно, — но не считала их чем-то экстраординарным. Ей всегда казалось, что достаточно много-много начитаться о древнем мире, посетить главные святыни и вуаля! Вот тебе калитка по ту сторону реальности, путь к этому колодцу знаний и энергии, из которого ты потихонечку воруешь. Самое главное, что хозяева этого колодца знают о твоих темных делишках — но просто закрывают глаза.

Так вот, Карла Рудольфовна вполне себе могла пустить сознание в полет (частая практика среди людей ее профессии) и слегка, но предсказать грядущее в одном из оттисков. Правда ведьма не считала нужным тратить столько сил и энергии, отвечая на самые идиотские вопросы клиентов, или исполняя то, для чего хватало, как бишь ее там, головологии — госпожа Шпицц четко помнила, что это слово прочла в какой-то очень умной и невероятно интересной книжке, поэтому мысленно ставила рядом значок (С)[3]. Нечего соваться в запретный колодец лишь для того, чтобы расплескать священную воду на недостойную ерунду.

Вот и сейчас ведьма-медиум Карла Рудольфовна Шпицц зажмурилась, якобы общаясь с каким-то там духами или демонами, чтобы придумать внятный ответ на вопрос очень нервного, но очень хорошо платившего клиента. Хотя, с его проблемами обычно обращались к врачам, а не местным ведьмам, ведущим прием в темных комнатках средневеково-цыганского антуража.

Когда Карла Рудольфовна открыла глаза и увидела перед собой все еще слегка ассиметричного атланта, то сразу поняла, почему у клиента были глаза цвета небесно-голубого камня.

Грецион схватил Хуана за руку так резко, что тело того пошло волной, словно после землетрясения. Чуть не вылетев из своих потертых ботинок, Альтерего вскочил с места и машинально понесся за профессором, стараясь не врезаться в пару-другу книжных шкафов.

Новоявленный миру атлант просто стоял на месте, даже не крутя головой.

Альтерего осознал это только тогда, когда они с профессором как угорелые вылетели из здания, перепугав народ в других читальных залах и, в особенности, в вестибюле, где не было ни одного атланта. Через небольшую библиотеку словно пронеслась комета.

Только когда в нос ударил сухой уличный воздух, слишком резко прейдя на смену букинистически-библиотечному с привкусом мудрой древности, испанец хоть какие-то рычажки в голове смог начать двигать. Мыслительному агрегату наконец-таки удалось поставить вопрос, который Хуан с небольшой задержкой озвучил:

— А почему мы так рванули оттуда?

Грецион, до сего момента бежавший, остановился, словно ввинтившись в землю, повернул голову к испанцу и сказал:

— Мне начать с очевидного, или издалека?

— Нет, нет, я понял, что там случилось что-то странное, — принялся оправдываться Альтерего, потирая острый нос. — Но тут вроде все спокойно, да и тот…

— Атлант, — подсказал Психовский замявшемуся Хуану.

— Атлант? — не понял испанец.

— Атлант, — четче и размеренный вбил слово в разговор профессор.

— Атлант, — продолжил прерванную фразу Альтерего, — не выглядел настолько опасным. Он просто стоял и смотрел.

— Вот именно, — заметил Психовский, оглядываясь по сторонам.

— Вот именно? — тонкие, будто общипанные бровки Хуана лифтами рванули вверх.

— Это уже похоже на диалог в психушке, — вздохнул профессор, поудобнее закидывая рюкзачок на плечи. — Да, вся соль именно в том, что он просто стоял и смотрел в пустоту — это в разы хуже, чем если бы он бежал за нами с топором и криками «А вот и атлант!».

— Почему? Мне кажется, вовсе наоборот…

— Потому что так делают либо сумасшедшие, либо идиоты. А это — сверхчеловек.

— Стойте-ка, профессор, — до Альтерего наконец-то стало доходить, и последнее слово он выделил особой кисло-сладкой интонацией. — Какие сверхлюди? Какие атланты? По-моему, все знают, что ничего этого не существует…

Где-то внутри Грециона маленький Грециончик ударил себя рукой по лицу, устало пробормотав: «Каждый раз одно и то же». Но вслух профессор сказал, по старой привычке, немного другое:

— И опять пошла морока про румынский Будапешт…

Увидев на лице испанца абсолютное непонимание, Психовский пошел в обход.

— Вы же верите в удачу? Вот просто поверьте, что вам очень повезло увидеть живого атланта. И я бы такой встречи не радовался.

— Я был бы очень рад, если бы это оказался мой триумф над удачей, но мне кажется… что это просто какая-то галлюцинация. Из-за цвета глаз.

Альтерего поправил очки. Грецион к такому ответу приготовился заранее и недоверию испанца не удивился, но профессор все же думал, что этот господин окажется немного посообразительнее.

— А, то есть вы не поняли, как с этим напрямую связаны ваши… наши аквамариновые глаза?

— Да нет, — Альтерего был сама невинность. — К тому же, тот, как вы говорите, атлант, которого мы видели до этого, тоже мог быть какой-то… ошибкой зрения.

Грецион только присвистнуть успел, пока Хуан полез за телефоном, чтобы глянуть время. Разблокировав экран, испанец резко выпрямился — да так, что тетива лука позавидовала бы его гибкости, уйдя в глубокий и долгий запой.

— Кстати, о зрении, я совсем опаздываю к врачу! — воскликнул Альтерегео. — Спасибо за компанию, библиотека и вправду очень милая.

Хуан, развернувшись, пошел в другую сторону — Психовский не стал окликать его или останавливать, зная, что рационализм делает людей просто невозможными, тем более к общению на такие темы.

А поговорить было о чем.

— Спасите наши души, — почесал бороду профессор. — И тела, желательно, тоже. Атланты, атланты, зачем же вы вернулись.

Грецион побежал, на ходу доставая из кармана телефон и залезая в список контактов. Ничего не предвещало беды, разве что спонтанное спотыкание и полет кубарем по не особо-то мягкой улице, но этот оттиск реальности приготовил для профессора другой подарок, повязав бантиком неожиданности.

Когда Психовский несся через один из переулков, словно предназначенный для преступлений, что-то тяжелое ударило его по голове — и мир вокруг накрыла задыхающаяся тьма.

В холле маленькой библиотеке не до конца поняли, что за две фурии только что пронеслись мимо. Ну, хотя бы книжки не раскидали, и на том спасибо — улететь успело только несколько рекламных буклетиков, призывающих к активному чтению, а поднять их труда не составило.

Постепенно, напавшая на это место суета отступила, и в библиотеке настал мирный, спокойный порядок.

Пока исключительно в этом оттиске реальности на месте одного из гостей с аквамариновыми глазами — никто так и не решался сказать ему о столь странном дефекте из элементарного приличия — не появился прекрасный юноша с золотыми кудрями и глазами цвета небесно-голубого камня, слегка деформированный, как повалявшаяся в фургоне кукла из плохого пластика.

Завороженные читатели и сотрудники вскоре оцепенели, некоторые даже вышли подышать свежим воздухом — им, кстати, не повезло больше всего.

На их глазах с несколькими людьми на улице случилось то же самое — их место заняли чудесные юноши с прекрасными глазами, стоявшие на месте, слегка опустив головы на бок, и смотревшие в никуда.

Атланты почувствовали, что что-то должно случиться, и решили занять это вакантное в нынешнем оттиске место.

Игидиус Игидий смотрел в темноту, но видел там совсем иное — его взору рисовалась прекрасная Сикстинская капелла, которую он лицезрел однажды в жизни, и она поглотила его, накрыла с головой, погрузив в состояние постоянного ожидания.

Игидиус захотел оказаться там.

Не в самой Капелле, естественно, а там, наверху, в том мире, который свободен от всех бренных правил, от материи, и открыт лишь идеи, духу, назвать можно как угодно, но суть не изменится. Игидиус видел в этом что-то столь великолепное, что передать словами невозможно, нечто такое, где есть только прекрасное и нет никаких забот, никакой боли, только тишина и бесконечное, резонирующее счастье.

Проблема заключалась в том, что все двери туда, кроме одной, были заперты, на них повесили огромные замки с цепями, которые человеку не под силу отпереть. А та калитка, что осталось открытой, была рисковым путем в никуда, никто точно не знал, что за ней, а обратного пути и страховочного троса не существовало.

Но все-таки, существовал еще один способ, и сейчас он стал таким же реальным, как сам длинноволосый мужчина, как окружающие его люди, как тот подвал, где они находились. И даже не видя своих аквамариновых глаз, Игидиус Игидий улыбался.

Картинка капеллы распалась, когда лязгнула дверь, а после раздались тяжелые вздохи. Мужчина посмотрел на вошедших… друзей (мог ли он звать их друзьями, или это были просто соратники? Этот вопрос тоже часто крутился в голове Игидиуса) и на того, кого они тащили.

Грециона, все еще без сознания, усадили на стул и против всех правил не стали привязывать — в конце концов, они же тут не бандиты какие-то, надо держать марку. Потом кто-то сбегал за стаканом воды и нашатырем — когда флакон поднесли к носу профессора, тот дернулся.

— Ох, — выдавил он. Стакан воды тут же выплеснули Психовскому в лицо. — Да что ж вы делаете, нашатыря мне бы хватило…

Когда зрение профессора отыскало фокус, его передернуло — Грециона смутил отнюдь не странный подвал с болтающимися на проводах лампочками, и даже не менее странные, будто купленные на барахолке, одежды людей, и уж тем более не факт своего похищения.

Глаза всех собравшихся в свете мигающих лампочек мерцали цветом небесно-голубого камня.

— Да, так себе компания, — пробубнил Грецион. — Ну здрасьте. Профессор Психовский, очень рад знакомству, хоть по голове можно было и не давать, я на контакт иду хорошо. Чем могу быть полезен?

Ошибочно думать, что всю фразу Грецион произнес отчетливо и ясно, как присягу — слова все еще немного путались. Впрочем, собравшихся здесь людей это не смутило.

— Расскажите нам, — не поворачиваясь к профессору, сказал Игидиус, — о наших глазах и об атлантах.

— А, вы, видимо, местный князь тьмы на этом шабаше. Да, определенно — волосы как у крестного отца тяжелого металла[4]… — Психовский откашлялся. — Будьте любезны воды, если я имею права просить такое на правах… пленного, получается? Только можно, пожалуйста, не в лицо.

Один из людей неуверенно посмотрел по сторонам и скрылся.

— Нет, просто я больше других могу говорить. Но на долгие диалоги меня тоже не хватает, — ответил Игидиус, наконец-то поворачиваясь. Профессор увидел лицо мужчины в свете ламп — какое-то чересчур старое для его, как прикинул Психовский, лет сорока.

— Получается, что…

— Что мы слишком погружены в свои мысли и не любим много говорить, но для вас делаем исключение. Слова — они почти как материя, а это… не то, чего мы хотим. Мысли приближают нас к идее.

Грецион потихоньку, как прощупывающий воду утеночек, начал понимать, что к чему, и решился на вопрос — тот, который почему-то всегда задают в такой ситуации.

— А чего вы хотите?

Принесли воды. Психовский с удовольствуемся принялся иссушать стакан.

— Я отвечу вам, мне не жалко, — улыбнулся Игидиус Игидий. — Мы хотим стать идеей, душой, коснуться прекрасного и покинуть этот материальный мир, отправившись в мир иной, идеальный…

Профессор поперхнулся, расплескав остатки воды. Стакан выпал из руки и покатился в сторону. Успокоив кашель, профессор вытянулся на стуле, закинув ногу на ногу.

— Стало быть, секта, — хмыкнул он. — Только не говорите мне, что вы хотите…

— Наши глаза, профессор. Мы знаем, что это ключ к спрятанной калитке, ведущий к свободе от материи, и что они помогут нам. Расскажите об атлантах — что нас ждет, когда они придут?

— Ничего хорошего, — пробубнил Грецион, тут же поймав непонимающий взгляд длинноволосого мужчины. — Хорошо. Я расскажу, никаких проблем. Только проясните один момент — вы что, планируете отправиться прямиком в рай?

— Можно назвать это и таким словом, но скорее… иной мир. Идеальный и прекрасный. Как чудесные потолки Сикстинской капеллы… Вам такого разве никогда не хотелось?

— Мне ближе восточные идеи, ну, сансара, перерождение и все такое. По-моему, куда более экономичная модель для творца, а он точно был умным малым, — посчитал важным добавить профессор, на секунду забыв, что говорит далеко не со студентами. — Но нет, не хотелось. Идиотизм какой-то, вы даже не понимаете, чего хотите.

— Вы просто…

— Нет, я объясню вам, почему вы ведете себя как последние идиоты, раз уж вы меня сюда притащили. Вы пытаетесь попасть туда, не знаю куда и даже не представляете, по каким законам работает то место. И все эти разговоры о вечном счастье после черты… пустые обещание, придуманные теми, кому доверять ну никак нельзя. И я не говорю, что после черты ждет холодный мрак. Просто там вы уже не будете понимать, что такое счастье, это иные категории. Вы вообще забудете, что такое быть человеком, и потеряете самое драгоценное…

— Это и есть прекрасное, — перебил Грециона Игидиус. — Расскажите нам про эти иные категории. Расскажите про атлантов, профессор. Что ждет нас здесь и что там, за чертой, средь потолков капеллы…

Психовский терпеть не мог говорить с двумя группами людей: наглыми студентами и психами. И если у первых все хотя бы было с головой в порядке, то тут… приходилось играть по их правилам, чтобы чего не учудили.

— Хорошо, я расскажу, что понял, — вздохнул профессор. — Они просто вас заменят. Они…

И тут это случилось опять — где-то вдали словно лопнул шарик, отозвавшись далеким эхом, и на месте одного человека с аквамариновыми глазами появился прекрасный юноша. Все остальные издали какой-то радостный, чуть ли ни гортанно-друидический возглас.

— Нам пора, профессор, — Игидиус Игидий поправил длинные волосы и заулыбался во весь рот. — Не останавливайтесь. Мы дослушаем, покуда не отправимся в полет к прекрасному.

— Ну почему же вы такие дураки! Отдаете самое дорогое ради каких-то там прекрасных картинок. Не будет там никакой Сикстинской капеллы, не будет вообще ничего знакомого.

Но Игидиус уже не слушал — эта фраза долетела до мужчины обрывком, потому что перед глазами высились расписные потолки капеллы, несясь вверх, в бесконечную воронку, где становились еще более чудесным.

А потом Игидиус Игидий почувствовал… нечто непонятное, но вовсе не наслаждение, и не счастье, и не блаженство — он почувствовал категорию, которую не мог объяснить.

Перед тем, как уступить свое место атланту и раствориться в том мире, куда мужчина так хотел попасть, Игидиус испугался. И слишком поздно осознал, что не хочет покидать этот мир, ведь никаких прекрасных образов из-за черты даже не виднелось — идеальное оказалось совсем иным, непонятным и чуждым.

Профессор выругался, когда на месте говорившего с ним появился атлант. Осознав, что на него пребывающие в экстазе сектанты-фанатики внимания уже не обращают, Грецион вскочил со стула, открыл дверь и рванул на улицу, несясь подальше от узких и мрачных переулков.

По дороге он снова вытащил смартфон и залез в список контактов — может, хоть сейчас ему дадут позвонить.

Расположись карты жизненных событий слегка по-другому, упади кости рока не теми числами — что определенно случилось в других вариантах реальности, — и у Карлы Рудольфовны не зазвонил бы телефон. Госпожа Шпицц не оторвалась бы от созерцания смирно сидящего напротив атланта, не взяла бы смартфон с тумбочки и не ответила бы. Возможно даже, что где-то там, при ином развитии событий, Карла Рудольфовна была бы ведьмой старой школы, и вместо новенького сенсорного телефона пользовалась бы старым проводным — все ради атмосферы.

И, конечно же, медиум не услышала бы из динамика голос Грециона Психовского.

Но все это произошло, а потому лицо Карлы Рудольфовны, напоминающее штормящий морщинистый океан, расплылось в улыбке.

— Я уже готов к твоим едким подколам, — рассмеялся Грецион — голос его смешивался со свистом кружащего воздуха. — Но на этот раз я по серьезному делу, правда.

— Я оставлю подколы на тот момент, когда ты к ним не будешь готов. Ты что, бежишь?

— Да! Знаешь, спорт и все такое.

— Врешь, никогда ведь не любил бегать, — хмыкнула медиум и уселась на стул, положив на в обязательном порядке кружевную скатерть телефон, параллельно включив громкую связь.

— Вру, — признался профессор. — Я только что сбежал из плена фанатиков-сектантов. Очень милых, кстати, со второго раза они умудрились не выплеснуть мне воду в лицо, а дать ее попить. А теперь у меня тут просто догонялки.

— С кем же, интересно?

— Добегу до своего номера, и расскажу. Приготовься записывать — я тебе расскажу столько, сколько даже ты со своими потусторонними прибабахами не знаешь.

Госпожа Шпицц хмыкнула — Психовский всегда умел подобрать слова.

В далекие годы — которые для этих двоих таковыми вообще не казались, все будто вчера произошло, — у Грециона с Карлой Рудольфовной безумным волчком закрутился роман на какой-то антинаучной почве. В свои шестьдесят они спокойно ходили кататься на те аттракционы, которые не самые пугливые студенты Психовского обходили стороной, вместе издевались над серыми пиджаками на конференциях, выкрикивали шутки в кинотеатрах и если суши вилками в ресторанах, где работали настоящие японцы — говорят, у одного из официантов даже случился приступ. Они проносили разбавленный виски в библиотеки, изучая очередные книги о мистике, и вместе со студентами Грециона издевались над самыми скучными преподавателями. Но самое главное: и Психовский, и госпожа Шпицц придерживались очень трезвого подхода к романтике, который к шестидесяти годам — сейчас им было примерно по семьдесят — окончательно зашился. Грецион с Карлой Рудольфовной не стремились к фиксации своих отношений суперклеем какого-нибудь брака или семьи, а резвились, пока им не надоест, ловили момент. И в конце концов им надоело, они поняли, что пережгли друг друга, и разошлись. Тем более, оказалось, что жить вместе с практикующим медиумом-ведьмой — все равно, что укладывать мягкую подушку с одеялклом на склоне бурлящего Везувия в последний день Помпей, только каждую ночь.

Судя по звуку щелкающего дверного замка, который Карла Рудольфовна различила в потоке шумов, льющихся из динамика, Грецион вошел в номер. Кинув портфель — это медиум тоже определила по звуку, — профессор прыгнул на кровать.

— Ты ее там не сломаешь?

— Не должен. Если сломаю — осушу весь мини-бар, это точно окупит их расходы на починку. Хотя, сдается мне, я его в любом случае сегодня осушу.

— Так что там с догонялками? — напоминал госпожа Шпицц.

— О, — вылетело у Грециона, — у меня тут догонялки с атлантами были.

— О, — спародировала Карла Рудольфовна, — а у меня — свидание. До сих пор, кстати.

Психовский аж закашлялся на том конце провода.

— В смысле?

— Да вот так. Пришел тут ко мне один клиент, узнать, почему у него вдруг глаза стали аквамариновыми. Я зажмурилась. Придумывая внятный ответ, ну и тут началось мое рандеву.

— И что вы это с ним там делаете? — решил поиздеваться Грецион.

— Не бойся, не целуемся. Сидим, молчим.

— Ты смотрелась сегодня в зеркало, надеюсь? У тебя глаза…

— Нормальные, — вздохнула госпожа Шпицц. — Я хожу в магазины и заметила, что у многих цвет начал меняться — хотя не цвет, а словно сами глаза. Знаешь, даже как-то скучно, что я медиум — со мной такие штуки не работают.

— А ты догадываешься, что это за штуки? — профессор как-то резко забасил и стал чересчур серьезным.

— Немного. Ты же знаешь про бабушку Сирануш? С которой я как-то встречалась, она поразительна в своей простоте…

— Не знаю, — машинально отрезал Психовский. — Но у меня какое-то странное ощущение, что мы знакомы[5]. Хотя, не припомню такой.

— Ну, она рассказывала про что-то похожее, — медиум замолчала и вгляделась в глаза атланта, чуть не утонув в аквамарине его взгляда, словно там помещался целый океан. — В общем, я не знаю, но чувствую, что могу узнать, просто коснувшись моего незваного гостя.

Карла Рудольфовна потянула руку к атланту.

— Не стоит, — раздался голос профессора из динамиков. — Или тебе неинтересно послушать меня, а?

Рука замерла на полпути — госпожа Шпицц улыбнулась, но Грецион этого, увы, не увидел.

— Ну давай, — протянула она. — Я готова удивляться.

— Если что, поправляй меня. Ты во всяких штуках, связанных с сознанием, разбираешь немного лучше меня.

— Только немного?

— Ну, немного больше, чем немного, — хмыкнул Грецион.

Карла Рудольфовна взяла с тумбочки блокнот.

— Я взяла блокнот, — сообщила она профессору, который, в отличие от атланта, ее не видел. — Даже не вру. Так что давай, не тяни.

И профессор Грецион Психовский попытался объяснить все, что увидел и понял.

В поликлинике, самой современной из возможных, Хуану откровенно не везло — удача словно издевалась и не просто ускользала из рук, а била по лицу чешуйчатым хвостом, пуская в глаза чернилами. На ресепшне очень милая девушка предложила Альтерего угоститься конфетками, теми самими цветными сосалками, которые идут в комплекте с каждым ресепшеном в частном учреждении. Испанец согласился. Он даже не задумывался о ловле удачи таким простым способом, но удача, видимо, учуяла неладное. В итоге Альтрего вытащил самую свою нелюбимую конфету — мятную, от которой у него всегда кружилась голова и першило в горле.

Хуан долго просидел в белом, собранном будто бы из подсвеченных листов бумаги, кабинете. Альтерего он напоминал алхимическую лабораторию — но не под старину, а современную, хай-тек. В представлении Хуана сюда вот-вот должен был ворваться алхимик нового дня, приступив к вивисекции.

Скорее очень поздно, чем рано, в комнату все же вошел самый обычный доктор с глазами цвета небесно-голубого камня.

Хуана затрясло, но он взял себя руки. Врач расспросил его о проблемах, что-то проворчал, полез за инструментами и приступил к осмотру глаз.

И вот тут удача полоснула Хуана по лицу второй раз — на этот раз, определенно какими-то ядовитыми иголками.

— Как же так? — переспросил Альтерего.

— А вот так, — пропищал в ответ врач. — Я не знаю, что это такое. Пропишу вам витамины, они помогают от всего. Попейте.

— Может, посмотрите еще?

— О, я бы с удовольствием, но у нас тут прием по времени. И ваше выходит через… — врач сверился с часами. — Минуту. Отлично, как раз успею выписать рецепт.

— Знаете, я вроде как даже заплатил за этот прием. Неужели вы ничего не можете сказать? И как это лечить? — тут Альтерего замялся, потирая руки, словно замерзнув. — И вообще, мне страшно.

Доктор оторвал голову от бумажки, чуть не срезав взглядом скальп с Альтерего. Хотя срезать было особо нечего, последний парикмахер, у которого испанец стригся, определенно оказался очень фанатичным профессионалом.

— А чего вам страшно? Вот вырасти у вас хвост — я понимаю. А тут, цвет глаза поменялся… Ко мне такие уже приходили, и все нормально. Да и у самого, как вы заметили, — врач вновь взялся за выписку рецепта, но отвлекся. — Вообще, вы там что-то говорили про деньги — вот тут все вопросы к бухгалтерии.

Бухгалтерия — последний рубеж защиты любой организации, где не просто объяснят, почему ты не прав, но и убедят тебя самого в неправоте. И вселенную, наверняка, тоже в этом убедят — чтобы как следует пнула вдобавок.

Альтерего нервно вернул на место солнцезащитные очки с красными стеклышками и отвернулся, посмотрев в окно — не будь его здесь, комната превратилась бы в психиатрическую палату. Хуан, конечно, признавал, что денек выходил не самый адекватный, но считать себя шизофреником отказывался.

Из окна аморфными пальцами тянулись шелковые лучи, да вот только испанцу они показались каким-то холодными и слегка леденящими.

Хуан повернулся к доктору, спросить, как там рецепт.

— Минута, по-моему, прошла… — протянул Альтерего и замолчал.

На месте доктора неподвижно сидел атланта, разглядывая Хуана неподвижным аквамариновым взглядом. По спине пробежала крупная стая мурашек.

Да, похоже, старик-профессор был прав, и Хуан очень зря не пошел с ним — может, хоть там ему повезло бы чуть больше. Но Альтерего на уровне инстинктов рассудил, что пока все в порядке — атлант просто сидел и смотрел, как все другие до него. Поэтому, план был чертовски прост: встать и выйти после приема, а дальше пусть делают с новоявленным что хотят.

Но тут в сознании испанца включалась какая-то потаенная до этого момента машинка, позволяющая проводить аналогии — она принялась исчерчивать мозговое полотно линиями, приобретавшими узор…

Хуан Альтерего внезапно понял, что атланты появлялись на месте людей с глазами цвета небесно-голубого камня.

И испанец осознал, что может стать следующим.

Теперь паника накрыла Хуана с головой, окунула в ледяной прорубь понимания и ужаса — сидящий напротив юноша, уже практически пропорциональный, показался страшнее черта.

Спустя пару минут, Альтерего подуспокоился, вспомнив о гениально простом плане: встать и уйти. Хуан с трудом приподнял себя из удобного кресла с высокой спинкой, опустив ноги в потертых ботинках на пол.

Именно в этот момент атлант зашевелился.

И вот теперь Хуана Альтерего поглотил животный ужас.

В основном, посыл рассказа Психовского был таков: грехов Третьего Рейха не хватило бы, чтобы замолить все злодеяния атлантов.

Грецион рассказывал Карле Рудольфовне о нахлынувшем на него видении, соединял это с фактами из найденной в библиотеке книги и со своими знаниями. Все эти детали соединялись в один конструкт, выглядящий прочным и правдоподобным настолько, насколько истории об Атлантиде таковыми могут быть.

— Я ошибался, — сказал Грецион, гремя дверцей мини-бара, — когда говорил, что у Атлантов никогда не было богов. Они у них были, конечно, еще бы древней цивилизации без идолов для поклонения. Но продержались недолго. Атланты очень быстро сообразили, какую выгоду можно выжить из божественных сущностей. Но не понимали, как исполнить то, что показалось гениальным.

— И тогда в ход пошли мантры? — телефон профессор тоже поставил на громкую связь, поэтому голос госпожи Шпицц звучал словно ото всюду.

— Да… ну, я так думаю. Видения — сплошное издевательство, все размыто и нечетко. Мне кажется, даже наркотические угары выглядят как-то более осознанно, — Грецион сделал глоток чего-то, повесив в воздухе паузу. — Так вот, каким-то образом атлантам удалось добыть мантру — если судить по найденной книжке, древние индусы намного древнее, чем нам казалось. Может, у них они ее и стащили. Меня мантры вообще всегда поражали — я тебе вроде много раз рассказывал. Мантра не дает возможности сопротивляться. И я не знаю, каким образом, но… похоже, атланты прочитали мантру этакого самоубийство богов. И тем пришлось покончить с собой.

— Теологи разорвали бы тебя после этих слов, как тузик грелку.

— Да знаю, знаю, хуже теологов-фанатиков никого быть не может. Но я видел эту мантру — золотое свечение, слова на устах атлантов. Богам пришлось умереть, но их энергию направили в туши животных… Это, как знаешь, символы богов — считай, что энергия нашла сосуд. Как дракон Мушхуш у Мардука, или бык у Шивы. Про египетских богов я вообще молчу. А потом они просто… сожрали своих богов, Карла, они сожрали своих богов.

Повисла неловкая пауза, нарушаемая шипением газировки — видимо, профессор еще не дошел до той кондиции, когда из мини-бара медленно, но верно пропадает алкоголь.

— Это… тянет на страшное преступление, — проговорила медиум-ведьма, чтобы хоть как-то разбавить неуютную паузу.

— Пять пожизненных я бы им тоже дал, не самые приятные ребята, эти атланты, — Психовский вздохнул. — Ну а потом… я все гадал, как это они так быстро метнулись к стадии сверхчеловека — вот и ответ на вопрос. Сожрав богов. Я даже готов поаплодировать. Твой гость услышит?

— Да, но давай без этого. И что, ты думаешь, было дальше?

— Они ушли, — сухо констатировал Грецион. — Сама подумай — стали сверхлюдьми, достигли совершенства, а это непозволительная роскошь. Все, потолок, дальше развиваться некуда, цивилизации приходит конец. В этом мире добиваться атлантам было нечего, и они… ушли. Куда-то, я не знаю. Давай, учитывая специфику твоей работы, назовем это нематериальным планом. Потому что сверхчеловеку по определению не нужно тело — это духовная субстанция, ну вспомни всех этих умных философов.

— А сейчас, ты думаешь…

— Я не думаю, я это своими глазами вижу. Они решили вернуться, но что-то не особо рассказывают, почему. И эти аквамариновые глаза… Карла, они пытаются вспомнить, что значит материальное тело.

— Возможно, я тебя поняла, но лучше объясни. Представь, что я глупенькая студенточка.

— Лучше представлю, что ты отличница, которая просто пропустила важную пару, — рассмеялся Психовский. Газировка уже заканчивалась. — Ну, если мы берем во внимание все эти Кантовские россказни о «вещи в себе» и о том, что лишь наши материальные органы воспринимают мир, считая это правдой, то все становится логичным. Как там говорили?.. «Вытащите все мозги из всех черепных коробок — и мир исчезнет». Это уже Шопенгауэр, а не Кант, но суть та же. Вот атланты, считай, вытащили свой мозг — и мир материальный для них исчез. Они забыли, что такое тело, как оно работает. А сейчас, по абсолютно непонятной мне причине, они вернулись. И теперь вспоминают, каково быть материальными. Самое идиотское в этой истории, что я даже не могу пригласить их на стаканчик другой, чтобы развязать язык.

Карла по ту сторону провода рассмеялась.

— И ты хочешь сказать, что наши глаза…

— Да. Это и есть атланты — в каждом из нас из тех, у кого поменялся цвет глаз. Ну, глупо сравнивать это с дурацкими фильмами ужасов, Хичкока на них нет. Можешь очень, очень условно считать это одержимостью. Будто призрак вселился.

— Это абсолютный бред, — высказала мнение медиум со стажем госпожа Шпицц.

— Люкс! Невероятно рад, что ты со мной согласна, — ухмыльнулся Грецион, вновь направляясь к холодильнику. — Сравнение дурацкое. Они не вселяются в нас, нет, просто… считывают наши тела. Вспоминают, каково быть материальными. А потом… возвращаются на наше место. Им нужно построить тело заново, но из идеи, из нематериального, куда они ушли, плоти не создашь. Вот они и используют… носителей. Терминология, конечно, у меня хромает.

— А те первые? Которые появились совсем рано?

— Думаю, что нет, они в некотором роде оригинальные. Просто ушли в нематериальны пласт с задержкой, стали сверхлюдьми позже. И еще помнили, как выглядели их прекрасные тела, — щелкнула металлическая крышечка — профессор открыл новую бутылку. — И мне все это не нравится. Мне не нравится, что они решили вернутся. Не нравится, что собираются заменить нас. Не нравится, что просто стоят и молчат. В конце концов, не нравится, что они могут встать на мое место. Да и вообще…

Профессор разорвал фразу, жадно глотая воду из бутылки — надо отдать ему должное, намека на то, что по усам-бороде потекло, а в рот не попало, даже не промелькнуло.

— Хуже ничего произойти просто не могло, — сказал Грецион в этом оттиске и бесчисленные Греционы во всех других, но совсем об иных событиях — как минимум один из них при этом поправил слезшую на подбородок маску.

— Я думаю, ты не просто так решил мне все это рассказать, — просипела медиум-ведьма.

— Тебе было интересно, я уверен. К тому же, ты у нас эксперт по бестелесным сущностям. Мне нужно твое мнение.

— Я скажу, но тебе не понравится, — вздохнула Карла Рудольфовна.

— Да давай, чего уж там.

— Они не уйдут, Грецион. Просто так — уж точно нет. Сверхлюди, дорогой мой, добиваются своего — а эти, видимо, хотят начать все сначала.

— Не совсем понимаю ход твоих мыслей, — признался профессор.

Из динамика вылетел противный звук: что-то зашуршало и, очевидно, задвигался стул.

— А вот у них и спроси, — чуть приглушенно ответила госпожа Шпицц.

— Если бы. У меня тут для них целый мини бар минус две бутылки, пусть заходят. Но они молчат и стоят на месте, ну или сидят с тобой на рандеву.

— О нет, Грецион, — было слышно, как медиум шаркает ногами. — Уже встают и двигаются.

Как только атлант задвигался, задергал конечностями как марионетка на ржавых шарнирах в руках пьяного кукольника, Хуан рванул вон из кабинета, вылетев в коридор. Мгновенно сбежав по лестнице и вызвав тем самым уйму вопросов у персонала и пациентов, испанец вылетел на улицу, чуть не пробив стеклянные двери.

Там ничего не поменялось: не случилось апокалипсиса, солнце не приобрело зловеще-красный оттенок, земля не разверзлась, в небе не летали огромные пирамиды.

Но стало безумно холодно — мерзлота пришла словно с некой другой стороны, будто сквознячок, залетевший в нашу реальность через приоткрытую дверь. Холодок плеткой бил по телу, и Хуан пожалел, что надел шорты — ноги колотило. С утра мысль натянуть штаны показалось бы абсурдной, солнце шпарило чуть слабее обычного, но все же шпарило, а теперь тело пробирало и покалывало.

Хуан забегал глазками вокруг, сканируя территорию — не заметив поблизости инородных сущностей, Альтерего двинулся вперед по улице маленькими шажками, словно ступаю по тонкому льду. Испанец вроде уже успокоился, только внезапный морозец щекотал нервы, да и солнце, как Хуану показалось, стало каким-то тусклым и холодным, будто светившим через такой специальный фильтр, который используют киношники.

Но недолго музыка играла — выйдя на более людную улицу, Хуан почувствовал покалывающий с новой силой холод. На этот раз, это точно было нервное.

По улице ходили атланты. Они отрывались от тех точек, где до того момента неподвижно стояли, и пытались шевелиться, не помня, как это делать. Они хотели скользить, будто слегка паря над землей, но у них не выходило: все движение приобретали механический характер, и то не до конца отлаженный.

Но они ходили — вот что пугало. Появлялись вновь на месте очередных людей, заменяя их собой и начинали шевелиться, излучая неестественный холод.

На Хуана тысячекилограммовым грузом давила мысль, что его тоже заставят уступить свое место атлантам — все из-за чертовых глаз. А ведь он мог просто ходить по пляжу и ловить удачу, или скупать лотерейные билетики, а не все это.

Но если Альтерего знал, какую угрозу могут представлять атланты, то все остальные — просто случайные прохожие — не понимали, что перед ними, и с интересом и присущей всем людям опаской смотрели на пришедших, задним числом наверняка думая, что где-то открылся фестиваль очередных чудаков, и кто-то просто очень хорошо подготовился.

Хуан встрепенулся, когда ему на плечо легла чья-то холодная рука. Испанец очень, очень не хотел оборачиваться, но ему пришлось — он знал, что пожалеет, и очень пожалел.

Это был атлант, смотревший на Альтерего пронзающим и прекрасным взглядом.

И золотоволосый юноша сказал, но то были не слова, а скорее обретшие форму мысли, сварившееся не до конца — как яйцо, которое слишком рано вытащили из кастрюльки:

— Мы вернулись.

Тут у Хуана внутри все перевернулось, грохнулось, какие-то органы явно поменялись местами, и испанец рванул, побежав так быстро, как не делал никогда. Встарых, потертых ботинках ноги заплетались узлом, и лишь чудом Альтерего не падал, несясь навстречу чему угодно, но только не атлантам, которые теперь встречались на каждом шагу.

Испанец хотел найти Психовского, да вот только совсем не уточнил, в какой гостинице тот остановился — пришлось быстро соображать, прикидывая, какие самые приличные отели есть в городе. Хуан молился всем, кому только можно, чтобы добраться до нужного места побыстрее и жалел, что до сих пор не летит на хвосте удачи вперед, схватив ее за горло.

Но Вселенная пожелания испанца услышала: заказ обработался, после чего был передан в службу комплектации и доставки. Вселенная, кстати говоря, любила делать финты ушами с огоньком и чувством стиля.

Профессор несся по улицам, рассекая похолодевший воздух, будто выбираясь из очень длинного коридора криогенной камеры. Грециону повезло, что он прихватил с собой любимую темно-зеленую толстовку-худи, которую теперь накинул поверх футболки с Годзиллой. Стало теплее, но не слишком.

Холод практически не смущал Психовского — его смущали то тут, то там шевелящиеся атланты. Голова профессора была занята только одной мыслей: что делать, чтобы они ушли? Грецион всецело верил Карле Рудольфовне, но сейчас не хотел, чтобы ее слова стали правдой — атланты должны были уйти, иначе пришел бы конец всему нормальному. А профессору еще слишком много нужно было сделать, прежде чем отправляться в небытие, или даже в бытие, но исключительно идеальное. Уж лучше подавиться фиником — это и то менее нелепый способ умереть.

Профессор сам себе удивился, осознав, что уже добежал до центра, выйдя на главную улицу. Людей прибавилось, атлантов — тоже. Но они вовсе не роились ни здесь, ни около гостиницы, ни в других областях. Они появлялись не как стая саранчи, налетая мгновенно, а выскакивали прыщами — по одному, неспешно, постоянно множась. Не зная, как атланты приходили в мир, можно было подумать, что ситуация не особа критична.

Но Грецион знал их способ, а потому не сбавлял шагу.

Вселенная наконец-то закончила доставку мольбы, поступившей ранее от другого человека — желание совершенно неожиданно исполнилось, когда бегущая фурия #1 врезалась в бегущую фурию #2.

Психовский и Альтерего каким-то чудом удержались на ногах и уставились друг на друга, не до конца понимая, что случилось. Когда локаторы действительности вновь заработали на полную катушку, до Грециона дошло:

— А, снова здравствуйте! Ну что, вы все еще не верите? — хмыкнул профессор, обводя руками улицу.

— Что мне делать?! — только и смог всхлипнуть Хуан. — Он… дотронулся до меня!

Испанца передернуло так, словно ему на голову всыпали ведро насекомых и слизняков.

— Вопрос на миллион, — заметил Психовский. — Для начала, чуть-чуть успокойтесь. Хотя бы каплю.

— Я не хочу становится одним из них! — продолжая трястись одиноким прутиком на ветру, прохрипел испанец. — Это все… глаза!

Альтерего сдернул с себя красные очочки и принялся натирать глаза.

— Ну, вы и не станете одним из них, — поправил его профессор. — Просто займете их место. А они — ваше.

Хуан остановился, поднял глаза цвета небесно-голубого камня и непонимающе воззрился на Грециона. Трясучка закончилась, пока испанец обдумывал сказанное, но когда он наконец-то понял посыл Психовского, то задрожал пуще прежнего.

— Ну это почти одно и то же! Что нам делать?!

— Давайте лучше спросим у него, — откашлялся профессор, тыкая пальцем вперед.

Хуан сглотнул, повернувшись. И тут же буквально отскочил в сторону — на них шел атлант, пытаясь вспомнить, как должна выглядеть правильная походка. Движения были рубленными и какими-то неестественными.

— Ну, раз вы зашевелились, — начал Грецион, делая шаг вперед. — Давайте хотя бы поймем, что вам надо. Может, хотя бы по стаканчику кофе? Не знаю, как у вас атлантов с этим, но вдруг.

Психовский приготовился к переговорам — при встрече с какой-нибудь там инопланетной цивилизацией первым в очереди на роль представителя планеты должен стоять именно профессор.

В принципе, Грецион не ждал ничего дельного от диалога, и вообще думал, что снова придется устраивать монолог — но ошибся.

Атлант сделал еще несколько кривых шагов и остановился, будто слова профессора наконец-то достигли его сознания, еще не до конца присосавшегося к этому миру.

Карла Рудоьфовна притушила электронные свечи и включила нормальный свет, чтобы в комнате стало ярко, как в центре ядерного реактора. При таком освещении атлант, постепенно встающий со стула, виден был намного лучше, не приходилось лишний раз напрягаться.

Госпожа Шпицц не напугалась, но насторожилась, приготовившись, если что вдруг, рвануть из квартиры. Медиум привыкла иметь дело с паранормальным — такая уж специфика профессии, — правда с атлантами до этого никогда не сталкивалась и не понимала, чего от них ждать и как, в крайнем случае, бороться. Навряд ли против сверхчеловека поможет крест чудотворный, хотя он, говоря откровенно, мало от чего помогал — многие духи оказывались тоже весьма верующими.

Когда атлант окончательно встал и распрямился — насколько это у него получилось, — ведьма-медиум отошла еще ближе к окну. Одернув штору и пустив внутрь похолодевший свет, госпожа Шпицц выдохнула и уселась на подоконнике — для многих других в ее возрасте это было сродни взбиранию на Эверест. Без экипировки.

Она бы затянулась сигаретой, если бы курила — но единственной вредной привычкой Шпицц было распитие спиртных напитков в умеренном (это важно подчеркнуть) количестве, обычно в компании с призраками, которых почему-то постоянно тянет на алкоголь.

Короче говоря, Карла Рудольфовна втянула ртом воздух и, взглянув на заметившего ее атланта, задала беседообразующий вопрос:

— Зачем вы вернулись?

Голос звучал… хотя нет, не совсем так. Откровенно говоря, голоса как такового не было, из механически открывающегося рта сразу вылетали мысли, будто бы выталкиваемые из одного сознания в другое. Они обрастали чем-то, как кость мясом, и превращались в подобие голоса — сырое, булькающее, какое-то противоестественное, но понятное и четкое.

Атлант заговорил с Психовским.

— Нам надо вернуться, — коротко продекламировал тот.

— Отлично! — вскинул руки профессор. — Спасибо, что хотя бы заговорили, я не сторонник видений и телепатии. Но зачем вам надо вернуться?

— Что-то должно было случиться, — голос прекрасного юноши хоть и разваливался на составные части, но был мелодичен и так же красив, как и весь остальной атлант.

— Да, я почувствовал. Но причем тут вы…

— Мы решили занять это место, пока оно свободно. Другие варианты были бы хуже. Можете поверить. В других реальностях уже случилось другое.

— Ладно, допустим, я поверю сверхчеловеческой сущности, — Грецион взглянул на онемевшего Хуана и поймал новую мысль. — Кстати, говоря о сверхлюдях. Вы достигли совершенства. Зачем вернулись сюда?

Атлант задумался — профессор понял, что подловил его, как пронырливый журналист. Если сущность, дошедшую до абсолюта, вообще можно подловить.

— Так надо, — продекларировал юноша.

— Отличный ответ, — съязвил профессор, а потом задумался, что атланты сарказма могут не понимать. — Точнее, не ответ вовсе. Что вы здесь забыли? Вы забираете наши жизни.

— Вы скажете нам спасибо.

— Нет, — лицо профессора аж посерело. Хиханьки-хаханьки, похоже, кончились. — Мы не скажем спасибо тем, кто забирает жизнь у нас, возвращая себя.

— Мы делаем вас сверхлюдьми. Отправляем в мир идей. Свободный от материи.

— Мы не хотим достигать совершенства, — вздохнул профессор, со скуки усевшись прямо на уличную брусчатку.

— Разве? — наконец-то смог сказать Альтерего, продолжая дрожать.

— Что вы сделаете, если наконец поймаете удачу? — повернулся Психовский к испанцу и поднял голову — собеседник даже не думал садиться прямо посреди улицы.

— Я… я…

— Вот именно. Достигнете цели, а потом бац — вам станет скучно! Поверьте, проходили, у меня такое со студентами каждую сессию. И вы будете искать новую цель, чтобы двигаться выше и выше. А достигнув совершенства… — профессор прочистить горло, не только же длинные монологи без пауз толкать. — У вас не останется больше никаких целей. Выше не подняться — все, конец. Дальше только шагать в пустоту и забываться в небытии. Совершенство… это самое жуткое, чего можно достигнуть.

Психовского повернулся к прекрасному юноше с глазами цвета небесно-голубого камня.

— Ну-с?

Сейчас должна была произойти смена ценностных ориентиров — атланты бы осознали свою ошибку, просто взяли и ушли. Но на то они и были атлантами, самой самолюбивой цивилизацией в истории, чтобы так не делать.

Над головой собеседника Грециона появился стеклянный обелиск — похоже, нематериальный — и засветился. Хуан кинулся на землю, словно заслышав «ложись!», свернулся калачиком. Профессор взглянул вдаль — несколько человек с аквамариновыми глазами уступили свое место новым атлантном. Им с Альтерего пока везло.

Психовский встал.

У него оставался только один, старый-добрый дедовский метод, который наверняка, на сто один процент не сработал бы, но больше делать оставалось нечего. Нужно было попробовать, и Грецион решил подойти к последней попытке с чувством и толком. Может, даже с расстановкой. Уж если он и станет строительным материалом для тела какого-нибудь очередного атланта, то сделает это красиво.

— Вы сожрали своих богов.

— Мы освободили себя от глупого идолопоклонства, — парировал прекрасный юноша.

Профессор медленно шагал к атланту. Тот же, наоборот, стоял на месте.

— Вы обманули их мантрой.

— Мы очень долго выпытывали ее у индусов.

— Это ваше самое страшное преступление…

— И не единственное. За нами их много. Мы не жалеем. Цель оправдывает средства. Мы достигли того, чего никому более не удавалось.

Психовский подумал: «Ну да, разве только Будде», но сказал совсем другое:

— И потому решили вернуться, да? Отличное решение. Значит, вам не понравилось.

— Нет. Мы хотим сделать это еще раз. Повторить опыт и вновь достичь совершенства…

— Вы не можете достичь его, когда уже совершенны, — Психовский вплотную подошел к атланту, почти ноздря в ноздрю.

— Вы можете залезть в мою голову и узнать все.

— Нет, мне хватило, — натянуто улыбнулся Грецион и тут же сменился в настроении. Профессор хлопнул в ладоши — прямо как на лекции. — Так, в общем, я очень рад за вас, что вы решили вернуться. Находились по краю, между адом земным и раем… простите, меня потянуло на песни.

Хуан, все еще лежавший, но подглядывающий за происходящим из своего импровизированного укрытия, совсем не понимал, что это профессор так весел. Вывод напрашивался только один — старик спятил, и скоро Альтерего наступит конец.

— Но, — профессор поправил бейсболку. — По-моему вы, сверхчеловеки, не учли одну важную вещь.

— Расскажите же нам.

— С материальным миром приходит и боль. Добро пожаловать, рады вас видеть!

Грецион Психовский размахнулся, как только мог, и ударил атланта кулаком в живот.

Это было все равно, что вмазать по старинной керамической вазе, собранной из найденных в какой-нибудь китайской провинции осколков, которые только-только смазали клеем — он еще даже не успел схватиться.

Материальная форма атланта затрещала по швам, но проблема была не в этом — по телу, недавно вновь обретенному, пронеслось ощущение, словно все внутри разрывает осколочной гранатой, и кусочки хрусталя наполняют нутро, раздувая его изнутри.

Прекрасный юноша деформировался — правда, очень медленно начал возвращать былую форму. Атлант тяжело задышал, не разгибаясь — удар Грециона даже не скрючил его, а словно переломил пополам, сложив в два раза. Психовский, конечно, боксером не был — но силы хватило.

— Что это такое, — просипел юноша. — Почему это так… плохо.

— О, — хмыкнул Психовский, надвигая бейсболку на лоб. — Мы называем это болью. Еще раз здравствуйте!

Грецион нанес второй удар.

— Мне это не нравится.

— Еще бы, — фыркнул профессор. — Просто сверхлюдям надо думать, прежде чем возвращаться сюда. Хотите — оставайтесь, тут такое каждый день.

— Это же вечные страдания…

— О, тут наши точки зрения слегка расходятся, — Психовский заглянул в аквамариновые глаза согнутого атланта. — Достичь совершенства — вот это вечное страдание.

Отделившись от скорлупы метрии и пустившись в свой бесконечный вояж по бестелесному, став сверхлюдьми, атланты за столько лет забыли, что такое боль — да и другие ощущение были им чужды. Потому что там, за дверцей этого приоткрытого вселенского холодильника, из которого теперь веяло морозцем, все работает по-другому, и чувства — если они есть — совсем иные.

Боль Алтлантам не понравилась.

— Тогда мы снова станем сверхлюдьми, — не сдавался юноша, потихоньку разгибаясь.

— Тогда удачной вам боли каждый день. Знаете, бывает и посильнее.

— Нет, — отрезал атлант, и его глаза цвета небесно-голубого камня засветились. — Мы сделаем это сразу.

Психовскому интонация прекрасного юноши не понравилась — профессор отошел от греха подальше.

И тогда атланты зашептали — что-то неразборчивое, непонятное, но нечто, источающее ужасную силу. Сила заключалась в самих словах, лилась вместе с ними и иногда, казалось, искрилась золотистым свечение, дымом вздымаясь вверх.

— Мантра, — сообразил профессор и запаниковал. Хуан подполз к профессору— прямо как в окопе — и дернул его за ногу.

— Что они делают? Это не похоже на… ммм… победу.

— Они читают мантру, — повторил Психовский лично для испанца. — И они хотят сожрать бога.

— Что-что? — сказано это было с нотками легкого помешательства — до Альтерего даже не дошло, что произошло.

Грецион словно заразился от Хуана нервозом, пока вернувшиеся в мир шептали, и с уст их слетали слова, режущие горло богам. Но натренированный мозг профессора подсказал одну очень важную мысль — богов стало меньше, а значит, они стали сильнее. И на них этот яд может не подействовать — так, покашляют, и все, ничего более.

Его догадка подтвердилась, когда атланты престали шептать. Тот, что стоял рядом, в смятении посмотрел на профессора, сверкнув аквамариновым взглядом.

— Что вы сделали?

— В сущности — ничего, — пожал Грецион плечами, подходя ближе. — Просто мы тоже убили богов, в некотором плане. Много раз. А из них слепили себе новых, намного сильнее. Так что, время мантр кончилось, фенита ля комедия. Уж простите.

Атлант расправил плечи и посмотрел прямиком в глаза Психовского — два аквамариновых взгляда встретились.

Профессор еще как следует вмазал прекрасному юноше.

Как раз в это время вновь засветился мерцающий в небе обелиск, а потом… раскололся на кусочки, очень быстро обратившиеся в ничто.

Глаза цвета небесно-голубого камня потухли.

Атлант распался, сломался, растворяясь в окружающем пространстве, как кубик льда на сковороде — в комнату словно порывом ветра вернулось тепло, а холодок ускользнул бог весть куда.

Тогда-то Карла Рудольфовна и спрыгнула с подоконника.

Она, как хозяйка со стажем, изучила то место, где недавно стоял юноша, на предмет праха или любых других остатков. Убедившись, что убирать ничего не придется, госпожа Шпицц сладко выдохнула и полезла в ящик, закопошившись. Теперь уже как медиум со стажем она достала белые мелки и на всякий случай начертила на полу несколько непонятных знаков, один из которых различить можно было. Среди оккультных символов красовался и знак атлантов — ох уже это ведьмовская ирония.

Карла Рудольфовна уселась за стол, пожалела, что клиент не успел заплатить, взяла свой телефон, тут же набрав номер и сразу поставив разговор на громкую связь.

Альтерего более-менее начал приходить в себя, постепенно поднимаясь с земли — делал он это поуровнево, сперва просто убрал руки с головы, потом поднял голову, дальше встал на колени и только после этого принялся вставать на шатающиеся, как столбы в болоте, ноги.

Из шорт посыпались использованные лотерейные билетики всех цветов и форм. Легкий ветерок, уже не веющий жутким потусторонним холодом, уносил их прочь словно бурей из конфети, заряженной неудачей.

Когда Хуан наконец-то распрямился, правда, все еще не нащупав центр тяжести, Грцион взмахнул руками.

— Все, — сказал профессор, подходя ближе. — Можете успокаиваться. Спектакль окончен.

Альтерего полез поправить солнцезащитные очки, но что-то в его голое щелкнуло — испанец активно затрогал лицо руками, будто замешивая тесто.

— Зеркало, — выплеснул он фразу на Психовского. — У вас есть зеркало?!

— Поберегите нервы, — протянул Грецион, доставая смартфон и включая фронтальную камеру. Профессор даже не успел отдать телефон испанцу — рука того отпружинила и схватила смартфон так, будто это было противоядие от чумы.

Трясущимися пальцами Хуан снял очочки и посмотрел на лицо — глаза отдавали привычным оттенком.

Все усилия Альтерего по подъему тела сошли на нет, потому что испанец вновь обмяк — на этот раз, от облегчения — и свалился на брусчатку, чудом не выронив телефон.

— Кончилось, — выдохнул Хуан. — Оно кончилось.

— Да-да, я про это и говорю. Спасибо хоть, что не разбили, — Грецион забрал смартфон обратно, рассматривая свое лицо на экране. Кроме чересчур уж взъерошенной бороды, никаких странностей не нашлось. — Нам с вами очень повезло. Так что можете заканчивать с этими билетиками.

Психовский свободной рукой подобрал цветную бумажку, потирая между пальцев.

— Что вы имеете в…

— Я имею в виду, что при любом другом раскладе мы с вами бы уже давно бороздили просторы нематериального. Так что нам просто повезло, что мы дотянули до этого момента — удачи больше представить себе и не могу.

Психовский хмыкнул.

Хуан работал слегка в замедленном режиме, но эта мысль ошпарила его струей ментального кипятка.

— То есть… я поймал ее?

— Даже если вы теперь выиграете какую-то сумасшедшую лотерею, это будет мелочью по сравнению с сегодняшним днем.

Альтерего ничего не ответил — только рассмеялся. Немного нервно, но, учитывая обстоятельства, в этом не было ничего странного и настораживающего.

А у Психовского как раз зазвонил телефон. На рингтоне играло что-то ни то из «Арии», ни то из «Эпидемии». Возможно, в другом оттиске реальности это был бы Киркоров — но не будем об этом.

Здесь и сейчас пространство ненадолго насытилось нотами гремящего рока.

— Как твое рандеву, Карла? — сказал профессор, взяв трубку.

— Мой ухажер сбежал, не оставив даже кучки пепла.

— Не буду врать, я очень рад такому раскладу.

— И как?

— Что-что?

— Грецион, не дурачься. Как ты это сделал?

— Старым-добрым методом, — ухмыльнулся профессор голосом — да, так тоже можно делать. — Ударил как следует пару раз.

— Им настолько это не понравилось?

— Ну а ты думала. Они вообще забыли, что это такое. А о плохом вспоминать никогда не хочется — к тому же, терпеть это они не собирались.

— И что теперь?

— Теперь, — Психовский наконец-то снял темные очки, убрав в карман толстовки. Солнце вновь заиграло в темных тонах, разбрызгивая припекающие лучики. Профессор зажмурился.

— Теперь — вперед и только вперед, — закончил он, а потом добавил: — Стараясь не достичь совершенства.

Утро только-только коснулось занавесок мира, а на пляж уже вышел один слишком бодрый и веселый для этого времени суток испанец. Щеголя по песку меж солнечных лучей и огибая рельефные ракушки в новых ботинках — каких-то модных кроссовках, очень удачно приобретенных на распродаже — Хуан Альтерего вновь рыскал по морскому бережку.

Хотя, рыскал уже отнюдь не подходящее слово. Испанец не планировал найти что-то ценное, да и не стремился — удача потерпела поражение в затяжной войне, и теперь иногда, по настроению, очень удачно улыбалась Хуану. То официант приносил дополнительную кружечку кофе с коньяком за счет заведения, то такие замечательные кроссовки — Альтерего глянул на ноги — попадались на распродаже.

По старой доброй привычке гуляя на утреннем пляже, Хуан ничего больше специально не выискивал — теперь ему было не до кладов. Но так быстро отказаться от старых причуд оказалось невозможно, вот испанец и поглядывал туда-сюда, вдруг что-нибудь ценное ему попадется.

Это утро он никогда не забудет. По крайней мере, в этом оттиске.

Что-то блеснуло около воды. Наученный горьким опытом, Хуан сначала надел темные очки с красными стеклышками, и уже потом подошел ближе. Морская вода защекотала его руку, когда он потянулся за блестяшкой — выудив находку, Хуан поднял ее вверх, чтобы рассмотреть.

Это оказалась очень старая и очень, даже чересчур золотая монета.

Вот так оно и выходит. Кто не ищет — тот всегда, почему-то, найдет.

Удача не любит излишнего внимания.

А где-то совсем в другом месте, но в этом же оттиске, Грецион Психовский оглядел зал, полный серых-пиджачков ученых — на этот раз, профессор не возмущался, а сладко ухмылялся, словно сметаны с клубникой объевшись (на самом деле, он выпил несколько стаканов апельсинового сока, но этот факт здесь не к месту).

Профессор сверился с часами и хлопнул в ладоши.

— Господа! Я собрал вас здесь, чтобы сообщить пренеприятнейшее… — тут профессор осекся. — А, вы же не читали, точно. Так, попробуем попроще…

— Профессор, — выкрикнул кто-то из зала. — Вы сделали еще одну конференцию по поводу этого?

— Если вы имеете в виду Внезапное Появление Нематериальных Сущностей Или Атлантов, Чуть Не Занявших Наше Место, то да. Собственно, в рассылке так и было написано.

Профессор подождал привычный для серой ученой массы реакции — хихиканья или перешептывания — но ничего не случилось. Наоборот, собравшиеся словно бы встали на низкий старт, затаили дыхание и приготовились слушать.

Грецион улыбнулся — то-то же.

— Итак, — профессор щелкнул на кликер, сменив слайд. — Нашей ошибкой было предполагать, что у них не было богов…

Психовский понял, что то дурное ощущение чего-то нехорошего, нахлынувшее с наступлением нового года, улетучилось — будто бы зудящего чувства никогда и не было.

Похоже, наступивший год все-таки пройдет нормально. И это не могло не радовать.

Это место практически невозможно описать словами, но, если попробовать хотя бы очертить оттенки с ощущениями, и то адаптированные под наш язык и наши же восприятия, получится примерно так:

В мазутной черноте, сливающейся с подтеками индиго, коротали свои века атланты. Они золотой пыльцой разносились по этому холодному колодцу, не испивая ни боли, ни удовольствия, ни страха — да и вообще ничего, что принято называть ощущениями. Сверхлюди лишь содрогались осколками чувств иного порядка, которые фейерверком абстрактных крупиц вспыхивали на полотне нематериального.

Где-то среди этих блеклых теней плавал и Иггидиус Игидий, ставший тем, чем так долго хотел — идеальным.

А золотая пыльца прекрасных и жестоких атлантов рассекала просторы глубинного ничего, впитавшего в себя аквамарин их глаз, не в силах разбить барьер чугунного совершенства.

В оформлении обложки использовано бесплатное изображение по лицензии CC0 Public Domain: https://pxhere.com/en/photo/1600145

Judas Priest — британская хэви-метал группа.

Отсылка сложная, и с точки зрения автора требует расшифровки. Грецион напевает строки из песни «Маки» группы Кукрыниксы.

Понятие, которое Карла Рудольфовна действительно подсмотрела, целиком и полностью принадлежит Матушке Ветровоск (см. «Плоский мир» Терри Пратчетта). All rights, как говорится, reserved.

Грецион имеет в виду одного их своих любимых исполнителей по прозвищу The Godfather of Heavy Metal, собственно Оззи Осборна.

Ощущение не подводит профессора, в одном из оттисков реальностей он действительно столкнулся с бабушкой Сирунаш. Об этом читайте в «Ксерокопии Египта».