Деревня Вишняковка утонула в сугробах. Снег лежал везде: он завалил дома и огороды, соседние перелески и островки кустарника. Складки местности практически не просматривались. Околица деревни превратилась в неодолимый снежный вал.

Группа лейтенанта Шубина разделилась, ползли по одному, собрались только у крайнего участка. Домовладение было заброшено, изба сгорела. Словно покалеченная зенитка – дулом в небо, торчал обугленный дымоход. Пожар случился не вчера, запах гари давно развеялся.

В глубине деревни лениво тявкала собака. Ночь еще не кончилась. Мороз пощипывал щеки, их постоянно растирали шерстяными рукавицами.

– Деревня не маленькая, товарищ лейтенант, – отчитался сержант Лазаренко – крупный, но подвижный малый, отправившийся на фронт прямиком из рядов московской милиции, – дворов тридцать или даже больше. Население – в наличии, но все попрятались в избах. Дымок кое-где курится. Дорогу с запада немного расчистили – значит, немцев ждут. Вы уверены, что это единственная дорога, товарищ лейтенант?

– Уверен, сержант. На семь верст в округе нет других дорог. Сплошь леса и… непонятно что. Дорога из Бутова в Вишняковку – единственная артерия, по которой могут подойти немцы.

– Местность в низине, товарищ лейтенант, – напомнил красноармеец Левашов, немногословный, головастый. – Тут снег до лета не растает. Немцам на бульдозерах пробиваться придется.

– Если надо, пробьются, – отрезал Глеб. – Подобные картины мы уже наблюдали. А нет бульдозеров – местное население организуют. Лопаты в деревнях еще не кончились. Вишняковку надо осмотреть.

Находиться в неподвижной позе было невыносимо. Даже в валенках и теплой одежде хотелось постоянно двигаться. Немцам в этом плане было еще хуже. На долгую войну командование вермахта не рассчитывало. В войсках отсутствовало необходимое обмундирование. Солдаты не были обучены действовать в зимних условиях. Но вражеское наступление продолжалось, и над Москвой нависла угроза.

Красная армия была уже не та, что полгода назад. В войска поступало теплое обмундирование, шире использовалось автоматическое оружие. Утепленные маскхалаты в разведывательных подразделениях уже не были диковинкой. Разведчики сливались со снегом. Капюшоны надвинули на ушанки, затянули резинками. Каждый человек как капуста с кучей одежек. Мешали лыжи, но как без них в этом снежном царстве? Лыжи были короткие, широкие, как снегоступы, с примитивными креплениями. Их приторачивали к вещмешкам параллельно земле, чтобы не стучали по ногам во время ходьбы.

Бойцы зарылись в снег, ждали приказа. Восемь невнятных бугорков, размытые лица. У всех – автоматы «ППШ», гранаты, ножи и даже глушитель братьев Митиных, крепящийся к стволу «нагана», – один на всю группу. Рацию не брали – лишняя обуза, до своего расположения десять верст – не такой уж крюк.

Глеб прислушался. Собака перестала тявкать, послышались невнятные голоса: в морозном воздухе звук распространялся, как по воде, ясно и далеко. Немцы в темное время суток наступать не любили – разводили костры, жгли солярку и грелись. Если встречались деревни с целыми избами, набивались в них, как селедки в бочку, и до утра – никакой войны. Зима 41-го года выдалась для них, мягко говоря, негостеприимной.

– Лазаренко, веди свою группу северной околицей. Мы пойдем южной, встречаемся у центральной избы. Да не шуметь там, не нравится мне что-то здесь…

Нога еще побаливала: повредил три недели назад, когда освобождали генерала Беспалова. Идти пешком – еще ничего, но во время бега конечность начинала ныть, напоминая о том печальном дне, когда из группы выжили только трое. За три недели утекло много воды, война разбросала людей, Шубин оказался во 2-й Московской дивизии, прикрывающей северо-западное направление. Контингент был пестрый, дивизия на восемьдесят процентов состояла из ополченцев. И это стало нешуточной проблемой. Даже лучшие из этого необученного болота – все равно ополченцы!

Он полз по снегу, экономя дыхание. Деревня лежала в низине, под снежным саваном. Небо в этот год было щедро на осадки. Формально зима еще не началась, на дворе 21 ноября, но снега выпало – больше уже и не надо. Он был рыхлый и тяжелый, скатывался в комки – увы, не тот снег, по которому скользишь, как на санках.

Избы сгрудились, их окружали голые деревья. Немцы в деревню не входили – их Шубин почувствовал бы за версту. Разведчики ползли следом: красноармейцы Левашов и Вербин, ефрейтор Гончар. Первые двое – ополченцы, но способные; первый всю осень служил в подразделении гражданской обороны, тушил пожары, сбрасывал зажигалки с московских крыш. Случались стычки с вражескими корректировщиками. Борис Вербин – студент консерватории по классу рояля, но не изнеженный интеллигент. Хотя в семье все было как положено: папа – декан, мама – директор балетной школы. Жизнь Бориса определялась не только музыкой, он занимался боксом, лыжами, бегал кроссы. Ефрейтор Гончар – темноволосый, постоянно бледный – воевал в кадровых частях с середины лета. Оттого, видать, и бледный – насмотрелся такого, что людям видеть не положено…

Группа Лазаренко ушла во мрак. В ней было три человека, помимо сержанта: Гулыгин, Карабаш и Лапштарь. И та же история – только двое, Лазаренко и Гулыгин, были кадровыми военными.

Через плетень проползли, как через порожек – он едва выступал над снежным покровом. Дальше шли на четвереньках. Наделы сельчан не везде смыкались – обозначился проход между скособоченными оградами. Ноги тонули в снегу, шли медленно. Эта часть деревни казалась вымершей, чернели просевшие в землю строения. Снег нависал над стрехами, придавливал крыши. Пахло дымком. Где-то в стороне разговаривали люди. Чужаки в деревню пока не прибыли.

Шубин первым выбрался к дороге, присел за скособоченной трансформаторной будкой – яркой приметой гибнущей цивилизации. Обозначилась деревенская улица, она же единственная артерия, связывающая несколько населенных пунктов. В пределах деревни дорогу почистили. Она убегала на запад – взбиралась на покатый холм, терялась в еловом лесу. На восток еще не прочистили – руки не дошли. Лазаренко был прав: не для себя старались.

Глеб присел за будкой, осмотрелся. В спину дышал Гончар, обходился без комментариев. Дорога была сравнительно широкой. Привести такую в порядок – и можно всю армию провести. Вдоль заборов высились рукотворные сугробы. Шубин бросил через плечо: всем оставаться на месте, не отсвечивать. Разведчики послушно отступили в переулок, отполз Гончар.

На другой стороне что-то происходило. Глухо смеялась женщина, потом захлопнулась дверь, и смех затих. Наперебой заговорили мужчины, потом тоже замолчали. Проплыла над оградой шапка-ушанка, скрипнула дверь сарая. Справа на дороге появились двое, двигались на запад. Коренастые мужики в телогрейках – они прошли мимо, негромко переговариваясь, зашли в калитку. На крыльце обстучали ноги, заскрипела дверь.

– Петрович, когда ты ее смажешь? – проворчал недовольный голос.

Изба была вместительной. Она смотрелась опрятно, в отличие от соседних. Дорожку к крыльцу недавно прочистили, как и скаты крыши. На крыльце мерцал огонек папиросы. Люди на морозе долго не курили, несколько затяжек и – обратно в дом. Потом из избы вышла женщина, быстро просеменила по дорожке, отперла калитку и побежала по деревне. Стало тихо, только из избы проистекал монотонный гул.

– Товарищ лейтенант, скоро немцы появятся, на Клин пойдут, – забормотал в спину Гончар. – Местные предатели их ждут, хлебом-солью встречать собираются. Не сожгли наши эту деревню, недоглядели…

Увы, не в каждом населенном пункте оккупантов встречали как должно – огнем из берданок, злобой и презрением. Недовольных советскими порядками скопилось предостаточно. Одни ненавидели большевистскую власть, подарившую народу колхозы, другие тряслись за свою жизнь. Откуда взялись все эти люди, еще вчера – законопослушные, преданные революции граждане?

Масла в огонь подлил приказ Ставки ВГК № 428 четырехдневной давности. Документ предписывал лишать германскую армию возможности останавливаться в селах, выгонять захватчиков на холод в чистое поле, выкуривать из теплых помещений и убежищ. С этой целью в немецкий тыл забрасывались диверсионные группы – разрушать и сжигать дотла населенные пункты, пригодные для постоя немецкой армии.

Напротив выделялся такой же переулок, в нем обозначились смутные фигуры – сержант Лазаренко и его часть группы. Разведчики залегли, лишь один силуэт колебался в морозном воздухе. Глеб оторвался от будки, показал на избу. Наблюдатель отозвался условным знаком: понял вас.

Несколько человек перебежали дорогу, присели под оградой, слились с сугробами. С другой стороны перебрались бойцы Лазаренко, разбежались по задворкам. Глеб отомкнул калитку и побежал, пригнувшись, к крыльцу.

– Вербин, за мной, остальным рассредоточиться…

У крыльца уже сидел на корточках сержант Лазаренко. За его спиной маячил кто-то еще – кажется, Гулыгин, вечно мрачный, язвительный, потерявший в Можайске всю семью, включая двух несовершеннолетних детей.

– Товарищ лейтенант, в избе местные мужики в количестве трех-четырех человек, – прошептал сержант. – Баба была, но ушла. У них настроение праздничное, с чего бы? Смеются, шутят, матом кроют. Это не партизаны. Хотите дорогу у них спросить? Так я и сам могу показать…

– Помолчи, Лазаренко. Людей распределил?

– Так точно, товарищ лейтенант.

– Кто там за тобой? Гулыгин? Пошли в дом, остальные пусть держат ухо востро. Поговорим с сельчанами, посмотрим, чем они тут дышат…

Бойцы затаились в огороде – визуально и не поймешь, что это люди. Небо покрывалось серостью. Рассвет в это время года – дело затяжное, муторное. Жизнь, казалось, теплилась лишь в одной избе. Остальная деревня помалкивала.

Глеб поднялся на крыльцо. Дверь, обитая войлоком, была не заперта. Шубин осторожно подал ее вверх, чтобы не скрипнула, приоткрыл. Четверо бойцов проникли внутрь. В сенях ступали мягко, чтобы не задеть развешанный инвентарь, составленные друг в друга баки и тазики. На гвозде висели березовые веники – видимо, в доме любили попариться. За дверью в горницу высилась большая русская печь, беленная известью. Электричество отсутствовало, горела керосинка. От печи исходило тепло – вовсе не повод расслабиться.

Местность узнавалась. Справа черный ельник – удобное местечко, если надо укрыться, слева – сгоревшая еще до войны деревня Погорелое (с таким названием, да не сгореть?), впереди замерзшая речка Боярка, а за ней верст семь – и, считай, дома. На холм взбирались, как на Эльбрус, а достигнув вершины, в изнеможении попадали на землю. Только Шубин остался на ногах.

С вершины открывался безрадостный вид на кусочек Подмосковья. Леса на западе перемежались холмами и речными долинами. Простирались поля – еще недавно сельскохозяйственные угодья, а теперь заброшенные участки плодородной земли.

С северо-запада в направлении Клина двигалась колонна бронетехники. Чуть правее – еще одна, кажется, от села Портнова. Танки и машины казались игрушками, человеческие фигурки – вообще ничтожной пылью. Кое-где танки уходили с дороги, шли в поля, а потом опять сбивались в кучу, тянулись бесконечной гусеницей.

Населенные пункты в этом районе практически отсутствовали. Захудалые деревушки немцы обходили стороной – не хотели тратить время. На северо-востоке гремела канонада – часть вражеского войска предприняла глубокий обходной маневр. До Москвы далековато, но если оседлают хотя бы пару местных шоссе, двинутся по ним… то могут и за сутки достичь столицы…

За спиной проскрипел снег – подошел сержант Лазаренко, хмуро посмотрел вдаль. Километрах в пятнадцати низко над землей шло звено бомбардировщиков – какие-то белесые фантомы выныривали из-под облаков, снова пропадали. Видимо, шли на канал Москва – Волга – последнее крупное препятствие на пути к советской столице.

– Как думаете, товарищ лейтенант, не сдадим Москву? – даже самых стойких в этот момент порой терзало сомнение, охватывали приступы малодушия.

– Об этом даже не думай, сержант. Все ляжем, но Москву не отдадим. Немцы выдыхаются, а к нам со всей страны подкрепления подходят. Слышал про дивизию Панфилова? Ребята из Казахстана и Киргизии бьются, как черти, военные корреспонденты не успевают описывать их подвиги… Еще немного откатимся, потом встанем, с силами соберемся, да и погоним фрица от Москвы… О чем это мы? – Глеб вышел из оцепенения, посмотрел на часы. – Две минуты на отдых, потом прокатимся с горы – и снова в лес. Немцы еще не скоро подойдут – это только с холма кажется, что они рядом, а на деле им еще кружить и кружить…

Спуск с горы взбодрил. Бойцы посмеивались над Лапштарем, который до войны ни разу не вставал на лыжи. Боец беззлобно огрызался. Через пару верст сделали последний привал. Разгоряченные красноармейцы попадали в снег, тяжело дышали. Невероятная усталость сковала члены. Не хотелось разговаривать, строить планы на будущее, даже курить. Шубин украдкой разглядывал своих бойцов. Выпало этим людям немало. «Элита» Красной армии таковой совершенно не казалась – народ пестрый, у многих – плачевно с боевым опытом, но все же он не ошибся, выбрав именно их…

Стоило закрыть глаза – завихрилась поземка, поплыли события последних недель. Еще недавно была распутица, затем ударили морозы, Подмосковье завалило снегом. Немецкие войска рвались к Москве, и казалось, только чудо их остановит. Столицу штурмовали с трех направлений: с севера, юга и по центру. 3-я и 4-я танковые группы обходили город с севера, наступали на Клин и Солнечногорск. 2-я танковая армия действовала на юге. Части РККА удерживали Тулу – немцам так и не удалось ворваться в город.

Танковая армада пошла в обход – на Каширу и Коломну. Неимоверным напряжением советские войска сдерживали натиск, медленно пятились. Немцы не утратили надежды обойти Москву и замкнуть кольцо в районе Ногинска. 4-я полевая армия атаковала в лоб – на центральном, западном направлении. Ей ставилась задача сковать войска Западного фронта, вынудить советское командование снять войска с других направлений.

В Подмосковье разгорелась яростная битва. Войска оттягивались к столице, немцы наседали, вводили в бой последние резервы. 30-я и 16-я советские армии несли чудовищные потери, между ними образовался разрыв, туда и устремились танковые колонны врага. И все же что-то менялось на театре боевых действий – и это можно было различить невооруженным взглядом. Вся страна работала на фронт. С запада подходили свежие части и соединения – солдаты были одеты и обуты, надлежащим образом вооружены. В состав Западного фронта были переданы 1-я Ударная армия генерал-лейтенанта Кузнецова и 20-я армия генерал-майора Власова. Они прикрыли разрыв между 30-й и 16-й армиями, части закреплялись на ближних подступах к Москве, готовились к контрнаступлению.

Войскам на линии боевых действий приходилось туго. После памятной операции по освобождению генерала Беспалова, когда в живых из группы остались только трое, потрепанную часть полковника Донского вывели в тыл и расформировали.

Леха Кошкин во время отступления получил ранение. Он успел сигануть с бортовой полуторки, когда колонну атаковали бомбардировщики, но в полете поймал плечом осколок. Леха не верил, что такое возможно – пройти через всю мясорубку и выжить! А в ситуации, когда «ничего такого», – получить ранение! Он чуть не плакал, когда его, перебинтованного, увозили в лазарет.

«Товарищ лейтенант, меня дождитесь, я скоро вернусь, – стонал Леха. – Обязательно вернусь, ранение-то пустяковое, хотя болит сильно…»

Шубин наводил справки. Кошкин был жив, валялся в госпитале где-то под Коломной, мечтал о том дне, когда снова встанет в строй.

Настя Томилина тоже не задержалась в части. «Не женское это дело – в атаки ходить и окопы рыть в мерзлой земле, – заявил сменивший Донского майор Рясников. – Положение тяжелое, но чтобы баб заставлять воевать…» Настю увезли в Москву, на курсы разведывательно-диверсионных групп. Это направление в последнее время получило большую популярность. Диверсантов штамповали тысячами, при этом подготовка хромала на обе ноги, но навыки чудо-солдата этим людям и не требовались.

Они долго прощались, сердце сжалось, когда он смотрел на эту девушку. Храбрая, решительная, воевавшая наравне с мужиками, да еще и выжившая – а на деле обычная девчонка, ранимая, потерянная, со всеми бабскими штучками. Ей точно не место в этой кровавой мясорубке! И ведь не успокоилась, в диверсанты рвалась…

«Ладно, Глеб, я не в обиде, – вздохнула Настя, когда он «по-братски» ее обнял. – Прикипела я к тебе, жалко расставаться, да и любишь ты другую – и хоть тресни, не хочешь на меня взглянуть другими глазами… Иногда кажется, что тянешься ко мне – но нет, ошибаюсь, правильный ты больно. А я для тебя лишь товарищ… Ты не волнуйся, я тебя забуду, это несложно, когда вокруг столько мужиков. Но все равно пиши, ладно? Я сообщу тебе адрес полевой почты…»

Да, иногда он тянулся к этой бесшабашной девчонке – завораживали глаза и загадочная грустная улыбка. Но в голове возникал не менее печальный образ «другой», и наваждение таяло.

Про Лиду Разину сведений не было. Судьба разбросала их – он вышел к своим, а Лида осталась в партизанском отряде полковника Моисеевского. Поначалу приходили весточки – жива твоя «любовь до гроба», врачует подстреленных партизан. Потом ручеек иссяк, и это неудивительно. База Моисеевского находилась под Вязьмой, в глубоком немецком тылу. Связь поддерживалась эпизодически. Отряд набирал силу, получал подкрепление – сбегали военнослужащие из немецкого плена, прорывались красноармейцы из окружения, мирные жители брали оружие и присоединялись к партизанам. Отряд Моисеевского превратился в силу, с которой приходилось считаться. Немцы устраивали облавы, стягивали полицию, карательные части, но партизаны держались. В случае явной угрозы меняли дислокацию. Про Лиду известий не было. Писать ей было некуда. Глеб терзался, не зная, жива ли она.

Он еще хромал. Нога заживала медленно. Майор Рясников выдал предписание: явиться в Москву по такому-то адресу в Сталинском районе столицы, там он получит новое назначение. Несколько дней в бездействии – глядишь, и нога подживет.

Очень хотелось увидеть Москву – и Глеб ее увидел. От увиденного защемило в груди. Паники в городе не было, каждый житель знал свое место и верил в лучшее. Подступы к городу ощетинились оборонительными сооружениями. На улицах – противотанковые ежи, пулеметные и зенитные гнезда из мешков с песком. Работали заводы, фабрики, государственные учреждения – правда, не все. Об эвакуации советских и партийных структур даже не было речи. Ставка Верховного главнокомандования работала в Москве – а не где-нибудь на Волге или в Сибири. Патрулей на улицах было больше, чем прохожих. На крышах дежурили служащие частей гражданской обороны. Налеты на столицу совершались часто, но ПВО работала без сбоев, лишь отдельным самолетам удавалось прорваться к городу.

Шубин бродил по мрачным холодным улицам, не узнавал столицу. Суровый город жил суровой жизнью, готовился к уличным боям. Грабителей и мародеров расстреливали на месте, без суда и следствия. И все же криминал процветал – забирался в глубокие подворотни, подъезды, канализационные шахты. Отдаляться от главных улиц было опасно. Но как тогда людям попадать в свои дома, ведь в каждом дворе милиционера не поставишь?

Он шел по улице Чернышевского (бывшей Покровке), когда услышал из подворотни сдавленный призыв о помощи. Не раздумывая, Глеб бросился в переулок, завертелся, пытаясь понять, откуда доносятся звуки, кинулся в проходной двор. И успел к раздаче, один из грабителей держал сопротивляющуюся женщину, а другой готов был всадить в нее нож. Женщина была в годах, далеко за пятьдесят, она вцепилась в свою сумочку, как в родное дитя, сопротивлялась.

Позднее выяснилось, что в ней лежало выданное накануне денежное довольствие. А дома дожидались больная мать и дочь-инвалид. Глеб выбил нож, припечатал злоумышленника затылком к стене. Второй наскакивал, у него тоже был нож. Справиться с этой шелупонью большого ума не требовалось: Шубин с легкостью выбил финку и врезал так, что у грабителя посыпались зубы. Когда на шум прибежал патруль, преступники уже корчились на земле, а Шубин поднимал на ноги плачущую женщину.

Разбирательство времени не отняло. Командира Красной армии поблагодарили за проявленную сознательность, а преступников поставили к стенке. По мнению Шубина, можно было и не мучиться, пристрелить в лежачем виде. Но соблюдался ритуал. Грабителей насилу подняли, прислонили к стене, зачитали приговор: «Согласно постановлению Совнаркома от такого-то числа… применить чрезвычайную меру социальной защиты…» Суда не требовалось, все и так понятно. Преступники выли благим матом, умоляли пощадить, истерично смеялись: «Вы что, шутите?!»

После расстрела воздух в Москве на долю процента стал чище. Женщина благодарила, звала в гости, но Шубин поспешил уйти и забыть этот эпизод как дурной сон…

После поражения под Вязьмой Московский горком начал формировать коммунистические стрелковые дивизии. В начале ноября Московскую дивизию переименовали во 2-ю Московскую стрелковую дивизию народного ополчения. Сводили воедино потрепанные части 242-й дивизии, 1-го корпуса ПВО, рабочие и истребительные батальоны. Поступали пополнения из районных военкоматов. В состав дивизии влился 472-й гаубичный артиллерийский полк. На конец октября в дивизии насчитывалось почти 19 тысяч штыков. Подавляющее большинство – комсомольцы, партийцы и кандидаты в члены партии. Почти поголовно – добровольцы.

Вооружали дивизию чем пришлось: «трехлинейками», самозарядными винтовками Токарева, пулеметами «Максим», «Браунинг», «Кольт». Имелось несколько десятков минометов. Пушки были старые, в основном французские, расточенные под советские боеприпасы. Дивизия действовала с конца октября, но в боях участия не принимала – дислоцировалась в пригородах столицы. Красноармейцы возводили оборонительные сооружения, занимались учебой. Ввиду того, что на две трети дивизия состояла из ополченцев, это лишним не было.

Командование принял генерал-майор Смирнов, бывший начальник Подольского пехотного училища. Штаб соединения разместился на Бахметьевской улице, где Шубин получил назначение в действующую часть.

Немцы давили на всех участках фронта. Шубин прибыл в 4-й стрелковый полк 16 ноября, когда немецкие части на северо-западном направлении двинулись в решительное наступление. В управлении войсками царила неразбериха. Пополнения еще не подтянулись, оборонялись тем, что имели. Ополченцы стояли насмерть, но опыта и умения не хватало.

Сказывалась близость Москвы – дивизия неплохо снабжалась, солдаты не голодали, щеголяли утепленными шинелями, полушубками. Шапки-ушанки были у всех. На наличие боеприпасов тоже не жаловались. Но потери несли тяжелые, гибли целые подразделения. А враг – замерзший, часто не кормленный, отлученный от своих обозов и по этой причине доведенный до бешенства – атаковал со слепой яростью, создавал численное превосходство на каком-нибудь участке и пробивал, как молот кирпичную стену, растекался по лесам и полям Подмосковья, создавал смертельную угрозу фланговым частям. И тем приходилось пятиться, чтобы не попасть в окружение…

В районе полудня группа вернулась в расположение сводного отряда. Бойцы спешили, бежали в полный рост и на законное требование дозора отозвались трехэтажной бранью. Другого пароля не требовалось. Усталые, они сняли лыжи, перевели дыхание. Предстоял еще один забег – до штабного строения.

Под глазами майора Мошляка залегли темные круги – ночка выдалась бессонной. Город подвергся авианалету, пострадали несколько зданий, погибли гражданские, четыре красноармейца, шесть человек получили ранения.

– Сержант Кулагин вернулся, товарищ лейтенант? – выпалил Глеб.

– Да, вернулся твой Кулагин, – кивнул майор. – На севере все тихо. Авиация пролетает мимо – идет на канал. Докладывай. Вижу по глазам, что все плохо.

– Через Вишняковку и Курыгино идут два моторизованных полка. Много танков и пехоты. Будут здесь через пару часов. Не хочу показаться паникером, товарищ майор, но долго мы не продержимся. Даже если стеной встанем, немцы обойдут город и двинутся к Солнечногорску. А мы останемся в котле. К югу от города, примерно в двух верстах, начинается лес. Его прорезает дорога. Пока не подошли немцы, можно вывести людей, оседлать лесную дорогу и там наладить полноценную оборону. Продержимся больше суток, уверен. Обойти нас лесом будет трудно…

– Да, это было бы правильно, лейтенант. – Мошляк задумчиво смотрел на карту. – Мы бы сберегли часть людей и выиграли время. А оставленный при отступлении город… он не последний. Но у меня есть приказ – держаться, пока все не станет по-настоящему плохо. Войска противника измотаны, их надо измотать еще больше, чтобы к Москве они подошли полностью истощенными. Сегодня днем мы никуда не уйдем. Посмотрим, что будет к вечеру. Держи своих людей при штабе, лейтенант. Изучи план города, возможно, будут особые распоряжения.

Гарнизон активно готовился к обороне. Снимались силы с северного направления, перебрасывались на северо-запад. Бойцы перетаскивали противотанковые ружья, пулеметы «Максим», американские пулеметы «Кольт-Браунинг» образца 1895 года. Эти штуки работали на треногах, у большинства отсутствовали защитные щитки.

На северном направлении остались только наблюдатели. Оборона уплотнилась, но все равно приходилось контролировать обширное пространство. Северо-западные окраины – небольшой частный сектор, склады, заброшенная трикотажная фабрика. Ближе к окраине – мусорные пустыри, незавершенное строительство крупного складского объекта. Укрытий в районе хватало. Но четкое понимание, как поведет себя противник, отсутствовало.

На этой окраине брали начало улицы Ленина и Островского – обе проходили через центр и тянулись в южное предместье. Снег давно не убирали, но возможность для прохода крупной техники оставалась.

Красноармейцы вытаскивали на проезжую часть всякий хлам: мебель из близлежащих домов, фрагменты стальных ворот, ржавый металлолом. Баррикады получались хлипкими – не было времени выстроить что-то основательное. Мелькали саперные лопатки – бойцы вгрызались в промерзшую землю. Покрикивали командиры, определяя места для пулеметных гнезд.

В распоряжении Мошляка имелись четыре полностью укомплектованные роты, отделение санитаров, взвод разведки. Рота капитана Лядова осталась в резерве, рассредоточилась по цехам трансформаторного завода. Носились порученцы – командиры рот докладывали о готовности. Предстояли непростые времена – санитары заняли здание местной амбулатории, реквизировали все бинты, лекарства, носилки. В распоряжении медицинской службы не было ни одного автомобиля. Впрочем, парочку дряхлых полуторок все-таки нашли на автобазе. Пожилой сторож что-то бормотал про материальную ответственность, потом побледнел, махнул рукой и с берданкой на плече побрел воевать вместе со всеми…

В городе осталось гражданское население. Народ прятался по подвалам, было много стариков, детей. Люди подходили, спрашивали, что им делать. Майор Мошляк сорвал голос, призывая жителей уходить из города, пока не поздно. А если все же решили остаться, то прятаться как можно глубже, он не несет ответственность за гражданских лиц!

После двух часов пополудни повалил густой снег. Крупные узорчатые хлопья красиво кружились в воздухе, плавно падали на землю. Интенсивность снегопада росла. Красноармейцы отплевывались, ругались – ни черта не видно! Снег шел стеной, засыпал людей, свежевырытые окопы. А когда снегопад прекратился, разразились тревожные крики: «Немцы! Приготовиться к бою!»

Из дальнего леса выползали средние танки «Т-3» и «Т-4». Первые – сравнительно легкие, с укороченными пушками, вторые – массивные, с приплюснутыми башнями и удлиненными орудийными стволами. Боевая техника не спешила, шла медленно, неотвратимо. Танки растянулись в колонну, их было не меньше десятка.

Шли грузовики – тяжелые трехтонные «Опели» с пехотой. Грузно покачивались борта, колеса вязли в ухабах. Открытое место было ветреное, снег там не задерживался.

Головной танк притормозил, распахнулся люк, оттуда показалась размытая фигура танкиста. Офицер разглядывал в бинокль очередной город, готовый сдаться на милость великой армии. Город не производил впечатления – небольшой, малоэтажный, без достопримечательностей, да еще и по крыши заваленный снегом.

Офицер внимательно разглядывал городскую окраину. Он не мог не заметить позиции советских солдат – те особо и не прятались. По дороге вдоль застывшей бронетехники забегали люди. На опушке показалась минометная батарея. Пехотинцы покидали машины, разбегались по полю…

Минометный обстрел начался внезапно. Фашисты вели огонь по площадям. Предварительную разведку они не проводили. Самоуверенности еще хватало – даже в столь непростые для вермахта времена.

Мины разорвались у истоков городских улиц, повредили водонапорную станцию. Бойцы прижались к земле. Кто-то спрятался под металлическими щитами. Взрывы разбрасывали мерзлую землю.

Передали по цепочке: «Огонь не открывать, ждать!»

Обстрел продолжался несколько минут. Осколки срезали ветки с деревьев, повалили опору электропередачи. Загорелся дощатый сарай, к нему тут же стали подползать бойцы, оказавшиеся поблизости, – погреться. Пробежали санитары – забрать раненого.

Танки возобновили движение. Несколько машин сползли в кювет, снова выбрались на дорогу, обойдя головной танк. Командир не рвался в бой на белом коне. Башенные орудия вели непрерывный огонь. Пехотинцы рассыпались цепью, двигались вдоль дороги с карабинами наперевес. Маскировочное облачение у пехоты отсутствовало, шли в темных шинелях. Махали руками взводные командиры, призывали солдат растянуться. До наших позиций оставалось метров пятьсот. Окопы молчали. Санитары протащили окровавленного бойца – парнишка жалобно выл и звал маму.

Под гусеницей танка сработал заложенный фугас. Мощность взрывного устройства была неслабой. Тяжелая машина вздрогнула, ее окутал едкий черный дым. Отвалилась гусеница, танк завертелся, встал поперек дороги. Залегли пехотинцы, бежавшие рядом. Распахнулся люк, выпрыгнули двое. Остальные не успели – из нутра танка повалил густой дым, вырвалось пламя.

Остальные машины стали уходить с дороги, развернулись в поле. Башенные орудия не прекращали огонь. Пехота пряталась за танками, невзирая на смрадные ароматы. Позиции красноармейцев заволокла прогорклая завеса. До атакующей шеренги оставалось метров четыреста. Рычали танки, переваливались через ухабы. Подошли грузовики, из них посыпались солдаты, стали разворачиваться в цепь.

– Огонь! – прокричали командиры.

Загрохотали пулеметы, захлопали винтовочные выстрелы. Автоматы «ППШ» пока молчали – не та дистанция. Атакующая пехота перешла на бег, солдаты обгоняли танки. Снова заработала минометная батарея. Мины падали с душераздирающим воем, рвали землю и человеческие тела.

С первых же минут батальон Мошляка понес потери. Пулеметчики гибли, едва успев открыть огонь. Их замещали другие, спешили отработать боезапас, пока чего не случилось… В снегу чернели мертвые тела в шинелях мышиного цвета. Полз раненый, разевая черный рот. Обе стороны теряли людей. Но бойцы не бросали позиций, и немцы не собирались отступать. Они рвались в бой. Впрочем, уже не шли в полный рост, двигались перебежками, часто залегали.

Ускорились танки. Захлопали ПТРы. Еще одна гусеница отлетела – танк задымился, стал двигаться, как покалеченный танцор, но все равно на месте не стоял. Трещал танковый пулемет. Вторая пуля крупного калибра попала между башней и станиной, машина задымилась, встала.

Пол ночи остатки сводного отряда лежали в снегу, сторожили дорогу, в лесу жгли костры, грелись по очереди. Недостатков в тёплых вещах советские солдаты не испытывали, но на таком холоде даже тёплые вещи не спасали. В строю у майора Мошляка осталось сто пятнадцать бойцов. Усиленный батальон похудел до роты. Три десятка раненых отправились в тыл. Далеко не у всех имелись шансы дожить до прибытия в лазарет.

Был ли смысл столь упорной обороне Клина? Об этом никто не знал. Всю ночь красноармейцы отогревались у костров, ждали у моря погоды . Спать разрешалось по очереди, свернувшись у костра, по тридцать минут.

На западе гремела канонада. Это держал оборону полк майора Синявского.

На рассвете Шубин выстроил своих бойцов, пересчитал. Могло быть больше, но лучше чем ничего. Двадцать разведчиков, не считая их командира. Из сержантского состава только Лазаренко. Бойцы шатались от усталости, с трудом разлепляли глаза.

– Ну что селяне, живы ещё? – Шубин осмотрел свое бравое войско.

Людей становилось всё меньше, но опыт неизбежно приходил.

– Никому не разбредаться. Находиться в одном месте. Ждать приказа. Возможно выведут в тыл. Получим день отдыха.

– Да разве до отдыха сейчас, товарищ лейтенант, – пробормотал зевающий Левашов. – Москва уже рядом. Пока отдыхать будем, немцы ещё дальше уйдут. – А мы поспим и им покажем, – зевнул Небольсин, долговязый автослесарь из Вязьмы. – Нет, серьёзно, товарища лейтенант. Надо бы часа четыре в тепле поспать. А потом хоть куда. Хоть до самого Берлина!

Когда рассвело с юга подошла подмога. Вполне укомплектованный стрелковый батальон. Полуторки тащили пушки 45-го калибра. На вооружении имелись станковые пулемёты, несколько противотанковых ружей.

Подкрепление занимало оборону вдоль дороги рассредоточивалось у опушки. Мёрзлая земля уже не поддавалась шанцевому инструменту. Рубили молодые деревья, мастерили из них что-то вроде бруствера.

У капитана Леженко имелось рация и он был в курсе обстановки. Левый фланг худо-бедно держался. Справа прорвались мотоциклисты, затем в разрыв двинулись танки, но угроза окружения пока не висела, артиллерия справлялась. Слухи о том, что в тылу разворачиваются многотысячные армии из Сибири и Урала становились всё упорнее. Возможно так и было. Воевать становилось веселее.

В десять часов утра из Клина выдвинулась немецкая колонна, видимо, противник получил подкрепление. Лес на эти происки ответил дружным огнём. Колонна рассредоточилось по полю, встала в отдалении. Горел подбитый танк. Фигурки людей сновали по белому пространству, потом пехота двинулся вперёд.

Атака была вялой. На успех особо не рассчитывали. Ползли танки, вели огонь башенные орудия. Силы противника были на исходе. Снаряды рвались в лесу, учиняли снежные бури перед глазами красноармейцев. Отвечали сорокапятки, не способные нанести урон тяжёлой бронетехники, но исправно выводящие из строя пехоту. Огненная дуэль затянулась и ни к чему не привела кроме потерь с обеих сторон. Затем последовала атака. Одновременно двинулись танки, поднялась пехота. Видимо немецкое командование настаивало. В бой шли истощённые части. Атака захлебнулась. Противник потерял ещё одну машину. На снегу чернели тела.

Взвод Шубина, по приказу свыше, находился в резерве. Теперь не роптали, было кому воевать. Дополнительных потерь избежали, но люди маялись, стыдились что сидят без дела.

Дальше началось что-то страшное. В Клину остались мирные жители. И в чью-то воспалённую голову закралась мысль использовать их в качестве живого щита. Очевидно в район прибыли каратели и части усиления Ваффен СС. Вермахт такими вещами обычно не занимался. Людей свозили в грузовиках, гнали пешком на южную окраину. Сначала не поняли что за толпы маячат за полем. Потом дошло. И по спинам поползли мурашки.

Немцы гнали гражданских. Женщин, детей, пенсионеров. Отстающих били прикладами. Пехота пряталась за их спинами. По дороге тоже шли люди. Им на пятки наступали танки.

Красноармейцы ругались: «Вот же сволочи»!.

Командный состав энергично совещался. Капитан Леженко склонялся к контратаке, пусть только подойдут поближе. В этот момент его вызвал радист в наспех выросту землянку. Командование приказало отходить. Противник прорвался на правом фланге, оставил в котле обескровленные подразделения и двинулся на юг, к Солнечногорску. Если так пойдёт дальше, то вся дивизия окажется в окружении.

Бойцы снимались с позиций, спешили в лес, выбегали на дорогу. Батальон потерял пятнадцать человек убитыми, примерно столько же ранеными. Их сразу же увезли в тыл. Орал посаженным голосом капитан Леженко: «Строится повзводно и всем уходить! Взводу пулемётчиков остаться и прикрыть отход! Выдать им два противотанковых ружья»! Он не приветствует отправку людей на верную смерть, но не станет возражать если найдутся добровольцы.

Эти дни запомнились неимоверным напряжением сил. Позади была Москва. Враг давил на столицы СССР остались считанные десятки километров. Мысль, что фашисты могут захватить город просто не укладывалось в голове. Политруки призывали стоять до конца, верить что Москва останется советской. Ведь в Бога верят некоторые недалёкие личности, верят упорно, страстно, хотя доподлинно известно, что бога нет. А Москва была, есть и будет. М никогда нога фашистского солдата не ступит на Красную площадь. Исключение будут только для пленных. Но тревога охватывала всё сильнее. Пропагандистские заклинания не действовали.

Батальон отступал полтора часа, прятался в лесных массивах, прошёл через две деревни, где уставших бойцов встречали лишь голодные собаки. Всех выживших влили в первый стрелковый полк второй Московской дивизии, которым командовал майор Фёдоров, бывший начштаба, занявший должность после гибели полковника Грибова.

– Будешь моими глазами и ушами, лейтенант, – сказал Шубину майор. – От моей разведки остались рожки да ножки, все погибли. Теперь вся надежда только на тебя.

24-го ноября немцы взяли Солнечногорск. Не прошло и суток после сдачи Клина. Спустя двое суток 7-я танковая дивизия немцев парсировала канал Москва-Волга, последнее крупное препятствие на пути к столице. Передовые гитлеровские подразделения закрепились на другом берегу. Дистанция до Кремля от немецких позиций сократилось до тридцати пяти километров.

Мощная контратака частей первой ударной армии сбила противника с плацдарма. Но он продолжал наступать на других участках, создавал смертельную угрозу для столицы. Советское командование шло на беспрецедентные меры. Было принято решение сбросить воду из Истринского, Иваньковского и других водохранилищ.

24-го ноября сапёры, едва дождавшись переправы советских войск, взорвали водостоки. Наступающего противника встретил водяной вал, хлынувший из канала. Его высота на отдельных участках достигала двух с половиной метров. Наступление в этом направлении было сорвано. Закрыть водоспуске немцы не смогли.

Южнее столицы наступление тоже затормозилось. Держалась окружённая Тула. Немцы проходили по пять-десять километров в сутки. Быстрее не могли из-за фланговых атак советских войск. Солдаты устали. Отсутствовало зимнее обмундирование.

И всё же 22-го ноября Гудериан взял Сталиногорск, вышел к Кашире, через которую проходила шоссе на Москву. Но отчаянный контрудар советских войск отбросил Гудериана на исходные позиции. На юге немцы не смогли приблизиться к Москве.

На центральном направлении они также не добились впечатляющих успехов. Наступление стопорилось. В тылу орудовали партизаны и диверсанты. Наступающие войска встречали хорошо оборудованные, оборонительные позиции. Но на северо-западном направлении противник зашёл слишком далеко. Угроза советской столице образовалась нешуточная.

Две танковые и одна пехотная дивизии двигались по Рогачевскому шоссе в сторону Лобни. Обескровленная вторая Московская дивизия держала рубеж Озеретская Красная поляна. В строю формально числились три стрелковых полка, но один был выведен из штата дивизии, оборонялся на Ильинских горах. Танков не было. Артиллерийский парк насчитывал семнадцать орудий, только половина которых могла противостоять танкам.

Проникновение в тыл врага в условиях его постоянного наступления теряло смысл. Группы разведчиков рисковали не вернутся. Обстановка менялась постоянно. И даже высокопоставленные германские офицеры не всегда ею владели. Рубеж был занят утром 25 ноября. В подразделениях от списочного состава осталось меньше половины. Ополченцы обретали боевой опыт, наполнялись решимостью.

«Лишь бы печка была поблизости, – шутили бойцы. – А без печки мы, извиняемся, не герои».

На окраину села Сухаревка был выслан передовой отряд в составе усиленной роты. Он получил приказ прикрыть Дмитровское шоссе. В состав отряда помимо орудийный батареи и ста штыков основного состава вошёл взвод полковой разведки.

– Возьмёшь рацию, – напутствовал Шубина майор Фёдоров. – Формально ты не подчиняешься капитану Губареву. Во всяком случае если его приказы противоречат моим. Твоя задача выдвинутся ещё дальше. Укрыться в деревне Глинки, где немцы вряд ли остановится в виду того, что она сгорела. По возможности добыть языка и переправить в штаб полученные сведения. Мы не в курсе кто против нас действует и какие планы у немцев. Станет у Губарева совсем плохо окажи ему содействие.

Три часа без войны – почти счастье. Накануне простились с разведчиком Гасановым. Вылез из траншеи, а рядом взорвалась шальная мина. Когда его втащили обратно он был ещё жив, сходил с ума от боли. В медсанбате ему ампутировали ногу, но опоздали. Парень скончался от обильной кровопотери. Его похоронили в лесу. Долбили кирками застывшую землю, установили табличку, на которой царапали данные бойца.

Подчинённые капитана Губарева заняли оборону на шоссе, рыли окопы, ходы сообщений, укрытия для орудий. Артиллерию установили вдоль дороги, тщательно замаскировали. По примерным оценкам противник находился в десяти километрах и игнорировать шоссе не мог. Не так уж много в России дорог пригодных для нормального передвижения.

Люди Шубина лесом выдвинулись вперёд, вышли к деревне Глинки. Противник сюда ещё не добрался. Сержант Лазаренко высказал предположение, что противник и не появится нанесёт удар в другом месте. Это было маловероятно, но беспокойство возникло.

Взвод был хорошо экипирован. Бойцам выдали тёплые носки, валенки, под маскхалатами были фуфайки тёплые кальсоны, по два комплекта нательного белья. Люди теперь могли часами лежать в снегу без движения.

Разведчики затаились на опушке, глядя на сгоревшую деревню. Это был скорее хутор дворов в восемь. Некоторые строения выгорели не полностью, сохранились даже крыши. Но люди там не жили и живность отсутствовала. Из леса просматривалась дорога за деревней. Она вливалась в шоссе. Дальше замёрзшая речка. Панорама предстала во всей красе. Понятно почему майор Фёдоров отправил сюда разведку. И лес за спиной служил неплохим укрытием. В такие чаще с изобилием бурелома и валежника немцы не сунутся.

Нарастал гул и становилось неуютно. Такое ощущение, что он проистекал из двух мест одновременно. Так могла гудеть только тяжёлая бронетехника.

– Не угадал, сержант, – Глеб укоризненно покосился на Лазаренко.

Тот сделал неопределенный жест – со всеми, дескать, случается. Он тоже вытянул шею, слушал.

– Товарищ лейтенант, они по шоссе идут, с севера. Шоссе справа за лесополосой, его отсюда видно. А ещё оттуда движутся, – сержант показал налево.

За деревней виднелся край лесного массива. За ним, через поле, пролегла просёлочная дорога. Она змеилось вдоль Глинок, огибала пару перелесок и вливалась в Дмитровское шоссе.

– С двух сторон идут, – глухо пробормотал в спину Гулыгин. – На шоссе встретятся, устроят нашим «весёлую жизнь».

– Товарищ лейтенант, вам не кажется, что их что-то много идёт? Не устоит Губарев.

– Губарев не устоит…

Этот печальный факт никто не оспаривал. Главное, чтобы у стояли те, кто за ним. Шубин напрягся, поедая глазами дальний лес. Закряхтел за деревом здоровяк Лапштарь. Бывшему шахтёру сегодня доверили переноску радиостанции.

Противник пока не показывался, но он уже был рядом. Надрывный гул щекотал барабанные перепонки. Следовало подобраться поближе.

– Вербин. Карабаш. Со мной! Спрячемся на той стороне деревни, рядом с дорогой.

– Намекаете, товарищ лейтенант, что лучше один раз увидеть? – начал было Вербин.

– Заткнись, – отрезал Глеб. – Остальным остаться. Из леса не выходить ни при каких условиях! В случае опасности отступайте в чащу, там хоронитесь. Считайте технику на дороге. Как пройдут все данные передать в штаб.

– А вы, товарищ лейтенант? – напрягся Лазаренко.

– А про нас пока забудьте. Эй, пошли.

– Вечно эта вшивая интеллигенция лезет поперёк батьки, – недовольно проворчал Гулыгин. – Почему чуть что, так сразу они?

– Сам ты вшивый! – огрызнулся Карабаш.

А когда поползли к деревне стал развивать тему:

– Почему мы вшивые, товарищ лейтенант? Чуть интеллигенция, так сразу вшивая. А они мужичьё неотёсанное, значит, не вшивые? Я вроде человек начитанный, а вот как-то упустил эту тему.

– Вернёмся в часть пересчитайте на ком больше вшей, – буркну Глеб. – И у кого они самые отборные.

На шоссе уже показались головные танки. Из-за леса ещё нет, но рёв моторов нещадно бил по ушам. Поднялись дружно, припустили в деревню, до которой оставалось метров восемьдесят, рухнули в снег тоже дружно, поползли.

– Сажей не измажьтесь, – прошипел Глеб. – А то толку от ваших маскхалатов.

– Так тут везде сажа, товарищ лейтенант, – жаловался Карабаш. – И на снегу, и под снегом. Да ладно, чёрного кобеля всё равно не отмоешь до бела.

Они перебежали двор в тот момент, когда из за леса показалось техника. Снова заползли под ограду, спустились в строение, у которого сохранилась крыша, но фактически отсутствовали внутренние стены.

Колонна приближалась к северной околице в клубах ядовитого дыма. Здесь дорога давала изгиб в сторону шоссе. Сугробы на проезжей части ещё не выросли, место было ветреное, кружило позёмка. Первыми шли мотоциклисты, в каждой машине по трое, включая пулемётчика.

Немцы явно не радовались в это холодное время года. Сидели нахохлившись в своих тонких шинельках, замотанные каким-то тряпками, шарфами, реквизированными у местных крестьян. Съёжился пулемётчик, угрюмо вращал глазами. Пилот натянул на себя колхозные верхонки, но всё равно руки мёрзли.

Один из мотоциклов съехал с дороги, встал у обочины. Офицер, сидевший сзади на сиденье, слез, размял ноги, мельком глянул на сгоревшие строения по соседству, стал любоваться зимнем русским пейзажем. Потом стянул перчатки, поработал пальцами, чтобы разогнать кровь, закурил. Ядовитая гарь, исходящая от колонны, его похоже не смущала.

Мимо шла военная техника. Проползли два танка Т-4, массивные, с приземистыми башнями и толстыми орудийными стволами. Кресты на бортах затёрлись, едва читались. Из люков торчали головы в гермошлемах. За танками грузно переваливались грузовики с пехотой. Потом опять чадили танки. Проехал трёхтонный грузовик с миномётами, установленными в специальных лафетах. Затем полевая кухня, два БТР-251. Снова грузовики с пехотинцами.

Офицер вдруг что-то заметил на сгоревшем хуторе, возможно силуэт мелькнул между обугленными стенами или что-то упало. Он всмотрелся, но больше ничего не падало и не мелькало. Немец нахмурился, сделал недоуменное лицо. Во взгляде мелькнуло замешательство, сменилось суровой решимостью. Он щелкнул пальцами, подзывая к себе сидящих без дела мотоциклистов. Те покинули BMW, вразвалку направились к командиру. Офицер поморщился, когда проходящий мимо танк изрыгнул облако сизого дыма, стал что-то громко говорить подчинённым, показывая на деревню. Солдаты кивнули, направились к плетню проверить что там почудилось их командиру.

Солдаты замёрзли, но смотрелись убедительно. Плечистые, рослые. У одного автомат висел на груди, другой стащил его со спины и приготовил к бою, заодно переместил на каску внушительные мотоциклетные очки. Офицер остался у обочины, таращился в спину подчинённым.

«Этому кретину больше всего надо? – недовольно подумал Глеб. – Считай что напросился»!

Солдаты забрались в дом и больше офицер их не видел. Рядом с ним грохотала колонна. Он не услышал бы из-за этого даже выстрелов.

Первого немца сбили с ног. А когда с него слетела каска ударили камнем в висок. Второй выбил нож из руки Вербина, проворный оказался, собрался было бежать, но разведчик поставил ему подножку. Немец из вернулся в падении, схватил нашего за грудки, оба повалились на пол. При этом хрупкий Вербин оказался внизу.

Товарищи замешкались, разбирались с первым. Тот решил очнуться и затеять драку. Боров оказался сильным, двумя ударами дело не обошлось. Грузный немец схватил Вербина за горло, сдавил сильными пальцами, злорадно оскалился. Разведчик извивался ужом, глаза закатились. Немец был силён, придавил парня к обугленному полу, тужился, сжимая хватку. Вербин бил его кулаком в бок, но пробить такую тушу было невозможно. Рука шарила по снаряжению немецкого солдата. Вербин выхватил пехотную гранату с удлинённой рукояткой, наречённую в народе «Колотушкой», стал наносить немцу удары по голове.

Это смотрелось нереально, необычно. И вправду «Колотушка». Вербин бил в одно место, бел отчаянно, мобилизуя последние силы. Немец рычал, вертел головой. Хватка слабела. Товарищи поздно спохватились, очередной удар рассёк кожу. Немец словно подавился. Вербин, извиваясь, выскользнул из под него. В этот момент фашиста вырвало. Подскочил Карабаш, врезал германцу прикладом по затылку.

Вербин тяжело дышал, держался за горло и безуспешно пытался подняться, Шубин схватил его за руку, отобрал гранату уже выскальзывающую из ослабевшей руки.

– Ну, Борька, ты даёшь! – пробормотал восхищённый, испуганный Карабаш. – Голь на выдумки хитра. Что тут скажешь…

– Обалдел боец? – зашипел Глеб. – Не боялся, что граната рванёт? Всякие случаи бывали.

– Уже ничего не боялся, товарищ лейтенант, – Вербин закашлялся. – Попробуйте как-нибудь, вам тоже всё станет до лампочки. Не взорвалась же, что вы разнервничались?

– Эх, артисты погорелого театра. Чтоб вас… Оттащите этих кабанов с глаз долой, а то фрицы нам покажут кузькину мать.

Курьёзов хватало даже в это непростое время.

Колонна продолжала движение по второстепенной дороге, изрыгая грохот и зловония. Уже виднелся хвост колонны. Шныряли словно тараканы мотоциклисты. Офицер на обочине проявлял нетерпение, кривил губы, посматривал зачем-то на часы. Подчинённые как в воду канули. Гауптман что-то крикнул. Призывный вопль потонул в грохоте техники. Он начал раздражаться, уставился на пустой мотоцикл, словно собрался в одиночку покорять просторы загадочной страны. Снова проорал. Потом поколебался, сделал шаг к избе, оглянулся через плечо. Боятся было нечего, рядом сотни дружеских штыков.

Он зашагал через пустырь к горелкам хутора, весь сосредоточенный, серьёзный. Рука потянулась к кобуре со служебным «люггером». Офицер прихрамывал, но это только добавляло импозантности его облику. Он подошёл к ближайшему строению, глаза его беспокойно забегали. Офицер позвал солдат. На этот раз ему ответили. Невнятно, но по-немецки. Дескать, сюда герр гауптман, посмотрите что мы нашли.

Не шуми так сильно за его спиной колонна офицер бы насторожился. Голос незнакомый, да и акцент подозрительный. Но он не разобрал и половины слов. Лицо разгладилось, пальцы соскользнули с расстёгнутой кобуры. Офицер переступил через горелые доски, взялся за стену, забрался на фундамент, спрыгнул, поморщившись от боли в ещё не зажившей ноге. Недоумённо осмотрелся, сделал шаг…

Чья-то рука возникла из-за развалившегося простенка, потащила за сапог, вывела из равновесия. Офицер замахал руками, упал на спину. Испуганный крик застрял в его горле. От удара позвоночником чуть не выбило дух. Сверху навалился какой-то страшный домовой в перепачканном сажей маскхалате, прижал к полу. Немец чуть не задохнулся. Страх заметался в его глазах. Фашист взбрыкнул, как молодой жеребец, но сильная рука сжала горло, а вторая, сжатая в кулак, отправила немца в глубокий нокаут. Подбежал ещё один «домовой». Офицера схватили за конечности…

Колонна ещё не прошла, но хвост уже приближался. Из головы колонны подъехал мотоцикл, набитый солдатами, остановился возле пустого мотоцикла. Пулемётчик что-то бросил пилоту, засмеялся: дескать, пронесло всю команду. Пилот пожал плечами – такая версия его не устраивала. Подъехал ещё один мотоцикл. Он замыкал колонну. Остановился рядом. В нём тоже сидели трое, грозные, зловещие, при всём вооружении. По дороге проехал последний грузовик. Из него с любопытством поглядывали солдаты. Машину патрульные останавливать не стали, всякие бывают недоразумения. Мотоциклисты спешились, взялись за автоматы и стали озираться.

Колонна ушла. Затих рёв двигателей.

– Герр Венцель! – крикнул фельдфебель. – Вы здесь?

Хутор молчал. Он казался полностью безлюдным. Торчали обгорелые строения. Этот вид мотоциклистам решительно не нравился. Уехать просто так они не могли, пропал их командир и сослуживцы. Произошло что-то странное и они беспокоились. В этой чёртовой стране постоянно что-то случается и нужно быть начеку если хочешь однажды вернуться в милый сердцу Фатерланд.

Группа из шести человек ощетинилась стволами. Вызывать подмогу было поздно, все ушли вперёд. Фельдфебель махнул рукой и солдаты, растянувшись в цепь, пошли к хутору. Фельдфебель для порядка ещё пару раз позвал своего начальника. С макушки обгорелого дымохода слетела большая ворона, подалась, протяжно каркая, к лесу. Солдаты настороженно проводили её глазами.

Они вошли на хутор, держа пальцы на спусковых крючках, брезгливо зажимали носы, здесь ещё присутствовал запах гари, а на морозе он становился острее. Двое забрались в строение с уцелевшей крышей, осмотрелись. Ничто не указывао на недавние присутствие здесь их товарищей. Разбросанные головешки, остатки стен, развалившаяся на кусочки русская печь, какие-то не догоревшее вещи, покрытые слоем пепла. Один из солдат бросил товарищу, что видел снаружи следы, они ведут сюда.

– Но здесь нет никого, чёрт возьми! Значит они ушли дальше, – ответил тот.

Солдаты выбрались из постройки, побрели к другим строениям, их уже осматривали сослуживцы. Тщетные поиски продолжались минут пятнадцать. Гитлеровцы несколько раз прочесали хутор, звали своих по именам и званиям. Снова заглянули в постройку, где всё началось. По ворошили кирпичи, запнулись о выгнутый лист железа. Фельдфебель не знал что делать. Они остались одни в этом чёртовом месте. Было холодно, страшно и даже расстрелять некого. Рации в мотоциклах отсутствовали.

Фельдфебель принял решение догнать своих, доложить вышестоящему начальству, пусть ломает голову, вернуться никогда не поздно. Он дал команду уходить с проклятого хутора. Солдаты потянулись к дороге, мялись на обочине, гадая что делать с лишним мотоциклом. Бросать нельзя, машина исправная, но вдруг герр Венцель с солдатами вернуться. Пешком пойдут? Бесхозный мотоцикл решили оставит. Расселись по своим и поспешили покинуть неприятное место.

Мотоциклетный треск затих в морозном воздухе. Заскрипел засыпанный кирпичной крошкой гнутый лист, отъехал в сторону. Из подпола выбрался замёрзший лейтенант Шубин. Внимательно посмотрел по сторонам, разогнул спину. Вокруг деревни чужаков не было. Обе колонны ушли на юг. Мотоциклисты скрылись за лесом.

– Вылезайте, – буркнул он. – Всё чисто.

Выбрались разведчики. Тоже стали озираться. Их глаза плутовато поблёскивали.

– Нам повезло, товарищ лейтенант, что немцы оказались такие тупые, – сообщил Алексей Карабаш. – Сами посудите лежит лист железа. Резонно допустить, что под ним что-то есть или нет? Ну ты отодвинь, убедись! Но они не стали. Странно…

– Они иначе мыслят, – предположил Вербин. – Видимо не знают, что люди в русских сёлах под своими домами роют подполы. Им даже в голову не пришло посмотреть.

– Нам же лучше, – пожал плечами Карабаш. – И им неплохо. Отодвинули бы лист, мы бы их перестреляли. А так поживут ещё.

– Скажите, как такое произошло? – Шубин строго уставился на подчинённых. – Кто нас выдал гауптману? Не можем лежать неподвижно?

– Так мы лежали, смутился Карабаш. – И не шевелились нисколько. Это вы, товарищ лейтенант решили позу сменить и на другой бок перевернулись. Мы-то тут причём?

Глеб насупился, уставился на Вербина. Тот облизнул пересохшие губы и закивал, соглашаясь с товарищем.

– Так и есть, товарищ лейтенант. Мы с Лехой спокойно лежали. А вот вы…

– Ладно, забыли, – он вздрогнул, смешинка в живот попала. Вытянул шею, заглянул в подпол. Там валялись мёртвые солдаты и герр Венцель.

У разведчиков была минута, чтобы обнаружить этот подпол, сбросить туда мёртвых, забраться самим, не забыв прихватить с собой гауптмана и накрыть подпол железным листом. Немцы жестянку не тронули. Удивительно, но факт! И впрямь мозги другие. Не было, как говорится, счастья да несчастье помогло.

В подвале время зря не теряли. Вытрясли из Венцеля всё что можно. Гауптман был стойкий малый, но не терпел физическую боль и угрозу остаться без пальцев, если вздумает орать, принял близко к сердцу. В иных обстоятельствах он бы держался мужественно и принял бы смерть с усмешкой на арийском лице. Но обстоятельства выбили из равновесия. Его атаковала какая-то «нечисть», сбросила в стылый подвал, ломала пальцы, угрожала мучительной смертью.

Гауптман сообщил всё что мог. И разведчики были ему крайне признательны. Языка даже не убили, хотя, по мнению Вербина, это было ещё большим наказанием. Пусть даже очнётся с разбитой челюстью и переломанными конечностями, сможет выбраться, всё равно замёрзнет, только чудо спасёт. И даже при таком раскладе останется на всю жизнь калекой.

– Уходим сказал Глеб. – Скоро они поисковую команду приведут. А может и нет. Но лучше уйти. Мы выяснили всё что могли.

Лист железа пристроили обратно, завалили обломками кирпиче. Могло и повторно сработать. В этом случае господину Венцелю точно не позавидуешь.

Бросок до леса занял несколько минут. Возбуждённые разведчики ввалились в чащу. Их сразу обступили товарищи.

– Всё в порядке, товарищ лейтенант? – осторожно спросил Лазаренко. – У вас такое лицо, будто вы точно знаете когда война закончится.

– Это я тебе и так скажу, сержант. Война закончится в 43-м году. Раньше, увы, не получится. Немца от Москвы отгоним, потом из Союза выставим, а там ещё и с Европой надо что-то делать, до Берлина дойти.

– Да, вы правы. Раньше не получится, – согласился Карабаш. – Но надо постараться. Мы ведь научились делать пятилетку за четыре года. Что там случилось, товарищ лейтенант? – упорствовал сержант. Нам плохо было видно. Вы что-то затеяли. Немцы по сгоревшей деревни шныряли. Хотели вам помочь, но потом вспомнили про ваш приказ из леса не выходить.

– Всё правильно, сержант. Приказы надо выполнять. Все машины пересчитали? В обеих колоннах?

– Да мы считали, – сержант помялся. – Только у всех по разному получилось. Вы же всех отличников с собой увели.

– У меня была четвёрка по математике, – встрепенулся светловолосой Асташкин. – Но в аттестате правда посредственно поставили.

– А тебя никто не спрашивал, – отрезал сержант. – В общем считали все, но имеем разные цифры. Но это неважно – танком больше, танком меньше. В общей сложности примерно два десятка танков, дюжина тяжёлых орудий, около десятка бронетранспортёров, одиннадцать или двенадцать грузовиков с пехотой, что в сумме означает практически батальон. И всё это хозяйство пойдёт на капитана Губарева. Или уже идёт, прорывается по Дмитровскому шоссе. А у того пехоты сто штыков, пара БТРов, четыре орудия, которые фрицы в первые же минуты боя уничтожат.

– Губарев их не удержит, это понятно, – пробормотал Глеб. – В его задачу входит выиграть время, измотать противника. Главное, чтобы через позиции Фёдорова не прорвались. В общем так мужики. Разворачиваете рацию, передадим добытые сведения, а потом будем думать как помочь ребятам.

В глубине леса имелась удобная лощина. В неё перенесли рацию. Радиосвязь осуществлялась только морзянкой. На этот случай имелся рядовой Курёхин из Чебоксар, окончивший на гражданке радиотехнику.

Показания Венцеля не противоречили математическим расчетом разведчиков и во многом их эффективно дополняли. Лейтенант диктовал, а Курёхин бил ключом, высунув язык от усердия.

16-й танковый корпус вермахта понёс большие потери, но сохранил боеспособность и в ближайшие дни намерен прорваться к Москве. Глеб перечислил фамилии и звания старших корпусных командиров, номера частей и подразделений. Сведения любезно предоставил Венцель. Называл районы и населённые пункты, лежащие на пути корпуса. Встреченные колонны, остатки двух бронетанковых полков сходятся на шоссе и следуют на юг. В пяти километрах от места встречи их будет поджидать Губарев. Но долго капитан не простоит. По его ребятам можно служить панихиду. Его позиции уже подвергаются удару. Если враг сходу прорвётся, то через полчаса, в лучшем случае через сорок минут, учитывая особенности русского климата и советских дорог, танки и БТРы атакуют позиции полка Фёдорова.

«Сообщение приняли. Идите к Губареву, – последовал ответ. – Но постарайтесь выжить, ребята. Хоть кто-то должен выжить».

Рота капитана Губарева, усиленная батареей сорокапятимиллиметровых противотанковых орудий, стояла насмерть. Место для обороны выбрали удачное. Дорога покато поднималась. На вершине возвышенности были разбросаны деревья, куцей кустарник. Местность на севере была открыта. С обеих сторон, на значительном удалении, тянулись лесополосы. Справа, за спиной, начинался враг. Имелась теоретическая возможность отступить, но такого приказа командования не давало. Приказ был прост и понятен: стоять до последнего снаряда и последнего патрона! Сделать всё возможное, чтобы противник застрял на этом участке. В плен не сдаваться! Уходить лишь в том случае, когда нечем станет обороняться.

Орудия зарыли в землю, соорудили маскировку, но все понимали, что она не поможет. Головы работали. Старший лейтенант Ефремов командир батареи предусмотрел возможность смены позиции но теория и практика это такие далекие друг от друга вещи.

Позиции Губарева засекли и фактор внезапности не сработал. Не зря же в небе кружило ненавистная «Рама». Бронетанковая колонна немцев, двигавшаяся по шоссе, открыла огонь на дистанции в полтора километра. Для этого танкам пришлось расползтись по полю. Залегли немецкие сапёры, проверяющие проезжую часть. Пехота спешилась с грузовиков. Танки ползли, утопая в рыхлом снегу, вели беглый огонь. После каждого хлопка вился дымок из орудийных жерл.

Командование приказало пройти этот рубеж без остановки, не считаясь с потерями. Здесь всего-то четыре пушки и сотня русских.

Окопы красноармейцев Губарева накрыли снаряды. Летели комья мёрзлой земли. Стонали раненые. С первых же минут подразделение понесло потери. Троих засыпало землёй. Их откапывали, вспоминая самые крутые обороты русской речи. Раненых уволокли в тыл, где в ложбине работали два санинструктора и один фельдшер.

Танки ползли без остановки. Их было много. Танкисты выдерживали безопасную дистанцию. Месили снег пехотинцы, предпочитая прятаться за бронёй.

Обороняться в таких условиях было трудно. Любая минута могла стать последней, тем более танкисты уже пристрелялись. Метался по траншее темноволосый капитан Губарев чем-то похожий на цыгана. Он выкрикивал команды, подбадривал солдат – дескать, всё нормально соколики, и не такое видали, где наша не пропадал!

«Да где она только не пропадала, товарищ капитан», – смеялись бойцы.

Батарея сорокапяток открыла огонь, когда до противника оставалось пятьсот метров. Орудия откатывались, тут же подбегали заряжающие с новым снарядом. Начальство расщедрилось. По два ящика на каждое орудие, а в каждом ящике дюжина бронебойных снарядов.

Орудия стреляли с кратковременным интервалом. Наводчике торопились. Первый залп ушёл в молоко. Позиции наступающих покрылись разрывами. Досталось пехоте. На снегу уже чернели неподвижные тела, но немцы на потере не смотрели, шли вперёд. Близость заветного логова коммунистов придавала сил, вселяла уверенность и поднимала боевой дух. Им казалось, что ещё немного и всё закончится. И в голову не приходило что Советский Союз – это не только Москва.

Танки приближались.

– Батарея, огонь! – надрывался старший лейтенант Ефремов. – Не мазать, боги войны, мать вашу!

Второй залп получился удачнее. Остановился головной танк, окутался дымом. Ещё один снаряд взорвался в гуще пехоты, убив и покалечив не меньше десятка солдат.

– Заряжай! – снова заорал Ефремов. – Целься! Можем ведь если захотим.

Танки открыли ожесточённый огонь. Ещё один Т-3 встал с перекошенной башней. Дым валил как из пароходной трубы. Справа от дороги накрыло третий танк. В него попали сразу два снаряда, не договорились между собой артиллеристы. Сдетонировал боекомплект внутри машины. Взрыв был такой силы, что отлетела башня, порвав экипаж. А то, что осталось от танка перевернулось в кювет и осталось лежать кверху гусеницами.

Перешла на бег пехота, но её встретил плотный пулемётный огонь. Закувыркались в снегу сражённые. Выжившие побежали обратно, залегли.

Атака продолжалась, невзирая ни на что. Схватился за грудь и рухнул лицом в снег старший лейтенант Ефремов. Танк с крестами прямым выстрелом поразил траншею, где скопились люди, погубил не меньше десятка бойцов. Но остались ещё живые стреляли из карабинов и автоматов.

На левом фланге ожил пулемётчик, повалил атакующую шеренгу, которая уже прорывалась к окопам. Немцы дрогнули, стали искать укрытия за целыми и дымящимися танками. Красноармейцы бросали гранаты. Они взрывались с недолётом, но отдельные осколки всё таки находили цель. Работали противотанковые ружья. Пушки стреляли хаотично, но бесперебойно. Вершина возвышенности погрузилась в чёрный дым.

С дороги, метрах в семистах, съезжали вездеходы, волочили за собой орудия. Немецкая батарея развернулась в оперативном порядке и сходу открыла огонь. Позиция Губарева обросла фонтанами разрывов. Падали деревья, земля засыпала живых и мёртвых. Стонал боец с распоротым животом. Зажал уши контуженый капитан Губарев. Он сидел на коленях, засыпанный землёй, раскачиваясь из стороны в сторону. Вповалку громоздились тела в ватниках и полушубках.

Снаряд порвал ложбину, где лежали раненые. Взрывом разбросало окровавленные тела. Никто не выжил, в том числе и медики, пытавшиеся облегчить людям страдания. Ещё один снаряд угодил в орудие, покорёжил его, погиб весь расчёт. Соседям тоже не повезло. Взрыв прогремел сзади. Трое погибли на месте. Четвертый красноармеец ещё подавал признаки жизни. Взрывной волной с него сорвало шапку, из ушей сочилась кровь, глаза бессмысленно блуждали. Он стонал, но поднялся, доковылял на полусогнутых ногах до снарядного ящика, взял снаряд, потащился к орудию. Вставил его в казённик, навёл орудие на цель, руки при этом тряслись, плохо слушались, произвёл выстрел. Орудие подпрыгнуло. Силы оставили солдата. Он сполз на землю и замер.

Танк продолжал идти. Он был уже рядом, выплывал из дыма как призрачный исполин. Из раскуроченный траншеи выбрался боец эв фуфайке со связкой противотанковых гранат. Он тоже был контужен. Лицо побелело как у мертвеца, но голова работала. Он бросил связку гранат под гусеницу. Из танка простучало пулемётная очередь, но боец умирать не собирался, скатился обратно в траншею. А когда его засыпало землёй начал яростно откапываться, что-то бессвязно бормоча. Танк застыл, не доехав до траншеи, и загорелся. Из люка никто не вылез, видимо, все члены экипажа получили контузию.

Ещё одно орудие вышло из строя. Заклинило замок. Площадная брань перекрыла грохот боя. Кувалды под рукой не оказалось. Артиллеристы оставили пушку в покое, взялись за автоматы. Теперь работала только одна сорокапятка. Она вела беглый огонь. Заряжающий едва успевал подносить снаряды. Хрипел командир расчёта, сорвал голос, но бойцы и без него знали что делать.

О смерти никто не думал. А если и думали, то только в том смысле, чтобы успеть отстрелять боекомплект.

Вспыхнул танк, оказавшийся на линии огня. Из него, как тараканы, поползли люди в чёрных комбинезонах. Их расстреляли в упор из автоматов. Боевой расчёт был словно заговорённый. Его не брали ни пули, ни снаряды. Орудие гавкало, выскакивала стреляная гильза, заряжающей вставлял новый снаряд.

Один из танков, идущих по дороге, сменил направление, двинулся наперерез. Со скрежетом повернулась башня. Орудия нацелилось на орудийный расчёт. Артиллеристы это видели, но развернуть орудие уже не успевали. Умирать за просто так, только ради того, чтобы героически умереть? А кто тогда будет родину защищать?

Прозвучал командный хрип и расчёт кинулся в разные стороны. Люди раскатились по снегу, по падали в опустевшие окопы. Выстрел из танкового орудия подбил пушку, превратил её в кучку металлолома. Остались ещё живые на позиции. Мало но остались. Никто не побежал в тыл. Хлопали винтовочные выстрелы, сухо трещали ППШ. Все пулемёты вышли из строя, но уцелело противотанковое ружьё.

Из смрадного дыма вылупились пехотинцы в серых шинелях. Они перебегали согнувшись, боясь подняться в полный рост. Из окопа ввёлся непрерывный огонь. Пехота залегла в тридцати метрах от траншеи. Люди не выдерживали, сдавали нервы. Лязгали траками танки. Плотный дым заслонял танкистам обзор. Очнулся артиллерист, который несколько минут назад потерял сознание. Он ещё не выбыл из строя, с ним должны были считаться. Боец тяжело поднялся, держась за щиток орудия, сделал несколько неуверенных шагов, поднял снаряд, вогнал его в казённик, грузно упал на колени, стал наводить.

Из гари выплывал тяжёлый танк. Он шёл по трупам. По своим и чужим. Подмял под себя ранее выведенное из строя орудие. До него оставалось метров двадцать, когда упорный артиллерист произвёл выстрел и всадил танку прямо под башню. Машина резко встала, лязгнули траки. Дым повалил из всех отверстий. Красноармеец привстал над щитком, засмеялся. Он снова выжил. А когда залёгшие пехотинцы открыли по нему огонь присел, не переставая злобно смеяться. Потом на коленях пополз к орудийному ящику. Стал рыться в ворохе пустых гильз, надеясь отыскать целый снаряд, но боеприпасы кончились. Боец с досадой сплюну, сел в снег, уставился отрешённым взглядом в надвигающееся дымное облако. Это был драматичный момент, но он должен был случиться. Никакая стойкость не одолеет многократно превышающую силу.

Поднялась немецкая пехота, а её скопилось на этом участке довольно много. Подтянулось подкрепление из грузовиков. Толпа бросилась на высоту, где почти не осталось живых.

Разведчики Шубина подоспели вовремя. Они появились на правом фланге, вышли из лесополосы, поползли по открытому участку между деревьями и дорогой. Маскхалаы сливались со снегом. В их сторону никто не смотрел. Всё внимание было приковано к эпицентру боя. Не мог взвод подоспеть раньше. И так спешили. Пять километров бежали по лесу, ползли мимо патрулей и дозоров и даже совершили налёт на один из мотоциклетных разъездов, уничтожив пятерых солдат и завладев двумя пулемётами MG-34.

Шубин не рассчитывал переломить ход битвы, но не смотреть же как гибнут свои ребята. Ефрейтор Гончар забрался с пулемётом в перевёрнутый танк, устроился между гусеницами, получив неплохой обзор. Второй пулемёт Гулыгин затащил на косогор, в стороне от батареи и тоже не мог пожаловаться на плохую позицию.

Огонь открыли одновременно, когда немцы, не встречая сопротивление, двинулись на последний приступ. Один пулемёт застрочил с фланга, другой практически с тыла. Пули выкашивали гитлеровцев. Они валились гроздьями, не добежав до первой траншеи, метались не понимая откуда стреляют. Кто-то побежал назад, но и их не миновала та же участь. Подступы к высоте покрылись телами в мышиных шинелях. Выжившие отступали под защиту танков, в панике искали укрытия. Но и там их доставали пулемётчики. Они вели непрерывный огонь, оставаясь незамеченными. Требовалось выработать весь боезапас, не тащить же с собой эту тяжесть.

Приободрились защитники рубежа. Там ещё кто-то остался. Беспорядочно захлопали выстрелы. Танк, размалёванный крестами, попытался объехать препятствие и неразумно подставил бок. Громыхнуло противотанковое ружьё. Слетела гусеница. Танк завертелся на месте.

В стане противника началось замешательство. Танки не смогли прорваться на позиции артиллеристов, стали отползать, чтобы обойти батарею с фланга. На это требовалось время. Пулемётчики ещё не выдохлись, оттеснили пехоту, нанеся ей серьёзный урон. Закончились наконец патроны.

Гулыгин оставил пулемёт, пополз к траншее. Гончар перевалился через танковую гусеницу, неудачно приземлился в кювет, ушиб плечо. По команде взвод разведки двинулся вперёд. Бойцы перебегали шоссе, ныряли в кювет, строчили в дым. Бегущие на правом фланге швыряли гранаты.

– Не стрелять! – орали разведчики дурными голосами. – Мы свои!

Подкрепление для гибнущей роты Губарева было очень кстати.

Разведчики спрыгнули в траншею, разбежались по позиции. Зрелище перед ними предстало печальное. Мёртвые тела завалили проход. Живых было мало. Люди смотрели бесцветными глазами едва находили силы шевелится. Капитан Губарев, помимо контузии, получил ещё ранение в плечо. Боец в разорванном бушлате бинтовал ему голову. Капитан смотрел без выражения и вряд ли понимал, что происходит на вверенном ему рубеже.

Навстречу поднялся единственный выживший командир младший политрук Зимин, до отчаяния молодой, неопытный, непонятно как выживший. Политрука качало, волосы торчали дыбом, из разбитых губ сочилась кровь.

– Шубин, надо же… – пробормотал он гаснущим голосом. – Спасибо, лейтенант. Выручил. Присоединяйтесь к обороне. Мы покажем этим гадам.

– Показали уже, – отрезал Глеб. – Очнись политрук. Чем обороняться собрался? Добрым русским словом? У вас ни пушек, ни БТРов, патроны кончаются. У нас по одному запасному диску на человека. Сколько людей у тебя осталось?

– Не знаю, – пролепетал политрук. – Меньше двух десятков, многие ранены.

– И ты их погубить собрался? Просто так, без пользы для дела отдать человеческие жизни? Себя не жалко, так хоть других пожалей. Ещё одна атака и все лягут. Измаешься потом на том свете. Радуйся, Зимин. Противник передышку даёт, обходит с левого фланга. Ты свою задачу выполнил. Противника задержал, нанёс ему урон. В общем слушай сюда. Мои ребята прикрывают, а вы валите отсюда к чёртовой матери. Забирайте раненых, капитана, переходите дорогу и в овраг. По врагу можно пройти километра полтора, дальше деревня Рюмино и наши посты. Мы отобьёмся и вас догоним. Выполняй, политрук!

– Ты чего раскомандовался, лейтенант, – вяло отбивался Зимин. – Ты кто такой? Я тебя второй раз вижу.

– Тот, кто умнее тебя, – вскипел Глеб. – Хреновый ты военачальник, политрук. А с Губарева взятки гладки. В полено превратился. Действуй, говорю! Не заставляй нас нервничать.

Контуженный Зимин начал соображать. Сорванным голосом стал создавать бойцов. Те брели по петляющей поперёк дороги траншеи, поддерживали раненых. Приполз артиллерист с окровавленной головой, единственный выживший из расчета, вызвавший на дуэль целый немецкий танк. Пушкаря втянули в траншею, потащили по проходу. Он неуклюже побрёл, как косолапый медведь, и вдруг снова разразился беззвучным смехом. Выжили, включая раненых, семнадцать человек.

Над шоссе стелился густой дым, закрывая фашистам обзор. Бойцы пошли по дороге, волоча раненых и капитана Губарева, у которого уже проявлялись проблески сознания. Спустились в кювет, двинулись к оврагу. День выдался безветренный. Дым застыл, будто приклеенный. С левого фланга было видно как по дуге движутся два танка, готовясь нанести удар и проутюжить траншею.

Разведчики припали к амбразурам. Радостно воскликнул Гулыгин, обнаружив целое противотанковое ружьё и пару патронов к нему. Он потащил свою бандуру на левый фланг, бормоча что враг не пройдёт, победа сегодня точно будет за ним . И действительно задержал оба танка, вынудил их сделать остановку. Пуля черкнула по броне рикошетом. Танкистам это не понравилось, но они предпочли не лезть вперёд пехоты.

Атака пешим строем снова захлебнулась. Встретив плотный огонь немцы попятились, спрятались в дыму. Количество трупов на склоне продолжало расти. Погиб офицер, отчаявшийся вынудить солдат умереть за идеалы рейха. Он побежал вперёд, вдохновляя пехоту личным примером и мгновенно был убит. Шубин вспотел. Замёрз палец, которым он давил на спусковой крючок.

На левом фланге снова активизировались танки, продвинулись вперёд, открыли огонь. Взрывы накрыли часть траншеи, забитую упавшими бойцами. Ещё один залп, уже ближе. Отшатнулся от бруствера красноармеец Черенков, сполз по стенке траншея. Глаза остановились, из под шапки потекла струйка крови. К нему метнулся Неделин бывший инструктор райкома комсомола по пропаганде и агитации. Но взрывом по соседству вывернул пласт земли. Осколки прошили тело и тридцатилетний ополченец, обещавший стать хорошим разведчиком, за мертва повалился на колени Черенкову.

Шубин решился. Хорошего помаленьку. Теперь каждая минута промедления стоила жизни. Танки обходили возвышенность. Поднимала голову пехота. Лейтенант прокричал:

– Все на выход, товарищи! Размялись и будет.

Разведчики пригнувшись побежали по траншеи. Прикрывать отход остались Корзун и Равикович. Они увлеклись боем и боеприпасов скопили больше чем товарищи. Пехота боязливо двинулась вперёд. Она не могла топтаться у траншеи до нового города. Разведчики по очереди перекатывались через дорогу, словно парашютисты, покидающие самолет. Метров семьдесят до оврага съезжали вниз как на санках. Немцы не догадались перекрыть лощину.

Шубин сидел на корточках, пересчитывал людей. Разведчики уходили по пади. Тропинку в снегу уже протоптали люди Губарева. На брошенной позиции гремели взрывы. Подошли танки и стали утюжить траншею. Подкралась пехота, но ещё боялась вставать в полный рост. Последним, тяжело дыша, подбежал Равикович, жилистый мужчина под сорок, отслуживший в армии ещё в конце 20-х, инженер на оборонном заводе. Мог иметь бронь и спокойно жить в тылу, но предпочёл записаться добровольцем. Он съехал в овраг, закашлялся.

– Все, товарищ лейтенант. Больше нет никого. Кобзон мёртв. Осколок в сердце. Жалко парня. Эх, жизнь наша горькая. – Боец поднялся и засеменил за товарищами

Шубин скрипнул зубами. Ещё троих потеряли. Шестнадцать осталось, а вместе с ним семнадцать.

Он шумно выдохнул, забросил автомат за спину и зашагал по тропе.

Через час остатки роты Губарева и взвод разведки вышли в расположение полка. Местность была сложная – овраги, вздыбленная земля. Затевать здесь фланговый маневр немцы не могли.

На шоссе, метрах в двухстах, шёл тяжёлый бой. Полк Фёдорова пока держался. Он зарылся в землю. Комполка успел перегруппировать силы пока в нескольких километрах к северу гибло подразделение Губарева.

К разъезду Сухаревка немецкая колонна подошла вконец измотанной. На памятной высоте немцы потеряли несколько танков, роту пехоты. Им требовалось время, чтобы прийти в себя. Подкрепление гитлеровские части не получали, обходились тем, что имели.

Главная задача на этом этапе битвы была простой. Измотать фашистов до предела, раздробить на части, не позволить собрать силы в кулак. Полк сопротивлялся яростно. Отбивал уже вторую атаку. Противник выдыхался.

Фёдоров приказал поставить вдоль дороги зенитки. Они поражали танки с тем же успехом, что и самолеты. Несколько раз красноармейцы переходили в контратаку, отбрасывали противника. Уставшим разведчиком дали несколько часов на отдых. Бездельничать сверх нормы они не могли. Обстановка постоянно менялась.

Бойцам Фёдорова пришлось отступить. Они стояли бы и дальше, но противник появился на левом фланге, потеснив третий стрелковый полк. Надо было выравнивать линию фронта, чтобы не оказаться у врага в тылу.

29 ноября мотопехотный батальон Вермахта, усиленные тремя танками, взломал советскую оборону в районе села Мышецкого. Подошла резервная рота, завязался долгий и тяжёлый бой. Не менее жаркая схватка вспыхнула у села Владычино. Стрелковая рота капитана Самарина заняла оборону на окраине Красной Поляны, небольшого населенного пункта, к западу от Лобни. Севернее села кипел бой. Противник использовал авиацию и тяжёлую технику. Оборона трещала по швам. Советские подразделения получили приказ оставить Красную Поляну и отступить к окраинам Лобни. Туда уже спешили свежие части 331-ой стрелковой дивизии 20-ой армии, но пока они находились на марше.

Обстановка создалась критическая. Стрелковая рота из Красной Поляны уходила неохотно. Подразделение было полностью укомплектовано, хорошо экипировано. Но приказ есть приказ. Рота ушла на восток. Деревня замерла в тревожном ожидании, даже собаки перестали гавкать, испугано бегали по улице.

Первыми в деревню въехали мотоциклисты, пронеслись по улице до восточной околице, там остановились перекурить. Два мотоцикла двинулись на южную окраину деревни. Там была высота, господствующая над местностью. А от деревенской улицы ответвлялась дорога в южном направлении. Эту точку тоже заняли мотоциклисты.

Следом в деревню въехали два грузовика, набитые пехотинцами. Машины встали у здания поселкового совета. Солдаты спешились, разбежались по дворам. Мороз крепчал. Приходилось постоянно находиться в движении. Под шинели солдаты надевали тёплые вещи, конфискованные у сельчан, тем и перебивались. Армия ещё не превратилась в цыганский табор, но уже начинала напоминать войско Наполеона, спасающееся от русской зимы.

Население деревни вело себя мирно, захватчиком не перечили и на первых порах обошлось без стрельбы. В деревню продолжал прибывать грузовой транспорт. Вездеходы тащили орудия. Основная масса шла без остановки на Лобню. Но часть войск командование решила разместить в Красной Поляне. Была задумка предпринять неожиданный манёвр в южном направлении.

Подошёл штабной БТР-251, легковой «Опель» с увеличенным дорожным просветом. Количество войск на единицу площади русской земли становилось значительным. Солдаты шарили в погребах, изымали всё съедобное, рылись в вещах. Колхозники не роптали, мрачно смотрели как злые чужестранцы в незнакомой форме переворачивают вверх дном их дома.

«Опель» и штабной БТР свернули с деревенской дороги к южной околице. Мотоциклисты продавили колею. Местность в этой части деревни заметно поднималась. Вершина возвышенности служила смотровой площадкой. Мотоциклисты оцепили территорию, огляделись по сторонам. Легковушка и бронетранспортёр остались внизу. Наверх поднялись два офицера. Один имел знаки различия гауптмана, другой майора. Первый был сложный спортивно, имел каменное лицо. Майор не столь скрупулёзно заботился о своей физической форме, имел лишний вес и обвислые щёки. Зимние шапки в Вермахте не выдавали. Их заменяли ватные подшлемники, поверх которых натягивали каски или фуражки.

Капитан снял перчатки, дыхнул на замёрзшие пальцы, энергично потёр ладони друг о друга. Потом снова надел перчатки и вооружился биноклем. Местность плавно спускалась. За околицей начинался глухой кустарник, непроходимый даже в зимнее время. Дорога, выходящая из деревни, вливалась в заросли, терялась за шапками растительности.

– Отто, я вижу Москву, – удивлённо сказал майор. Казалось он забыл про холод. Жадно приник к окулярам. – Чёрт меня подери, Отто, если это не Москва.

В бинокль просматривались высокие здания. Их было много. Они простирались на обширной площади. Ничего удивительного в этом не было. Расстояние от Красной Поляны до центра Москвы составляла меньше тридцати километров.

– Я тоже вижу, герр Хайзенгольц, – пробормотал гауптман. – Вот она, рядом, большевистская столица. Сколько крови мы за неё пролили. Ничего скоро будем пить шампанское на Красной площади и смотреть как наши войска проходят парадом. Как вы думаете, майор, это Кремль?

– Не уверен, Отто, это просто высокие московские здания. Но Кремль где-то там. Я впечатлён, Отто. Отсюда действительно великолепный вид. Впрочем я предпочёл бы увидеть то же самое, но без бинокля.

– Увидим, герр Хайзенгольц, непременно увидим. Ещё один день, от силы два или три, учитывая капризы погоды и ожесточенный характер сопротивления русских. Говорят в Москве неплохие гостиницы. Вы не слышали?

– Подождите со своими гостиницами, Отто. Русские не сдаются, но мы их перехитрим. Вы уверены, что хотите обследовать эту дорогу.

Майор кивнул выбритым подбородком:

– Да, герр майор. Это будет кратчайший путь и сопротивление на этом участке мы не встретим. Пусть русские думают, что нас интересует Лобня и всё имеющее выходы на пригодные для переброски войск шоссе.

– Но нас действительно интересует Лобня, Отто, – засмеялся майор.

– Хорошо. Я знаком с этим планам. Не исключаю, что в нём есть «зерно». Берите танк, грузовик с пехотинцами и обследуйте местность на предмет внезапного удара. Уверены, что там не спрятались русские?

– Уверен, герр майор. Регулярных частей там нет. Это данные нашей воздушной разведки. Можно верить.

– Тогда удачи, Отто. И да прибудет с нами Бог. Идите греетесь свой БТР. А мы у печи погреемся, не бось денщики уже отыскали подходящее помещение, – майор засмеялся.

Офицеры постояли ещё немного, обменялись парой фраз. Вид в окуляры бинокля завораживал. От него невозможно было оторваться. Они разглядывали Москву…

А из оврага у дороги их разглядывал в бинокль лейтенант Шубин. То, что Красную Поляну придётся отдать наши знали ещё вчера. Удерживать эту деревню было невыгодно. Все силы переместились к Лобне. А взвод разведки выдвинулся на территорию, которую предстояло занять немцам.

Экипировка позволяла несколько часов провести в снегу, но конечности уже подмёрзли, хотелось двигаться. Основная часть отряда сидела в овраге метрах в тридцати к югу, а трое лежали на краю лесного массива. Лазаренко помалкивал. Левашов иногда начинал что-то мурлыкать, но осекался и виновато поглядывал на командира. Небольсин и Курёхин недавно доложили: «Немцы обосновались в Красной Поляне и очень уж их там многовато».

Шубин что-то почувствовал, решил задержаться. Офицеры стояли на околице разглядывали в бинокль Москву. Вид у них был такой, словно они уже в городе. Порой закрадывалось предательское отчаяние – неужели отдадим Москву. Ведь вот она. Пешим шагом за пять часов можно дойти. А если на танке?..

Темп наступления немецких войск замедлялся, но они всё равно не стояли на месте. Глеб гнал от себя недостойные мысли, но они неизменно возвращались.

Потом эти двое опустили бинокли, закивали на дорогу под боком у разведчиков. В этот момент Шубину показалось, что немцы кивают именно на них. Дорога одно название, не для автомобильного транспорта. Но вездеходы, танки и БТРы могли пройти. Куда вела эта дорога Шубин толком не знал. Но немцы разглядывали её с таким видом, словно это было для них всё.

«Не думают ли в тыл зайти? – закралась тревожная мысль а может данным направлением, да напрямую к столице? Нет, напрямую не выйдут. А вот пропустить по дороге парочку бронетанковых полков, ударить в тыл обескровленным частям второй Московской дивизии и будет катастрофа».

Требовалось подтверждение. Могла ли подвести интуиция. Офицеры ушли со смотровой площадки. Завелись двигатели, раздался надрывной мотоциклетный треск.

– Уходим, товарищ лейтенант? – прошептал Левашов.

– Замёрз? – покосился на него Глеб.

– Есть немного, – согласился боец. – Почему мы тут лежим, товарищ лейтенант? Представление кончилось. Локоть рядом, а не укусишь. Это я про немцев и Москву ю.

Нет не подвело чутье. Не прошло и пяти минут как из-за холма выехал пятнистый БТР с двумя антеннами и стал вписываться в изгибы подозрительной дороги. Следом шёл танк средний Т-3. За танком вездеход с закрытым брезентом кузовом.

«Больше отделения в него не посадишь, – мысленно прикинул лейтенант. – Почему бы не попробовать. Танк, конечно, грозная сила, но в чистом поле, а не в лесу, где толку от него очень мало. Зачем он немцам? Для самоуспокоения? Проверяют пройдут ли танки по этой дороге»?

Боевая техника приближалась к зарослям. Антенны на борту указывали, что в бою машина используется как передвижной командный пункт. Чего именно? Батальона? Полка? Гадать бессмысленно.

Один из офицеров на холме имел знаки различия гауптмана. Возможно он и возглавлял штаб батальона. Или майор? Но это вряд ли. Физиономия у майора уж больно не боевая.

Сведения доставленные в полк оказались ценными. Майор Фёдоров связался со штабом дивизии, прокричал в трубку, что положение аховое, существует реальная угроза прорыва мобильной группы противника.

Генерал-майор Смирнов резину не тянул. На кону стояло очень много. Резервы отсутствовали. Обходились тем, что было.

В районе Лобни кипел жаркий бой. Тем не менее несколько потрёпанных рот были сняты с позиций и переброшены на узкий участок между Каменкой и Лядовым. Действия пехоты поддерживала батарея сорокапятимиллиметровых орудий.

Попытка прорыва немцев завершилась провалом. Бронетранспортёры увязли в колдобинах, утонули в снежных заносах. Вездеходы, оснащённые пулемётами, тоже далеко не ушли. Их расстреливали из орудий на открытом пространстве. Пехота спешилась, двинулась в атаку. Штурм наспех укреплённой полосы был отчаянный. Пехотинцы бежали в полный рост, вязли в снегу. Их косили из пулемётов, из автоматического оружия. Вражеский батальон сократился до роты, но противник продолжал наседать. Значение этого клочка земли невозможно было переоценить.

В какой-то миг оборона дрогнула. Противник уже подбирался к позициям, но с фланга ударил «Максим», который подтащили по буеракам. Повалил шеренгу гитлеровцев, вставших для последнего рывка. Остальные не выдержали, стали отползать.

Последующая контратака отбросила деморализованную пехоту, но развивать успех красноармейцы не стали, отошли. Силы были практически равные. Уцелевшие БТРы и вездеходы отползли в кусты, а через несколько минут их накрыла советская штурмовая авиация. Над безбрежными тальниковыми зарослями поднялся густой дым.

Советская пехота тоже понесла потери. Поступил приказ зарыться в землю. Никого не волновало как это можно сделать на двадцатиградусном морозе. А ночью температура опустилась ещё ниже. Отогревались у костров и «буржуек». Тёрли отмороженные уши и утешались мыслью, что фрицем сейчас ещё хуже.

За проявленное мужество семнадцать человек получили представления к наградам и дополнительную пайку наркомовских.

– Это что же получается, мужики, – задумался рассудительный завгар Уткин. – Наш взвод не дал немцам прорваться в тыл и разгромить дивизию. Стало быть именно мы спасли Москву?

Мысль была интересной, но вряд ли имела отношение к истинной ситуации. То что врага остановили не могло быть заслугой отдельно взятого взвода. Потрудились все защитники столицы.

– Вы только не возгордитесь, – посоветовал Шубин. – А то зазнаетесь, возомните о себе не весть что.

Остатки дивизии бились на окраинах Лобни, держали районы Горки и Катюшки. Подошли части 331-ой дивизии. Жаркие бои разгорелись в районе Бутина. Посёлок Горки несколько раз переходил из рук в руки и только шестого декабря был отбит у немцев окончательно. Началось масштабное контрнаступление. Обе дивизии действовали совместно.

На северном и южном подступах к столице враг встретил упорное сопротивление. Наступление буксовало. В этой связи командование Вермахта подготовило удар на западном направлении. Войска группы армий Центр устремились вдоль шоссе Москва-Минск возле Наро-Фоминска. Серьёзные сражение развернулось в районе Апрелевки. Противник располагал небольшим количеством танков, а штурмовать пришлось хорошо подготовленные позиции.

Первая гвардейская мотострелковая дивизия стояла насмерть. С фланга наносила контрудары 33-я армия. Наступление застопорилось и через несколько дней войска Вермахта были отброшены от столицы контрударами 20-ой и 1-ой ударной армий.

На севере положения оставалось сложным. Бои у Лобни не стихали. Напряжённое сражение развернулось на развилке Краснополянского и Рогачевского шоссе. Разрозненные подразделения с трудом удерживали неприятеля. Горели подбитые танки Т-4. Пехота возилась в снегу, не могла прорваться сквозь плотный огонь. На этом направлении фашисты не прошли.

Провалилась попытка прорваться к городу и у села Мышецкого. Две роты 438-го полка вросли в землю. Отбили все атаки. На пересечении Букинского и Рогачевского шоссе захлебнулась последняя попытка гитлеровцев прорваться к Москве.

Батареей зенитно-артиллерийского полка командовал воентехник второго ранга Жаворонков. Зенитные орудия расположили по обочинам шоссе, вели огонь прямой наводкой. За два часа батарея уничтожила шесть танков, до роты пехоты. Погибли практически все наши бойцы, но врага к Москве не пустили.

В первых числах декабря подошедшая 20-я армия остановила 4-ю танковую группу немцев. Через день свежие силы 331-ой дивизии освободили Красную Поляну и отбросили врага в заснеженные просторы. А ещё через день установилось шаткое равновесие. Спали трескучие морозы, густо пошёл снег. Немцы выдохлись. А советские войска ещё не нарастили резервы, чтобы перейти в наступление. 31-я танковая бригада нацелилась на Солнечногорск, но к активным действиям пока не приступала. 2-я Московская дивизия, в ходе оборонительных боёв, понесла тяжёлые потери и тоже стояла на месте. Люди отдыхали несли боевое дежурство.

На северо-запад простирались берёзовые перелески, не отличающийся протяжённостью осиновые леса. В пяти километрах учебно-показательное хозяйство сельскохозяйственной академии. Деревни в прифронтовой зоне пустовали. От них остались одни горелки. Немцы рыли траншеи, тянули колючую проволоку, ставили минные заграждения.

Из штаба дивизии спустили приказ: провести разведку боем вражеских позиций. Выступ линии фронта у деревни Громовка действовал командованию на нервы. Было принято решение его срезать.

Разведку боем лейтенант Шубин не любил. Эффективность данного вида разведки являлась сомнительной, а потери предстояли тяжёлые. Но приказы не обсуждаются.

– Действуй, лейтенант. Удачи! – напутствовал его майор Фёдоров. – Постарайся уберечь людей. Сведения о выявленных огневых точках сообщать незамедлительно. Нас интересуют пулемётные гнёзда, позиции снайперов, места дислокации миномётных и орудийных батарей. Когда мы их накроем, попробуем отвоевать клочок нашей земли.

За эти два квадратных километра они заплатили высокую цену.

Ночь была в разгаре, но на видимость не жаловались. Зимой, когда природа утопает в снегу не существует совершенной темноты. К тому же немцы запускали в небо осветительные ракеты.

Сорок минут бойцы ползли по снегу, подбираясь к переднему краю. Клин в советскую оборону представлял собой ощутимую возвышенность. Несколько холмов господствовали над местностью. Бойцы переползали, шли на корточках по неглубоким канавам. Группа растянулась на сто метров. За спиной сопел сержант Лазаренко. Курёхин и Небольсин по очереди волокли рацию, конструкция позволяла на ограниченном пространстве вести переговоры в телефонном режиме.

По мороженому воздуху разносились голоса, немцы переговаривались в окопах. Всякий раз, когда в небе расцветал грипп разведчики замирали, вжимались в снег маскхалаты пока спасали.

Метрах в семидесяти от передней полосы простиралась покатая ложбина. До неё и надо было добраться. Канава представлялось неплохим убежищем. Но немцы выявили чужаков раньше. Прозвучал тревожный выкрик, застучал пулемёт. Шубин обернулся, скрипнул зубами – кто такой неуклюжий.

Началась неразбериха. Немцы палили наобум, взволнованно перекликались. На флангах заработали ручные пулемёты «Дегтярёва», группа тоже шла не с пустыми руками. Заорал Лазаренко: «Вперёд! Огонь из всех стволов»! Жиденькая цепочка устремилась через поле. Стреляли на бегу, швыряли гранаты, рассчитывая укрыться за клубами дыма.

Немцы переполошились. Они не видели кто их атакует. Это могло быть общее наступление русских. Они ведь не спят по ночам как все нормальные люди. Хлопали ружейные выстрелы, истерично загомонил пулемёт MG-34.

Лейтенант бежал сгибаясь до земли, захлёбывался морозным воздухом. Несколько человек уже добрались до канавы, скатились на дно. Два тела остались в поле. Кричал сержант: «Прикройте Курёхина! У него рация». Стонал раненый, пытался подняться с колен, потом завалился и затих. Пули прошили снег, вспороли ватник, лишь чудом не задев плечо. Глеб катился по дну канавы, плевался снегом. Искры плясали перед глазами. Слева, справа скатывались люди, спешили на противоположный косогор, открыли оттуда беспорядочный огонь.

– На месте не сидеть! – прокричал Глеб. – Перекатывайтесь!

всё это напоминало полноценную западню. Полтора десятка бойцов оказались блокированы под носом неприятеля. Бежать вперёд было сущим самоубийством. Отступление тоже исключалось. На юру перебьют всех за пару минут.

Ночка выдалась непростой. Для многих последней. В этих сложных условиях предстояло выявить огневые точки противника, а также сымитировать наличие крупного подразделения. Бойцы перед выходом получили солидный запас боеприпасов и теперь самозабвенно его тратили. Захлёбывались пулемёты, в направлении вражеских позиций летели гранаты, половина из которых была трофейными.

Первые минуты фашисты пребывали в замешательстве. Потом ожили замаскированные пулемётные расчёты. Из западного леса ударила миномётная батарея. Мины перелетали канаву, взрывались в отдалении, немцы боялись накрыть своих. Творился форменный ад. Грохот стоял неимоверный. Разлеталась мёрзлая земля. Две мины взорвались в канаве, кого-то накрыли. Пули вспахали землю прямо под носом. Резкий страх, словно штыком пронзили.

Шубин сполз в канаву, перевёл дыхание. Справа прогремел взрыв, посыпалась земля. От жары кипел и таял снег. Взрывная волна опрокинула, больно хлопнула по ушам. За выступом в откосе скорчился Курёхин, что-то орал в телефонную трубку. Рядом с ним суетился Лазаренко, выкрикивай координатами намётанной батареи. Вряд ли в этом был смысл. Наблюдатели на советской стороне всё и так видели в бинокли и даже лесок откуда била батарея. Но всё равно нуждались в подтверждении координат.

Взвод Шубина этой ночью стал «живцом», на которой ловилась крупная «рыба». Такое ощущение, что ими решили пожертвовать.

Немцы окопы не покидали, трусливо сидели в укрытии, вели огонь из всех видов вооружения. Минута-две относительной передышки и вновь волна огня и металла накрыла ложбину.

Подполз сержант Лазаренко, проорал хриплым голосом:

– Сделали всё что могли, товарищ лейтенант. Наши всё видит. Сейчас начнётся самое интересное.

В этом не было ничего интересного. Заработали советские орудия и пара самоходных установок, доставленных на передовую. Подключились крупнокалиберные пулемёты. Снаряды рвались на переднем крае. Истошно орали люди в окопах.

Стрельба со стороны неприятеля прекратилась.

Уцелевшие разведчики забрались на откос. Взорвался лесок, в котором работала миномётная батарея. Под прикрытием огня пошла в наступление пехота. Отчаянные крики звучали как из наглухо запертой комнаты. Голова кружилась, нарастал звон в ушах.

В услугах Шубина полк уже не нуждался.

Теперь уже пехотинцы скатывались в канаву, бежали дальше. Кто-то весело прокричал разведчикам: «Не спать, товарищи»! Волна покатилась на вражеский бруствер, но там уже никого не было. Немцы предусмотрительно покинули позиции, сообразив что сегодня не их день.

Рота ушла вперёд. Затем проехали два танка. С башен свешивались люди в гермошлемах и тоже выкрикивали что-то весёлое. Появились санитары с носилками.

– Взвод ко мне! – хрипло приказал Шубин.

– Выползай строится! – натужно пошутил еле ковыляющий Карабаш.

Сам Шубин не пострадал, не считая прогрессирующего шума в голове. Он сидел в снегу, трясущимися пальцами выковыривал из пачки папиросу. Собирались бойцы, садились рядом. Масштаб потерь оценили чуть позже. В строю осталось меньше десятка да и те смотрелись неважно. Все подавленно молчали. Курили тоже молча, слушая затухающие в далеке крики «Ура».

– Вечно это пехота приходит на всё готовое, – сокрушённо вздохнул Саня Левашов.

Сержанта Лазаренко засыпало землёй. Он лежал сжимая кулаки и всё ещё что-то кричал. Крик был отчаянный, но уже безмолвный. У разбитой рации свернулся мёртвый Курёхин. Бойцу осколком выбило глаз, перед смертью он не мучился. Чуть дальше умер Бакланов. Всю нижнюю половину туловища осколки превратили в лохмотья. На поле остался и Равикович ( инженер с оборонного предприятия), променявший спокойную жизнь в тылу на героическую смерть в бою.

Притащили двух раненых – Рунгеля и Лапштаря. Первый был плох, но иногда приходил в себя, шёпотом звал какую-то Клару. Лапштарю пуля перебила голень, он терял кровь и сдавленно ругался. В канаве откопали красноармейцы Небольсина. Он жалобно стонал, грудь вздымалась колесом. Пуля пробила грудную клетку. Ранение было сквозное, он мог выжить в случае своевременной доставки на хирургический стол.

Подъехала машина с красным крестом на борту. В неё погрузили раненых. Испачканный чужой кровью Таманцев украдкой их перекрестил, смущённо отвёл глаза.

– Ну всё, – выдохнул Гулыгин. – Теперь они ребята заговорённые.

Снова курили, наблюдая как на отвоёванный клочок земли вступают советские войска. Брели пехотинцы в полушубках с автоматами ППШ. Старенькие вездеходы тянули по колдобинам полевые орудия. Звуки боя откатывались всё дальше на северо-запад и впервые появилась мысль: «Кажется обошлось».

Немцы использовали все возможности для прорыва к Москве. Их планы потерпели неудачу. И война переходит в новый этап.

Дивизия генерала Смирнова после тяжёлых боёв получила небольшое подкрепление. Два дивизиона штурмовых орудий, несколько свежих пехотных рот, набранных из ополченцев, тех кого не взяли в строй в первую волну мобилизации. Люди были не обучены, навыки обретали походу боёв, если выживали.

Совместный контрудар силами 2-ой Московской и 331-ой дивизий не достиг намеченной цели. Немцы утратили наступательный порыв, но всё ещё были сильны. Удалось продвинуться на пару километров, а дальше наступающие части столкнулись с ожесточённым сопротивлением и остановились. Враждующие стороны зарывались в землю, спешно возводили полевые укрепления. Морозы ослабли, температура была терпимой, но солнце почти не показывалось.

Небо затянуло плотная хмарь, часто сыпал снег, вихрилось позёмка. Налетали шквалистые ветра, злобствовал буран, заметая возведённые на скорую руку укрепления. Дороги утонули в сугробах. День становился всё короче. По метеосводкам, поступающим из столицы, такая погода должна была продержаться ещё несколько дней.

– Присаживайся, лейтенант. Будьте как дома, – майор Фёдоров кивнул на колченогий табурет.

Снайпера сняли практически идеально. Это была не «кукушка», те предпочитают забираться на деревья, сидеть на ветках и часами поджидать добычу. Этот прятался в кустах на возвышенности и держал под обстрелом заметённую тропу. Он расположился там с удобством, пускал табачный дымок.

остроглазый Боровкин первым почувствовал неладное, попятился, стал жестикулировать. На этом участке, заросшем осиами и лещиной, шли без лыж. Боровкин, как самый зоркий, протаптывал тропу. Чудо, что заметил. Бойцы замерли, стали на цыпочках отступать, спрятались за деревьями. Вперёд выдвинулся ефрейтор Гончар со снайперской винтовкой, украшенной набалдашником – глушителем «БраМит». Он залёг за корнями переросшей осины, зафиксировал мишень. Теперь немца видели все.

Утеплённый как дед мороз, с маской на лице, спасающей от обморожения, он лежал в кустах на пригорке, разглядывая белку, которая беззаботно прыгала по веткам неподалёку. Лесная красавица отвлекла фашиста, поклон ей до земли, иначе ничто не помешало бы ему выявить боковым зрением разведгруппу противника.

Сухо хлопнул карабин. Гончар удовлетворённо крякнул. Белка насторожилась, но не убежала, бусинки глаз заметались. Немецкий снайпер уронил голову, снег под капюшоном окрасился кровью. Немец был один. Ничто больше не нарушило рассветную тишину. Красноармейцы рассредоточились. Трое поднялись на возвышенность. Немец не подавал признаков жизни.

Он свил себе уютное гнездо в снегу, обложил его хвойными ветками. Облачение позволяло ему несколько часов провести без движения. Под рукой валялись упаковки солёного чёрного хлеба, пустая банка из под горошка. Вербин стащил с мертвеца ранец, высыпал содержимое на снег. Сухой паёк немецкого солдата, помимо уже съеденного, входили рыбные консервы, завернутый в бумагу шпик, какие-то подозрительные субпродукты, напоминающие колбасу и сыр.

– Ерунда, – поморщился Гулыгин. – Пробовал однажды, не понравилось. Никакого вкуса, только к зубам липнет. Кофе у них ещё хуже. А консервы можно взять, пригодятся.

– Не наедаешься? – ухмыльнулся Глеб.

– Конечно! – удивился Гулыгин. – Наши молодые, растущие организмы требуют массу калорий. Дело ваше, товарищ лейтенант, можем и не брать, перебьёмся своей пшёнкой.

Справа от мертвеца лежала ракетница, надёжное средство на случай тревоги. Противник находился поблизости. За деревьями различался шум, работали генераторы, автомобильные моторы, доносились приглушённые выкрики.

Второго снайпера засекли в текстах метрах от первого. Интуиция не обманула. Затряслись ветки, осыпался снег с лещины, что-то мелькнуло, прозвучал сдавленный выкрик. На звук ринулись трое, что были поблизости пока этот тип не успел применить ракетницу. Быстроногий Асташкин первым взлетел на косогор, протаранив кустарник, навалился на ошеломлённого немца. Тот отбросил винтовку, начал судорожно разворачивать ракетницу. А когда понял что не успеет, разразился истошным криком. Но вопль оборвался, когда Асташкин опрокинул его на спину и зажал рукавицей рот. Солдат извивался, пучил налитые страхом глаза. Подбежал Гончар с карабином, представил глушитель к виску, надавил на спусковой крючок.

– А то что я здесь, не считается? – возмутился Асташкин, скатываясь с бездыханного тела. Его лицо забрызгала кровь.

– Снегом ототрись, – невозмутимо ответил Гончар и ехидно усмехнулся. – Пожаловаться хочешь? Да, мы могли, конечно, попросить его минутку не кричать…

– Отставить! – поморщился Глеб. – После войны будете разбираться. Гончар, Таманцев, осмотреть окрестности да не маячить в полный рост. Боровкин, Левашов, обследовать тропу. Через пять минут вернуться и доложить! Асташкин, а ты чего стоишь? Бери продукты, если они есть, ракетницу возьми, глядишь сгодится в хозяйстве.

Восемь вёрст остались за спиной. Десять человек шли по лесу растянувшись в колонну. Немцы были неподалёку, их присутствие чувствовалось кожей. Шубин уже жалел, что взял весь взвод. Несложно засветиться с таким количеством людей.

День выдался пасмурный. Низко висели тучи, сыпал снег, закручивался в позёмку когда налетал ветер. Справа пролегала дорога, на ней рычала дорожная техника. Часть пути ползли, открытые пространства преодолевали на лыжах. Лесополоса тянулась в северном направлении, надёжно прятала людей. Проведенные вёрсты фиксировались в мозгу. День был сумрачный из-за плотной облачности. Ещё три часа и четырнадцать вёрст остались за спиной.

Слева в низине горела деревня. Там хлопали выстрелы, бегали люди. Полыхали несколько строений, вокруг них суетились фигурки. По дороге к населённому пункту шла колонна грузовиков. Выстрелы не унимались. Такое ощущение, что стреляли для собственного спокойствия.

– Наши работают, – хмыкнул Вербин. – Как пить дать, наши. Жгут всё подряд, чтобы у фрицев земля горела под ногами.

Жгли действительно всё до чего могли долететь бутылки с зажигательной смесью. Зачастую это были дома, где не было никаких немцев.

В разведывательно-диверсионные группы записывались московские добровольцы, в подавляющей массе молодёжь, выпускники школ, студенты. Опытных людей там практически не было. Подготовка была слабая, двухнедельные курсы. Курсанты горели энтузиазмом, лишь бы навредить немцам. О собственной жизни не думали и выживало лишь малое количество. Их отправляли в немецкий тыл кое-как одетыми. При себе они имели спички, бутылки с бензином, иногда пистолеты, в основном с неисправной механикой. Из продуктов краюха хлеба, трофейный горький шоколад.

Многие не доходили до объектов, плутали, замерзали в лесу. Других расстреливали в чистом поле. В этом развлечении новоявленным полицаям не было равных. Отдельные диверсанты доходили до деревень, что-то жгли, бросали на крыше бутылки с горючей смесью. Предварительный осмотр не проводили, жгли всё что удавалось.

Немцы быстро сориентировались. Стали тщательнее охранять свои временные жилища. А диверсанты чаще попадаться. Как правило их расстреливали на месте. Других пытали, выгоняли раздетыми на мороз, прилюдно вешали.

Если верить карте – это было Рамзано. Булатово находилась дальше к северу. Фактически это было село где до войны проживали семьсот человек. Поселение разделял протяжённый бор, сквозь него пролегало лесная дорога. Как ни странно она оказалась расчищенной. Дорожная техника прошла здесь пару дней назад. Проезжую часть снова замело, но пока не сильно. С дороги пришлось уйти, впереди показалась колонна мотоциклистов.

Они неторопливо проехали мимо. Замёрзшие, укутанные в женские шали, какие-то узорчатые покрывала. Некоторые были в валенках, конфискованных у мирных сельчан. Германская армия приспосабливалась к суровому климату, но пока неуклюже.

Колонна спустилась по примыкающей дороге к Рамзино. Там всё ещё стреляли. Разведчики двинулись дальше. До лесного массива оставалось метров триста, когда слева на опушке обнаружилось крупное скопление техники. Бойцы расползлись по сугробам. Шубин припал к окулярам бинокля. Вблизи леса выстроились танки. Их было пугающе много, они стояли в три шеренги, наспех замаскированные под снег. Многим не требовалась маскировка, они сами по себе превратились в сугробы.

Насколько позволяло разглядеть расстояние, это были Т-3, Т-4 и несколько самоходных орудий. Вокруг сновали люди. В поле серели палатки, оснащённые печками, дымили практически все. День был мутный, видимость слабая.

Увиденное внушало тревогу. Это была грозная сила. Странно, что танки стояли на открытом пространстве, причём довольно долго. Возможно ждали подвоза горючего. В словах майора Фёдорова был смысл. Шубин всматривался до рези в глазах, но ничего конкретного различить не мог. Началась вьюга. Остался странный осадок – он чего-то не понимал. Почему эта техника бездействовала?

Группа втянулась в лес. Преодолела его минут за двадцать и на противоположной опушке уткнулись в очередной объект. Вились завихрения колючей проволоки. На столбах висели таблички угрожающего содержания. Лаяли свирепые овчарки на поводках. Здесь тоже стояли танки, довольно далеко. Приходилось вглядываться. Сновали мотоциклы, курсировали часовые с собаками. Приближаться не стоило, тренированные собаки могли унюхать чужаков.

Данные авиационной разведки подтверждались. Если эта техника двинется на юго-восток по очищенным дорогам, ударит в стык потрёпанных дивизий…

Пришлось уйти с дороги, перебраться за кювет, чтобы не заметили часовые. Дорога уходила вправо. Опушка с бронетехникой осталась за поворотом.

За косогором в низине лежала крупная деревня, Булатово. Местность была неоднородной канавы, косогоры, редкие островки кустарника. Сельскохозяйственные угодья в этой стороне отсутствовали. Дорога петляла вниз к населённому пункту. Её привели в порядок, но явно не сегодня, в низинах скопился снег, замёл проезжую часть.

Разведчики растянулись по полю, залегли. Шубин думал. Группе выдали новую радиостанцию взамен разбитой и намекнули, что повторный порчи казённого имущества техчасть не потерпит.

– Не обращай внимания, – отмахнулся майор Фёдоров. – Они обязаны всех стращать. Но всё же постарайся вернуть эту «шарманку» целой и невредимой.

Об увиденном стоило доложить начальству. Но поразмыслив Глеб решил не спешить. Ясность отсутствовала. А то, что техника скопилпсь у деревень командование и без него знало. Что-то в происходящем было не так. Какая-то нарочитая демонстративность что ли. Требовалось больше сведений. Но не подойдёшь же к часовому с расспросами…

Группа находилась на открытом участке и это тревожило. Местность имела сложный характер и всё же это был не лес. Ефрейтор Гончар выполнял обязанности вы бывшего сержанта Лазаренко. Приказ был прост и понятен: забраться в канаву и не высовываться, греться собственным дыханием. С собой лейтенант взял Левашова, парень был толковый и физически подготовленный, и ползал также хорошо как бегал.

Они перебежали к дороге, затаились водоотводной канаве. Перчатки были тёплые, многослойные, но всё равно со временем руки подмерзали. Красноармеец скорчился в канаве, снял перчатки, сжал руки в кулаки и снова их натянул на сколько смог. Так было легче переносить холод. Шубин пока терпел, но тревога уже пощипывала. В такую погоду даже тёплая одежда не спасала.

Из водостока открылся вид на Булатово, лежащее в низине. Деревня была немаленькой. В центре постройки казались скученными ближе к окраинам, разбросанными как будто в беспорядке. Попыток поджога здесь не было. Все строения оказались целыми. Крыши почти не чистили, на них но росли толстые сугробы. Из печных труб шёл дымок.

В деревне стояла немецкая часть. С дороги просматривались грузовые машины. В центре над зданием сельсовета трепетала на ветру алая нацистское полотнище со свастикой. По главной улице ходили солдаты. На околицах виднелись мотоциклетные посты. Всмотревшись Шубин обнаружил несколько легковых машин и бронетранспортёр за длинным, приземистым бараком. Серых шинелей Вермахта был явный переизбыток. Возможно здесь проводилось совещание с участием высоких чинов. Это было очень интересно, но вряд ли имело касательство к группе Шубина. Даже махровый авантюрист не сунется в деревню, набитую вражескими солдатами. Но всё равно это было интересно.

– Вижу парочку штабных машин, товарищ лейтенант, – подал голос Левашов. – Немцы двигатели одеялами греют. Достукались, чёртовы арийцы! Хотя, с другой, стороны как их ещё завести. Можно, конечно, паяльными лампами погреть, или керосинками, или в тёплое помещение загнать, только где его взять. Офицерьё в деревне собралось, товарищ лейтенант.

– Да понял уже, – буркнул в ответ Глеб. – Смотри внимательно, может ещё что заметишь.

Усилилась позёмка. Завыл буран. Ветер проникал под одежду, острые иглы вонзались в кожу. В деревне что-то происходило. Пробежали несколько человек, на вид не солдаты, но вроде с оружием. Глеб прислушался, неужели музыка. Перехватил удивлённый взгляд Левашова, пожал плечами. Ветер дул в деревню, звуки музыки относило в дальний лес. Видимо патефон подсоединили к громкоговорителю и крутили бравурные марши по заявкам сельских радиослушателей.

Небо потемнело, тучи опустились совсем низко. В буране наметились просветы. Снова в деревне началось оживление. Из Булатово выехал бронетранспортёр, набитый солдатами. Они покачивались в грузовом отсеке. За БТР шла легковушка с высоким клиренсом и мощным стальным радиатором. Глеб насторожился. Левашов тоже заинтересовался, надел как следует перчатки.

Колонна шла неспешно, буксовала снегу, но рано или поздно должна была проехать мимо. От этой мысли в горле стало сухо. Машины приближались, газовали в низинах, потом беспрепятственно проходили возвышенности проезжей части. В БТР сидели не меньше десятка вооружённых солдат. Понемногу проявлялись серые лица. Легковой «Опель» тоже не пустовал.

– Товарищ лейтенант, ну и дела, – возбудился Левашов. – Прямо к нам идут. А что, забросаем грузовой отсек гранатами. Пассажиров «Опеля» тоже постреляем. Заберём самую крупную шишку и ходу до леса. Успеем. А, товарищ лейтенант! Здесь бежать-то всего ничего, если не мешкать, – и смутился под строгим взглядом.

– А я считал тебя здравомыслящим человеком, Левашов, – вздохнул Глеб. – Наши в поле лежат. Как мы их подготовим? Вдвоем действовать будем? И вообще хреновая идея. Силы неравные, будут потери. Мы в чистом поле, а повсюду немцы. Жертвовать людьми ради офицерской шишки? Шум будет, из деревни придёт подкрепление. Добежим до леса, а что дальше? С обратной стороны фрицев не меньше. Возьмут в клещи и отправят к такой-то матери. Так что давай без легкомысленных инициатив, добро?

– Договорились, товарищ лейтенант, – смущённой пробормотал боец. – Они мимо нас проедут. Думаете не заметят нас в этой канаве? Мы, конечно, в маскировки, но всё же без шапок-невидимок. А полезем из канавы в поле нас точно засекут.

– Зарываемся в снег, Левашов, будем сугробами. Засекут нас фрицы, свои помогут. Они не так уж далеко.

Идея окопаться в канаве казалась ненормальной. Колонна уже подходила. Сжималось сердце. Разведчики спешно зарывались в снег, ведь проедут-то буквально в метре. Рука нащупала в подсумке ребристую поверхность «лимонки», на всякий пожарный случай. Не ждать же покорно пока прикончат, забрать с собой на тот свет парочку другую оккупантов.

До колонны осталось метров шестьдесят. Дорога гуляла волнами. БТР на скорости миновал бугор, съехал в низину. Водитель «Опеля» тоже поддал газа, переходя перегиб, а дальше замешкался, вовремя не сбросил скорость. Машина ушла с колеи, оставленная бронетранспортёром, и на скорости въехала в сугроб, накренилась. Водитель переключил передачу, выжил газ. Чёрное облако вырвалось из выхлопной трубы. Колёса завертелись вхолостую. Машина ещё глубже провалилась в снег. Загомонили солдаты в грузовом отсеке, застучали по броне. Механик-водитель сбросил скорость, потом и вовсе остановился.

Шубин приподнял голову, выполз из сугроба. Возбуждённо задышал Левашов. Боец был любопытный, хотел всё знать.

– Немцам не повезло, но ничего страшного, бывает. Солдаты в БТР приготовили оружие, стали осматриваться, но это не засада. Сами виноваты.

Распахнулись задние дверцы накренившегося «Опеля». Показались два майора. Один сравнительно стройный, другой пониже и упитанный. На лицах бескрайнее раздражение. Принялись ругать водителя. Машина стала легче. Шофёр снова попробовал выбраться, но и эта попытка не удалась. Офицеры бранились. Они оказались в гуще смрадной двуокиси.

Первый что-то выкрикнул, двинулся обратно по дороге, отошёл метров на двадцать и остановился. У второго подмышкой торчала кожаная папка. Он присоединился к товарищу. Оба стояли в стороне и наблюдали за действиями подчинённых.

– Эх, товарищ лейтенант, какой удобный момент, – запыхтел неугомонный Левашов. – Сейчас они свою «телегу» будут из сугроба вытаскивать и про всё забудут. Можем разделаться с ними за пару минут. Офицеры вообще в стороне, бери любого. Можем БТР угнать. Проедем по вражеским тылам как белые люди. Сколько можно пятки стирать.

– Заткнись, Левашов! – разозлился Шубин. – Головой подумай и сообрази, что это технически невозможно. Наши далеко. Усилиями мысли будем общаться? Оставайся здесь, а я ближе подползу.

Даже эта идея отдавала самоубийством. Но интуиция разыгралась, проснулся азарт. Что происходило в районе? Действительно ли немцы копили силы, чтобы нанести очередной удар в направлении Москвы?

Глубина канавы позволяла какое-то время оставаться незамеченным. Глеб полз по ней с колотящимся сердцем, напряжённо вслушивался, иногда приподнимал голову. На правую обочину по ходу движения немцы не заходили, но ничто не мешало им это сделать.

Третья попытка вытащить «Опель» из сугроба завершилась неудачей. Офицеры поругались, потом махнули рукой и закурили. По команде унтера пять солдат покинули БТР, забросили карабины за спины и полезли в сугроб. Они утонули по пояс пока добрались до капота. Стали раскачивать машину, выталкивая её, а водитель яростно газовал, стреляя смрадным дымом в морозный воздух. Но «Опель» сросся с сугробом и никак не поддавался.

Шубин поравнялся с БТР. Авантюра ему уже разонравилась, но не поворачивать же назад. Он, кажется, понимал что сейчас произойдёт. Сжалось сердце, яростно заработали конечности. Он осваивал канаву, рискуя каждую секунду.

БТР начал движение задним ходом. Теперь он рычал за его спиной. Внимание солдат, оставшихся в кузове, было обращено на другую сторону дороги. Глеб давился снегом, немели конечности. Замысел был понятен. Подогнать машину назад, зацепить легковушку трусом и вытащить из снежной ловушки. Но «Опель» перекрыл большую часть дороги и бронетранспортёру пришлось ехать в канаву, по которой полз лейтенант.

Это были не простые мгновения. Он мог оказаться под колёсами. Странно, что его не замечали. Глеб ускорился, пробуравил снег, вышел из опасной зоны и прижался к откосу водостока, перевёл дыхание, ещё немного прополз.

БТР обогнул застрявшую машину, вернулся задним ходом на проезжую часть. Офицеры отошли ещё дальше, чтобы не мешать. Всё шло не очень гладко. Спасение застрявшего «Опеля» увлекло солдат. Кто-то принёс трос, стали цеплять крюки за бампер. Крюк оборвался, раздались возмущённые крики. Одному из солдат трос ударил по каске, слегка оглушил. Товарищи смеялись: «Контузия, Ганс»!

Нашли второй трос, стали крепить к первому, Глеб прополз ещё немного. Дальше не стоило искушать судьбу. Офицеры находились совсем рядом. Вытянув руку он мог бы схватить одного из них за сапог. В стороне возились солдаты, покрикивал унтер. Офицеры курили, уже начали замерзать, стали притоптывать на месте.

– Чёртова русская зима, Леонард! – ругнулся первый. – Тебе не кажется, что мы увязли здесь по самые уши? Вся эта затея с переброской техники под Калашовку лишь отчаяние вопиющего в пустыне.

– Русские тоже мёрзнут, Фридрих, – отозвался товарищ. – Они такие же люди. У них повсюду беспорядок и также ломается техника. Нас спасут только наши дисциплина и организованность. Да, пока нам не удалось прорваться к Москве, но всё же затея, как ты выразился, под Калашовкой реальный шанс исправить положение и хотя бы Рождество встретить в московских гостиницах. И оберст-вейзенберг это ясно дал понять сорок минут назад. Русские клюнули. Их разведка обнаружила скопление нашей техники, разумеется в кавычках. А также упорство, с которым мы чистим здешние дороги. О том, что основные части сосредоточены южнее они даже не догадываются. И это неведение мы должны поддерживать. Дьявол я уже замёрз, Фридрих. Когда же эти неумёхи закончит и мы вернёмся в тёплую машину?

Шубин слушал их неторопливый разговор и начинал холодеть, но вовсе не от мороза. Зачем устраивать шумные потасовки ради добычи языка, порой безнадёжной, с потерями, с риском не выбраться из вражеского логова. Можно просто подслушать.

Из разговора этих офицеров складывалась вполне ясная картина, пусть пока со множеством дыр и неясностей, но всё же картина. В Булатова проходило совещание представителей командования мотопехотной дивизии, на которую высшие чины Вермахта возложили особые надежды. Это был последний шанс прорвать оборону русских. Вермахт измотан, это факт! Но есть ещё порох в пороховницах и русские об этом знать не должны.

Все последние дни шла кулуарная возня с привлечением военной хитрости. Скопление танковых частей у Рамзино и Булатово форменная бутафория, пыль в глаза. Большей частью это не исправные танки. Часть из них выработала свой ресурс, другие были подбиты русскими. Если выпадала возможность, повреждённую технику отбуксировали в тыл. Её отправляли не на ремонт, а сюда, до кучи.

Армада росла. Бросающиеся в глаза повреждения искусно маскировались. Для приличия скопления бронетехники слегка маскировали. Чистили дороги, по ним, якобы в нужный час устремятся к Москве грозные колонны. Усилиями Абвера организовали добровольца-перебежчика. Обер-лейтенант сдался советским солдатам и сообщил о якобы готовящемся ударе. Воздушную разведку русских ждали с нетерпением и дождались. Кукурузники пролетали, несколько раз по ним вела огонь зенитная артиллерия и даже один самолёт подбили, чтобы создать правдоподобность спектакля.

Риск, что русские отправят сюда пешую разведку сохранялся, но немцы и это продумали. Танковые части выглядели реалистично. Вокруг них постоянно кипела жизнь. А чтобы русские не подошли слишком близко поставили плотные кордоны из людей и собак. Настоящие же боевые части концентрировались южнее, в районе Калашовки. Туда под покровом ночи стягивали пехоту, танки, артиллерийские дивизионы.

Местность там была лесистая, живая сила пряталась в чаще. Танки и орудия скрывались под деревьями, их маскировали еловыми лапами. Советских войск на этом направлении было немного. Основные бои шли южнее, а севернее оборона русских под внезапным массированным ударом вряд ли устояла бы.

Новость была неожиданной. Такую возможность со стороны противника никто не предусмотрел.

Шубин обливался холодным потом. Мысли роем вертелись в голове. В эту сложную минуту требовалось одно, выжить и доложить. Теперь настоящую правду знал только он.

Лейтенант стал зарываться в снег и, видимо, переусердствовал с кряхтением и сопением. Элегантный майор внезапно оборвал свою неторопливую речь.

– Леонард, ты ничего не слышал? – под немецким сапогом заскрипел сдавленный снег.

Шубин затаил дыхание. Дрогнули пальцы на кольце «лимонке».

– Ты о чём, Фридрих? – не понял собеседник.

– Мне что-то послышалось…

В этот момент взревел двигатель бронетранспортёра. Водитель «Опеля» поставил рычаг в нейтральное положение и покинул автомобиль. Натянулся трос. БТР плавно пятился. Солдаты предусмотрительно отошли в стороны. Под одобрительные выкрики «Опель» выкатился на дорогу. Водитель тут же бросился на своё место.

– Карета подана, господа. Подумаешь потеряли десять минут. На самом деле ничего страшного.

Офицеры оживились. Элегантный Фридрих забыл, что хотел сказать и припустил к машине. Его товарищ выбросил сигарету и тоже заспешил в тёплый салон. Окурок упал на капюшон разведчика. Глеб почувствовал это всем своим телом. Он резко дёрнул головой, сбрасывая тлеющую сигарету. Окурок упал перед носом, он всё ещё тлел. Лейтенант посмотрел на него и злобно усмехнулся.

Колонна ушла, а лейтенант так и лежал в своей канаве не веря, что всё обошлось. Потом перевернулся на бок, убрал гранату в подсумок. Волосы слиплись от пота в суровый мороз. Надо же… Он приподнялся. Колонна уходила к восточному лесу, таяла в дымке.

А в Булатове наблюдалось оживление. Село покинула ещё одна колонна, но она направилась в противоположную сторону. Больше никто не выезжал.

Шубин недоверчиво покрутил шеей, случаются же чудеса на белом свете. Выждал ещё немного и пополз обратно.

– Ну вы даёте, товарищ лейтенант! – восхищённо забормотал Левашов. – Я так за вас переживал. Ну всё, думаю, накроют сейчас нашего командира, сразу встану и начну стрелять. Даже цели уже наметил.

– Учись боец пока я жив, – усмехнулся Глеб. – Как без затрат потерь и нервов добыть ценные сведения. Хотя насчёт нервов я пожалуй преувеличил. Ну, чего моргаешь? Бога увидел? Пошли к нашим.

Разведчики сидели в канаве и с суеверным благоговением смотрели на командира. Всей картины они не видели, но даже то, что сумели разглядеть заставило их трепетать.

– Зачем мы вам, товарищ лейтенант, пробормотал Вербин. – Вы и без нас справляетесь. А мы только путаемся у вас под ногами.

– Вот и я так считаю, – хмыкнул Глеб. – Сделайте наконец что-то полезное для страны. Живо развернуть рацию!

Он докладывал в центр, дорожа от волнения: «Скопление вражеской техники у деревень Рамзино и Булатово – чистой воды бутафория. Удар намечается южнее, со стороны Калашовки. Нужно немедленно принимать меры. Как поняли? Подтвердите донесение».

Центр отвечал: «Вас понял. Благодарим за службу. Меры будут приняты. Враг не пройдёт. Группе Шубина оставить занятый неприятелям район и вернуться в расположение».

Он лежал в снегу не чувствуя холода, жадно курил папиросу, смотрел на зимнее небо. Оно ещё больше потемнело, сгустились тучи, казалось что уже вечер, хотя на деле только три часа по полудни. Вернулся ветер, разогнал позёмку. Товарищи помалкивали, гордо поглядывали на командир. Способ добычи ценных сведений бойцов слегка удивлял. Разумеется случайность, но даже случайность надо уметь использовать.

– Буря мглою небо кроет, товарищ лейтенант, – осторожно заметил Карабаш. – Что делать будем? Валим отсюда?

– Да, Шубин резко поднялся и выбросил окурок. – Всем привести себя в порядок. Через минуту выступаем. Следуем тем же маршрутом в обратном направлении.

– Тихо. Слышите? – внезапно сказал Боровкин и вытянул шею. – В деревне что-то происходит.

Из Булатово доносился шум. Стреляли пистолеты, карабины, хлестнул очередью пулемёт. Разведчики недоуменно пожимали плечами – может немцы в воздух палят радостях, но с какой стати? Укололо что-то в сердце, волнение нахлынуло. Это было странно. Люди гибли сотнями и тысячами, это было печально, но все привыкли. Почему же именно эта стрельба вызвало такую бурную реакцию? Глеб будто что-то предчувствовал, словно стреляли в него самого.

– Так бойцы, все за мной, к дороге, – приказал Шубин сразу вдруг севшим голосом. – Посмотрим что там происходит.

Разведчики, перебегая попарно, собрались в канаве, тянущийся параллельно дороге, переместились к проезжей части. Отсюда деревня была как на ладони, но в мелкие детали приходилось вглядываться. Снежная пелена плотно повисла в воздухе. В центре Булатово горело строение. Что именно непонятно, но горело ярко и красиво. Возможно это был немецкий штаб или что-то по соседству. Через дорогу занималась ещё одна постройка, вытянутая, похожая на конюшню. Там суетились бегали люди с вёдрами.

Но основные события разворачивались на северной окраине деревни. Очевидно действовала советская диверсионная группа. Возможно та, что орудовала в Рамзине. В первой деревне её не поймали, но в Булатове взяли в оборот. Пока шло совещание диверсанты действовать не могли. Центр деревни был оцеплен. Потом часть постов сняли, они разъехались и наши пробрались к вожделенным объектам.

Работал не одиночка, целая группа и вряд ли это были совсем уж неумелые комсомольцы или пионеры. По крайней мере у них было оружие. Диверсанты отстреливались из пистолетов, бежали к восточной околице. За плетнём находилось открытое пространство, снег там выдувался ветром. Пятеро бежали по улице, прижимаясь к оградам. Последний споткнулся, ушёл с тропы, нога провалилась в снег и он увяз. Немцы с карабинами уже догоняли их, стреляли на бегу. Диверсант упал на колено, сделал слабую попытку выбраться из ловушки. К нему бросился товарищ, но тот отмахнулся – уходи. Он вылез на тропу, но бежать уже было поздно. Он стал стрелять, успел сделать два выстрела прежде чем упал замертво.

Остальные продолжали бежать, вырываясь на пустырь. На что они рассчитывали? Пространство пустое, далеко не уйти. Но люди бежали из последних сил. Немцы отстали. Возможно появился шанс спастись, но нет.

Отставших гитлеровцев обогнал мотоцикл, вырвался на пустырь, ударил пулемёт. Бегущий последним человек взмахнул руками, повалился лицом в снег. Мотоцикл догнал беглецов в считанные секунды. Очередь прошила воздух. Стреляли над головами, для острастки. Нападавших решили взять живыми. У одного из них ещё не кончились патроны, он стрелял, но ни в кого не попал. Очередь прошила землю под ногами. Силуэт покачнулся, потерял равновесие.

У Глеба возникло твёрдое ощущение, что эта женщина. Более того ему показалось, что он знает эту женщину. Но это была полнейшая фантазия. Лида Разина находилась в партизанском отряде полковника Моисеевского. Их разделяли сотни вёрст. Она никак не могла оказаться здесь. От чего тогда такая нервозность?

Пулемёт строчил, пули вонзались под ноги бегущих. Незадачливые диверсанты спотыкались, падали один за другим, вставали. Мотоцикл пошёл на обгон, дал вираж вокруг горстки беглецов. Солдаты потешались, кричали что-то обидное. Ребята вертелись на месте, махали руками. Теперь мотоцикл двигался по малому радиусу. Люди сбились в кучку. Подбежали другие солдаты с карабинами, злобно закричали. Но пленники не собирались поднимать руки, мрачно смотрели на захватчиков ю. Кто-то получил прикладом в лицо, качнулся, неловко упал, но тут же начал подниматься. Захваченных погнали в деревню.

Наблюдать за этим было тошно. Их били прикладами, гневно орали в затылок. Крупного ущерба вредители не причинили, но немцев из себя вывели. Их прогнали через всю деревню на восточную околицу. Там находились невзрачные, дощатые строения, видимо, амбары или бывшие коровники.

Шубин протирал глаза, всматривался. Откуда такой интерес куда именно доставят пленных? От волнения он снова вспотел.

Пленников загнали в добротную с виду постройку. Каждого от души огрели палкой.

«В подвал посадят, – подумал Глеб. – А потом прилюдно повесят. Фашисты любители публичных казней».

Огонь в деревне уже потушили, но дым клубился, расползался по земле.

– Обычное дело, товарищ лейтенант, – вздохнул Гончар. – Этих парней и девчат постоянно ловят и убивают, но меньше их не становится. Скоро от всех деревень вокруг останутся одни головешки. Но эти были подготовлены. Даже чуть не сбежали.

– О чём молчите, товарищ лейтенант? – осторожно спросил Левашов.

Это был один из редчайших случаев, когда Шубин не знал как быть. Какое дело полковой разведки до этих несчастных? У них свои задачи у него свои. Вмешиваться в чужие дела только делу вредить. Но с другой стороны свою задачу группа выполнила, должна вернуться в расположение и не произойдёт ничего ужасного если они немного задержатся.

– Сами понимаете, бойцы, – проговорил лейтенант. – Там наши. Пусть лопухи и недотёпы, но всё равно наши. Не можем мы их бросить. Согласны?

Разведчики молчали.

– Да, это не то чем мы должны заниматься, – продолжал Глеб. – Но свою задачу мы выполнили. Не хочу вас неволить, это не приказ. Кто не хочет может отправляться в наше расположение. С остальными мы попробуем вытащить этих ребят. Скоро начнёт темнеть. Подобраться туда несложно. По прямой метров триста. До утра их не казнят. Вытаскиваем и в южный лес, – он показал подбородком на тёмный лесной массив слева от деревни. – Нас могут преследовать хоть до посинения, мы всё равно уйдём. Кто со мной?

– Зачем спрашиваете, товарищ лейтенант? – вздохнул Таманцев. – Мы своих не бросаем. Надо вытаскивать.

– Вы словно узнали там кого-то, – метко подметил Вербин. – Прямо в лице изменились. Мне не показалось, товарищ лейтенант?

Его бойцам впору памятник ставить за стойкость. почти сутки на морозе и никто не хныкал, не рвался к костру или в тёплое помещение. Одежда соответствовала погоде, но сутки – это много.

Ждать сумерек не стали. К четырём часам все разведчики собрались у растерзанной силосной ямы на южной околице деревни. Запашок здесь царил отменный. Спускались в яму зажав носы Вербин представил, что такое русский дух и с чем его едят. Добрались без приключений. Оккупантам ничто не мешало выявить противника в складках местности.

– Вербин, Гончар, Таманцев и Боровкин – остаётесь здесь, будете прикрывать наш отход если что. Рассредоточиться. В эту яму больше не лезть, а то навсегда пропахнете. Можете занять пару сараев. Держите наготове гранаты. Остальные за мной, но вперёд батьки не лезть.

Присутствие немцев чувствовалась во всём. Работали генераторы, доносилась чужая речь. Впрочем речь была и русская. Надрывал глотку какой-то мужик, звал плотников к сельсовету, срочно требовалось что-то сколотить. Воображение уже подсказывало что именно. Судя по всему в деревне находился собственный полицейский участок и целая свора наспех обученных фашистских прихвостней.

За околицей было спокойно. Где-то скулила собака. Покосившиеся избы вросли в землю. Крыши прогибались под снежной массой. Печи топились практически везде. Глеб перелез через плетень, перебежал к углу дощатого сарая. Следом подтянулись остальные, подбегали пригнувшись.

– Уткин, остаться здесь. Каркать умеешь?

– Нет, товарищ лейтенант. Вороной никогда не пробовал, но как кулик могу. Мы когда с ребятами из нашего гаража на охоту ездили…

– Не продолжай. Кричи как кулик. Закопайся тут. Пошли.

На этой окраине находились постройки сельскохозяйственного назначения. В текущий момент их не использовали. Если и имелась в деревне живность, к приходу оккупантов ее точно не стало. Немцы стояли в Булатове не меньше недели.

На всю группу имелся один единственный глушитель. В войска подобные изделия поступали редко и выдавали их на задание неохотно. Глеб извлёк из внутреннего кармана револьвер, навернул на ствол увесистой цилиндр, сунул обратно за пазуху. Пригнувшись добежал до продолговатого строения, оторвал пару досок у самой земли, они едва держались, заполз внутрь. Судя по неистощимым запахом в лучшие времена здесь был коровник. Половицы прогнили, громоздились ржавые бидоны, охапки слежавшегося сена. С внутренних стен осыпалась штукатурка.

Хлев промёрз насквозь, но в нём хотя бы не дуло. Бойцы пробрались внутрь, растянулись по сумрачному пространству. Сохранилась дверь на противоположной стороне, она была прикрыта. В окна вместо стёкол были вставлены фанерные щиты. Фанера прогнила насквозь в ней зияли дыры. Через эти амбразуры открывался вид на двор соседнего здания.

Постройка была добротной, сложенной из брёвен. Очевидно имела отношение к администрации колхоза. На крыльце осталось вывеска, но о чём она гласила прочесть было невозможно. Очевидно в здании были неплохие подвалы, раз здесь держали пленных. На крыльце курили и гоготали двое. Это были не оккупанты. Мужики с небритыми русскими лицами, одетые в фуфайки, ушанки и ватные штаны. За плечами болтались карабины «Маузер». На рукавах белели повязки и что на них написано тоже неясно.

– Полицаи, сука! – прошипел обосновавшийся рядом Гулыгин. – Предатели народа, мать их! Товарищ лейтенант, да мы их на раз уложим.

– Помолчи, – буркнул Глеб. – Просто наблюдаем.

Перекур не затянулся. Представители местной власти потоптались на крыльце, выбросили окурки и вернулись в здание. Там было тепло. Из печной трубы на скате крыши валил дым. У крыльца громоздилась поленница колотых березовых чурок. Там же воткнутый в колоду топор. Полицаи плотно прикрыли за собой дверь.

Вагонов времени разведка не располагала. Шубин посмотрел на часы, давно уже начало смеркаться. Полумрак густел, хотя видимости ещё сохранялась. Выходить через дверь была опасно, она не могла не скрипеть. Фанерный лист держался на честном слове, отогнуть его не составляло труда. Вряд ли здание было набито полицаями. Трое, максимум четверо.

Шубин начал осторожно отрывать лист. Предостерегающе зашипел Карабаш. Глеб застыл, снова прильнул к щели. Справа на углу показались ещё двое, примерно того же возраста, белые повязки, карабины. Полицаи были неплохо утеплены. На ногах валенки, меховые рукавицы. У этой парочки тоже было приподнятое настроение. Они оживленно переговаривались, обильно перемежая слова матерщины. Потом поднялись на крыльцо, гаркнули «Свои» и скрылись в помещении.

Шубин мысленно выругался.

– Как же, свои… – процедил Карабаш. – Все свои здесь. Товарищ лейтенант, так мы никогда до цели не доберёмся. Шастают упыри туда-сюда.

Снова ждали. Никто не выходил. Разведчики сквозь зубы безжалостно крыли нелестными словами фашистских приспешников. Откуда взялось сразу столько предателей? Неужели не вывели всех в предвоенные годы? Время бездарно уходило. Но штурмовать здание, набитое вооружённой охраной, было безрассудством.

Вскоре заскрипела дверь и полицаи выгнали пленников на мороз.

– Прогулка, дорогие товарищи. Дышим свежим воздухом! – гоготал плечистый, румяный бугай.

Несчастных сбрасывали с крыльца, стращали карабинами.

– Гуляем по двору, никуда не уходим!

Пленники были босые. Верхней одежды их тоже лишили и они мгновенно продрогли в своих залатанных штанах и тонких кофтах. Они дрожали, приплясывая на снегу, со злостью смотрели на полицаев. Лица ребят мгновенно посуровели, но они не просили пощады, не ныли. Впрочем сил ругаться и крыть предателей у них тоже не было. Это были двое мужчин и женщина, молодые парни слегка за двадцать, возможно вчерашние выпускники московских ВУЗов. Их лица были бледны, глаза подбиты. У обоих от мёрзли ноги, кожа почернела. Они с трудом держались друг за друга, ковыляли как инвалиды. Видимо не подумали об обуви, слишком долго находились в лесу, а беда с ногами началась ещё до пленения.

У женщины дела обстояли лучше, по крайней мере ноги пока ещё не чернели. Она стояла спиной к Шубину. Невысокая, худая, в бесформенных штанах и какой-то замызганной кофточке. Спутанные волосы неопрятно висели. Со спины она разительно напоминала пугало. Потом она повернулась и Шубин чуть не задохнулся. Это была Настя Томилина. Он не мог поверить своим глазам. Такие встречи одна на миллион. Так вот о чём трубила интуиция! Вот почему сжималось сердце! Глаза не видели, а сердце чувствовало.

Девушка служила в разведвзводе. История запутанная, сложная. Он её едва не выгнал по причине женского пола и хорошо что не выгнал. Она одна стоила десятка. Настя спасла жизнь лейтенанту. Шубину. Печально, но факт. Прошёл всего месяц после операции по спасению генерала Беспалова. Выжили только Шубин, Леха Кошкин и Настя Томилина. Часть расформировали, людей разбросало кого-куда. Настя не писала. Куда писать, если части тасовали как карточные колоды. По предписанию она должна была направиться на курсы разведывательно-диверсионных групп. Что ж, всё сходится. На лбу не написано, что она прошла огонь и воду.

– Товарищ лейтенант, – насторожился Левашов. – Вы аж почернели весь.

– Всё в порядке. Я просто немного знаю эту женщину.

– Ну понятно, – усмехнулся Гулыгин. – Вот почему мы здесь!

– Да пошёл ты! – огрызнулся Глеб. – Я не видел, что это она, далеко было.

– Мистика… – со знанием дела резюмировал Карабаш.

Узнать эту девушку было трудно но он узнал её. Как же вы изменились, красноармеец Томилина… На сером исхудавшим лице остались только глаза, тоскливые, злые. Лицо изуродовала судорога, она ещё не дошла до того состояния, когда в предсмертном забытье не чувствуешь холод.

Полицаи смеялись над ней, тыкали пальцами. Попыток посягнуть на девичью честь, по-видимому, пока не было. К такой не подойдёшь с лаской, обязательно что-нибудь откусит.

Она смотрела исподлобья на своих врагов и Глеб, кажется, догадывался о чём она думает.

– Товарищ лейтенант, мы можем перестрелять полицаев прямо сейчас, – прошипел Асташкин. Только прикажите. Мокрого места от них не оставим!

Шубин колебался. Открывать огонь, можно и своих зацепить. Пленники блуждали между красноармейцами и полицаями мишенями. Даже если перебьёшь эту погань, ребят нужно во что-то одеть, не тащить же их в лес фактически голышом. На это нужно время, а на выстрелы слетится вся свора.

Из-за угла показались два немецких автоматчика.

Глеб шумно выдохнул: «Вот только вас здесь не хватало».

Солдаты вышли на пустырь, осмотрелись. Автоматы висели на груди. Замёрзшие руки они прятали в карманах и за полами шинели. Полицаи прекратили сквернословить и сделали почтительные мины. Следом вышел офицер в звании майора, уверенно зашагал по пустырю, делая отмашку сжатой в кулак рукой. Полицаи приняли стойку смирно. Офицер мазнул их пренебрежительным взглядом, подошёл к пленникам, но близко не приближался, видимо побаивался. Эти люди вызывали у него чисто зоологический интерес. Он уставился на них с жадным любопытством. Ребята уже ни на что не обращали внимания, похоже окончательно ослабли. Один присел на корточки опёрся рукой о землю. Второй продолжал переступать с ноги на ногу, но глаза его поблёкли, взгляд утратил осмысленность.

Настя стояла с опущенными руками, угрюмо смотрела на офицера. Тот засмеялся, что-то бросил через плечо своим солдатам. Подчинённые отозвались услужливым смехом. Настя сплюнула под ноги, что-то процедила в ответ. Полицаи возмущённо загомонили. Офицер, видимо, тоже знал русские слова, вспыхнул. Разжалась рука в перчатке, он сделал шаг, ответил девушке сильную пощёчину. Настя не устояла, упала в снег. Шубин чуть не выскочил из укрытия, облился потом. Невозможно что-то сделать. Эти трое всё закрыли.

Девушка попыталась подняться, но разъехались ноги. Подбежали полицаи, схватили несчастную под руки. Один собрался было её ударить, но офицер что-то брезгливо бросил на ломаном русском, приказал пока не убивать. Полицаи подчинились. Пленных погнали обратно в здание.

Глеб скрипел зубами. Он сгорал от стыда и отчаяния, но что можно было сделать. Парней с обмороженными ногами потащили волоком.

– В подвал их гадов! – прокричал старший полицай с посеребрёнными инеем усами.

Офицер развернулся, зашагал прочь. Солдаты поспешили за ним. Двор опустел.

«В здании как минимум пятеро, – отметил про себя Шубин. – Многовато».

Сумерки заметно сгустились. Ещё минут двадцать и стемнеет окончательно. Ждать дальше было невозможно. Не за горами предел, вторые сутки на свежем воздухе.

Во дворе никого не было.

Шубин шёпотом скомандовал:

– Приготовиться. Покидать укрытие по одному. И дежурное предупреждение насчёт вперёд батьки.

Он отодрал фанерный лист, переварился в оконный проём на улицу, присел на корточки. Из бревенчатой избы доносился смех. В деревне гавкала собака. Надрывался дизельный генератор. Он поспешил через двор и чуть не нарвался на очередную неприятность. Распахнулась входная дверь, из дома выбрался полицай с зажжённой сигаретой. Глеб распластался на земле припорошённый снегом. Сердце выскакивало из груди. Остальные, к счастью, не успели покинуть коровник. Хоть бы не стреляли раньше времени. Вроде тихо.

Полицай остался на крыльце, облокотился на перила. Они пошатнулись, но устояли. Мужик не смотрел по сторонам, а то бы запросто заметил бы необычный бугор на земле. Лейтенант не шевелился.

Занятная складывалась ситуация. Выдавать себя нельзя ни в коем случае, по крайней мере сейчас.

Снова открылась дверь и на крыльцо вышел второй полицейский.

– Что застрял Коляша? Я уже все сопли отморозил, – возмутился первый. – Протянем резину, пожрать не оставят. Слетится вся братья.

– Не хнычь. Пошли, – проворчал второй. – Пусть только попробуют не оставить.

Двое спустились с крыльца и двинулись за угол. Очевидно на той стороне находилась калитка. Они прошли в пятнадцати метрах от замершего разведчика и растворились в темноте.

– Везёт же вам, товарищ лейтенант, – шёпотом проговорил подбежавший Карабаш. – Вечно вы в какие-то истории попадаете и выпутываетесь.

Что-то ухнуло в темноте. Из коровника выпал ещё один боец. Шубин подбежал к крыльцу, поднялся по ступеням соблюдая осторожность, чтобы они не скрипели. Следом поднялся Карабаш. Из темноты возникли Левашов и Гулыгин. Последним подбежал Асташкин.

– Остаёшься здесь, – бросил ему Глеб. – Спрячься где-нибудь. Появятся полицаи, принимай меры. Только без шума.

– С удовольствием, товарищ лейтенант! – пообещал боец. – Такие меры приму, что другим пример будет.

– Всё мужики, действуем быстро. Времени нет, – прошептал Глеб. – Приготовить ножи. Будем их резать как свиней.

В этом здании до войны действительно работала контора. Они увидели короткий коридор, озарённый пламенем свечи. Лавки вдоль стены, выцветшие объявления и графики. Поверх них красочный плакат, изображающий горящую деревню и убегающего злоумышленника. «Красные партизаны несут вам смерть. Вашим домам и вашей стране разорение!» – не вполне грамотно вещал текст на русском языке. Рядом ещё один: трогательный Союз мирного жителя в телогрейки и немецкого солдата – «Моя деревня не пострадает. Я буду выдавать властям всех саботажников и бандитов!». Немецкий агитпроп работал на всю катушку. Выдавал нетленные шедевры.

В глубине коридора находилась печь, она отапливала здание. На полу валялись дрова. Из топки доносился хищный треск, процесс шёл полным ходом. Внезапное тепло как оторопь, кровь прилила к щекам. Главное не расслабляться. Дальше было небольшое помещение с кушеткой и письменным столом. Горела керосиновая лампа.

Толстомордый полицай развалился на кушетке, вроде не спал, но зевал заразительно. Он лениво повернул голову, в миг стал серым и подскочил на месте. Гулыгин опередил командира, схватил полицая заворот, прижал к дверному косяку. Крик застрял в горле, полицай закашлялся. Острое лезвие вдавилось в шею, проткнуло кожу. Тонкой струйкой потекла кровь. Полицай захрипел, испуганно забегали мутные глаза. Дотянуться до карабина он не успел, тот стоял прислонённый к стене.

– Будешь кричать – проткнуть горло! – на всякий случай предупредил Гулыгин. – Сигнализируй, что понял.

– Понял, – прохрипел полицай. – Не убивайте!

– Почему? – задал Гулыгин обезоруживающий вопрос.

– Не убивайте! Я свой, русский. Я в колхозе работал. Бригадиром механизаторов.

– Оставь при себе свои биографические сведения, – сухо сказал Шубин. – Пленные где? – В подвале. Немцы завтра утром их вешать будут.

– Где подвал? – Шубин начинал злиться.

– Там, – полицай показал глазами.

– Сколько ваших в зданий?

– Трое нас. Пока трое.

– Ладно.

Гулыгин перехватил выразительный взгляд командира и рассёк предателю горло, предусмотрительно отступив в сторону. Полицай подавился, за вращал глазами, что-то забулькал и зашамкал. Гулыгин схватил его за ворот, аккуратно вернул на кушетку продолжать предсмертные муки.

– Товарищ лейтенант, на этом уровне больше никого, – тягучим шёпотом сообщил Левашов. – Мы с Лехой по быстрому всё осмотрели. В подвале они. Мурлычет там кто-то. Только осторожно, ступеньки неудобные.

Лестница крута уводило вниз. Стены изъели широкие трещины. В них полицаи вставили свечи. Они оплавились, капал воск похожий на слезинки.

В первом помещении было что-то вроде комнаты отдыха. Здесь коптили лучины. За столом сидел кряжистый полицай с усами в расстёгнутом ватнике. За его спиной находилась открытая дверь, виднелись ступени. Видимо подвал был двухъярусным. На развёрнутым листе бумаге лежала нехитрая снедь. Полицай мазал краюху хлеба немецким маргарином, сверху клал толстый кусок колбасы и отправлял в рот, запивая чаем. Он с аппетитом чмокал, кряхтел.

Когда вошёл лейтенант Шубин с наганом в руке, мужик застыл с набитым ртом. А когда холодный глушитель упёрся ему в висок полицай чуть не подавился и позеленел от страха. Он начал было привставать, но Шубин надавил глушителем и едок плюхнулся обратно.

– Дожуй, – негромко сказал Глеб.

Челюсти полицая машинально заработали, глаза забегали по суровым лицам разведчиков. Дрожащая рука потянулась к кружке с чаем, но поднять её не смогла, затряслись пальцы.

– Вылитый плохиш, – презрительно сказал Карабаш.

Полицай судорожно закивал. Пуля пробила височную кость, сбросила предателя с табуретки. Подскочил Левашов, но не успел его поймать. Грузная туша шумно упала на пол. Глеб поморщился, впрочем это уже не имело значение. Лейтенант поспешил к дверному проёму. Спустился по лестнице.

– Пётр Николаевич, ты чего там уронил? – выкрикнули из подвала.

Шубин заторопился. Помещение внизу служило складом удобрений, запах которых ещё не выветрился, но всё ценное давно увезли, остальное выбросили. Пленных держали в закутке напоминающим загон для скота. Вместо стальных решёток толстые доски, набитые внахлёст. Дверь была заперта на задвижку. Подвал освещала керосиновая лампа.

Полицай отдыхал на приставленных друг к другу стульях. Когда в помещение ворвались вооружённые люди он подлетел словно ему фитиль вставили в заднее место. Предпринял попытку к бегству, споткнулся, ударился в загородку, при этом заорал как оглашённый. Опасений эти вопли уже не внушали. Подвал находился глубоко под землёй.

Шубин выпустил в него из нагана две пули. Попала только одна. Этот гад обладал повышенной резвостью, метался от стены к стене. Шубин пошёл на него, разрежая револьвер. Очередная пуля поразила полицая в сердце. Он упал, изогнулся коромыслом и в следующий миг успокоился. Лязгнул засов. Пленники грелись прижавшись друг к дружке.

Когда в подвале стало происходить что-то странное завозились, подняли головы. Один из парней подслеповато щурился, моргал. Второй поднялся на колени, стал надрывно кашлять.

Глеб вошёл к ним, держа над головой керосиновую лампу. На него смотрели изумлённые женские глаза, обведённые чёрными кругами. Настя выглядела плохо. А как иначе может выглядеть человек, ждущий смерти? Она уперлась в пол, напряжённо всматривалась в лицо вошедшего. Потом у неё задрожали губы, заблестели глаза.

– Это галлюцинация? – хрипло пробормотала девушка.

– Я тоже так подумал, когда увидел тебя во дворе, – хмыкнул Глеб. – Вставай красноармеец Томилина. Ты свободна. Руку давай.

Он взял её подмышки, поднял на ноги. Настя дрожала.

– Глеб, – вяло прошептала она. – Как такое возможно?

– Не знаю, – Шубин искренне недоумевал. – Но если происходит, значит возможно. Эй ребята, помогите подняться остальным. Надо уходить пока полицаи не хватились. Асташкин, Гулыгин – ищите зимнюю одежду. Стаскивайте с мертвяков фуфайки, шапки, валенки, рукавицы.

Настя зарыдала. Теперь уже можно. Это перед фрицами нельзя было, а перед своими можно. Она прижалась к лейтенанту, обняла его за шею. Он и пикнуть не успел как измученная девушка стала осыпать его поцелуями, неловко тыкалась носом, губами. Глеб остолбенел. Он не пытался вырваться. Глупость какая, мужик разве должен вырываться, когда его целует женщина? Сцена мало напоминала военную. Он просто потерял способность двигаться. Умирал от стыда и смущения перед своими бойцами.

Настя перестала целовать лейтенанта, повисла у него на шее, застонала.

Месяц назад, она смотрела на него по особенному, даже оказывала знаки внимания, намекала что готова на всё. Уже тогда он смущался, пытался втолковать этой хорошей девушке, что любит другую, а значит отношения на стороне невозможны. Так уж он устроен, так уж вбили ему семья и школа. А Настя украдкой плакала. Влюбилась дурочка по уши.

Потом её перевели в Москву, а Глеба во 2-ю Московскую дивизию. Она опять украдкой плакала. Потом махнул рукой – иди ты к чёрту, но всё равно пиши если будет возможность. Осталась лёгкая грусть и что-то ещё. Но он особо в своих заточённых чувствах не копался.

Глеб поймал себя на мысли, что не хочет её отпускать. Но сколько глаз вокруг да и время не ждёт.

– Настя, всё в порядке. Соберись, – он аккуратно встряхнул девушку. – Мы видели как вас взяли. Видели как выводили босиком на мороз. Все разговоры потом. До нашего расположения пятнадцать вёрст. Надо уходить немедленно. Всё товарищи. Пошли.

– Эй, вы чего уставились как в кино?

Нет, товарищи не могли не обсудить эту тему. Вот ведь пустобрёхи! Но работали шустро.

– Я в порядке, Глеб, – прошептала Настя. – Теперь я точно в порядке. Готова делать все что скажешь.

Пленников подняли наверх. Там уже валялся ворох одежд, просто дом моды какой-то.

– Одеваемся, – скомандовал Глеб. – Не забываем, что на улице трескучий мороз, а идти придётся долго. Ничего что с мертвецов.

Последнее обстоятельство никого не смущало. Ребята с трудом стояли на ногах, их поддерживали. Ноги пленников почернели, явно не от гряз. Разведчики помогли им, усадили, натянули тёплые носки, разношенные валенки. Парни только стонали от боли.

– Это Вадик Муравьёв и Павлик Рылеев, – бормотала Настя. – Мы уже смеялись. Сплошные декабристы. В другой группе был Каховский, но он погиб. Это студенты. Один учился физико-техническом институте, другой в техникуме общественного питания. Они недельные курсы прошли. Хорошо хоть из пистолетов стрелять научились, да бутылками с горючкой пользоваться.

– Ты, Настя, вместе с нами училась. Забыла, – проворчал темноволосый Рылеев. – Ещё молчала всю дорогу. Мы только потом случайно узнали, что у неё уже есть боевой опыт.

– Послушайте товарищи. Мы вам очень благодарны, но зря вы это затеяли, – сморщился Муравьёв. – Посмотрите на нас. Мы же и километра не пройдем. Ноги обморожены, обратно их уже не вернёшь. Из Рамзино бежали, в лесу сидели, уже тогда началось. Настя умница, растирала нас, когда мы у костра грелись, но это уже необратимо Павлик валенки не надел, а у меня с циркуляцией крови плохо, ноги постоянно мёрзнут. Вот результат. Не подумали мы об этом. А эти чёртовы полицаи ещё босиком на мороз выгнали, только хуже стало. Будем ковырять, мешаться вам. В итоге все погибнем. Оставьте нас. Дайте какое-нибудь оружие, забирайте Настю, у неё с ногами всё в порядке.

– Так, разговорчики! – рассердился Шубин. – Вы у нас хоть и гражданская публика, а подчиняться будете. Оружие получите. Постарайтесь идти. Вы же комсомольцы, советские люди. Что для вас мелкие трудности?

Но Глеб уже чувствовал, вместе они далеко не уйдут, а тащить больных на себе – гибель для всего отряда. Но мысль бросить своих даже не возникла. Надо что-то придумать. Приличные носилки, например волокушу. Студенты разобрали «Вальтеры», рассовали по карманам запасные обоймы, у двух полицае в имелся при себе приличный запас патронов. Настя повесила на плечо карабин. Девушка была слаба, но могла ходить. Одежда полицейского ей шла как корове седло, но зато было тепло Томилину шатало, но она блаженно улыбалась, держалась за стенному и всё ещё не верила своим глазам. Ведь это история вполне могла быть стойкой галлюцинацией вызванной голодом, холодом и ударами по голове.

На улице их поджидал сюрприз. Из-за крыльца выступил Асташкин, проворчал:

– Ну наконец-то. По краю ходим, товарищ лейтенант. Полицаи могут нагрянуть.

Ведь знал же прекрасно, что нельзя поминать чёрта, он обязательно появится.

Полицаи вывернули из-за угла, прошли несколько шагов прежде чем что-то поняли. Ужин состоялся, настроение было нормальное. И вдруг фигуры в маскхалатах, явно не германские солдаты. Тощий палицей ахнул пустился наутёк. Шубин спрыгнул с крыльца, выпустил на скидку все пули из нагана, хорошо догадался перезарядить. Полицай споткнулся, упал мордой в снег. Второй долго соображал, потом испуганно стряхнул с плеча карабин. Глеб надавил на спуск, но в нагане кончились патроны. Полицай завизжал, передёрнул затвор, неважно что он собирался делать, кричать стрелять, спасаться бегством. Всё плохо.

Асташкин сорвался с места, бросился на полицая. Не растаяла ещё надежда обойтись без шума. Предатель подавился своим криком, попятился, со страха никак не мог нащупать спусковой крючок. Стычка вышла нелепой. Асташкин ударил прикладом по карабину, но не выбил его из рук, зато сам потерял автомат, ППШ отлетел в сугроб, воткнулся стволом в снег. Ударом ноги Асташкин подсёк полицая, но перед этим получил удар прикладом. Оба повалились на землю, рыча вцепились друг в друга.

Пока Шубин снимал со спины автомат всё кончилось. Палицай получил локтем в ухо, тряхнул головой, ударил красноармейца коленом в живот. Тот взвыл. Палицай вырвался, перекатился и проворно вскочил на ноги. Геройствовать он не собирался, было бы ради кого. Асташкин не вставая выхватил из-за пазухи ракетницу, реквизированную ещё днём у мёртвого снайпера, и выстрелил в спину убегающему предателю. Это было нечт. Тот не успел добежать до угла, вспыхнул как сноп сухой соломы. Шубин оторопел. Остальные тоже встали как вкопанные. Полицай истошно орал, вертелся юлой. Одежда горела жарко, вспыхнула шапка и волосы. Палицей забыл куда бежал, сменил направление, промчался мимо ошеломлённого Асташкина едва не подпалив его. Он даже не пытался сбить с себя пламя, настолько его обуял страх.

Человеческий факел метался по двору с истошными воплями, вертелся как карусель, во все стороны сыпались искры. Потом повалился в снег уже практически превратившись в головню. Несколько раз вздрогнул и затих. Шубин прошипел:

– Быстро уходим! Сейчас вся когорта сбежится.

Поднялся Асташкин, проковылял держась за ушибленный живот, выдернул из сугробы свой автомат. Следом подтянулись незадачливые диверсанты. Настя держалась за плечо Гулыгина. Не отряд, сборище калек. С трудом пробежали через пустырь в обход хлева. Сердце сжалось. Из деревни доносились тревожные крики. Погоня будет, её появление дело времени. Уже не один человек кричал, целый хор потерпевших. Надрывался мотоциклетный мотор, водитель яростно работал рукой газа.

Шубин отступал последним, озирался. Почему они так медленно уходят? Он повалился за поленницу, рассчитывая прикрыть отход своих.

Кажется все в эту минуту сгорали от стыда, но ребята были правы, выхода не было, кроме того, в котором гибнут все.

Глеб тащил за руку Настю по бурелому. Девушка задыхалась, но покорно шла. Хрустел валежник, гнулся и ломался голый кустарник. Студенты даже минуту не продержались. Выстрелили пару раз, а потом немцы забросали гранатами и ворвались в лес.

Впереди был овраг. Бойцы скатились в него, обрастая шишками и царапинами. В этот момент фашисты с опушки открыли ураганный огонь из всех стволов, включая пулемёт. Казалось лес стонал от этой пытки. Разведчики уходили по пади, кроя матом оккупантов и их прислужников. Присутствие женщины не смущало. Настя сама в этом не отставала. Она глотала слёзы, семенила за Шубиным, иногда её качало как былинку и тогда приходилось брать девушку за плечи, делать короткие остановки.

Немцы двигались медленно, обстреливали темноту, а когда добрались до оврага, разведчики были уже от него в семистах метрах к востоку.

Поднявшись наверх они сменили направление. Через триста метров опять повернули на восток. Шубин объявил привал. Бойцы по падали как подкошенные. Настя свернулась калачиком, дорожала в снегу, слабо реагировала на происходящее вокруг. Рацию теперь тащил Левашов и уже присматривал себе смену. На привале молчали, лишь бы отдышаться. Потери во взводе продолжали расти и это не способствовало разговорам. Каждый забрался в свой кокон, сидел в нём, угрюмо глядя перед собой. Шубин попытался сориентироваться, не получалось. Голова работала скверно. Мысль о том, что они уничтожили кучу фрицев и полицаев утешала слабо.

Потом опять отправились в путь. Фонари не использовали, держались заданного направления, спотыкались, вязли в заснеженном буреломе. Помрачнел и двигался как робот юный Боровкин. После гибели товарищей он не сказал ни слова, погрузился в прострацию.

От немцев удалось оторваться. Ночь ещё не началась, до рассвета целая вечность. К десяти часам вечера пришлось констатировать – сбились с курса. Температура понизилась, на открытых участках свирепствовала метель. В душу закрадывалась паника. Группа продвинулась на три километра. Возвращаться пришлось другим маршрутом, по незнакомым местам, не имея ориентиров. Лес оборвался. Потянулись поля и перелески. Разводить костёр в незнакомой местности было опасно, да и не мог один костёр согреть всю группу. Спасение было только в движении. Настя передвигалась как деревянная за полчаса не проронила ни слова.

К одиннадцати часам группа вышла к какой-то деревни. За корявыми осинами виднелись утонувшие под снегом крыши. Лениво переругивались собаки. Силы были на исходе. Тёплая одежда уже не грела. Настал тот момент, когда холод полностью овладел организмом.

– Товарищ лейтенант, вроде нет фашистов в деревни, – стуча зубами предположил Вербин. – Давайте мы с Боровкиным прогуляемся, убедимся. Если всё в порядке найдём подходящую избу, чтобы ночь скоротать. Не дойдём мы сегодня до наших, околеем.

– Действуйте, – разрешил Шубин. – Да осторожнее там, мало ли что…

Увязает в снегу разведчики побрели в деревню и вскоре пропали из вида.

Этим вечером судьба определённо повернулась к ним задом. Тугая автоматная очередь разорвала пространство. Вступили в дело ещё два автомата, судя по треску немецкие. Тревожно загалдели люди. Взорвалась граната, судя по мощности взрыва оборонительного действия. У Вербина и Боровкина таких не был. Глеб не верил своим ушам. Усилился озноб, похолодела кровь. Разведчики потрясённо молчали. Из деревни доносились крики, русская речь перемежалась с немецкой. В небо взлетела осветительная ракета, на короткое время стало светло как днём.

– Влипли ребята, – растерянно пробормотал Карабаш. – Товарищ лейтенант, да там же фрицев и полицаев целая туча. Им наверное по рации доложили про разведку русских. Вот они и затаились. Что делать будем, товарищ лейтенант?

Оставалось только ждать и не терять надежду.

Глеб прислонился к дереву, вслушивался, отгоняя дурные мысли. Разведчики не возвращались. Что-то колыхалось во мраке, на околице. Вспыхивали и гасли фонари, но к лесу никто не шёл. Настя позабыла про свои болячки, смотрела в темноту, тёрла глаза.

– Товарищ лейтенант, разрешите сходить, проверить что да как? – прошептал Гончар. – Если наших взяли, надо вытаскивать. Если убили, то не знаю. Я краем лес обогну, с запада подберусь и всё разнюхаю. Незачем валить всей толпой.

– Действуй, Гончар!

Разведчик растворился за деревьями. Ожидание становилось невыносимым. Сколько ещё ошибок нужно совершить, чтобы научиться правильно реагировать на ситуацию? Сколько людей должно погибнуть? Надежда таяла, отчаяние вцепилось в душу как клещ.

Полночь была не за горами. Из низконависших туч повалил густой снег. Лохматые снежинки кружились в воздухе. В кронах деревьев свистел ветер, закручивал позёмку на открытом пространстве. Шум в деревне утих, только иногда вспыхивали фонари и звучали выкрики. Потянуло дымком, на околице что-то горело.

Гончар отсутствовал не менее получаса. Минутная стрелка перевалила за двенадцать, усиливалась нервозность. Размытый силуэт возник за деревьями далеко за полночь.

– Товарищ лейтенант, это я, – ефрейтор шумно дышал, срывался голос. – Всё плохо, хуже не придумаешь. Ребят потеряли ни за что. Я там подкрался, пролез через пару огородов. Немцы в деревне, не меньше взвода, это каратели из СС, молнии у них в петлицах и на касках. На трёх вездеходах в деревню прибыли. У них автоматическое оружие, пулемёты. А ещё по-русски кто-то говорит, полиция видать. Наши подставились. Через пустырь попёрли. Их патруль и засёк, когда они через плетень перелезали. В бой нашей вступили. Двоих положили, но у них вообще шансов не было. Я четыре тела видел, плюс собака дохла. Двоих фрицы в вездеход оттащили, своих стало быть. А наших за сарай бросили, бензином облили и подожгли. Вся банда там собралась, никто не спит. Офицеры что-то обсуждают. По нашим же видно, что непростые красноармейцы, разведка. В лес пока не идут, но могут решиться. Наши наследили в поле, по следам и двину. Могут полицаев вперёд послать, чтобы своих не терять, а сами следом. У них как минимум две собаки, на них намордники надели.

На краю деревни наметилось оживление. Собирались люди, лязгал металл, глухо урчали свирепые овчарки немецкой породы.

– Товарищ лейтенант, давайте встретим их как положено. Покажем, где раки зимуют. Отомстим за наших.

– Есть чем мстить? – ядовито процедил Шубин.

Гулыгин смущённо замолчал. Разведчики порядком поиздержались, гранаты кончились, запасных дисков для ППШ ни у кого не осталось, только то что в автоматах, далеко не полные магазины.

– Минуты полторы продержимся, а потом пусть убивают? С ножами на автоматы пойдём? – развивал мысль лейтенант. – Плевать на всё, зато погибнем геройски? Самому стыдно, но надо уходить. Команда умирать пока не поступала. А если поступит, то первым под пули пойду, не сомневайтесь. Оторвёмся от погони, до рассвета выйдем к нашим.

Никто не комментировал заявление командира. Он был на Сто процентов прав. До чего же стыдно. Наличие тяжёлой рации влияло на темп движения, но избавиться от аппарата Шубин не решился. Устройство тащили по очереди, костеря учёных, не способных изобрести что-то более компактное. Опасность со стороны деревни ещё только зрела. Каратели готовились приступить к зачистке леса, а разведчиков уже и след простыл.

Они уходили в темноту, теряясь в густом ельнике. Шли молча, берегли дыхание. Настя дышала с хрипом, выплёвывала кровавую слюну, но помощи не просила. Деревья перед глазами сливались в кашу. Пошли овраги, обрывы, разведчики сбивали погоню со следа. Несколько раз расходились в стороны, потом собирались вместе метров через двести, шли дальше. За час прошли не больше пары вёрст, но казалось, что на пик коммунизма взобрались. Погони не было. Каратели не рискнули забираться в чащу.

На открытых пространствах буйствовал ветер, гнал колючий снег, закручивал его в спирали. Населённых пунктов больше не попадалось и вскоре Шубин понял – заблудились. До своих по примерным оценкам километров восемь, но сомнительно, что они придут свою часть и не окажутся на минном поле или под прицелом советского снайпера, для которого все фигуры в буране – немцы.

В половине второго ночи Шубин объявил привал. Разрешил развести костёр в глубоком овраге. Растопку сбрасывали сверху, набралась целая куча. Замёрзли до посинения, стучали зубами, но работали дружно. В овраг полетели хвойные лапы, ветки, коряги. Лапник нещадно дымил, но всё же прорвался сквозь ворох иголок язычок пламени. Его мгновенно обложили ветками, придвинулись к костру. Сидели в тесном кружке, отогревая руки, отодвигались по мере роста пламени, облегчённо стонали. Хвоя трещала, валил дым. Лапник подкладывали под себя, а в огонь теперь отправляли только дерево. Сунули громоздкую кривую корягу, смотрели как она медленно разгорается, распространяя вокруг себя спасительное тепло. Стали кряхтеть, шевелится, стаскивали обувь, отогревали задубевшие пальцы ног. Процесс сопровождался тянущей болью, но постепенно расслаблялись, цепенели, пропало желание шевелиться. Слипались глаза. Возникла странная мысль, не разведи они костёр, протяни ещё немного и процесс впадения в смертельную спячку стал бы необратим.

Настя села на колени, прижалась к плечу Глеба. Разведчики настолько устали, что оставили этот факт без внимания. А Шубин уже и не знал куда девать свою неловкость.

– Давайте начистоту, товарищ лейтенант, – пробормотал Карабаш. – Мы заблудились?

– Похоже на то, – признался Глеб. – Но примерное направление остаётся неизменным, куда-нибудь да выйдем. Главное задание выполнили, а остальное уж как-нибудь…

– Надо же, заплутали, – покачал головой Гулыгин. – На своей земле, где мы должны ориентироваться как в своём огороде. Подкинула же зима подарочек. И не только немцам подкинула, но и нам.

– Может по рации с нашими свяжемся, спросим дорогу? – предложил Карабаш.

– Как ты это себе представляешь? Связаться-то мы можем и дорогу им подсказать не жалко. Знать бы ещё где мы находимся. От чего плясать? Сидим в овраге, над нами развесистая трёхствольная осина, а сами мы не местные.

Ухмылки заплясали по осунувшимся лицам, но ненадолго. Каждый думал об одном и том же. Не зайди группа в Булатово, где полицаи держали наших пленных диверсантов и все бы остались живы. Вслух эту мысль никто не произносил, но она явственно витала в воздухе. Рылеев и Муравьёв всё равно погибли, а жизнь четырех ребят променяли на жизнь незнакомой девушки, впрочем командиру она немного знакома. Но кто же знал, что так произойдёт?

Гончар и Гулыгин достали курево. Левашов и Карабаш потянулись к их пачкам. Асташкин отмахнулся, кашель напал. И снова молчали, подтягивая дым.

– Зачем ты меня спас, Глеб? – прошептала Настя. – Мы тебя об этом не просили. Я уже приготовилась к смерти и всё бы было хорошо. А так из за меня вы потеряли столько хороших ребят и мы ещё не пришли. Как жить с этим, Глеб?

– Ты ни в чём не виновата, – шептал Шубин. – Если кто-то и виноват, то только я. Это замкнутый круг, Настя. Не приди мы к вам на помощь, до конца дней мы каялись, что этого не сделали. Я не знал, что ты в той группе. Что ты чувствовал, неспокойно было, но даже не подозревал, что это ты. Как ты оказалась среди этих ребят?

– Ты знал куда меня направили. Учебная территория находилась на Красной Пресне. Курсами руководил полковник Волин из НКВД. Тогда ещё никто не знал, что основной нашей работой будет поджог оккупированных деревень. Лично я рассчитывала на другое, уничтожение складов и коммуникаций, засады на дорогах. Но опытных, таких как я, на курсах практически не было. Одна зелень. Мальчишки и девчонки, вчерашние школьники, учащиеся ФЗУ, студенты. Надо долго учить, чтобы подготовить из них что-то стоящее, а времени не хватало. Немец к Москве подходил. Выпустили приказ: сделать так, чтобы у фашистов земля горела под ногами. Уничтожать их зимние квартиры, временные убежища с печками. Выгонять на мороз в чистое поле, чтобы быстрее загнулись. Когда узнали, что я служила в разведке очень удивились. Поставили старший над несколькими группами. Я доказала, что кое-что умею. Сколько раз просилась на серьёзное задание, уверяла что соберу надёжных ребят и мы устроим в тылу у немцев такой переполох, что вся их армия вздрогнет от страха. Но это никому не нужно. Считалось, что подобные операции обеспечивает армейская разведка. А у наших групп другой профиль. Брали только добровольцев. Сразу предупреждали, что выжить будет трудно. Но если навредим оккупантам, то уже хорошо. Ты даже не представляешь как много было добровольцев. Знали что умрут, а всё равно шли. Гибли почти все. Жалкий процент выживал. Ни одной серьёзной операции мы не проводили. И дело даже не в том, что у нас другие задачи, а в полном отсутствии оружия. Нам выделяли только бутылки с горючей смесью, редко кому наган или ТТ. Кое-как одевали, отправляли в немецкий тыл. Сухой паёк давали, но только с учётом дороги в один конец. К чему транжирить ценное питание. Половина даже не доходила до нужной деревни. Другие доходили, но гибли не успев приступить к выполнению задачи. Полицаи нас уже насквозь видели. Что-то мы жгли, но не всегда удачно. Я два раза ходила до сегодняшнего дня. Первый раз повезло. Спалили склад с артиллерийскими снарядами. Взрывалось красиво. Немцы ошалели от такой наглости. Преследовать начали. Мы двоих застрелили, завладели их оружием и ещё пару прикончили. Когда назад вернулись начальство не поверило, решило что мы струсили в лесу отсиделись и назад пришли. Эти из НКВД такие неверующие… Потом разведка подтвердила. Сжалились, не стали наказывать. Второй раз в Кольчугино ходили. Две ночи в лесу. Сожгли конюшню, сельсовет. У мёртвого фрица пожрать отобрали. Не повстречай на обратном пути сторожку лесника с печкой – конец бы нам пришёл в лесу. Двое вернулись из четырех. Вчера на Рамзино пошли и Булатово. Ну ты знаешь…

– Поспи немного, – посоветовал Глеб, неловко обнимая девушку. – Просто глаза закрой и сразу уснёшь. Потом легче будет.

– Хорошо, Глеб.

Настя прижалась к нему, смежила веки, но продолжала шептать.

– Это очень странно, что мы встретились. Словно знак нам подали. Нет, пойми правильно я не верю ни в Бога, ни высшие сущности, но всё равно это странно, согласись. Я ведь уже ничего не хотела, только умереть, выполняя задание. Совсем одна осталась. Родители погибли, детей нет и ты от меня отвернулся, хотя я ясно давала понять как к тебе отношусь…

Она уснула не договорив, шумно засопела. Разведчики смотрели на них равнодушно, воздерживались от комментариев. Меньше всего хотелось что-то объяснять, оправдываться. Самым разумным решением было остаться здесь до утра. Жнём потеплеет, улучшится видимость, можно продолжить путь. Немецких частей поблизости быть не должно, здесь ничейная земля, местность где трудно развернуть крупные войска.

Состояние покоя оборвалось внезапно. Асташкин забеспокоился, вытянул шею,. Потом покинул место у костра, забрался наверх по уступам склона, повернувшись сообщил, что слышал отдалённый собачий лай. Это могло почудиться, но всё же лучше перестраховаться.

Народ зашевелился. Проснулась Настя, непонимающе уставилась на костер. Глеб вскарабкался наверх, несколько минут напрягался, слушал. Ветер доносил невнятные звуки. Это мог быть и собачий лай с определенной долей вероятности, но не стоило проверять. Не могло же сразу двоим почудятся одно и то же. Ночлег отменялся. Надо было собрать волю в кулак и продолжать движение наперекор стихии.

Непогода этой ночью разгулялась. Дул резкий ветер. Снежная пелена стояла столбом. Метель разъярилась. Снег сыпал за воротник. Видимость была нулевой. И даже стороны света определялись с трудом. Группа упорно прорывалась через заснеженный лес. На открытых участках они фактически вставали. Ветер сбивал с ног, колючий снег жарил лица. Выносливый Гончар задыхался, ноги тянули к земле. Рацию перегрузили на Левашова, парень согнулся в три погибели, приходилось его поддерживать. Настя качалась как былинка, постоянно пропадала за снежной хмарью, то и дело приходилось её искать. Такого буйства природы как в эту ночь Шубин ещё не видел. В центральной части России и такое случается редко.

За опушкой километр открытого пространства. Поле по уши завалено снегом. Дальний лес терялся за пеленой. Шубин был уверен, что направление верное, километра три-четыре. Вероятность нарваться на вражеские посты была минимальной.

Они вышли к полю, когда видимость окончательно пропала, дальше собственного носа не видно. Ветер швырял людей на землю. Снег облеплял лицо. Асташкин смеялся – надо было обвязаться одной верёвкой, только где её взять. Шутка оказалась пророческой. Двое не дошли до противоположного леса, их звали, потом включили фонарики. Метель стояла сплошной стеной. Глеб пустился в обратный путь, шёл проваливаясь в снег, постоянно падал, снова вставал. Светопреставление не кончалось. Он постоянно озирался. Таяли за спиной огни фонарей. Порывы ветра глушили крики.

Сначала он наткнулся на Гулыгина. Мужик был крепкий, просто не повезло. Захлебнулся пронизывающим ветром, стал кашлять, чуть не задохнулся, опустился в снег, а подняться уже не смог да и не хотелось. Глеб схватил его за шиворот, заорал чтобы шёл на огни, хлестал по замёрзшим щекам. Гулыгин кивал, согласно бормотал, наконец покачиваясь побрёл к лесу.

С Настей оказалось сложнее. Он упустил её из виду. Девчонка огрызалась, что ей не нужны няньки, сама справится, большая уже. В итоге пропала. Шубин блуждал по полю, кричал, звал по имени. Наткнулся на неё случайно. Томилину уже засыпало снегом. Он стал её откапывать, тряс за плечи, растирал щёки. Она стонала, хлопала заиндевевшими ресницами, вставать не хотела. Пришлось применить силу. Настя выскальзывала из рук. Взвалить её на плечо у Шубина уже не было сил. Волок он её как неудобный, неодушевлённый предмет. Подбежал Левашов заметивший возню в мутном пространстве. Вдвоём они дотащили девушку до леса, где совместными усилиями привели в чувство.

Около трёх часов ночи бредущий в авангарде Левашов обнаружил справа от себя стену, ободранную, выщербленную, но мощную. Это была сплошная когда-то заштукатуренная и окрашенная стена. На многих участках обнажилась кирпичная кладка. Разведчики падали возле укрытия, здесь не так чувствовался ветер, приводили в порядок дыхание. Стена возвышалась почти на три метра и, не взирая на ущербность, имела внушительный вид.

– Товарищ лейтенант, это что такое? – прохрипел Асташкин.

– А я тебе что путеводитель по Подмосковью? – огрызнулся Глеб. – Стена солидная. Явно не машинно-тракторная станция.

– Давайте обогнём, товарищ лейтенант. Калитку поищем. Не дойдём мы в такую погоду, отдохнуть бы в тепле.

– С чего ты взял что там тепло? – Глеба начал разбирать нервный смех.

Но что-то было в этом предложении. Он мог пройти ещё пару верст, но большинство спутников вряд ли. Люди поднялись, побрили вдоль стены. Она оборвалась метров через сто, свернула вправо. С этой стороны была поляна. Возможно под снегом пряталась дорога, по которой с осени никто не ездил. В низине начиналась обильная растительность. Добрались до зарешеченного окошка, прорезанного в воротах. За окном густело тьма. Ворота были закрыты. Рядом заметили калитку, тоже запертую. Встали в нерешительности.

– И что уставились как бараны на новые ворота? – прохрипел Глеб. – Ломать надо.

– Да как её сломаешь, – засомневался Карабаш. – Стрелять боязно, услышат ещё.

– Засов с обратной стороны, – подсказала Настя. – Поднимите меня, я легкая. Подсадите на ту сторону. Постараюсь открыть.

– Уж больно ты самостоятельная, – начал раздражаться Глеб. – Знаем проходили. Не спохватись мы вовремя – замёрзла бы уже в поле. А всё из-за твоей самодеятельности.

– Ладно, поняла уже, – проворчало девушка, отвернулась.

– Меня поднимите, – сказал Карабаш. – Я легче вас всех. А вы, Настя, не обижайтесь. Дело не в том, что мы вас не перекинем, а в том, что у вас не хватит сил открыть засов. Боюсь там всё проржавело.

«Стучать значит не будем, – мелькнула мысль. – За стеной могли быть люди или нет? Если кто и есть, то вряд ли это немцы или полицаи. На ничейной земле возможны аванпосты, но что им делать за закрытыми воротами»?

Неспокойно было на душе. Пример Боровкина и Вербина стоял перед глазами.

Карабаш всё понял. Трое соорудили замок из сцепленных рук. Он взгромоздился на опору. Бойца подняли. Он зацепился за гребень и легко перевалился на другую сторону, плюхнулся в сугроб. Потом завозился, закряхтел.

– Товарищ лейтенант, здесь строения, внушительные такие, – прозвучало изнутри.

– Это же монастырь, – выдохнула Настя. – Как я сразу не догадалась. Мы заучивали карту местности. В двух верстах от села Казарино, рядом с Быстрянкой, это речка, видимо, в той низине, – Настя кивнула за спину. – Расположен старый Свято-Успенский монастырь.

– Женский? – хмыкнул Асташкин.

– Почему женский? – не поняла Настя. – В Советском Союзе почти не осталось женских монастырей. Их ликвидировали как пережиток безвозвратно ушедшей эпохи. Обычный, православный, мужской монастырь. Их тоже осталось мало, но кое-где ещё есть.

– Да мы помним, – кивнул Левашов. – По Конституции в нашей стране свобода вероисповеданий. Хочешь верь, не хочешь не верь. Можно в Иисуса, можно в Аллаха. Там что, монахи живут? – запоздало сообразил Левашов.

– Нет там никаких монахов, – успокоила Настя. – Монастырь недействующий, хотя стоит уже больше ста лет. Последних монахов выгнали в начале 30-х годов. В этих стенах работали химические лаборатории Московской студии кинохроники, кажется так.

– Если это тот самый монастырь, – хмыкнул Глеб. – Если это вообще монастырь.

– Слушайте, тут церковь была или монастырь, я в этих делах не силён, – забормотал из-за стены Карабаш. – Плохо видно, но всё какое-то странное, нечеловеческое. Товарищ лейтенант, может мне на разведку сходить? Здесь засов, ведь кто-то же его запер.

– Открывай живо! – стал нервничать Глеб. – Ещё один самостоятельный нашёлся.

Боец сбил засов ударом приклада. Не сказать что тот проржавел, просто застыл на морозе. Мысль была интересной. Почему закрыто изнутри?

Заскрипело внушительная, оббитая железом дверь. Бойцу пришлось навалится, чтобы она открылась.

– Ну, с Богом, как говорится, – выдохнул Гулыгин. – В монастырь, так в монастырь. Уж как-нибудь потерпим…

Группа проникла внутрь. Бойцы рассредоточились вдоль стены, залегли в сугробах. Посторонних следов вокруг калитки не было, только то, что натоптал Карабаш. Снег имеет свойство прятать следы, но происходит это не в одночасье. Ничто не указывало на присутствие людей.

Ночь была в разгаре. До рассвета оставалось больше пяти часов. В замкнутом пространстве ветер не беспокоил, свистел за стеной. Она окружала по периметру весь комплекс зданий. Это и в самом деле был монастырь. Древний, давно не использующийся по назначению. Снег уже не падал густой стеной, за снежной пеленой проступали очертания зданий. Прямо по курсу самое крупное, ветхое, но монументальное, о двух этажах, ступенчатой пирамидой устремленное вверх.

Монастырь был увенчан тройкой куполов без крестов. Окна со ставнями полукруглой формы. Отсутствие каких-либо архитектурных украшательств. На фасаде выступ с крыльцом. На выступе четырёхгранная, пирамидальная крыша. На уровне второго этажа тянулась открытая галерея с заснеженной кровлей. Глеб поймал себя на мысли, что монастырь без крестов смотрится грустно и сиротливо. Ничего, пусть радуются, что несли.

Повальным сносом религиозных учреждений, как пережитков ушедшей эпохи, увлекались в 20-е и 30-е годы. И даже в голову не приходило, что церковь это красиво. Какой ни есть, а памятник архитектуры. А помещение можно использовать с пользой для трудового народа.

Справа находилась в колокольня без колокола. Какие-то приземистые, неказистые строения. Слева низкая, одноэтажная постройка с покатой крышей. Она фактически была разрушена, зияли пустые глазницы окон. Слева от основного здания был проход во внутренний двор, там виднелись голые деревья. Бывшее религиозное учреждение занимало не такую уж большую территорию.

– Вроде нет никого, – взволнованно сообщил Карабаш. – Товарищ лейтенант, разрешите внутрь зайти? Сил уже нет терпеть этот холод.

– Идём по двое, бойцы. Ла не летите как на пожар, по сторонам смотрите.

Он первым пересёк заснеженный двор, взлетел на каменные ступени, прижался к массивной двери. Крыльцо было вместительное, здесь мог построиться целый взвод, не в нынешнем, разумеется, составе. Фонарь осветил сохранившуюся табличку на двери – «Студия кинохроники пролет фильм. Город Химки». Далеко же забралась лаборатория от спутника столицы.

В город Химки немцы так и не вошли, хотя местные жители уверяли, что видели немецких мотоциклистов на городских окраинах.

Шубин махнул рукой. Подбежали Гончар и Гулыгин, встали рядом. Неуверенно приблизилась Настя, присела под крыльцом. Остальные рассредоточились на расстоянии.

Монастырь не подавал признаков жизни.

– А с чего ты взял, что дверь открыта? – спросила Настя.

– Сейчас узнаем, – Шубин потянул за ручку и тяжёлая дверь со скрипом открылась, замок был выломан.

Глеб переступил порог, машинально пригнув голову и сразу почувствовал облегчение. Здесь не было такого лютого холода как на улице. Толстые стены отчасти сохраняли тепло, но всё же здание изрядно промёрзло. Прихожая была пуста, узкая, вытянутая, с высоким потолком и лампочкой, к которой вряд ли последние месяцы подходило электричество.

Ещё одна дверь, за ней разомкнутое пространство, объёмный зал с затейливым сферическим потолком. Пространство погружалось в серую муть. Выщербленные стены, шершавый каменный пол. Сомнительно, что после закрытия заведения в нём оставалось монашеская атрибутика. Но вытравить чужеродный для советского человека дух было невозможно. Видимо когда-то здесь находился зал для богослужений. Напротив место для алтаря, что-то вроде каменной трибуны. За алтарём резная дверь в ризницу. С дальней стороны по залу просачивался мглистый свет, очевидно за алтарём находилось окно.

Глеб присел на корточки, стал всматриваться. Глаза понемногу привыкали к темноте. Очерчивался разъеденный трещинами пол, застывшие подтёки на стенах. В холле звенела какая-то благоговейная, торжественная тишина.

«Мелок человек перед Богом», – мелькнула странная мысль.

В зал проскочили Гончар с Гулыгиным.

– А что, здесь неплохо, – пробормотал Гулыгин. – Решено, товарищ лейтенант – уходим в монастырь.

– Слушайте, а чего вы шепчетесь как в библиотеке? – всунулся в дверь любопытный Карабаш. – Нет здесь фрицев, ежу понятно. На крыльцо кроме нас несколько дней точно никто не поднимался. Здесь в принципе не могут появиться немцы. Эту территорию они уже не удерживали.

– Ладно, уговорил, – Шубин поднялся, включил фонарь.

Пошли остальные, стали осматриваться, держа наготове автоматы. За алтарём обнаружилась заколоченная дверь на задний двор. От церковных принадлежностей давно избавились. В здании несколько лет работало советское учреждение о чём доходчиво сообщали плакаты агитпропа на стенах.

В ризнице валялись вёдра и швабры. За алтарём обнаружился архив пыльной технической документации в перевязанных папках, на каждой имелся штамп предприятия «Пролет фильм». Вывести это добро сотрудники не успели, сжечь тоже. Сомнительно, что гора макулатуры имела важное промышленное значение, судя по сохранности советских плакатов немцы здесь не появлялись.

Разведчики осмелели, перешли шёпота на голос. На запылённом камине обнаружили горку свечей и через пару минут в холле уже горела «иллюминация». Везде царило запустение. Мебель, сломанные столы, стулья, неповоротливая канцелярская тумба была сдвинута к стене. По бледным лицом людей блуждали причудливые тени.

– Осмотреться! – приказал Глеб. – Гулыгин и Асташкин – обойти здание по периметру.

Выходить обратно на холод хотелось меньше всего, но разведчики не роптали. Вернулись через десять минут, доложив что посторонних следов не обнаружено, все подходы к монастырю заметены снегом. Стена монолитная, опоясывает весь комплекс. Вспомогательные строения интереса не представляют, вид у них откровенно полуразрушенный.

– Может погреемся наконец-то, товарищ лейтенант?

Но Шубин не терпел не законченные работы, да и ошибок в последнее время они совершили немало.

Шубин скорчился на внешней галерее, опоясывающей второй этаж. Ещё ничего не произошло, а уже мурашки ползли по коже. Гончар сидел рядом на корточках. Вставать в полный рост они опасались. В ограждении хватало дыр, чтобы видеть всю картину.

Утро выдалось морозным. Осадки прекратились, но ночью валил снег, у забора выросли сугробы. Тучи затянули небо до краёв, уже и забылось когда в последний раз выглядывало солнце.

– Я людей видел, товарищ лейтенант, – прошептал Гончар. – Далеко в кустах. Они в маскхалатах. Поднимать панику не стал, зачем людей будоражить. Это скорее всего наши, но на всякий случай решил предупредить вас. Совсем необязательно, что эти люди направляются в монастырь, они могли идти куда угодно. Немцы вряд ли появятся с нашей стороны.

В первые минуты ничего не происходило. Но Гончар шептал, что он точно их видел. Звери? Кто тут обитает? Зайцы, лисы, иногда волки, лоси. Но нет… Шевельнулось что-то за кустами, словно сугроб перебрался на другое место. Поднялись люди в маскировочном облачении. Они фактически сливались с антуражем, приходилось всматриваться, чтобы их заметить.

Людей было много. Строй не держали, да и как его удержишь в кустах. Потом залегли, глядя на монастырь. Спина похолодела. Лейтенант кожей почувствовал как его разглядывают в бинокль.

– Гончар, не шевелись.

– Я понял, товарищ лейтенант, – боец кусал губы. – Вижу как окуляры отсвечивают. Да наши это, кто же ещё. На ту сторону пошли, значит наступление скоро.

По логике именно наши. Но от чего так волнительно?

Незнакомцы поднялись, стали приближаться. Первые пробежали метров двадцать, залегли, ждали остальных. Потом опять встали, побежали дальше. Группа пропала из вида, их заслонил обрыв, переправлялись через речку. Потом опять возникли, стали карабкаться на склон. Сердце тревожно стучало. Советская разведка так не действует, уж больно академично и размеренно.

Они скапливались за косогором, без команды на открытое пространство не лезли. Вот показалась голова, блеснул бинокль. Какого чёрта, всё под носом. В горле пересохло. Человек был в каске, обтянутой белой материей. Красноармейцы так не делают, тем более зимой они предпочитают ушанки. Пришлось признать очевидный факт – это немцы. Кто такие? Ответ напрашивался сам собой – вражеская, разведывательно-диверсионная группа возвращается из советского расположения.

– Товарищ лейтенант, это фрицы! – утробного выдохнул Гончар. Вот так номер в цирке… Как такое может быть?

– Думаешь только мы ходим во вражеский тыл? – отозвался Глеб.

Он всё ещё выжидал, не зная как будет действовать противник – может мимо пройдут. И вдруг сообразил – да чёрта лысого они пройдут! Сутки или двое ползали по советским тылам, промёрзли как последние сволочи. Последняя ночь выдалась суровая. Не пройдут они мимо, обязательно зайдут погреться! Глеб уже видел холодные лица.

Они появлялись над косогором. Иней белел на бровях и щетине. Поднялись двое, побежали к забору, на них были просторные маскировочные комбинезоны, короткие утеплённые сапоги. Немцы были навьючены амуницией, ранцами, у всех автоматы МР-40. Вояки смотрелись внушительно. Это могло быть специальное подразделение Абвера для действий в особо сложных условиях, непростая полковая разведка. Поднялись ещё двое, размеренно двинулись вперёд. Рослые, физически развитые, натасканные на любые условия и даже на безжалостную русскую зиму. Но как все люди и они имели предел, им тоже требовался отдых в тёплом помещении.

Диверсанты скапливались в слепой зоне за оградой. Двое отправились на фланги, но быстро вернулись не заметив ничего подозрительного. Эти люди действовали строго по писанному, как роботы. Поднялся офицер, он шёл последним, тоже побежал, выбрасывая ноги из глубокого снега. По лицу блуждала усмешка, у фрица явно было приподнятое настроение. Языка с советской стороны они не вели – и то слава богу.

– Товарищ лейтенант, я шестнадцать насчитал, включая офицера, – прошептал Гончар. – Многовато, чёрт. А нас семеро, включая вашу знакомую. Ещё гражданские, которые ни к селу, ни к городу. Что им надо здесь, товарищ лейтенант?

– Гитлеровская разведка, обученные специи. Идут с нашей стороны, видать что-то накопали. Замёрзли, погреться хотят.

– Уничтожить их надо, товарищ лейтенант, чтобы к себе не добрались.

– Ты ставишь невыполнимую задачу, – усмешка вышла неестественной. – Уничтожить шестнадцать обученных врагов и при этом самим никого не потерять, это невозможно, Гончар. Ползи к нашим, собирайте шмотки, затушите камин и немедленно в подвал. И никакого промедления. Гражданских с собой.

– Ну, товарищ лейтенант! – Гончар ещё больше заволновался. – Мы в подвале в западне окажемся.

– Оттуда есть запасной выход. Контролировать оба. Глубоко в подвал они не сунутся, они же только погреться идут.

– Так и мы погреться шли…

– Ладно, не умничай. Дуй!

– Слушаюсь. А вы?

– Я посижу ещё.

Гончар на корточках перебрался в здание.

Шубин продолжил вести наблюдение. Лица диверсантов мелькали за оградой. Их планы уже не оставляли сомнений. Принимать бой было смертельно опасно, у разведчиков почти не осталось боеприпасов. Шестнадцать против семи – не наш расклад. Погибнут бойцы, погибнут гражданские, Настя, да и он сам. Последнее уже не казалось такой трагедией. Шубин не питал иллюзий. Он давно сомневался, что сумеет дожить до победы.

Действия немцев на данном этапе мало отличались от недавних действий советской разведки. Самого лёгкого бойца они также перекинули во двор. Немец кубарем покатился по снегу, потом резво поднялся, вернулся к калитке и отодвинул засов. Питать иллюзий не стоило, раз закрыто, изнутри, значит в доме кто-то есть.

«Бес значит, – со злостью подумал Глеб. – Дух святой в монастыре обосновался и эти черти сюда не войдут. Эх батюшка. Вот заставить бы тебя самого от этих бесов отбиваться»…

Он должен был тянуть до последнего и в бой вступать только в крайнем случае.

Фашисты проникли во двор, рассредоточились. Офицер вошёл последним, с насмешкой смотрелся, что-то бросил солдату. Тот отозвался сдержанным смешком. Глеб напрягся. Следы разведчиков уже замело, но потоптались они там изрядно, какие-то приметы могли и остаться. Немцы с опаской озирались. Один присел на корточки, долго изучал снег, потом позвал старшего. Офицер подошёл и тоже присел. Он не изменился в лице, дополнительных указаний не отдавал. Его можно понять, ничейная земля русским здесь делать нечего, если кто и есть, то парочка гражданских.

Несколько человек отправились в обход, остальные пошли к крыльцу. Глеб дотянул до последнего, но он ещё мог уйти, выбежать в коридор, воспользоваться дальний лестницей, скатиться в подвал. Но что-то его остановило. В этом случае он уже не вернётся, придётся сидеть в подвале. А как контролировать ситуацию? Стоило пойти на явный риск, лишь бы свои в подвале не наломали дров.

Он отполз от ограждения, сел на корточки у проёма, обнял автомат. Патроны в нём ещё остались, если стрелять экономно, можно немного продержаться. Дух захватило от собственной наглости, но он должен был на это пойти. Отвлечь внимание противника, если тот выявит наших в подвале.

Засмеялся офицер, отряхиваясь на крыльце.

– Это русский дворец, Конрад. Привыкайте. У них не только зимы суровые, но и дворцы.

Такому невежеству можно было только посочувствовать. Настроение у диверсантов было приподнятое. Не зря сходили? Это настораживало. Что именно выяснили фрицы на нашей территории и как это могло повлиять на ход событий?

Эх, батюшка, помолились бы вы там за бессмертную душу раба Божьего…

Появляться в коридоре было опасно. Немцы топали, разбегаясь по монастырю. Несколько человек уже штурмовали ближнюю лестницу. Они смеялись, значит опасности не чувствовали, просто выполняли приказ командира. Глеб отступил, прижался к стене. Оценил расстояние до восточного угла и бесшумно скользнул по галерее. Мягко поскрипывали валенки. Он держался стены, чтобы не ступить в снег, шмыгнул за угол, прижался затылком к стене, перевёл дыхание. Потом осторожно высунулся. Ждать пришлось недолго.

Показался немецкий диверсант, коренастый, с лицом будто вытесанным из камня, с внушительным кинжалом в ножнах. Он вышел крадучись, посмотрел по сторонам, впрочем не настолько внимательно, чтобы засечь постороннего. Потом подошёл к заграждению, сплюнул вниз, посмотрел вслед плеску. Вышел второй. Они обменялись лаконичными фразами. Оба двинулись по краю галереи. Автоматы с плеч они не снимали. При удачном раскладе Шубин мог бы их отключить не поднимая шума, но он колебался. Мёртвых немцев будут искать и непременно найдут. Он заскользил дальше по галерее и в нужный момент успел убраться за угол. Немцы посмотрели вниз, перебросились парой слов со своими товарищами, идущими внизу, и снова двинулись в обход галереи.

Это начинало утомлять. Так и будут играть в салки? А если кто-то пойдёт навстречу?

Шубин двинулся по северной стене, добрался до неглубокой ниши, втиснулся в неё. Делать нечего, придётся избавляться от этой навязчивой публики. Он извлёк из чехла нож, сжал рукоятку.

Солдаты вышли из-за угла, сделали остановку. Их это тоже начинало утомлять. На галереи явно никого не было. Зато дул пронизывающий ветер и косой снег обжигал лица. Они не стали обходить весь периметр, провели короткое совещание и затопали обратно. Шубин облегченно выдохнул. Убедился, что на галерее никого нет, убрал нож в чехол.

Зима играла на руку. Немцы не любили находиться на улице при наличии под боком закрытого помещения. Он осторожно приблизился к ограждению, глянул вниз. Солдаты уже прошли, протоптали дорожку. В остальных местах лежал нетронутый снег. Парк на задворках монастыря производил унылое впечатление. Деревья стояли голые, беззащитные. Из леса, за оградой, наносилось воронье карканье. Особых шумов не было.

Глеб вернулся на восточную сторону, добежал до угла. На южной стороне никого не было. Солдаты убрались греться. Он вернулся к восточной стене, стал осматривать окна. Их было немного, они имели округлую форму и запирались на ставни. Внимание лейтенанта привлекло одно, на восточной стороне. Ставь не прилегали неплотно, они смыкались с помощью крючка в разболтанных скобах. Стекло было выбито. Поднять крючок не составило труда. Ставни заскрипели, раздвинулись. Мешались многочисленные одежды, бросало то в жар, то в холод. Шубин подался вперёд, выглянул в коридор. Эту часть монастыря он, слава богу, знал. Знакомый коридор с кельями, задняя его часть. Изнутри доносились глухие голоса. Неизвестно, где находились немцы. Авантюра неважно попахивала, он мог попасться в любую секунду.

Коридор был пуст Шубин пробрался внутрь, осторожно прикрыл за собой ставни. Немцы были где-то рядом, их присутствие чувствовалось кожей. До задней лестницы было ближе чем до передней. Нашли ли диверсанты дорогу в подвал – вопрос оставался открытым.

Лейтенант пошёл по коридору. Затылок горел как раскалённая сковорода. До проёма несколько шагов, ввалился в него, ушёл за простенок, высунул голову, чтобы оглядеть пройденный путь. Как вовремя, чёрт возьми! В глубине коридора кто-то появился, послышалось невнятная речь.

Диверсанты осматривали кельи и пока не видели повода для беспокойства. То что в одном из помещений теплее чем в других они ещё не выяснили. Солдаты мялись на обратной стороне коридора. Кто-то закрыл дверь, чтобы не дуло из галереи.

«Надо отдохнуть, отогреться и проваливать к чёртовой матери, – закрепилась в голове очевидная мысль. – Дотошной осмотр монастыря в их планы не входит».

Глеб включил фонарь и двинулся вниз по крутой лестнице. Стены сужались, давили на мозг. Он сделал остановку, повесил автомат за спину, чтобы не мешался, сжал рукоятку ТТ. Спуск был крут, идти приходилось с осторожностью. Очевидно монахи были неплохо подготовлены физически, раз ежедневно брали такие вершины, или бог хранил, как знать…

Лейтенант спустился в узкий тамбур, застыл в нерешительности. Слева находилась прикрытая дверь, за ней звучали голоса. Там был центральный зал для богослужений, превращённый стараниями коммунистов в большую комнату. В холле находились немцы. Тянуло дымком, видимо, они пытались затопить камин.

Это мы уже проходили…

Справа находилась ниша. В углублении дверь в подвал. Она была невзрачная, низкая, пришлось согнуться, чтобы протиснуться в проём. Дверь, насколько он помнил, не скрипела. С обратной стороны был засов, которым беженцы, два дня просидевшее в подвале, почему-то не пользовались. А может так вышло только сегодня, чем и воспользовался Гулыгин ища свои сокровища первобытных монахов?

Глеб толкнул дверь, она поддалась. Невольно усмехнулся, со стороны товарищей было бы верхом неприличия запереться. Он колебался, вернуться к своим, ждать у моря погоды, подслушать о чём говорят немцы в холле? Глеб склонялся ко второму.

Наверху раздался шум. Узкий луч света пристрелил сумрачное пространство. Дыхание перехватило. Он не слышал как немцы приближались к лестнице. Значит не всё ещё смотрели. Волосы встали дыбом. Он машинально вскинул руку с пистолетом, одновременно уходя в сторону. Луч фонарика осветил подножие лестницы, едва не коснулся лейтенанта, скользнул к потолку, запрыгал по стенам. Будь он менее направленным пришлось бы туго.

В тот миг, когда пучок света блуждал по стене Шубин шмыгнул в нишу, протиснулся в узкую щель между косяком и дверью, стал её медленно закрывать, не теряя ни секунды. Немцы спускались осторожно, светили себе под ноги. Это и спасло от сокрушительного фиаско. Он мог бы их перестрелять, но так хотелось сохранить инкогнито. Слишком много ошибок уже совершили до этого.

Диверсанты ничего не заметили, продолжали спускаться, о чём-то говорили. Рука плавно вела засов под скобу. Ржавое железо предательски поскрипывало, сопротивлялось нажиму, запор замкнулся. Глухие голоса звучали как из потустороннего мира. Немцы уже спустились, стали осматриваться.

– Жутковато здесь, Гельмут. Герр Прайслер говорит, что это наверное монастырь.

– По мне хоть кирпичная фабрика. Я видел пару раз старые замки в Европе, они совсем другие. Здесь воздух другой, миазмы кишат, словно привидение тебе в затылок дышит.

– Не выдумывай, Ганс, – отозвался второй. – Какие ещё привидения? Это запах русских монахов ещё не выветрился, – солдат затрясся от смеха. – По мне так лучше здесь, чем на улице. Последние сутки были ужасны. Такое ощущение что мы находимся на Северном полюсе. Почему она сразу не предупредили, что в России так холодно? Хотя уверен, это бы нас не остановило. А это что? – солдат толкнул дверь. Запор держал дверь, не шелохнулась. – Нас не хотят пускать, Ганс, – констатировал немец. – Это унизительно! – оба засмеялись. – Как ты думаешь, что там может быть?

– Я думаю о печке, приятель, – не покривил душой сослуживиц. – И мне глубоко безразлично, что находится за этой дверью. Что бы там ни было, через полчаса мы уйдём. Наверное подвалы, может какие-нибудь фамильные склепы, какая разница…

– Но почему заперто?

– Не знаю. Может тут всегда заперто. Шевели ногами, дружище. Мы проверили свою часть замка. Надо отдохнуть, пока герр майор нам ещё что-нибудь не придумал.

Дверь оставили в покое, кто бы возражал. Она могла быть не единственной, за которую не смогли проникнуть люди. Что мешало киношникам запереть часть помещений, когда они покидали эту обитель. Солдаты покинули тамбур, удалились в холл. Дверь, по-видимому, оставили приоткрытой.

Шубин не шевелился, рано успокаиваться. Могут доложить начальству про запертую дверь, ведущую в неизвестность. Если у начальства шило в заду, то снова придут. Будут выламывать, но зачем им это делать? Надо лишь поставить себя на место замёрзших, уставших людей, с честью выполнивших задание и мечтающих о получасовом отдыхе.

– Товарищ лейтенант, это вы? – глухо прошептали в спину.

Чуть удар не хватил. Зачем же так пугать? Он резко повернулся. Непроницаемая темнота стояла перед глазами.

– Карабаш, ты?

– Так точно, товарищ лейтенант. Шум услышали. Поначалу подумали, что это немцы, а нет – свой дышит. Вы уже вернулись?

– У вас всё в порядке? Как гражданские?

– Неприятность у нас, товарищ лейтенант, – голос подчинённого вибрировал. – Убегали в панике. Вроде все шли по дальней лестнице, как вы приказали, а уже в подвале, когда собрались и фонари включили, обнаружили что Фрола нет. Он с нами шёл, это точно. Пока до лестницы не добрались Анна Михайловна его не оставляла, а потом батюшка поскользнулся, упал, свалка началась. Да не пострадал отец Кирилл, только плечо ушиб. В подвал спустились, добрались до того склепа, где они два дня сидели. Смотрим, Фрола нет. Анна Михайловна в слёзы, хотела обратно бежать. Еле удержали. В истерике бьётся. Ещё и Пал Палыч масла в огонь подливает.

– Уверены, что он не в подвале? Может свернул не туда, заблудился. Всё обыскали?

– Даже обыскивают. Ещё не всё осмотрели продолжаем. Может спрятался куда. У этого блаженного с головой полный ужас, всё может случиться если сильно напугается. Как будто делать нам больше нечего с этими гражданскими нянчиться.

– Ищите парня, Алексей. Уверен, он где-то здесь! Только шум не поднимайте. Наружу ни ногой. Выяснили про запасной выход?

– Да, там Гулыгин разбирается. Можно выбраться на улицу, но какой из этого прок. Снег по пояс, забор со всех сторон, выход наружу только один, на южной стороне.

– Ладно, разбирайтесь.

– Опять уходите, товарищ лейтенант?

– Да, надо разобраться что фрицы замышляют. Может уйдут скоро. Лихом не ппоминате как говорится, если что.

Он выскользнул из подвала, прикрыл за собой дверь. В узком проеме пахло потом, какой-то гнильцой. Хорошо побегали диверсанты по советским тылам. Дверь в холл осталась приоткрытой. Шубин припал к косяку, стал всматриваться. Задняя часть молельни тускло освещалась из окна под потолком. Он смог видеть лишь малую часть пространства. Слева задник алтаря, справа распахнутая дверь в ризницу.

Глухо ругался солдат, пытаясь растопить камин, кашлял в дыму.

– Это бесполезно, герр майор! – хрипел он. – Труба забилась. Мне кажется кто-то уже пытался растопить этот камин. Здесь есть обгоревшие дрова, они не старые.

– Здесь много русских, Кельнер, – отрывисто хохотнул другой, возможно офицер. – Они потеряли свои дома. Их сжигают русские диверсанты, которых так много, что нам не удаётся всех уничтожить. Эти люди блуждают по лесам, кто-то из них был здесь, возможно и сейчас прячется. Нам нет до них дела. Можно всю жизнь провести гоняясь за каждым русским. Кершман – помогите Кельнеру. Пробейте наконец-то чёртову трубу. Мы не можем дышать дымом. В крайнем случае потерпим. Здесь всё равно теплее чем на улице. Двадцать минут на отдых и выступаем. У нас есть два часа, чтобы добраться до штаба полковника Райзенберга. В противном случае мы не успеем принять меры и русские зайдут нам во фланг у деревни Круглое. Если, разумеется, тот покойный русский майор сказал правду.

Шубин похолодел. Странная мысль мелькнула в мозгу: «А надо ли выпускать немцев из монастыря? Дойду до своего штаба и обстановка на поле боя может измениться не в нашу пользу. Пока Красная Армия владеет инициативой, но всё переменчиво. Но с кем воевать? У противника более чем двукратный перевес, и это не солдаты Вермахта, вчерашние мобилизованые. С боеприпасами полный «ахтунг». Инициативы никакой. Забросать гранатами, которых тоже нет»?

Беспокойство усилилось. Он открыл дверь на несколько сантиметров, достаточно, чтобы протиснуться. Палец подрагивал на спусковом крючке. Глеб на корточках перебрался за порог, вытянул шею. Алтарь загораживал вид в холл. Стоило рискнуть. Опыт подсказывал, что иногда лучше подслушать, чем лезть из кожи и рвать жилы.

В поле зрения никого не было. Он перебрался дальше за алтарь, теперь мешался только амвон, но это он готов был потерпеть. В сумрачном пространстве колыхались силуэты людей. Два плечистых здоровяка склонились над камином. Автоматы были заброшены за спины, снаряжение солдаты не снимали. Несколько человек развалились на стульях, кто из них старший пока непонятно. Большинство диверсантов присутствовали в холле, они хозяйничали в груде сдвинутой мебели. Один с удобством развалился на канцелярском столе, другой приспособил под лежанку перевёрнутый сейф. Солдаты отдыхали. Пусть и не попали в лоно тепла и уюта, но им и этого хватало. Неженками эти головорезы не были.

Лейтенант всматривался, слушал, надеясь узнать что-то ещё, но ценные сведения перестали поступать.

Поднялся сидевший на стуле, размял затекшие ноги, упруго прошёлся вдоль камина. Судя по выправке, это был командир. Донёсся довольный выкрик, солдату удалось проковырять трубу, дым устремился в дымоход. Тяга была отличная, на улице дул пронизывающий ветер. Офицер подошел к камину, присел на корточки. Подобрались остальные, послышались одобрительные комментарии.

Шубин пытался их пересчитать, присутствовали не все, от силы дюжина. Щёлкнула деревяшка в камине, солдат отшатнулся, звук походил на выстрел. Остальные засмеялись. Разрядить автомат в эту кучу людей, а дальше будь что будет, но уже без него. Товарищи сообразят, закончит начатое. Шубин понимал, что это будет его последний бой, но так заманчиво смотрелась кучка немцев у камина. Он начал изворачиваться, стаскивая со спины автомат. Глупо, но нельзя им позволить уйти.

Внезапно донёсся шум. По лестнице топали люди. Двое ввалились в проём, один тащил рюкзак. Такой знакомый, чёрт возьми, рюкзак. Шубин похолодел, оставил попытки дотянуться до оружия. Раньше надо было.

– Герр Прайслер, посмотрите что мы нашли, – сообщил запыхавшейся солдат, сбрасывая на пол свою ношу.

Рюкзак упал на пол с тяжёлым металлическим звоном.

Рация! Её пристроили в келье у стены и в суматохе забыли взять. Потом наверное вспомнили, но возвращаться было поздно. Шубин заскрипел зубами: «Вот раззявы! Кто виноват? Почему без него ничего не могут правильно сделать»?

– Герр Прайслер, это переносная радиостанция русского производства, – выпалил солдат. – У нас таких нет. На ней надписи на русском языке. Мы нашли её в одной из комнат на втором этаже. Там наваленны тряпки, спало большое количество людей. Несколько пустых консервных банок. Там есть камин, он ещё тёплый и в помещении натоплено. Там совсем недавно были русские, герр Прайслер. Они не уходили, мы бы заметили свежие следы. Возможно они ещё здесь.

Стрелять уже не было смысла. Мишени разошлись по залу. Гитлеровцы тревожно озирались, подводили стволами автоматов. Звучали недовольные выкрики – отдохнули называется…

– Кох, вы ничего не напутали? – раздражённо выкрикнул офицер. – Русские могли уйти ещё до нашего прихода, снег замёл следы. А камин в келье устроен так, что долго сохраняет тепло.

– Герр Прайслер, русские уходили в спешке, иначе не оставили бы рацию. Думаю их мало, герр Прайслер, иначе они не стали бы прятаться.

– Ещё раз осмотреть все помещения! – приказал офицер. – Выйти на улицу, обследовать примыкающие строения! Что в подвале и на чердаке?

– Герр Прайслер, мы с Гансом, кажется, видели дверь в подвал, когда спускались по задней лестнице! – выкрикнул знакомый голос.

Шубин остро пожалел, что не прирезал эту парочку.

– Мы точно не уверены, что это подвал, но дверь была заперта.

– Герр Прайслер, в левом крыле тоже есть запертые двери. Неизвестно что за ними, мы ломать не стали, – выкрикнул другой диверсант.

И лейтенант облегчённо выдохнул, хотя бы не будут концентрироваться на одной двери. Безумие продолжалось.

Другое событие отвлекло внимание диверсантов. Раздался испуганный крик и плечистый громила выбросил из того же проёма перепуганного Фрола. Молодой человек протяжно выл, шарил руками по полу, потом вскочил, спешно захромал к входной двери. Но дорогу ему заступил диверсант с автоматом на груди. Толкнул парня и тот снова растянулся на полу.

Народ оживился. Солдаты стали подтягиваться к пленнику.

– В келье его нашли, герр майор, – доложил солдат. – Под кроватью прятался. Сначала не заметили. Потом он сам вылез, в коридор выбежал. Мы его поймали, это было не трудно.

На несчастного Фрола было больно смотреть. Вся его «ненормальность» в такой ситуации вылезла наружу. Он пытался что-то сказать, но безнадёжно заикался. Лицо перекосилось, подёргивался глаз, конечности жили своей жизнью, отдельно от туловища и головы. Фрол передумал подниматься, перевернулся на бок, свернулся в позу зародыша.

Шубин не верил своим глазам, сердце сжалось. Не уследили за парнем. Но разве разведчики должны были за ним следить? Началась суматоха, Фрол перепугался, побежал в другую сторону, просто выпал из поля зрения, где-то блуждал, забрался под кровать.

Подошёл офицер, с любопытством уставился на парня.

– Встать! – приказал он на сносном русском.

Фрол втянул голову в плечи. Два здоровяка схватили его под локти, подняли на ноги. Парень умирал от страха – что взять с больного. В таком состоянии он даже не понимал, что происходит.

– Ты кто? – спросил майор.

Несчастный затрясся, изо всех сил пытаясь что-то сказать.

Солдаты усмехались, но инстинкт самосохранения работал. Они разошлись держа автоматы наготове. Фрол вдруг как-то сник, вроде успокоился и вдруг с ним что-то произошло. Он сжал кулак, завизжал фальцетом, попытался сделать шаг. Офицер поморщился и выстрелил в упор из «Вальтера». Фрол повалился как подкошенный, дёрнулся и застыл.

Сумасшедший русский, – процедил немец.

Пользуясь моментом, что в его сторону никто не смотрит, Шубин выскользнул из-за алтаря, добежал до проёма и ввалился внутрь. Сердце вырывалось из груди, мысли перескакивали с пятое на десятое. Из холла донёсся командный крик:

– Хольц – собирайте всех! Через пять минут выступаем. К чёрту этих русских! Надо быстро уходить.

Как ни крути майор принял разумное решение. Лучше отступить и принести в свой штаб ценные сведения, чем без всякой нужды гоняться за призраками. С одной стороны это было неплохо, появилась возможность избежать лишней опасности. Но с другой… Он проник в подвал, заперся, начал спускаться держась за стену.

– Товарищ лейтенант, это вы? – прозвучал знакомый шёпот.

Темнота подрагивала, испускала упругие волны.

– Это хорошо, что ты спрашиваешь, а не бьёшь сразу в челюсть, – похвалил Глеб.

– А кто ещё это может быть, товарищ лейтенант? – темнота прыснула. – Забрались как вор, без фонаря, сразу заперлись. Встревожены мы, товарищ лейтенант. Выстрелы слышали.

– Один выстрел, – поправил Шубин. – Офицер не удержался, но стрелял не в меня.

– Мы Фрола так и не нашли, товарищ лейтенант.

– Знаю, Карабаш. Немцы его нашли.

– Вот чёрт! А как мы Анне Михайловне скажем?

Загорелся фонарь, озарилось бледное лицо молодого разведчика. Выступил Асташкин из-за угла, ничем не краше.

– Сказать придётся, шила в мешке не утаишь. Ведите скорее, где тут ваше логово?

Электрический свет озарял замшелые стены. В склепе было сравнительно тепло, горели доски, дым уходил в трещину между плитами. Здесь собрались все кто не стоял в дозоре. Появление командира встретили одобрительным гулом. Занервничала Анна Михайловна, затряслись губы. Она не знала что делать. В подвале её сына точно не было. Екатерина Андреевна обняла её, зашептала успокаивающие слова. Анна Михайловна с надеждой уставилась на Шубина – может он что знает. А когда он мягко поведал о случившемся, нельзя не поведать, разрыдалась в полный голос. Упала на грудь Екатерине, стала биться в истерике. Потрясённая женщина машинально гладила её по спине, что-то бормотала.

Пал Палыч прилёг, он снова неважно себя чувствовал. Было опасение, что новость его подкосит окончательно. Он всё слышал, но продолжал лежать, шумно дышал, но на сердце пока не жаловался Саня Левашов шепнул Шубину на ухо. Разговорились тут, оказывается Фрол ему не сын, а пасынок. Лет пятнадцать назад перевёз к себе и соседнего села хорошую женщину, с ущербным отпрыском. Заботился о нём как о собственном сыне, не ударил ни разу.

– Дело такое, мужики, – не громко начал Глеб собрав около себя разведчиков. – Батюшка, идите сюда, прошу вас присутствовать. Это крупное разведывательно-диверсионная группа, их шестнадцать. Были в нашем тылу и что-то выяснили. Взяли языка, майора Красной Армии, выбили из него сведения и убили. Прайслер принял решение не задерживаться в монастыре, сейчас они уходят. Рации у них нет и для них важнее донести сведения. Этого нельзя допустить. Ни один фриц не должен покинуть монастырь, – он сделал паузу.

Товарищи молча слушали. Гулыгин проворчал;

– Вот это дело! А то сидим в темноте, как какие-то клопы.

– У нас есть пять минут, не больше. Идея такая. Перебить их основную часть, завладеть оружием, боеприпасами, а потом расправиться с остальными. Будет трудно, но мы и не такое вытворяли. Тот зал с колоннами, – Глеб неопределённо мотнул головой, но все поняли. – Считаю самым подходящим местом. Трое за колоннами, трое в дверных проёмах. Настя, тебе лучше не лезть, – повернулся он к девушке ю. – Мы сами справимся. Ты ещё слаба, – он смутился встретив испепеляющий взгляд. Что тут скажешь… Ну почему он должен ещё и за неё нервничать. – Ладно, разберемся. Это может сработать при одном условии, если мы заманим немцев в подвал. Отец Кирилл, вы готовы помочь родной Красной Армии? Вы фигура колоритная, немцы могут клюнуть.

Батюшка поперхнулся, досадливо махнул рукой:

– Ну ты и нашёл колоритную фигуру… А подсобить, конечно, могу. От чего не подсобить. Не одним божьим словом, как говорится. Вспомним, так сказать, боевую молодость. Только ты, командир, должен объяснить, что такое придумал, а то я начну по привычке крестом священнодействовать, да проклятия рассылать.

В общем-то именно это от батюшки и требовалось, а также в нужную минуту проявить проворность. План мог не сработать, но тут уж, как верно подметил отец Кирилл, всё в руках божьих.

Диверсанты приводили себя в порядок, закрепляли амуницию, когда позади алтаря появилась фигура в рясе. Отец Кирилл смотрелся очень импозантно. Фуфайку он снял для пущей убедительности образа, на скорую руку почистил крест, прилизал стоящие дыбом волосы. Рослый, мощный, с гордо поднятой головой, он явился с поднятой рукой и сотряс воздух бархатистым басом:

– Окститесь, опомнитесь! Посмотрите что вы творите. Ещё не поздно вырваться из цепких лап дьявола и принять божье благословение. Станьте на сторону добра! Сложите оружие! Победите в себе нечестивого зверя! Вы ещё можете спасти свои души и Господь вас помилует, примет в свое лоно…

Батюшка импровизировал, нёс религиозную отсебятину, зато как при этом выглядел! Блестели глаза, голос гремел. Взмывало к потолку и растекалось под сводами эхо.

Немцы оторопели. Они уже собрались уходить. Офицер тоже растерялся и не смог сразу принять верное решение. Воинствующий, православный священник как красная тряпка для быка. Он прокричал что-то гневное, вскинул пистолет. Грохнул выстрел. Но батюшка не был слепым. Он грузно, но довольно быстро подался в сторону, увернувшись от пули. Вторая срикошетила от стены, но отец Кирилл уже мчался через проём. Он продолжал расточать проклятие в адрес немцев: «Будьте вы прокляты, силы ада! Да пребудет во веки веков сила Господа»!

Шубин стоял за косяком и всё видел. Батюшка отдуваясь летел прямо на него. Глеб посторонился. Отец Кирилл по громыхал по лестнице, которую предусмотрительно освещал Карабаш. У священника уже кончился запас красноречия и он перешёл на полную ахинею.

«Вот это я понимаю божье слово»! – восхищённо подумал Глеб.

Он сам ввалился в сумрак, запрыгал по лестнице. Попятился Карабаш, выключил фонарь.

Немцы клюнули

Уж больно жирной казалась добыча. Но полными кретинами они не были. Сначала бросили гранату. Она скатилась по ступеням, разорвалась с оглушительным грохотом. Качнулось подземелье. Дрожь пробежала по стенам, угрожающий гул, словно предвестник землетрясения. Но разведчики уже ушли из зоны поражения, бежали по извилистому коридору.

– Отец Кирилл, вы сыграли здорово! – похвалил Шубин. – Теперь сгиньте пожалуйста и за Настей приглядите. Будет лезть куда не положено, заламывайте ей руки и держите крепко, я разрешаю.

План действий обрисовали на коленке, время поджимало, чтобы обсуждать его обстоятельно. Пространство разомкнулось, своего рода площадь, от которой, словно улицы, разбегались коридоры. Потолок поддерживали колонны. Трое засели в проёмах, уже ждали. Отец Кирилл побежал дальше, туда где прятались гражданские и плакала Анна Михайловна. Карабаш упал за колонну, приготовился к стрельбе. Шубин ушёл за соседнюю колонну, приготовил автомат с неполным магазинам. Фонари у каждого лежали под рукой, могли пригодиться. Рядом ножи как последнее средство. Не хотелось умирать под землёй, значит надо выжить. По полу тянуло холодом, но Глеб этого не чувствовал. Противник мог передумать, а это было равносильно проигрышу. А мог бросить все силы, что тоже плохо. Отправит двух-трёх человек, что на смех.

Шубин ждал…

– товарищ лейтенант, а если снова начнут гранаты бросать? – зашептал Карабаш. – Эти колонны не выдержат, по падают к едрене фене.

– Спроси о чем-нибудь другом, Алексей, – процедил Глеб. – Или заткнись.

– Слушаюсь, товарищ лейтенант. Затыкаюсь.

Естественно противник бросал гранаты оказавшись в темноте. В лучший из миров диверсанты не спешили. Несуразные «колотушки» прыгали по полу. Форма не позволяла им катится далеко, в отличие от советских гранат. «Колотушки» катались по кругу. Прогремели два мощных взрыва, дрогнули колонны. Подобное развитие событий бойцы предусмотрели, осколки никого не застали врасплох. Но ушам не прикажешь, звон обрушился такой, словно ты оказался в колоколе по которому ударил пьяный звонарь.

За изгибом коридора заметались лучики света. Кто-то смеялся, ведь это так забавно.

Диверсанты вознаградили терпение разведчиков, наконец-то вышли. Сначала двое с включёнными фонарями. Потом с небольшим интервалом ещё несколько человек. Шубин насчитал семерых, пусть так. Других не было. В коридоре за спиной у немцев стало темно.

Огонь обрушили, когда вся компания оказалась посреди колонного зала. Стреляли по светлячкам короткими, прицельными очередями. Фонари падали, корчились подстреленные тела. Стреляли с трёх сторон, на уровне груди предполагаемого противника, чтобы не попасть в лежащих своих. Подниматься Шубин категорически запретил. Он стрелял без остановки, плавно нажимал на спусковой крючок, отпускал, снова нажимал. Лучи света мелькали по стенам. Прятаться за колонной было бессмысленно, в любом случае ты оказываешься на виду.

Один из уцелевших сообразил, выбросил фонарь, чтобы оказаться в темноте, припал к колонне, ударил вкруговую. Это был неприятный момент, кому-то из наших могло и достаться. Но умного быстро подстрелили. Прошитое пулями тело сползло по колонне. Ещё один пустился наутек, запнулся о мертвого товарища, упал вереща от страха, ударился плечом о колонну. Его настигли по голосу, когда он выл над своим сломанным плечевым суставом. Пули порвали камуфлированную ткань, уже мёртвое туловище тряхнулось как живое. Оборвалась стрельба. Стало подозрительно тихо.

– Не разговаривать, – прошипел Шубин.

Разведчики вооружились фонарями, стали осматриваться, пересчитывать убитых. Шестеро лежали без движения, пропитанные кровью. У одного слетела каска, пуля пробила череп, вызвав обильный отток мозга. Седьмой ещё не вышел из агонии, обливался пеной, сдирал ногти о каменный пол. Вот и хорошо, уже легче. И патронов хватило в самый раз.

– Больше не стрелять. Поднимаемся, – бросил Глеб. – Собрать оружие, боеприпасы, гранаты.

– Командир, Гончар не шевелится, – глухо произнёс Гулыгин.

К товарищу бросились с нескольких сторон одновременно, скрестились лучи фонариков, перевернули тело, измазались кровью. Безвольно откинулась голова с приоткрытым ртом. Верхняя часть лица была залита кровью, пульс не прощупывался. Попытки привести товарища в чувство успехом не увенчались. Даже коллективная воля не возвращает к жизни мертвых. Товарищи глухо ругались. Шубин подавленно молчал. Это была лотерея, погибнуть мог каждый, в любой момент, даже не осознав, что уже не здесь. Застонал Левашов, сжал виски. Рычал Гулыгин, колотя кулаком в равнодушную стену.

– Работаем, товарищи бойцы. Не останавливаемся! – Глеб не узнал свой голос. Оттеснил Настю, которая явилась непонятно откуда, полезла к мёртвому бойцу, видимо, хотела убедиться, что он действительно мёртв. – Настя уйди. Справимся без тебя. Не лезть в драку, я тебя очень прошу. Отец Кирилл, вы помните о своем обещании? Мужики, слушайте сюда. Быстро собираем оружие. Гулыгин, Асташкин, выбраться из подвала через запасной вход, вы его видели. Обойти здание, занять позиции напротив крыльца. Если немцы побегут, открывайте огонь. Не побегут, бейте с тыла, будете помогать. Живо, орлы, живо! Остальные со мной. По-русски не говорить. Скажу что-нибудь немецкое, смейтесь.

Он был исполнен решимости. Костьми сегодня лягут, а этих тварей не выпустят. Снова импровизировали, намеренно топали приближаясь к лестнице. Фонари погасили, шли на ощупь. У подножия ступеней предусмотрительно встали за стеной.

– Так будет со всеми варварами! – крикнул Глеб. Его немецкий был несовершенный, но понятный противнику, можно сделать скидку на волнение после жаркой перестрелки.

Левашов и Карабаш дружно загоготали, хотя у самих слёзы стояли в глазах.

– Эй, вы закончили? – крикнули сверху. – Много там русских было?

«Так я тебе и скажу, – подумал Глеб. – Любопытной варваре на базаре нос оторвали».

– Закончили, – огрызнулся он. – Это было несложно. Русские пытались сопротивляться.

Немцы наверху выключили фонари, зачем сажать аккумулятор. Шубин бросился вверх по лестнице, прыгая через ступени. Колпачок «колотушки» был уже откручен. Лейтенант потянул за шёлковый шнурок, активируя взрыватель и, всё ещё находясь в сумраке, бросил гранату в проём. Повалился на ступени, отполз к стене, выхватил из-за пояса вторую гранату. Разгулялись сегодня страсти.

Снаружи прогремел взрыв. Истошно завопили солдаты попавшиеся на уловку. Глеб приподнялся, бросил вторую гранату. Ширина проёма позволяла не промазать, но это было рискованно. Вторая «колотушка» взорвалась через несколько секунд после первой. Он ещё лежал, приходил в себя, а Левашов и Карабаш уже перепрыгнули через него и помчались вверх, оглашая пространство страшными криками. Глеб опомнился, передёрнул затвор МР-40, кинулся догонять подчинённых. Немцы потеряли ещё двоих и в панике откатывались к главному входу. Шубин запнулся о мёртвое тело с раскинутыми руками, сам растянулся на полу. Неподалёку валялся другой немец, осколок выбил ему глаз, превратив человека в окровавленной и чудовище. В качестве укрытия он вполне годился.

Глеб стрелял короткими очередями ещё не разобравшись в ситуации. Пороховой дым заволок зал для богослужений. Подчинённые далеко не ушли. Карабаш лежал неподалёку, высаживал пули из немецкого автомата, костеря его неудобства. Советский автомат по всем характеристикам его превосходил. Но что добыли, то и использовали. Левашов сидел на коленях у дальней стены, методично стреляя в дым. Штукатурка посыпалась на голову, он отпрыгнул, снова выстрелил.

Противник откатился, но холл немцы не покинули, прятались за сваленной в кучу мебелью. Свистели пули, рикошетя от перевернутого стального сейфа. Надрывал глотку герр Прайслер: «Всем держаться! Русских мало»! Но гитлеровцы были уже деморализованы. Их загнали в угол, не давали развернуться.

Шубин строчил без перерыва. Горела рука от контакта с перегревшемся металлом. Кто-то из немцев попытался бросить гранату, но рука зацепилась за вставшую на дыбы столешницу. Граната пролетела небольшое расстояние и взорвалась между позициями враждующих сторон. Взрывной волной разбросало мебель, схватился за живот коренастый и не очень молодой фриц, испуганно глядя как по пальцам течёт кровь.

– Гранаты бою! – скомандовал Шубин.

У него осталась всего одна. Лейтенант лихорадочно откручивал колпачок – придумали же черти конструкцию, ещё бы рюмочка шнапса оттуда вываливалась…

Полетели кувыркаясь гранаты. Шубин истратил последнюю, даже не заботясь куда она упала. Ничего, дальше шапками закидаем. Прогремели взрывы, сотрясая холл многострадального монастыря. Разведчики не сговариваясь дружно поднялись, введя непрерывный огонь, прошли несколько метров и снова залегли.

Немецкий офицер переменил решение, прокричал чтобы все уходили. Диверсанты по одному покидали свои позиции, бежали к выходу, петляя как зайцы. Фигуры то проявлялись в дыму, то снова таяли. Немцев оставалось шестеро, всё равно много, чёрт возьми!

Кучка людей выбежала на улицу. Замыкающий остановился, чтобы прикрыть отход, полоснул от бедра, всё равно невозможно прицелиться. Зря он это сделал. Фрица набили пулями, как пирог маками. Он рухнул перегородив проход. На крыльце диверсионную группу поджидал ещё один сюрприз. Асташкин с Гулыгиным уже устали ждать, но дотерпели таки до своего часа. Фашисты попали под плотный, фланговый огонь. Мёртвое тело покатилось с крыльца. Выжившие, недолго думая, бросились обратно.

Их осталось четверо и они уже откровенно паниковали. Плечистый Ганс прикрывал офицера, расстрелял в дым. Остальные метались, кто-то первым бросился к лестнице, ведущей к кельям. Этот вариант разведчики не продумали. Здоровяков толкнул офицера в проем, следом скрылся сам. Последний немец пятился, беспрерывно строчил из автомата. Пришлось прижаться к полу, гитлеровец был явно специалист. Пули ложились в угрожающей близости от разведчиков. У стрелка иссяк магазин, он нырнул в проём, запрыгал по ступеням.

– Все живы? – выкрикнул Шубин.

Отвечали вразнобой: «Вроде живы»…

Левашов нервно засмеялся: «Не были бы живы – хрен бы ответили».

На бойцов было страшно смотреть, лица разъярённые, измазанные грязью и пороховой гарью. Спотыкаясь побежали через холл. С улицы влетели Асташкин и Гулыгин, все в снегу.

– Не стрелять! – заорали вразнобой.

Да больно надо по ним стрелять…

Все пятеро сошлись у проёма, возбуждённые, с горящими глазами, лихорадочно перезаряжая автоматы, задёргали затворами. Жаловался Карабаш, что это не автомат, а какой-то блин раскалённый. Использовать его надо в ежовых рукавицах.

– Хреново, что эти четверо ушли, – выдохнул Левашов. – Разбегутся теперь по кельям. Выколупывай их оттуда.

– Что предлагаешь? – Глеб поморщился.

Ситуация действительно складывалась не ахти, но не заключать же мировую.

Глеб прислушался. Лестница состояла из двух разно направленных пролётов. Тяжёлые перила поддерживали толстые фигурные балясины. Где-то на вершине последнего марша кричали люди.

– Левашов, останься здесь, – приказал Глеб. – Укройся где-нибудь, за сейфом вон, и жди. Они могут пройти верхом и спуститься по задней лестнице. Тут ты их и встретишь.

– А почему я? – возразил боец.

– По кочану! – рассвирепел Шубин. – Выполняя приказ, а не пререкайся! Пошли, ребята.

Он первым перебежал к подножию лестницы, присел. Подбежал Карабаш, прижался к противоположной стене. В пространство между ними бросился Гулыгин, рухнул на ступени, выпустил вверх короткую очередь и быстро скатился вниз. Сверху ответили аналогичной очередью. Смерть ходила рядом, присматривалась к людям, ждала пока кто-нибудь замешкается.

Асташкин кинулся вперед, прыгнул через ступени, затем упал на колени, стегнул очередью, иссякло терпение у парня. Как же хотелось, чтобы всё быстрее закончилось

Шубин заорал дурным голосом:

– Куда, назад!

Обошлось. Пока он палил стрелок спрятался, а когда закончил мишень пропала. Боец кувыркался по ступеням, зацепил Карабаша. Тот повалился сверху. Оба заорали как дурные.

– Товарищ лейтенант, там один автоматчик, – задыхаясь сообщил Асташкин. – За стенкой спрятался и держит нас. Иногда на лестницу выходит. Может в обход пойдём?

– Погоди-ка минутку. Есть мысль.

У Гулыгина от волнения сломался голос. Все повернулись к нему. Красноармеец побледнел, стиснул зубы.

Этот мрачный мужик никогда не отличался буйной фантазией, не лез с инициативами, но сегодня был его день.

– Мужики, уйдите с лестницы, – пробормотал он, доставая гранату.

– Гулыгин, очумел? Ты же не добросишь, – вскинулся Карабаш. – Даже если добросишь, тебе надо на лестницу выскочить. Он тебя сразу снимет и нас осколками побьёт.

– Действительно плохая затея, – подтвердил Глеб.

– Уйдите, мужики, – хрипло повторил Гулыгин.

Бойцы невольно отступили.

Гулыгин потянул за шнурок, но не спешил бросать, держал гранату на вытянутой руке и грозно смотрел на неё. Одна секунда, две секунды… Обычно взрывается через четыре.

– Бросай! – ахнул из холла Левашов.

Гулыгин подбросил гранату вверх, в пространство между маршами и пулей вылетел в проём. «Колотушка» взорвалась в воздухе, на уровне второго этажа. Подобные трюки, насколько помнилось, ещё никто не проделывал. Осколки разлетелись по горизонтали. Раздался истошный вопль, что-то тяжёлое покатилась по ступеням.

– Молодец, Гулыгин!

Словно выстрел прогремел из стартового пистолета. Лейтенант саженными прыжками помчался наверх. Между пролётами извивался раненый, держался за пробитый бок, смотрел умоляющими глазами. Самое время рассчитывать на добрые отношение. Глеб добил его выстрелом в голову и помчался дальше. Товарищи не отставали, шли на обгон и резко встали, когда наверху в коридоре разгорелась перестрелка. Стучали автоматы МР-40, стой и с другой стороны. Также внезапно выстрелы оборвались.

Бойцы изумлено смотрели на командира, можно подумать он что-то понимал. Кто мог стрелять? Все свои здесь. Ещё Левашов в холле, но он не реактивный, чтобы примчаться с такой скоростью. Недобрые предчувствия зашевелились. Шубин облизнул губы, отстранил Асташкина, рвущегося в бой, на цыпочках подошёл к проёму и высунулся. Посреди коридора валялся мертвый диверсант, грудь была прострелена, комбинезон залит кровью, больше никого. А нет, что-то шевельнулось в дальнем углу. Из проёма выступила фигура, прижалась к стене. Шубин чуть не задохнулся – какого чёрта! Кому было сказано не выходить из подвала.

В руках у Насти Томилиной был немецкий автомат. Она короткими шажками передвигалось вдоль стены, облизывала пересохшие губы. Волосы стояли дыбом, симпатичное лицо осунулось. Где она взяла автомат? Хотя, что в этом странного. В подвале валялась семь трупов, разведчики забрали только пять автоматов. Вооружилась, вышла из подвала, а когда бой переместился на второй этаж поднялась по задней лестнице, встретила диверсантов в лоб.

Шубин тоже прижался к стене, яростно жестикулируя, сделал страшное лицо – уйди, сами закончим. Настя словно не понимала, продолжала идти навстречу. Она дошла до ближайшего к ней проёма, показала пальцем – здесь, потом растопырила два пальца, чтобы не осталось сомнений. Он всё понял. За проёмом находилась монашеская столовая и несколько примыкающих комнат. Туда и забежали два последних диверсанта.

Сведения были полезны и стоило отдать Насте должное, она потрудилась на славу. Но Шубин испугался, он смертельно устал терять близких людей. Продолжал показывать знаками: «Не ходи туда, ступай обратно». Настя вроде поняла, отступила. Разведчики на цыпочках приближались. Из столовой вылетела граната. Страх молнией сверкнул в мозгу. Шубин закричал страшным голосом. Настя кинулась прочь, с разбега повалилась на пол. Боеприпас рванул с ужасающим грохотом. Стены посекло осколками. Разведчики присели, они находились сравнительно далеко. Настя зашевелилась, повернула голову, сделала попытку улыбнуться. Живая, вот же паршивка! Груз свалился с души.

– Гранату, – крикнул Шубин.

Асташкин выудил из подсумка «колотушку», сунул командиру.

– Ещё одна осталась, товарищ лейтенант.

– Да черт с ними, должно хватить.

Он бросился вперёд, достиг проёма, бросил гранату внутрь – от нашего стола вашему! Прижался к стене, она вздрогнула. Мельком глянул на девушку, она сидела на полу, спокойно смотрела перед собой, ковыряла в ухе. Шубин что-то почувствовал, а может ему показалось. В любом случае это было не то ради чего он тут надрывался. Лейтенант первым ворвался в помещение, дал очередь. В столовой царил хаос, лавки перевернуты, дубовый стол развалился. Следом ворвались Асташкин с Гулыгиным, ударили наобум, рассыпались вдоль стен.

Немцы ушли отсюда. В дальней части зала сквозь пелену угадывался коридор. Что там? Кухня. Склады. Не выйдут, гады, все равно в тупик упрутся.

Асташкин обогнал командира, бросил в коридор последнюю гранату. Вот и умница! Едва рассеялся дым Шубин оттолкнул подчинённого и первым пошёл в атаку. Запнулся об очередного умирающего, это был не офицер, а его плечистый телохранитель. Он тужился, пытаясь вдохнуть, из верхней части грудной клетки выплёскивалась кровь. Глеб перешагнул через умирающего, теперь тот точно не встанет.

В былые времена здесь находилась кухня. И в годы советской власти служители самого важного из искусств тоже готовили еду. Стояла плита, шкафчики с обросшей грязью, посуда, какие-то столы, разделочная тумба. Покатился по полу эмалированный таз. Что-то мелькнуло между тумбами, словно собака пробежала. Глеб ударил длинной очередью над столом, сбил со стены полки, покрошил глиняную посуду.

– Герр Прайслер, сдавайтесь! Вы проиграли.

Не бывает зверя страшнее загнанного. Показалось перекошенное лицо немецкого офицера. Патроны в автомате закончились, он бил навскидку из служебного «Вальтера». Пуля свистнула в угрожающей близости. Разведчики присели. Кончились патроны в обойме. Майор присел, быстро её поменял, снова открыл огонь. Он стрелял не целясь, игнорировал ответные выстрелы. Пришлось забраться в нишу, переждать трудную минуту. Асташкин повалился на пол, задёргал заклинивший затвор. Остальные благоразумно отступили, укрылись за стеной. Офицер изрыгал охриплую брань. Плен его не прельщал.

И вдруг откуда-то справа, из-за шкафов, простучала очередь. Немец отшатнулся, присел. Это было неожиданно. Кто там ещё? Настя находилась в коридоре. Пули незнакомца прошили столешницу. Потом донёсся басовитый рык и в поле зрения показался отец Кирилл с автоматом в руках. И вновь волнующее зрелище. Грудь колесом, глаза горят демоническим огнём. Очевидно он считал, что патроны в автомате не кончаются и возмущённо зафыркал, когда понял, что магазин опустел. Опомнился немец, вскочил и выпустил в отца Кирилла несколько пуль. Их разделяла от силы семь-восемь метров. Отец Кирилл застыл, качнулся…

Шубин прыжком покинул нишу. Автоматная очередь отшвырнула майора к стене, в таких условиях невозможно брать врага живым. С негодующим криком Глеб перемахнул через стол, кинулся к батюшке. Отец Кирилл всё ещё стоял, глаза были широко открыты, подрагивала борода. Вот он качнулся…

– Отец Кирилл! – Шубин схватил священника за рукав. – Вы ранены?

Он видел как офицер стрелял почти в упор. Отец Кирилл опустил глаза, ряса на правом боку была порвана в клочья, кровь не текла. Глеб лихорадочно его ощупывал. Священник не кричал от боли, не падал. Он вообще не пострадал. Пули только порвали рясу, прошли в миллиметрах от тела.

Фу… – облегчённо выдохнул священнослужитель. – Вот же гад, прости меня Господи! Снова Всевышний сберёг. Второй раз уже.

Шубин засмеялся. Кто бы мог подумать, что он будет переживать за попа.

Герр Прайслер таращился в потолок мёртвыми глазами.

На цыпочках с положенным благоговением вошли разведчики, опасливо поглядели на батюшку, стали неуверенно улыбаться.

– А по воде, аки по суху, сможете, отец Кирилл? – шутливо спросил Карабаш.

– Понервничать заставили, батюшка, – пробормотал Глеб. – А вы молодец. Есть ещё хватка. Вам орден надо дать за такие мирские похождения.

– Не надо мне орден, – облегчённо выдохнул отец Кирилл. – Не моё это, сын мой. Ты лучше себе этот орден возьми и с ребятами вон поделись. Молодцы они у тебя.

– Откуда вы, кстати, взялись, отец Кирилл?

– Так это… – священник немного растерялся. – Анастасия с автоматом убежала. Не уследил, каюсь. А я что, рыжий. Там ещё один остался, подобрал я его. В этой части монастыря ходы запутанные, но я знаю их. В былые времена частенько на кухню с заднего крыльца проникал. Любил поесть, чего уж там греха таить.

Навалилось оцепенение. Бойцы долго отходили как после глубокой анестезии в операционной. Из подвала показались гражданские. Пал Палыч передвигался самостоятельно. Екатерина поддерживала Анну Михайловну. Женщина упала на пол, рядом с останками сына, разрыдалась. Тело Фрола не пощадили осколки гранат, выглядело оно ужасно. Гулыгин пробормотал, что замёрз, надо растопить печку и ушёл в келью возиться с камином. Несколько минут без движения и вот начался озноб.

Люди сновали по монастырю как лунатики. Настя шмыгала носом, потом заплакала и повисла у Шубина на шее. Глеб не возражал и это было очень странно. Тело Гончара вынесли из подвала, укрыли брезентом. Мёртвых диверсантов трогать не стали, с ними до вечера провозишься. Потом курили у камина, мрачно смотрели на огонь. Шевелится не хотелось, настал предел физических и душевных сил, но надо было собираться в дорогу.

– Ну всё, покурили, – Шубин вздохнул и поднялся с места. – Взвод, выходи строиться!

В комнату заглянул отец Кирилл. Он был немного растерян, поведал что вышел на галерею подышать свежим воздухом, а там внизу такое…

Разведчики было зароптали: «Оставят их сегодня в покое или нет».

Отец Кирилл смутился, сказал что с юга идут танки, кажется советские. Он не настолько разбирается в военной техники, но вполне способен отличить звёзды от крестов. Разведчики рассмеялись, побрели наружу.

На улице было мягко говоря не жарко. Осадки прекратились, похолодало, тучи превратились в облака, в любой момент могло выглянуть солнце. Калитка была открыта. Глеб дошёл до косогора, осмотрелся. Справа, метрах в трехстах, замёрзшую речку форсировала танковая колонна. Возможно там проходила дорога, но в текущих условиях она являлась только направлением.

Танки Т-34 медленно переползали низину, давили тальник, чахлые деревца. Их было не меньше десятка. Одна из машин сменила направление и, рыча, краем косогора направилась к монастырю. Бойцы равнодушно смотрели как приближается бронированная машина. Танк чадил, извергал рёв и лязгал гусеницами, остановился в нескольких метрах от монастырской стены.

«Эх, эту бы пушку, да полчаса назад», – подумал Глеб.

Распахнулся люк, показалось улыбающаяся физиономия в гермошлеме.

– Чьих будете, народ? – бодро выкрикнул танкист.

– Полковая разведка. Полк майора Федорова, – отозвался Шубин. – А вы?

– 95-й танковый батальон, 331-ой дивизии, – простодушно объяснил танкист и снова расплылся в улыбке. – Берлин там? – кивнул он на север.

– Берлин там, – Шубин показал на запад. – Но можно и здесь, если в объезд.

– Компас не взял, – хохотнул Асташкин.

– Вот какой рассеянный, – пробормотал Карабаш.

– Ну ладно, счастливо! – танкист козырнул. – Не дадите прокатить девушку на танке?

– Девушка устала, – объяснил Шубин. – Давай в другой раз.

– Хорошо, не возражаю, – танкист ещё раз взглянул на странную женскую фигуру и захлопнул люк.

Машина взревела и стала взбираться на косогор, объезжая монастырь.

– Фу, наводнял, – поморщился Гулыгин. – Да, созрела Красная Армия, пошла в путь дорогу.

– Ну что взвод, и нам пора, – вздохнул Шубин. – Пять минут на сборы, пять на перекур. Рацию на этот раз не забудьте, если что-то от нее осталось.

– Отец Кирилл благословить нас хотел на дорожку, – вспомнил Асташкин.

– Может не надо, – напрягся Карабаш.

– Да ладно, – отмахнулся Левашов. – Хуже не будет.

– Хорошо, – согласился Глеб. – Только быстро и без церемоний.

шумно выдохнула Настя, качнулась на ногах, взяла Глеба за ремень. Товарищи заулыбались, стали отворачиваться.

Шубин задумался. Это было больше чем странно. Ладно, разберемся…