Погода для начала октября была просто загляденье. Деревья еще не растеряли лиственный покров, радовали глаз палитрой осенних красок. Зеленела трава, по небу, старательно огибая солнце, плыли перистые облачка. Полдень не особенно жарил, но температура держалась комфортная, отсутствовало желание развести костер и закутаться в несколько плащ-палаток. Смущала серая хмарь, возникшая на северном небосклоне, но через час-другой она могла рассеяться. Но сегодня красота российской осени не умиротворяла. Командир взвода полковой разведки Глеб Шубин медленно приподнял голову. Душевный покой остался в прошлом. Дискомфорт вносила несмолкающая канонада на юге, а живописный пейзаж портили немецкие каски, скользящие над гребнем косогора.

На вражеский пост нарвались случайно – когда сползли с покатой, изрытой буераками горки. Шубин категорически запретил вставать – слишком открыто все. Кошкин ворчал под нос: «Рождены летать, а постоянно ползаем!» Меры предосторожности оказались не лишними – пост засекли и мгновенно застыли. Ситуация штатная, но пришлось понервничать. Отступать некуда – стоит податься обратно на горку, и за жизнь четырех разведчиков не дашь и ломаного гроша…

Шубин обернулся – такое ощущение, что шейные позвонки хрустнули на всю округу! Разбитной паренек Леха Кошкин пристроился справа, метрах в семи, заполз в канаву, где свернулся вчетверо и озадаченно моргал. Сергей Герасимов и Шлыков залегли значительно дальше. Складки местности позволяли оставаться незамеченными. И буро-зеленые комбинезоны, расшитые лоскутьями под цвет осеннего леса, служили хорошей маскировкой. Вопросы вызывали вещмешки, притороченные к спинам. Но если не всматриваться, то все нормально. До вражеского аванпоста было метров двадцать. Дозорные разместились в канаве, периодически выглядывали. Потом опять прятались и предавались размеренной беседе. Судя по голосам, их было трое. Мурашки поползли – такое чувство, что внимательный глаз из канавы смотрел прямо в душу. Напрягся палец на спусковом крючке ППШ. Но, кажется, пронесло – наблюдатель оторвал взгляд от бугорка, за которым притаился лейтенант Красной Армии, стал разглядывать соседние «достопримечательности». Этот глаз высовывался в третий раз и ничего не замечал. Посыпалась земля – военнослужащий вермахта спустился к товарищам. За канавой, где сидели немцы, до плотного осинника простиралась глинистая пустошь. Дистанция – метров четыреста, то есть далеко. Справа все открыто, редкий кустарник. Слева тоже – хоть парад устраивай, далее – проселочная дорога, едва ли пригодная для перемещения боевой техники. За дорогой – глубокая балка в сторону леса. Ее хорошо видели с горки десять минут назад. До балки тоже даль немереная – метров полтораста с гаком. На северо-востоке простиралась низина. В дрожащей дымке колыхалась бревенчатая водонапорная башня, крыши села Кольцово, потускневший от времени куполок церквушки – явный недосмотр сельского партактива. Шубин готов был поклясться – не заглушай канонада все прочие звуки, они бы слышали и гул моторов, и людской гомон. В том, что немцы вошли в Кольцово, сомневаться не приходилось. Аванпост перед глазами – именно оттуда. Свято место пусто не бывает – передовые колонны немецкой бронетехники выдвигались на восток и, если отсутствовал приказ следовать дальше, занимали населенные пункты. Крупной группировки в Кольцово быть не могло – от силы танковая и пехотная роты…

Возникшая ситуация требовала решения. Обратного пути не было, обойти немецкий пост тоже не представлялось возможным. Глеб обернулся. Леха Кошкин – бойкий паренек из уральского промышленного района, обладавший неунывающим характером, продолжал изображать моргающий семафор. Паренек был храбрый, неглупый (невзирая на безнадежно пролетарское происхождение), инициативный – впрочем, последнее не всегда становилось достоинством. Зашевелились Герасимов со Шлыковым, первый накручивал глушитель на ствол ТТ, у другого глушитель уже был навернут. Бойцы переглянулись с командиром. Выбора не было. Поднимать шум – опасно. Глушитель – не бог весть, но все же гасит звук выстрела. Шубин оперативно прорабатывал варианты. Вылези из канавы все трое – и никаких проблем. Снять их с малой дистанции – дело техники. Но немцы сидели в своем укрытии, и выманить их было невозможно. Броском через открытый участок – риск отъявленный. Кто-нибудь услышит, среагирует, возможны потери. Но щадящего варианта, кажется, не оставалось…

Что произошло? Внезапно Кошкин стал жестикулировать: дескать, подождите с кавалерийским броском! Шубин напрягся – что опять придумал этот авантюрно настроенный товарищ? Леха сделал загадочное лицо, потянулся за пределы своего укрытия. В руке образовалась сучковатая палка. Разведчик затаил дыхание, подался вбок и вытянул руку с палкой. Движение было быстрое – словно рыбак подсекал снасть. А потом Леха замер, затаил дыхание, стал медленно поднимать палку. Все, кто это видел, затаили дыхание. Леха был в своем репертуаре! Под камнем свернулась гадюка – весьма распространенное явление для средних широт! Тварь ядовитая, опасная. Кошкин ловко подцепил ее в средней части, и теперь она висела, перегнувшись пополам. От соскальзывания предохранял сучок в верхней части палки. Парень вел ветку очень медленно, избегая рывков. Змея еще не включилась в происходящее, плавно извивалась. Экземпляр был неплох – не меньше метра в длину, с большой головой, уплощенной мордой. Желтоватую кожу раскрасил контрастный рисунок. Выделялся светло-серый кончик хвоста – отличительный признак гадюки. И как мозги до такого додумались! Разведчики застыли, словно завороженные. Кошкин отвел за спину руку с извивающейся змеей, приподнялся на колено, прикинул направление и дальность броска. Парень волновался, бусинки пота блестели на лбу. В последний миг гадюка изогнулась, едва не соскользнула с палки. Из распахнутой пасти выстрелил длинный язык. Бросок – вьющаяся лента с красивым рисунком на коже проделала дугу и приземлилась точно в канаве!

Переоценить последующий эффект было невозможно! Тварь свалилась фашистам на головы! Кто-то завизжал. Двое выпрыгнули из канавы, нарисовавшись в полный рост. Фактор неожиданности – на лицах, перекошенных от страха. Шлыков и Герасимов открыли огонь из пистолетов с глушителями. Извивались простреленные тела. Жилистый обер-гренадер рухнул на краю канавы. Второй свалился обратно в яму. Там кто-то барахтался, хрипел. Был еще и третий, но он остался в канаве, видимо, отбросил от себя гадюку. Это было скверно! Вся работа Кошкина могла пойти насмарку. Поднялись с Лехой одновременно, бросились вперед. В канаве хрипел человек – похоже, третий посто боролся не только с гадюкой, но и со своим мертвым товарищем. Внезапно из ямы вылетела «колотушка», как «любовно» прозвали в войсках немецкую наступательную гранату М-24! Метателю что-то помешало – возможно, зацепил локтем скат канавы – граната сделала кувырок и упала в десяти метрах от разведчиков. Жар ударил в голову. Шубин повалился плашмя, заныли ребра. Ахнул Кошкин, упал ничком, потеряв пилотку. Остальные остались где были, – счастливчики!

Секунды острыми шипами кололи мозг. Шесть, семь, восемь… Давно пора взорваться! Забыл шнурок дернуть? Кинул с неотвинченным колпачком? Взрыва не было. Канава тоже молчала. Выждав еще немного, Глеб приподнял голову. Граната спокойно лежала, колпачок был отвинчен, на конце рукоятки болтался шнурок с роликом. Секунды жалили череп. Сколько их уже прошло? Не только советская военная промышленность допускает брак… Кошкин изнывал от нетерпения, тяжело дышал, облизывал сухие губы. Он начал привставать, сжимая ППШ.

– Товарищ лейтенант, уже не взорвется… Двадцать секунд прошло…

– Лежать, – процедил Глеб, – кто приказал вставать?

– Товарищ лейтенант, нам же рассказывали об устройстве этой хреновины… Если «колотушка» не срабатывает в течение тридцати секунд, то она становится неопасной, потому что жало ударника отводится от капсюля пружиной…

– Я не понял, мы сейчас умничаем, боец? Лежать, кому сказано? А ну, упал!

Кошкин предпочел не нарываться, прилег. В этот момент адское устройство и сработало – вопреки логике и всем техническим характеристикам! Хоть богу молись, что все лежали в этот момент! Осколки разнеслись по округе, взрывная волна ударила в плечо. У непоседы Кошкина от изумления отпала челюсть. С «галерки» прозвучал сдавленный смешок. А вот теперь самое время! Шубин взлетел, как на цирковой сетке, бросился к канаве. С ее обратной стороны выкатился малорослый фельдфебель с проплешиной на макушке. Он пустился прочь, то и дело озираясь. В перекошенном лице не было ни кровинки. Фельдфебель протяжно завыл. Шубин бегло стрелял служивому под ноги. Фонтаны глины вырывались из-под ног, фельдфебель споткнулся, треснулся носом. Такую песню загубил со своей гранатой! Шубин перемахнул через канаву, где на дне скорчился мертвец, а рядом извивалась гадюка (спасибо вам, гражданка!), набросился на фельдфебеля, ударил ногой по бедру. Это место самое чувствительное в нижних конечностях. Бедняга зашелся хрипом, но все равно пытался встать. Шубин не возражал, схватил его за шиворот и двинул под дых. Противник согнулся, исторг рвоту. Подбежал Кошкин с багровой физиономией, за ним спешили Герасимов и Шлыков. Последний был невелик ростом, катился как колобок.

– Как он, товарищ лейтенант? – выдохнул Леха.

– Живой, но утратил боевые качества… Так, вы, двое, хватайте его за шиворот и гоните через дорогу, в канаву! Больше некуда, а тут скоро хай поднимется…

Работали дружно, без разговоров. В вещмешках – разобранная радиостанция 12-РП, но к грузу приспособились, действовали стремительно. Фельдфебеля пинали под зад, он прыгал, как горный козленок, защищался руками. Глеб орал ему на ухо доходчивым немецким языком, и, в принципе, фельдфебель слушался. Страх гнал его по буеракам, пленный почти не спотыкался. Он даже лидировал с отрывом и первым скатился в балку. На этом бег не закончился, он стрельнул глазами и понесся по пади оврага. В погоню припустили всем гуртом. Споткнулся Шлыков, безнадежно отстал, рассыпая жемчужины русского мата. Фельдфебеля не догнали, сам запнулся. Кошкин оседлал добычу, стал бить в зубы, пришлось оттаскивать. Несложно понять чувства советского разведчика. Фельдфебель выплюнул зубную крошку, закатил глаза. Его обступили, сели на корточки, стали разглядывать, как диковинную зверюшку. Пленник сглатывал, исторгал из горла нечленораздельные звуки.

– Как-то неправильно он использует дар речи, – подметил Сергей Герасимов, почесав ухо. – Может, добавим, товарищ лейтенант?

– Не трогай. Пусть отдышится и успокоится. Иначе он нам до вечера ничего не скажет.

– Успокоится? – хмыкнул Кошкин. – Ладно, нам не к спеху, можем и подождать.

– Леха, ну ты и ювелир, – подошел, прихрамывая, Шлыков, состроил уважительную мину: – Надо же додуматься со змеей. Это какой же завихрень у тебя в мозгах?

– Не придумал ничего умнее наш Леха, – оскалился Герасимов, – по присущей ему лености ума, хм… А попал ты змеей действительно четко. Признавайся, Леха, как удалось? Со страха, что ли?

– Так я же футболистом был на заводе, – осклабился Кошкин. – Когда какие соревнования, пенальти надо пробить или штрафной, тренер всегда меня ставил.

– Серьезно? – удивился Шлыков. – Ты руками в футбол играл?

– Ладно, хватит ржать, – поморщился Глеб, – талантливый человек во всем талантлив. Эй, господин фельдфебель, – он перешел на немецкий и потряс пленника, – вы уже отдышались, можете отвечать на вопросы? На вашем месте я бы перестал притворяться немощным, а отвечал бы четко, ясно и без запинки. Ложь не приветствуется, а только приближает вашу смерть.

– Пообщайтесь с этим доходягой, товарищ лейтенант, – поддержал Герасимов. – Невелика птица, но на безрыбье и этот сойдет. А мы народ темный, языкам не обучены, пока покурим, насладимся тонкими осенними ароматами…

– Никаких «покурим», – резко бросил Глеб. – Кошкин, остаешься здесь, следи за нашим другом, остальные на косогор и смотрим во все глаза. Появятся немцы – немедленно сообщайте.

«Язык» по заведенной традиции умолял не убивать, что-то бормотал о насильственной мобилизации, об отце, который при жизни придерживался социалистических взглядов и до самой гробовой доски был противником восхождения Гитлера на престол. Малые детки, больная мать – все это было предсказуемо и неинтересно. Впрочем, по существу фельдфебель тоже говорил. Его звали Манфред Гюнше, он проходил службу в 20-м армейском корпусе 9-й армии вермахта. Сегодня утром сводное формирование из танковой роты и мотопехотного батальона выдвинулось в район, заняло село Кольцово и встало до дальнейших распоряжений. Основные силы еще не подошли. Но вот-вот прибудут и ударят по правому флангу пятящейся к Вязьме 303-й дивизии русских. Именно этого опасалось советское командование! Какая жалость, что всего лишь фельдфебель! Но даже незначительные персоны обязаны что-то знать. В районе несколько дорог, пролегающих с запада на восток, качество покрытия вполне пригодно для танков, да и распутица еще не началась. Специалисты в штабе сомневались, что немцы будут использовать ВСЕ проселки – так они распылят силы, а потом будут их долго собирать. Ударят в одном месте, вся мощь должна быть сосредоточена на узком направлении – они всегда так делают: формируют кулак, которым и пробивают стену…

– Я слышал, как офицеры разговаривают между собой… – бубнил Гюнше. – Получен приказ всем танковым подразделениям следовать через село… Старшиново… – Название населенного пункта немец исковеркал, но в целом было понятно. – Это три танковых полка, пехотная бригада… Но я слышал, что в селе Старшиново поврежден мост, это вызвало задержку – саперы занимались восстановлением и укреплением опор, чтобы смогла пройти тяжелая техника… По другим дорогам эту реку не форсировать, она неглубокая, танки могут пройти вброд, но есть омуты, а проводить разведку водной преграды некогда…

Это были очень ценные сведения! Жалко только, их источник имел незначительное звание, не обладал нужной компетенцией и вообще мог врать! Полученные данные нуждались в проверке, хотя теперь Шубин точно знал, с какого населенного пункта следует начать обход.

– Вы уверены, герр Гюнше, что ваши офицеры говорили именно о селе Старшиново? – вежливо и вкрадчиво осведомился Глеб. – Хорошенько подумайте, еще раз вспомните…

– Да, это так, майор Шлезингер и гауптман Андерс упоминали именно это поселение, его используют как промежуточный пункт для движения на восток – с целью обхода фланга отступающей русской дивизии… – В глазах фельдфебеля поблескивал тоскливый матовый огонек.

– Ну, смотри, дружок, – Шубин понизил голос, – если соврал, найду на том свете и еще раз убью.

– Послушайте, вы обещали оставить меня в живых… Я больше ничего не знаю, у меня семья, я придерживаюсь социалистических взглядов… – угасающим голосом забормотал немец.

– Конечно, конечно, – задумчиво кивнул Шубин. – Вся ваша армия – оплот трудовой демократии и сторонники Третьего коммунистического интернационала. Мы об этом прекрасно знаем…

– Товарищ лейтенант, немцы подъехали, – шепотом известил Герасимов.

Новость была досадной, но не сюрприз. Давно уже пора. Взрыв гранаты не могли не слышать в селе. Пленник напрягся, забегали глаза. Шубин ударил в челюсть. Фельдфебель клацнул последними зубами и потерял сознание. Лейтенант перебежал, вскарабкался на склон. На востоке имелась еще одна дорога – она терялась за возвышенностью, а на севере проходила через село. С проезжей части съехал двухтонный «Опель-Блиц» – из выхлопной трубы, как из паровозной топки, вырывался черный дым. Машина не успела остановиться, а из нее уже посыпались солдаты в легких шинелях, вооруженные карабинами. Спрыгнул с подножки белобрысый лейтенант, побежал к канаве, расстегивая кобуру, со злостью уставился на мертвых солдат. Потом он что-то бросил плюгавому унтеру. Тот завертелся, как морфинист в угаре, выкрикивая команды. Часть солдат развернулась в цепь, двинулись на холм.

– Подумаешь, двое мертвых, – фыркнул Кошкин, – такой кипиш, словно мы тут Гитлера прибили…

Унтер продолжал разоряться. Двое солдат спрыгнули в канаву. Донесся испуганный вскрик – очевидно, гадюка никуда не делась. Один из солдат пулей вылетел из канавы. Второй запнулся, когда вылезал, скатился обратно. Смех его товарищей оборвал злобный выкрик лейтенанта. Пятеро выстроились в шеренгу и двинулись на запад, к проселочной дороге, за которой пролегала балка.

– И что застыли, как на партсобрании? – зашипел Шубин. – Любим проблемы, товарищи разведчики? А ну, пошли отсюда! Да головы прячьте…

Бойцы скатились на дно балки. В запасе оставалась минута, а если немцы в качестве разнообразия перейдут на бег, то и того меньше! Пленный Гюнше тоже не дремал. Последней зуботычины оказалось недостаточно, чтобы отправиться в заоблачный мир. Немец пришел в себя, быстро сориентировался. И когда разведчики пришли в движение, он уже уносился прочь. Не уследили! У семи нянек, как всегда… Осталось утешаться, что немец убегал как раз в нужном направлении! Люди, чертыхаясь, припустили за ним. А немец уже разобрался в ситуации. Свои же совсем рядом! Он набрал воздуха в легкие, чтобы закричать, но только закашлялся. Второй вариант, тоже верный – сменил направление и стал взбираться на склон. Оступился, съехал, снова полез. Над ухом лейтенанта просвистел нож – красноармеец Кошкин метнул на бегу. Вот уж действительно талантлив во всем! Лезвие вонзилось фельдфебелю под ребро, он задохнулся, упал на колени. Когда к нему подбежали, немца била крупная дрожь. Красноармейцы пробежали мимо, некогда останавливаться. Впрочем, Кошкин нагнулся, выдернул нож, прыжками припустил за товарищами…

Группа вбежала в лес, когда шеренга солдат добралась до балки, где и обнаружили умирающего сослуживца. Вспыхнула «сорочья ярмарка», загремели выстрелы. Погоня была не за горами. Вряд ли немцы видели разведчиков, могли лишь догадываться, в каком направлении они скрылись. Люди бежали в размеренном темпе, берегли дыхание. Овраг втянулся в осиново-березовый лес, и оставалось лишь молиться, чтобы этот лес не оказался перелеском! Но чаща уплотнялась, овраг сгладился. Проход загородил валежник. Его растоптали за считаные секунды, бросились дальше, пробились через малинник, обросший почерневшими плодами. Шубин дал команду «стой!», приложил палец к губам. Сборную радиостанцию несли в двух мешках, но тяжесть все равно была приличной. Герасимов сбросил свою поклажу, перевел дыхание. Шлыков прижался с вещмешком к дереву, дышал как загнанная лошадь. Немцы не собирались спускать это с рук. Несложно вычислить, куда побежали русские. Доносились отдаленные крики, снова захлопали выстрелы. По сусликам стреляли?

– Немцы на хвосте, товарищ лейтенант, – прокомментировал Герасимов. – Их, в принципе, немного… – И задумчиво уставился в темное пространство леса.

– Нас еще меньше, – отрезал Шубин. – Никаких стычек и тем более геройства. Озаботьтесь выполнением задания, товарищи – от которого, без преувеличения, зависит судьба дивизии.

– Мы озабочены, товарищ лейтенант, – уверил Шлыков, – вы даже не представляете, как мы озабочены…

– Тогда слушай приказ. Приготовиться к бегу. От немцев надо оторваться. И пока мы это не сделаем, привала не будет. Направление – северо-восток. Пошли…

Не менее получаса ушло на покорение нелюдимой чащи. Осинник сгустился, вереницей тянулись овраги. Ноги вязли в корнях и буреломе. Листва устилала землю, маскировала природные ловушки. Так не хватало лиственного покрова, чтобы чувствовать себя в безопасности! Из пятого по счету оврага Шлыков с Герасимовым выбраться уже не могли, ноги заплетались, руки судорожно искали, за что схватиться.

– Меняемся, – приказал Шубин. – Снимайте рацию, мы с Кошкиным понесем. Чего так скуксился, Алексей? Это была разминка, а теперь придется поработать…

Двенадцать килограммов за плечами тянули к земле, путались ноги. Компактными средствами связи войска не обеспечивали. Да их и не было в природе – чай, не американская армия! Пехотная коротковолновая радиостанция 12-РП состояла из упаковок приемопередатчика и блока питания. Первая весила 12 килограммов, вторая – на килограмм больше. Умельцы в полку пытались облегчить вес, но многого не добились. Пришлось перешивать вещмешки, делать специальные лямки, чтобы вес распределялся по телу. Мобильность падала, но зато средство связи всегда находилось под рукой. Питание осуществлялось от сухих батарей и аккумулятора. Штыревая антенна из шести колен позволяла осуществлять телефонную и телеграфную связь.

Силы подходили к концу. Лес вставал стеной, он и не думал кончаться. Глеб опустился на колени, прижался плечом к дереву. Кошкин повалился неподалеку, чуть не раздавив муравейник. Люди застыли, напряженно вслушивались.

– Вроде тихо, товарищ лейтенант, – неуверенно предположил Герасимов. – Немцы не дурные в такую глушь соваться. На это только мы способны…

– А немцы просто окружат лес и будут спокойно ждать, пока мы выйдем, – усмехнулся Кошкин. – В общем, не дадут нам побезобразничать…

– Не окружат, – возразил Глеб. – Немцам не до этого, и не так их много в данном районе. Привал пятнадцать минут. Потом продолжаем безобразничать. Рацию понесут Шлыков и Герасимов.

– Вот это мы одобряем, – обрадовался Кошкин, – пусть тащат, мы же не ишаки…

Голова кружилась, кривые перекрученные ветки дрожали перед глазами. Щерила бездонную пасть гигантская гадюка, разукрашенная ромбическими узорами, поблескивали бусинки глаз…

Разведчики повалились трупами. Но вот кто-то начал шевелиться, нагребая на себя листву.

– Серега, у тебя штаны на заднице разошлись, – слабым голосом сообщил Кошкин. – Прямо по шву, надо же, какая незадача…

Герасимов охнул, стал себя ощупывать – и никак не мог отыскать пресловутую дырку.

– Пошутил я, Серега, – подленько захихикал Кошкин, – шуток не понимаешь? Это я бодрость духа и тела в тебе поддерживаю.

– Да крыл я тебя нехорошими словами, – проворчал Серега, принимая горизонталь на ложе из опавшей листвы. – Ладно, Кошкин, живи, в следующий раз сочтемся…

Погоня отстала. Разведчики наслаждались покоем, не замечая, как от земли исходит холодок. В такие минуты они готовы были лежать даже на ледяных торосах.

– Лепота какая… – простонал Кошкин. – Товарищ лейтенант, а давайте отдохнем не пятнадцать, а двадцать минут? Зато потом так побежим – никакая пуля не остановит.

Шубин не ответил, волной накатывалась дремота, и бороться с ней было труднее, чем с фашистским нашествием.

– В баньку бы сейчас… – монотонно пробубнил Кошкин, – на камешки плеснуть водичку, чтобы пожарче было, веником нахлестаться… А потом самогонки с огурчиком, эх… А еще Наталью Юрьевну из медсанбата пригласить с нами помыться – чего ей там в лазарете без дела сидеть…

Он слишком явственно представил картину – застонал от вожделения. Беспокойно заворочался Герасимов – словно вирус передался от товарища.

– Леха, ты должен меньше хотеть, – справедливо заметил Шлыков. – Давай уж либо про баню, либо про самогон с огурчиками. А про Наталью Юрьевну вообще забудь, ее батальонный комиссар товарищ Амосов использует по назначению, и никто не слышал, чтобы он предлагал вставать за ним в очередь.

– Петр Анисимович, ну дай помечтать, – взмолился Кошкин, – что ты, как бабай какой-то…

– Товарищ лейтенант, заткните Кошкина, он плохо на нас влияет, – попросил Серега.

– Кошкин, заткнись…

Наступила тишина. Люди и события метались перед глазами. Крупным планом возникло лицо Лиды Разиной – вычеркнуть ее из памяти было невозможно. Полевая почта худо-бедно работала, письма доходили – хотя, возможно, и не все. Он писал, что живой, пусть не волнуется. Что с ним может случиться? Даже думать об этом абсурдно – человек грамотный, есть голова на плечах, да и служба – не тупо ходить в атаку, а проявлять творчество, воображение и фантазию. А если письма где-то задерживаются, то такая почта в армии. Пусть не волнуется и себя бережет! По последним данным, девушка по-прежнему находилась в Вязьме, работала в госпитале. Письма становились короче – но не оттого, что ей наскучили переписка и адресат. В скупых строках сквозила безмерная усталость. Поток раненых с каждым днем становился больше, военная медицина уже не справлялась. Привлекались гражданские специалисты, но и это мало помогало. В Вязьму направляли только «тяжелых», и все равно госпитали трещали по швам. Люди умирали в коридорах, на лестничных площадках между этажами. Персонал зашивался, времени для отдыха не оставалось. Все это походило на какую-то безумную эпидемию – разве что зараза не передавалась от человека к человеку. Стратегически важный городок на востоке Смоленской области находился под контролем советских войск, и отдавать его фашистам никто не собирался. Но горький опыт уже имелся. За два с половиной месяца войны войска откатились в глубину советской территории, фашистские орды едва успевали занимать города. Прошел без малого месяц после успешной Ельнинской операции. Про эту победу уже забыли, Ельню снова отдали. Наступательная операция группы армий «Центр» под условным названием «Тайфун» была в разгаре. Советское командование допустило грубый просчет. Предполагалось, что противник на московском направлении нанесет удар по центру – вдоль шоссе Смоленск-Вязьма. Здесь располагались основные силы – шесть общевойсковых армий, несколько кавалерийских дивизий, четыре укрепрайона, танковые и механизированные бригады. Это была невиданная сила, способная дать отпор любому захватчику. Как немцам удалось перехитрить командование? Вся военная мощь осталась невостребованной, немцы ударили севернее – из района Духовщины и на юге – от Рославля. На этих участках они создали численный перевес – в людях, танках, орудиях, самолетах. Наступление стало полной неожиданностью. Красная Армия откатывалась, немцы проходили в день по тридцать-сорок километров, нанося фланговые удары, окружая части и целые соединения. Три недели назад в стрелковой дивизии полковника Моисеевского, где в 845-м полку проходил службу Шубин, насчитывалось без малого три тысячи человек – примерно треть от штатного состава. Дивизии придали два артиллерийских дивизиона, пару укомплектованных пехотных батальонов. Это была небольшая, но сила. После операции под Ельней дивизия перешла в оборону и полмесяца держала позиции, неся незначительные потери. После «одиссеи» по вражеским тылам в районе выступа выжили, помимо Шубина, трое разведчиков – Шлыков, Глинский и Герасимов. Через неделю боев от взвода осталась дюжина. Практически ежедневные вылазки во вражеский тыл не могли пройти даром. Пополнение не поступало, а ряды «старой гвардии» катастрофически редели. Погиб Глинский – получил ранение в живот, вцепился в березу, когда его хотели на себе тащить в тыл: все равно помру, и вы помрете, а так хоть фрицев задержу! Спорить с ним было бесполезно – уперся как баран, а время шло на секунды. Противотанковую гранату, которую ему напоследок сунул Шлыков, разведчик использовал с пользой – стонал, подавал знаки подходящим немцам. А когда фрицы, посмеиваясь, окружили его, произвел подрыв, да такой, что разнесло половину леса, а выжившие фашисты бежали, как от чумы. Можно представить, как хреново было Глинскому умирать в одиночку… Несколько дней назад противник прорвал оборону Западного фронта в районе Рославля и двинулся к Москве. Дивизию передали в подчинение 49-й армии и приказали следовать к станции Спас-Деменск – с последующей отправкой на юго-запад. Эшелоны подготовили, выдвижение заняло чуть более суток. Дивизия сосредоточилась в районе Ивановки – Заднего Починка, спешно зарывалась в землю. 845-й полк полковника Рехтина находился на северо-западном фланге. Возвели укрепления, провели рекогносцировку местности. Немцы приближались. Воспользоваться выстроенным рубежом так и не успели. Комдив Моисеевский получил приказ сниматься с позиций и в организованном порядке отходить на северо-восток, к Вязьме. Именно это сейчас и происходило – дивизия пятилась, с трудом сохраняя боевые порядки, заслоны и арьергарды оказывали отчаянное сопротивление. Вчера погибла половина командного состава 845-го полка – немцы сбросили десант, он прорвался к штабу части на окраине какой-то безымянной деревушки. Завязалась потасовка, практически в полном составе погиб взвод охранения. Комсостав отстреливался из окон, но кончились патроны. Взвод полковой разведки в количестве двенадцати человек прибыл на выручку гибнущему штабу весьма своевременно – еще минута, и выручать бы стало некого. Бойцы высадились из побитого пикапа ГАЗ-4, обошли немцев. Парашютисты тоже понесли потери, но боевой дух не растеряли, готовились к броску. В пикапе остались только водитель и рядовой Калиниченко с ручным пулеметом Дегтярева. Машина вырвалась из крайнего переулка, встала боком. Водитель спрыгнул в кювет. Собравшиеся на штурм парашютисты попали под кинжальный пулеметный огонь, бросились спасаться в укрытиях, но с тыла их радушно встретили автоматчики Шубина – и все полегли на пустыре, никто не ушел. Шубин потерял двоих, в том числе красноармейца Калиниченко, принявшего огонь на себя. При атаке на штаб погиб комполка Рехтин – он до последнего отстреливался из служебного ТТ. Погиб заместитель начштаба по разведке капитан Муромцев. Выжил начальник штаба полка майор Лисовский. Когда Шубин вбежал в дом, где располагался штаб, там царил форменный кавардак. Лежали трупы бойцов и командиров, стонали раненые. Кто-то шатался из угла в угол, как сомнамбула. Бледный как смерть майор Лисовский ползал на коленях по полу, поддерживая падающие очки, собирал какие-то бумаги. Рядом валялся ТТ с пустой обоймой. Шубин помог собрать документы – безусловно, важные и необходимые. «Вот так и живем, лейтенант, – виновато улыбнулся начштаба. – Одной рукой бумажки подмахиваем, другой от немцев отбиваемся. Это накладные на горючее и продукты питания. Капитан Вахнин погиб, приходится теперь самому за снабжение отвечать…» За неимением других кандидатур интеллигентный майор Лисовский возглавил полк и, в принципе, справлялся. Положение на фронте становилось критическим, немцы прорвались на севере и на юге. Дивизия отходила по проселочным дорогам. Полуторки вывозили раненых, тянули орудия двух артиллерийских дивизионов – их удалось сохранить для грядущих сражений. О переходе в наступление уже не мечтали. Части и соединения были разобщены, спешили быстрее уйти на восток, чтобы не попасть в окружение. Метались, как заведенные, посыльные из штаба – радиосвязь барахлила, телефонные провода перерезали немцы. Неприятель наступал на пятки, но пока в крупные сражения не ввязывался. Мотоциклисты обстреливали арьергардные подразделения и спешили ретироваться. А потом висели на хвосте, жужжали, как надоедливые мухи. 845-й полк был крайним на северном фланге, увяз в лесах и болотах. Ломались полуторки, матерились водители, пытаясь хоть как-то удерживать технику на ходу. Соседние полки тоже находились на марше, с ними поддерживалась связь. Ситуация еще не вышла из-под контроля, сохранялась видимость порядка. Паникеров и дезертиров расстреливали на месте – того требовала суровая действительность. На южном фланге было две попытки прорыва танковыми колоннами. В первом случае немцам помешали болото и отсутствие топографических карт. Во втором – нехватка горючего, что вынудило колонну встать. Потом «коллеги» из 849-го полка удачно подорвали мост на пути следования колонны, и наступление вновь застопорилось, немцы искали объездные пути. На северном фланге дивизии Моисеевского тоже не происходило ничего хорошего. Поступили данные от армейской разведки: возможен прорыв бронетехники на севере – с дальнейшим заходом во фланг, а далее в тыл отступающей дивизии. И понять, чем это кончится, мог бы даже безграмотный возница из хозяйственной роты. К лейтенанту Шубину нагрянул вестовой: срочно вызывал командир полка. Майор Лисовский уже вживался в непривычную роль. Он сидел в побитом шрапнелью «газике», воевал с картой, которая мялась и не хотела расправляться. Майор ругался, используя исключительно цензурные обороты. Мимо по дороге шли усталые пехотинцы, равнодушно косились на своего пока еще живого «исполняющего обязанности».

– Не помню, лейтенант, выражал ли вам признательность за спасение штаба от полного разгрома? – Лисовский задумчиво воззрился на разведчика: – Ведь вы спасли от смерти не только меня…

– Не важно, товарищ майор, – улыбнулся Глеб, – разве это имеет значение?

– Вы правы, никакого. – Майор Лисовский обращался к подчиненным исключительно на «вы» – в чем не было зловещего подтекста, просто издержки воспитания. – Помогите справиться с этой картой, я сейчас ее порву… Вот так, спасибо… Мы находимся вот здесь, за деревней Сивцево. На северо-западе, на месте этой дырки от пули – крупный населенный пункт Ярково. Это районный центр. Мы получили сообщение от армейской разведки: через Ярково прошла крупная танковая группа. Пересчитать не удалось, но это несколько танковых полков, и намерения у них самые серьезные. На восточной окраине Ярково формируется мощный броневой кулак. А теперь смотрите сюда… – Палец заскользил по перегибам карты. – Если немецкие танки выйдут к Неклидово и повернут на юго-восток, вся наша дивизия окажется в котле и шансов выбраться будет ноль.

– Убегать быстрее, товарищ майор? – выдвинул предложение Шубин.

– Ценю ваш юмор, товарищ лейтенант, – крякнул Лисовский. – И, зная ваши заслуги, рискну предположить, что это всего лишь юмор. Постарайтесь в дальнейшем воздержаться от подобных ремарок. В любом случае, быстрее танков мы бегать не умеем. Это только предположение, что немцы пойдут на прорыв, чтобы перекрыть нам дорогу. Но угроза существует, и ситуация вызывает крайнюю обеспокоенность. Других данных от армейской разведки мы не имеем. Связь утрачена – мы не знаем, что у них происходит. Вероятно, уже и нет никакого штаба армии, гм… Это приказ из штаба дивизии – как можно быстрее прояснить обстановку и доложить. Наш полк в этом случае крайний – нам и работать. У полковника Моисеевского есть возможность перекрыть немцам дорогу – дивизия располагает несколькими артдивизионами и батареей зенитных орудий, которые можно выдвинуть на нужный рубеж…

– Что-то мешает это сделать уже сейчас? – не сдержался Глеб.

– Вы невнимательно смотрите на карту, товарищ лейтенант. Мы не знаем, по какой дороге пойдет немецкая колонна. Распылять силы они не станут – потом не соберут. Будут действовать единым кулаком. Незаметно выдвинутся по проселочным дорогам, и… Дальше сами делайте выводы. Авиационная разведка у нас отсутствует. Перекрыть всю полосу шириной в шесть километров наша артиллерия не сможет. Существует несколько параллельных большаков и ни одного шоссе. Но эти грунтовки пригодны для движения танков. Их три – все тянутся от Ярковского района в сторону Неклидово. Мостить засаду у последнего будет поздно – колонна уже выйдет на оперативный простор. Три большака, запоминайте – через Сельцево, Старшиново и Кудеяры. Возьмете рацию, пойдете на север. Опрашивайте местных жителей, берите «языков». Уверен, отдельные части уже вошли в район и стоят в населенных пунктах. Нам нужно знать, какой дорогой пойдет танковая колонна. Надеюсь, она еще не прошла, и мы имеем в запасе немного времени. Вам нужно освоить не меньше пятнадцати километров. Самый короткий путь – через Кудеяры, но дорога разбитая. У Старшиново – неплохая грунтовка, но мы не знаем, в каком состоянии мост через Ибирь. Скорее всего, он подорван, но немецким саперам несложно его восстановить или поставить понтоны. Дорога через Сельцево – наиболее длинная, но мы не знаем, что у немцев на уме, возможно, используют именно ее. Задание срочное, выступайте немедленно. Много людей не берите – только самых надежных. Вам в помощь выделен ГАЗ-64, приписанный к взводу связи, сейчас связисты его подгонят…

– А вот за транспорт огромное спасибо, товарищ майор, – заулыбался Глеб.

– Да бросьте, – отмахнулся Лисовский. – Это необходимость, меньше всего меня волнуют ваши удобства. Нет времени, а крюк предстоит сделать приличный. Связисты уверяют, что бензин в баке есть, но вы на всякий случай проверьте. Карта местности у вас имеется?

– Так точно, товарищ майор.

– Отлично. Действуйте, лейтенант, не тяните резину, в вашем распоряжении от силы шесть часов. Используйте полевые и лесные дороги, их хватает, а осенняя распутица еще не началась. При отсутствии дорог… действуйте без дорог, машина стерпит. Будьте осторожны, на рожон не лезьте – немцы уже в районе. Помните, что от ваших действий зависит судьба дивизии. Да разрази их гром! – культурно выругался комполка. – Где эти связисты с «газиком»?

Командир последних лейтенант Янковский прощался со своей машиной, как с родным дитятей – чуть не плакал, волком смотрел на Шубина. На все уверения, что машина не пострадает, он только фыркал и сокрушенно вздыхал. Видно, чувствовал, что уже не увидит своего быстроногого друга. Дальнейшая жизнь показала, что его предчувствия имели все основания. «Газик» прыгал по опушке, объезжая ямы и поваленные деревья, миновал, как по асфальту, поросшую травой балку. За машиной связисты ухаживали, двигатель работал нормально. Большак от Кудеяров до Окольного был пуст, но пришлось загнать машину за горку, чтобы пропустить колонну мотоциклистов. Мотоциклы БМВ грохотали, как щебеночный карьер, борющийся за перевыполнение плана. Разведчики двинулись в западном направлении – благо время позволяло. Танки здесь не проходили – иначе раскромсали бы дорожное покрытие. В маленькой деревне у дороги испуганные сельчане это подтвердили: крупную технику не видели ни вчера, ни сегодня. Утром сквозь деревню проехали мотоциклисты в иноземной форме, особо не шалили, разве что раздавили пару кур и освистали местную «красавицу» Вальку, так не вовремя собравшуюся по воду. С девицей после этого чуть удар не приключился, но захватчиков уже и след простыл. «Может, больше не придут, а, товарищи военные?» – слезно вопрошал морщинистый старик. «Придут, отец, – вздыхал Шубин, – таков уж текущий исторический момент – немцы пока сильнее. Но это ненадолго, товарищ. Красная Армия скоро развернется и покажет им кузькину мать». Врать местному населению становилось нормой. Люди хоть немного успокаивались. Ехать дальше на запад не было смысла. Шубин остановил машину на вершине холма, господствующего над местностью. Лента дороги убегала на запад. Отметилось еще одно мотоциклетное подразделение в трех верстах и колонна грузовиков для перевозки личного состава. Танковая колонна, воспользуйся она этой дорогой, давно бы прошла. Ругаясь, что потеряли время, Шубин съехал с холма и направил машину на север по «козьей» тропе. В трех верстах на северо-востоке было село Кольцово, еще дальше – грунтовка, связывающая Старшиново с Неклидово. Несколько раз подмечались серые шинели вермахта – то на мотоциклах, то на легких бронеавтомобилях. Но всякий раз удавалось улизнуть. «Газик» послушно брал преграды. Машину не обстреливали, это и повлияло на потерю бдительности. По прямой через поле было ближе, чем огибать опушками. И местность сравнительно ровная. Товарищи ныли: давайте через поле, так быстрее! И Шубин повелся на это нытье – направил машину прямо в облетевшие ромашки. Откуда взялась минометная батарея? Очевидно, перевозилась специально приспособленными грузовиками. «Газик» прыгал по холмикам, посмеивался Кошкин: мол, еще сто метров страха, и мы в лесу, куда так идеально вписывается проселочная дорога! Посыпались мины как из рога изобилия! Стреляли из западного леса. Несколько штук разорвались с недолетом, две или три жахнули справа, перелетев машину. Брызнули в воздух жухлые ромашки. От неожиданности Шубин выпустил руль, машину затрясло, но опомнился – избежал опрокидывания. Вот это попали! Орали вчетвером – эмоции через край. Герасимов чуть не вывалился – Кошкин схватил его за шиворот, нервно засмеялся:

– Ничего себе поездочка! Товарищ лейтенант, откуда что берется?!

– От верблюда! – орал Глеб. – Пригнитесь, не высовывайтесь!

Толку от этих пригибаний! В машине ни крыши, ни дверей, зато полна горница людей! Грохотало практически везде, даже по курсу. Глеб отправил «газик» вправо. Приблизились спасительные деревья – но медленно, ползли как черепахи! Ударная волна колотила в борт, осколки пока не долетали. Пороховой дым висел столбом, и все же виднелась проселочная дорога – она казалась такой спасительной…

– Есть, мы в лесу! – торжествующе взвыл Кошкин, когда машина влетела за деревья. Трясучка усилилась – жилистые корни опутали проезжую часть. Народ расслабился. Шубин тоже облегченно вздохнул. Но с чего решили, что в лесу будет безопасно? Мины падают сверху, им без разницы, есть ли вокруг деревья. Очередной взрыв прогремел по курсу. Мина выдрала из земли внушительный куст, швырнула на дорогу вместе с оборванными корнями. Но это было полбеды, время для торможения оставалось. Пронзительный свист переходил в вой, мина падала прямо на машину, он это чувствовал всеми фибрами, всеми кончиками поднявшихся волос на теле! От пещерного страха потемнело в глазах.

– Из машины!!! – взревел Шубин, бросая руль.

Тот самый редкий случай, когда отсутствие дверей спасает жизнь! Он, видимо, успел затормозить. Хотя стоило ли? Разведчики кубарем покатились наружу – каждый через свой проем. Подниматься и бежать было некогда, просто катились – за ближайшие деревья, в канавы. Взрыв был оглушительный, и несколько секунд все плавало перед глазами, не смолкал надрывный звон. Как по команде (хотя почему как?) прекратился обстрел. Шубин пребывал в причудливой позе, зацепившись за корни обеими ногами. Будто голову пытались открутить от туловища. Он пришел в себя, некогда разлеживаться. Ноги держали, оружие оказалось под рукой. Чихали разведчики, нанюхавшись дыма, он тоже чихал. Чутье подвело, хотя и не сильно. Казалось, мина падает прямо в салон. Но она взорвалась в паре метров от внедорожника, раскромсав содержимое капота. «Газик» отбросило, передние сиденья были вывернуты. Растекался бензин из продырявленного бака, что-то тлело, но угроза взрыва, кажется, отсутствовала. Перед глазами проплыло скорбное лицо командира связистов. А еще говорят, что нет пророка в своем отечестве. Разведчики не пострадали, но по мозгам ударило крепко. Поднимался, держась за дерево, и блаженно улыбался Шлыков. Высовывался из-под куста Герасимов. В канаве вздыхал, кряхтел и ворочался оглушенный Кошкин. Серега подполз к канаве, глянул через край, потом облегченно вздохнул и криво усмехнулся.

– Я уже где-то видел это лицо… – донесся слабый голос из канавы. – Сгинь, нечистая… Товарищ лейтенант, вы здесь? – Такое впечатление, что Кошкин уже помирал.

– Тебе станет легче, если узнаешь, что да? – строго спросил Глеб.

– Думаю, станет. У меня шарики за ролики закатились, товарищ лейтенант. Башка чугунная, не помню ничего… Где мы?

– В Англии, Леха, – серьезно отозвался Серега.

– Да ладно… А это где?

– Там, где нулевой меридиан, – объяснил Глеб.

– Так бы сразу и сказали… – Кошкин, пошатываясь, вылез из канавы, потряс головой. Сбившиеся глаза побежали по кругу. По голове он получил основательно. С изумлением уставился на остатки внедорожника. Потеря была ужасная. Предстояло побегать, чтобы хоть как-то справиться с заданием.

– Ну, все, – заторопил Шубин, – прекращаем изображать из себя жертв. Не настолько нам крепко досталось. Легкая пробежка приведет всех присутствующих в форму. Мы теперь безлошадные, и это накладывает еще большую ответственность… Петр Анисимович, чего скалишься как блаженный? Плакать надо, боец!

Бодрая пробежка пошла на пользу. Потом был краткий привал, взбирались на холм, чтобы с высоты обозреть окрестности и село Кольцово на северо-востоке. А когда спускались, своевременно выявили вражеский аванпост в канаве. Гадюка, свернувшаяся на солнышке, еще не знала, что ей придется совершить увлекательный перелет…

Дыхание вернулось в норму, и с дремотой справились. Над головой покачивались искривленные сосны. Усилился ветер. До окончания привала осталось несколько минут. Шлыков – приземистый малый не первой молодости – раскуривал самокрутку. На него нетерпеливо поглядывал Кошкин, надеясь, что старший товарищ оставит покурить. Но Шлыков не спешил расстаться с цигаркой – затягивался, с блаженной миной выпускал дым. Серега Герасимов довольствовался отечественными папиросами, но и их пришлось набивать – он щепотью собирал табак со дна пачки, наполнял пустую папиросную гильзу.

– Холодает, товарищ лейтенант, – покосился он на командира. – Но так и положено, лето не вечное, оно и так нам столько подарков раздало… Знаете, я тут подумал, ведь скоро зима, верно? А зимы в России злые, фрицы даже не знают, что это такое. У них в Европе значительно теплее – Гольфстрим, все дела… Не выдержат, околеют, кранты им придут уже в декабре. Вспомните Наполеона – как он замерзал со своим войском…

– Кранты, говоришь, немцам придут? – ухмыльнулся в жесткие усы Шлыков. – А нам не придут?

– Так мы привычные…

– Не мерзнем, что ли? – удивился Кошкин. – Сомнительное заявление, Серега. У нас на Урале люди пачками обмораживаются, хотя все местные, здоровые, крепкие…

– Серега отчасти прав, – сказал Шубин. – Немцы в этом плане изнеженные, что такое минус тридцать представляют смутно. Гитлер не планировал, что придется воевать зимой, полушубков с валенками солдатам не нашил. Будут перестраивать промышленность, налаживать выпуск одежды и обуви. Но это произойдет не сразу, немцы успеют основательно подмерзнуть. Но мы же не будем на это рассчитывать?

– Не будем, товарищ лейтенант, – Шлыков курнул в последний раз и отдал самокрутку Кошкину. Тот жадно затянулся, стал кашлять.

– Через минуту выступаем, – сообщил Глеб, – Кошкин, не давись, это же не мясо…

Маленькая группа бежала в размеренном темпе, Шубин нетерпеливо поглядывал на часы. Время поджимало, потеряли четыре часа. А если фельдфебель Гюнше что-то наврал? Тогда придется брать «дополнительное» время, а после смерти действительно искать этого пройдоху на том свете, чтобы еще раз прикончить! Округа гудела и сотрясалась – боевой техникой был напичкан весь район! Гюнше не соврал. Группа забралась в самую клоаку, а когда опомнились, пути назад уже не было, повсюду находились немцы! Разведчики лежали в бурьяне ни живы ни мертвы, от грохота закладывало уши, казалось, что колонна идет прямо по ним. За спиной по убогой грунтовке рычали самоходные артиллерийские орудия. Дорога тянулась параллельно большаку, но даже на ней все было забито. Пока спасала маскировочная раскраска. И сорная трава вставала по пояс, служила экраном. Нервы в порядке – эти люди повидали многое. За самоходками прошли два грузовика, в кузове смеялись пехотинцы – на такой войне легче, чем на учениях, даже неинтересно! Грохот затих, колонна растворилась за перелеском. Впору опять молиться, что эти «слабовидящие» не разглядели посторонних у себя под носом. Шубин поднял голову. За перелеском еще висело облако гари. Старшиново находилось слева – за плотной лесополосой. Там шла техника, но стена растительности гасила звуки. Видимо, мост через Ибирь уже починили, и вся армада тронулась в путь. Насколько продвинулись немцы? Сведений об этом не было. Какие войска и в каком количестве участвуют в обходном маневре? Возможно, это не имело значения, если действовать быстро…

За спиной было тихо. Колонна прошла и где-то за деревней вливалась в общую массу наступающей армады. По курсу серели развалины кирпичных строений, поваленные бетонные заборы, кучи мусора. В мирное время здесь работал цементный завод, на котором и трудилось работоспособное население села. Ближе к лесу сохранились корпуса, выделялась конструкция портального крана, разбитый стенд наглядной агитации, стела с лицами передовиков производства. Вздыбились рельсы узкоколейки, по которой подвозили сырье и увозили готовую продукцию. Нужды бомбить завод у немцев не было, однако они это сделали. В самом деле, чего он тут стоит? Шубин махнул рукой. Поднялись Кошкин с Герасимовым, перебежали, залегли. Шлыков вопросительно поглядывал: «Пойдем, командир?» Ну, пошли, Петр Анисимович… Глина хрустела под ногами, выстреливала из-под подошв бетонная крошка. Разбитые секции забора ощетинились арматурой. Все дружно присели, прежде чем перелезть через ограду. Немцев в округе не было – где все? Пропали, как по мановению волшебной палочки? Только из-за лесополосы шел прерывистый гул. Перебежать территорию разрушенного завода труда не составило. Здесь не было постов – с какой стати? По взмаху руки бойцы перелезли на территорию завода, затаились. Предприятие не было гигантским, но и маленьким не назвать – возведенное в годы индустриализации, оно снабжало цементом чуть не все районные стройки…

– Товарищ лейтенант, мы, кажется, в точку попали, – возбужденно зашептал Кошкин. – Немцы починили мост и теперь используют каждую тропку, чтобы не толкаться в заторах. Они идут к Неклидово – слышите, как гудит за леском? Давайте свяжемся с нашими – пусть готовят встречу? А то вдруг не успеют…

Шубин колебался. Да, все выглядело именно так. Но могли быть нюансы, он должен все увидеть собственными глазами. Да и нет возможности в этих развалинах связаться с полком. А до уцелевших корпусов бежать дольше, чем до леса…

– Пройти завод и выдвинуться через лесополосу к дороге, – скомандовал Глеб. – Мы должны сами все увидеть. Из того леса и радируем в полк. Время есть. До Неклидово немцы будут идти полдня…

Снова бегали фигуры в комбинезонах. На открытые участки старались не лезть, держались развалин и мусорных гор. За территорией завода обнаружилась еще одна накатанная дорога. Она тянулась вдоль лесополосы, и, судя по вдавлинам в грунте, немцы этим проселком активно пользовались. Заросли бурьяна подступали к дороге. Всего лишь один рывок…

Но не тут-то было. Слева усилился шум. Шубин жестом показал: «Всем назад!» Разведчики попятились как раки, перебрались через обломки бетонных секций. Штыри арматуры цеплялись за одежду, острые грани резали пальцы. Но все успели, прижались к плитам. Эту дорогу немцы использовали как дополнительную артерию. Прошла, изрыгая чад, небольшая танковая колонна. Средние Т-4 – самые популярные у немцев танки на этой войне. Массивные, почти шесть метров в длину, около трех в ширину, оснащенные грозной 75-мм пушкой и двумя пулеметами МГ-34. Огромные 25-тонные махины, заделанные в катаную броню, они смотрелись весьма устрашающе. На грязных бортах белели кресты. Из башенных люков высовывались головы в гермошлемах. Лязгали колеса, скрипели гусеницы, колонну окутало черное смрадное облако. Немцы использовали не очень качественный бензин – но недостатка в нем не испытывали. Колонна прошла – хоть почихать вволю! Шлыков приглушенно выругался, свернувшись крючком, – с его ростом это было несложно. Перебежать дорогу опять не успели – потянулись грузовики с пехотой. Колеса тяжелых машин проседали в грунт, тряслись борта, и из кузовов неслись недовольные выкрики. Каждая машина перевозила два отделения полностью экипированных пехотинцев. Визжала губная гармошка. На подобные нюансы в восточной кампании немцы не рассчитывали и до сих пор были в шоке. Где дороги, черт возьми? Как эта страна, объявившая себя великой и экономически развитой, умудрялась жить без дорог? В этой стране было так много загадочного…

Потом по проселку проехал штабной «опель». Разведчики тоскливо проводили его глазами – какой, черт возьми, «деликатес»! В машине сидели явно не фельдфебели. Словно Бог услышал их молитвы – «опель» начал тормозить и остановился метрах в семидесяти правее! Слюнки потекли от вожделения. В следующую минуту выяснилась причина остановки. Из машины выскочил ефрейтор без пилотки, обежал вокруг капота и присел у колеса. Последнее оказалось спущено. Водитель удрученно покачал головой, потыкал в него пальцем. Шина не была проколота, иначе спустило бы полностью. Требовалась подкачка. Водитель знаками показал пассажирам: айн момент, господа, засеменил к задней части «опеля», где имелось багажное отделение, и выудил из него громоздкий насос. На процедуру требовалось несколько минут. Шофер потащил насос к колесу, стал возиться, согнувшись в три погибели. Отворилась дверь, и с пассажирского сиденья сошел самый настоящий полковник вермахта с витыми погонами и диагональной алой нашивкой на груди! Разведчики онемели. Сработал инстинкт – вот это да! Такого просто не бывает! Оберст был в годах, но смотрелся представительно и выправку имел, как у молодого поручика. Он обозрел окрестности орлиным взором, пренебрежительно покосился на водителя, прилаживающего насос к колесу. Потом сделал шаг, открыл заднюю дверцу. С любезной улыбкой выбралась молодая женщина в элегантной форме! Светлые кудряшки венчала форменная пилотка. У нее было привлекательное кукольное лицо, курносый нос, бегали внимательные глаза. Полковник что-то вкрадчиво поведал даме: мол, нечего волноваться, фрау, здесь безопасно, русских давно прогнали. Отчего не подышать свежим воздухом, раз выдалась минутка? Дама согласилась. У нее была хорошая фигура. Форменная юбка обтягивала бедра, ремень с сияющей пряжкой подчеркивал миниатюрность талии. «Отважная» барышня, не побоявшаяся приехать в дикую Россию, служила в СС – в петлицах поблескивали спаренные древнегерманские руны. Мужчина с женщиной стали увлеченно беседовать – видимо, о симфониях Вагнера и акварелях Дюрера. Водитель работал насосом и украдкой поглядывал на заднюю часть особы в эсэсовском наряде. Разведчики затаили дыхание, смотрели во все глаза. Кошкин стал усиленно моргать – не мерещится ли?

– А ну, отставить эти скупые мужские слюни, – проворчал Глеб. – Забыли, где находитесь и кто перед нами?

– Вы не правы, товарищ лейтенант, – возразил Герасимов. – Мы эту ведьмочку даже не замечаем. Подумаешь, баба. Наши все равно лучше. Эту мерзавку пристрелить надо… Но целый полковник, товарищ лейтенант… – Серега чуть не плакал, и понять его было можно, достаточно лишь представить рыбака, ведущего к берегу гигантского сома – и этот монстр уже готов сорваться!

– Товарищ лейтенант, это невыносимо… – заныл Кошкин. – Да хрен с ней, с бабой, она все равно ничего не знает – просто подстилка для эсэсовской знати… Но полковник, мать его за ногу… Неужели стерпим, товарищ лейтенант? Представьте, как много он знает! Можно и не тащить к своим, сами допросим, а потом свалим. Не найдут нас в этих лесах – они же повсюду… Давайте захватим, товарищ лейтенант, пока армейских не видно? В машине еще одна фуражка, больше нет никого, дружно навалимся, используем глушители… Товарищ лейтенант, этот шнырь сейчас шину накачает, и они уедут…

Нервная дрожь охватила лейтенанта. Он тоже был неравнодушен к высокопоставленным немецким офицерам! Перестрелять присутствующих не проблема. Смущало другое: даже успеют – неизбежно подъедет кто-то еще, и трудно не заметить на дороге штабную машину и трупы… Ладно, они уже будут далеко. Шубин решился.

– Навернуть глушители. Ползем вдоль ограды, задницы не поднимаем. Да быстрее, ефрейтор уже заканчивает…

Вставать было глупо – до машины семьдесят метров! Успеют выстрелить, кого-то зацепят. Разведчики ползли вдоль дороги, задыхались от волнения. Их прикрывали обломки забора, горы прочего мусора. Пару раз посчастливилось даже встать, сделать пробежку. Прошла минута, группа собралась напротив «опеля». Ефрейтор закончил работу, аккуратно скрутил шланг и понес насос в багажник. Мужчина с женщиной продолжали любезно общаться. Водитель возился, долго не мог пристроить насос на положенное место. Те двое не спешили, они неплохо себя чувствовали. Женщина издали смотрелась лучше. Вблизи оказалось, что она не девочка – хоть и улыбалась, а в глазах блестели льдинки. Болтал в основном полковник. Доносились обрывки фраз: ничего страшного, дорогая Марта, жару в этой дикой стране мы уже пережили, переживем осеннюю распутицу, а там, глядишь, и Москва. В ней значительно комфортнее, чем здесь. К вечеру прибудем в городок с непроизносимым названием, и там полковник обязательно распорядится, чтобы фрау Марте выделили достойное жилье. Не все так плохо в этой стране – здесь были чиновники, партийные шишки, и проживали они отнюдь не в землянках. Их дома в данный момент по естественным причинам пустуют… Мужчина смеялся. Разведчики приготовили пистолеты с глушителями, ждали команды. Ефрейтор закрыл багажник, засеменил к своей двери. Шубин кивнул: бабу и водителя в первую очередь, потом того ленивца, что развалился на заднем сиденье…

И ведь едва не открыли огонь! Глеб заскрипел зубами: отставить, не стрелять! С левой стороны показалась колонна. Именно так и работал закон подлости! Бойцы застонали от разочарования. Шубин изобразил знаками: «Всем спуститься, залечь под плитами, не подавать признаков жизни!» Подошла небольшая танковая колонна. Те же пресловутые Т-4, способные играючи пробивать броню старых советских танков. Шесть машин – танковая рота. Они уверенно катили по дороге, выдерживая дистанцию. Первый танк был командирским – на башне покачивалась антенна. «опель» перегородил дорогу колонне, но полковника и даму это обстоятельство не беспокоило. Они прервали беседу, уставились на колонну. Головной танк съехал с дороги, вздрогнул и встал. Остальные тоже остановились. Мурашки поползли по коже – до головного танка было метров пять. Из башни выбрался подтянутый танкист с погонами гауптмана, спрыгнул на землю, подошел к полковнику. Взметнулась рука в нацистском приветствии. Оберст небрежно кивнул, начал что-то говорить. Очевидно, офицеры служили в одной части. Гауптман слушал, учтиво кивал. Женщина с интересом разглядывала нового собеседника и даже состроила глазки. Потом полковник распахнул заднюю дверцу «опеля», дождался, пока женщина сядет, и снова что-то бросил танкисту. Тот кивнул и опять вскинул руку. Полковник смерил его оценивающим взглядом и сел в машину. Из выхлопной трубы вырвался дымок. «опель» дернулся и покатил дорогой. Гауптман постоял на проезжей части, потом отправился к своему танку, вскарабкался на броню и махнул командиру второй машины: проезжайте. Машина дернулась, окуталась смрадным дымом и тронулась с места. За ней поползла стальная колонна. Командирский танк остался на месте, продолжал нервировать. Три машины ушли в поворот, исчезли за руинами завода. Еще две съехали с дороги, свернули вправо и отправились по заваленному мусором проезду между цехами. Очевидно, оберст, ввиду неясной тревоги, приказал взять разрушенный объект под охрану. Или что-то еще – в этом меньше всего хотелось разбираться. Через минуту на сцене остался единственный танк. Двигатель боевой машины работал на холостом ходу. Гауптман тоже испытывал безотчетное беспокойство – он словно чувствовал русский дух! Он поводил головой, обозрел лес за дорогой, скорбные руины цементного завода, пытливо уставился на обломки ограды в пяти метрах от себя. Гауптман нахмурился – интуиция подавала сигналы. Офицер был не юн. Три десятка он давно разменял, но выглядел убедительно – хорошая осанка, пытливые глаза, плотно сжатые губы. Танкист повел плечами, поморщился. Потом резко повернулся, постучал кулаком по броне.

– Эй, в танке, можете выйти, пять минут на перекур!

– Товарищ лейтенант, что делать будем? – прошептал вспотевший от волнения Шлыков.

– Не шевелиться.

– Ага, можно подумать, мы тут бегали, – фыркнул Герасимов.

Прыснул в кулак Леха Кошкин – и сделал смирное лицо, когда Шубин впился в него свирепым взглядом. Из открытого люка выбрались члены экипажа в темно-серых комбинезонах. Двое – с автоматами МР-40, остальные довольствовались пистолетами. Парни были молодые, светловолосые, радовались жизни. Отправилась по кругу пачка сигарет, защелкали зажигалки. Глеб украдкой разглядывал их в щель между бетонными плитами. Вышли все, экипажи подобных машин состояли из пяти человек: командир танка, механик-водитель, стрелок-радист, наводчик и заряжающий. Военнослужащие увлеклись беседой. Один отклеился от компании, прыжками кинулся через дорогу по нужде, исчез за кустами. Его проводили добродушными шутками: правильно, Гюнтер, не надо это долго держать в себе. Вот с чьей легкой руки по танку плавали умопомрачительные ароматы! Смеялся радист с изнеженным женским лицом: он же говорил, что бабка в деревне отравит их несвежими яйцами! Так смотрела, ведьма старая, рука тянулась разрядить обойму в морщинистую тварь! Гауптман не принимал участия в перекуре, он взобрался на броню, спустился в люк, но вскоре опять возник – уже в наушниках, поднес к губам переговорное устройство со спиральным проводом, начал говорить. Сеанс связи продолжался около минуты, гауптман отключил микрофон. Вернулся, подтягивая штаны, облегчившийся танкист, выслушал свежую порцию острот.

– По местам! – крикнул гауптман и выбрался из люка, чтобы пропустить подчиненных (место командира находилось в башне). Члены экипажа бросили окурки, потянулись к танку. Гауптман – это не полковник, но должен знать, что тут происходит! Жареный петух клюнул в соответствующее место. Шубин действовал импульсивно – махнул рукой. Все четверо поднялись одновременно, бросились вперед, ведя огонь из пистолетов с глушителем. Споткнулся Шлыков, перебираясь через плиту – но эффективность огня от этого не пострадала. Атака была стремительной, звуки выстрелов слились с холостой работой двигателя. Танкисты валились, как подкошенные. Малорослый механик треснулся лбом о гусеницу, но вряд ли что-то почувствовал. Только радист с изнеженным лицом успел обернуться и вскинуть автомат. Физиономия перекосилась, стала какой-то жалобной, детской. Пуля вошла под шею, в районе щитовидной железы, радист картинно тряхнул головой, демонстрируя, как ему больно…

В этом побоище забыли про гауптмана. А тот временно впал в ступор. Потом задергался, словно кукла на резинке, подался к башне, передумал, стал трясущимися пальцами расстегивать кобуру. Ахнув, Шубин кинулся к танку, перемахнул через огрызок плиты, устремленный в небо зазубренным концом. Гауптман со страхом смотрел на него, издавал невнятные звуки. Откуда взялись эти лешие? Шубин подбежал к танку, когда гауптман извлек наконец пистолет – в прыжке схватил офицера за голень. Что еще оставалось? Этот тип был нужен живым! Крик слился с пистолетными выстрелами – он все же ухитрился дважды нажать на спуск! А это прямо катастрофа! Гауптман стрелял в небо, он потерял равновесие. Но это слабое утешение. Выстрелы услышат и через минуту будут здесь. Но не бросать же добычу! У офицера подломилась нога, он растянулся на броне. Вальтер выпал, и попытки до него добраться успеха не возымели. Шубин тащил его за ноги, но тот вцепился в скобу на выступе между башней и гусеничной платформой, держался из последних сил. Бешенство бурлило в голове, выплескивалось, как кипящая вода из кастрюли. Гауптман не сдавался, отбивался ногой и чуть не засадил противнику в челюсть. Какой уж тут порядок в танковых войсках! Шубин с рыком взобрался на броню, но и танкист не сидел без дела, извернулся, схватился за край люка – видимо, решил, что опять потащат за ноги. Этот безумный поединок стал надоедать. Остальные не лезли, понимали, что будут лишними. Глеб навалился на танкиста, бил его кулаком в загривок. Но тот лишь хрипел, тряс головой и никак не хотел разжать конечности. Неподалеку гудели моторы – немцы спешили на выстрелы! Последующие события происходили, видимо, без участия головы. Рассвирепевший лейтенант ударил по шее ребром ладони – противник охнул и наконец разжал руки. Глеб схватил его за шиворот, другой рукой – за ремень на спине. Тьма в глазах от дикого напряжения. Гауптман обмяк, но все равно это тяжесть! Он нырнул в люк головой вниз, а в следующий момент Глеб перекинул ноги и принялся утрамбовывать добычу в танк. Что-то более рациональное в голову не пришло.

– Товарищ лейтенант, что вы делаете? – воскликнул Герасимов.

Хотел бы он знать, что он делает! Путаясь в проводах, натыкаясь на стальные защитные экраны, он свалился вниз, оттащил в сторону дрожащего офицера. Внутри пространства было больше, чем в советском танке, но все равно это танк!

– Мужики, давайте в лес… – захрипел он. – Замаскируйтесь…

Но дурной пример так заразителен. В танк свалился Шлыков, стал карабкаться в переднюю часть на сиденье стрелка-радиста. Сверху свалился мешок с аккумуляторной батареей. Застонал гауптман, получивший по бедру.

– Мужики, ну, это ни к селу, ни в Красную Армию… – барахтался Леха Кошкин, отдавливая ноги. – Эй, куда ты прешь? – зашипел он на Герасимова, лезущего следом. – Нет больше мест, все занято…

– Вы охренели? – ужаснулся Шубин. – Куда вы лезете, вашу мать налево и направо… Я же в лес сказал бежать…

– Товарищ лейтенант, спросите что-нибудь полегче… – бормотал Герасимов, гнездясь в тесном пространстве. – Мы не слышали, что вы там командовали… Вы полезли – и мы за вами… Да все в порядке, их пятеро было в экипаже, и нас пятеро, должны уместиться, если грамотно распределимся…

– Кретины, немцы к нам уже едут…

– А вот об этом, товарищ лейтенант, мы как-то не подумали…

Шубин застонал, схватился за голову. Предельно драматичная сцена – не могли придумать что-то веселее? Но в безумии имелся свой резон – припусти разведчики через дорогу, их бы заметили выезжающие с завода танкисты. А так их прикрыли руины котельной. Загрузились в танк довольно быстро. Это была классическая западня! Двигатель продолжал работать на холостом ходу, гудело в меру. В открытый люк было слышно, как немецкий танк выворачивает на дорогу, цепляет какие-то незакрепленные конструкции, и они с грохотом рушатся.

– Товарищ лейтенант, может, люк закроем? – простонал Кошкин. – А то дует что-то… Мать честная, вот скажите на милость, зачем мы это сделали?

Жирный пот заливал лицо, суженное пространство плясало перед глазами. Провода, кронштейны, плотно стоящие сиденья. В средней части у борта – продолговатые ящики с орудийными снарядами. В танке пахло потом, какой-то острой «металлической» химией. Под ногами стонал пленник. Возились люди, не находя себе места. Ни разу в жизни лейтенант Шубин не находился внутри танка – так уж распорядилась судьба! Вряд ли этого стоило стыдиться. Внутри подводной лодки он тоже не бывал, а также на борту военного судна, в кабине пилотов тяжелого бомбардировщика, в открытом небе под куполом парашюта… Разведчики застыли, смотрели на командира с неясной надеждой. Дневной свет проникал сквозь смотровые щели, растекался по бледным лицам. Танк вывернул с узкого заводского проезда. За ним показался второй. Грохот стоял, как в мартеновском цеху. Глеб лихорадочно озирался. В передней части танка два места – для механика-водителя и стрелка-радиста, там находился пулемет МГ-34. Внутри башни три места – для командира, наводчика и заряжающего. Командирское сиденье – по центру, наводчик – слева от казенной части пушки, заряжающий – с обратной стороны. Командирское пространство в задней части башни давало танку неплохую обзорность. Там же находились рычаги, кнопки – башня имела электрический привод поворота. Немцы уже были рядом. Тревожно кричал танкист, высунувшись из башни, – как не заметить четыре трупа под гусеницами! Обложили, черти, – с обратной стороны подъезжал грузовик, набитый солдатами!

– Ну все, братцы, – обреченно вымолвил Герасимов. – Кажется, отвоевались… Товарищ лейтенант, идеи есть?

Застонал пленный гауптман под ногами. Затравленно блуждали глаза. Шубин схватил его за шиворот, встряхнул, заговорил по-немецки, не боясь, что снаружи услышат – ни черта они не услышат!

– Герр гауптман, к вам обращается офицер советской разведки. У вас имеется неплохая возможность пожить еще. Вы должны понять, что наша гибель автоматически влечет и вашу гибель. Соображаете, что это такое? Вы уже никогда не будете жить. НИКОГДА, осмыслите, пожалуйста. Так что быстрее приходите в себя и будьте добры, выкручивайтесь. Даю подсказку: экипаж танка подвергся внезапному нападению русских диверсантов. Они перестреляли ваших людей. Вы успели произвести пару выстрелов и нырнули в люк. Вы ранены, но это легкое ранение. Диверсанты сообразили, что не успеют вас схватить, и убежали в лес. Они недалеко, их надо ловить всеми имеющимися силами, улавливаете мысль? Скажите же хоть что-нибудь, герр гауптман.

Он жадно всматривался в лицо офицера. Того сжирали страх, растерянность, боязнь потерять (причем бесславно) свою уникальную жизнь. Слава богу, в затравленном взгляде отсутствовала тяга выполнить до конца свой воинский долг! Эти люди храбрые на поле сражений, в окружении своих солдат и боевой техники. Когда они оказываются в безнадежных ситуациях, в них что-то ломается и уже не подлежит восстановлению. Пленный гауптман был именно из той плеяды.

– Да, я понимаю… – выдавил танкист. Страх за собственную жизнь перевешивал стыд.

– Тогда действуйте, черт вас возьми, и помните, что одно неверное слово…

– Господин гауптман, вы здесь? – колотился в броню танкист. – Что случилось, почему все люди мертвы?

Загомонили солдаты, покинувшие кузов грузовика. Заклацали затворы карабинов, посыпались отрывистые команды. Сердце сжалось, плохо работали легкие – невозможно продохнуть. Шлыков извлек из подсумка гранату, зацепил пальцем кольцо чеки, застыл. Превосходная мысль! Всю команду порвет на куски, немцы не пострадают, а танк после недолгого ремонта вернется в строй.

– Я здесь, Шнитке… – пронзительно взвизгнул гауптман. – На нас напали русские диверсанты, мы не смогли оказать сопротивление… Они еще здесь, убежали в лес, вы должны их поймать…

– Герр гауптман, с вами все в порядке?

– Да…

– Подождите, я вас почти не слышу… – танкист подался верх, перевалил тренированное туловище на гусеничную платформу. Бороться с этой напастью было невозможно, но последняя надежда еще не угасла! Когда он всунулся в люк, навстречу вылезла бледная, как у мертвеца, физиономия гауптмана. Плечистое туловище перекрыло проход, и танкист не видел, что происходит внизу. В заднее место офицера уперся ствол ППШ, и даже не обладая большим воображением, можно представить, что произойдет, если автомат выплюнет даже одну пулю. Из горла, конечно, не выйдет, но…

– Товарищ лейтенант, вы прямо врач… этот, как его… – прошептал Кошкин и заткнулся, получив тумак от Герасимова. Точное название врачебной специальности Шубин тоже не помнил, но что-то связанное с лечением заболеваний толстой кишки.

– Шнитке, меня ранили, но легко, зацепило ногу, я сам себе сделаю перевязку… – забормотал гауптман. – Русские не могли далеко уйти. Я успел укрыться в танке, остальные не успели… Они убежали в лес и сейчас прячутся где-то там – между нами и дорогой… Пусть все, кто есть в наличии, отправятся на их поиски. Солдаты должны прочесать лес. Поставьте все наши танки на просеках, следите за обстановкой… Диверсанты могут навредить нашим колоннам, идущим на восток… Вы меня поняли, Шнитке?

– Так точно, герр Кальцман, я вас понял… – Танкист был озадачен, его съедали смутные сомнения. – Герр Кальцман, а вы уверены, что не хотите покинуть танк?

– Шнитке, вы теряете время! – Гауптман сорвался на визг. – Я не могу вылезти, потому что получил ранение… Не надо медика, сам перевяжу рану и покину танк… Не тяните резину, ищите диверсантов…

– Я вас понял, герр Кальцман… – Танкист скатился с брони и принялся орать дурным фальцетом. Глеб стащил гауптмана обратно в танк, швырнул под ноги. Люди не дышали, в полумраке поблескивали выпученные глаза. Вокруг танка учинились ритуальные пляски. Бегали солдаты, покрикивал унтер-офицер. Их было человек пятнадцать – явно мало, чтобы прочесать широкую лесополосу. Но не проблема, подойдут другие. Часть людей припустила по дороге на запад, развернулись в цепь и отправились к лесу. Остальные потянулись в обратном направлении. Цепочку солдат догнал водитель грузовика – ему тоже нашлось местечко в облаве. Оба танка, тряся пушками, стали разворачиваться практически на месте. Исчезли ненавистные немецкие морды в шлемофонах, захлопнулись люки. Гусеницы комкали и выдирали траву на обочинах, густым столбом зависла пыль. Танки удалялись, волоча за собой хвосты дыма. Первый свернул в лесополосу метров через двести – там имелся проселок. Второй отправился дальше, исчез за разрушенными корпусами. Где находились еще три, оставалось загадкой…

– Что это было, товарищ лейтенант? – простонал Кошкин. – Все так нежданно-негаданно… Выходит, мы у немцев танк спионерили?

– Ага, это как у цыгана спереть лошадь, – прыснул Герасимов.

– Петр Анисимович, гранату убери, – глухо вымолвил Шубин, – а то разнесешь нас всех на радостях. Надеюсь, кольцо еще не выдернул?

– Ах да, – спохватился Шлыков и сунул гранату в подсумок. – Сваливать отсюда надо, товарищ лейтенант. Немцы скоро вернутся, хрен тогда уйдешь.

– Неправильная мысль, Петр Анисимович. Немцы как раз везде, кроме этого танка. Нельзя на улицу, сразу положат. Но ты прав, надо уходить из этого квадрата, скоро подтянутся сослуживцы и будут вытаскивать из танка своего командира…

Он задумчиво воззрился на пленника. Герр Кальцман покрывался зеленью. Теплая собралась компания, нечего сказать. Герасимов забрался наверх, закрыл люк – хватит уже проветривать.

– Ну что, экипаж машины боевой… – задумчиво изрек Шубин. – Готовы растянуть удовольствие? Кто-нибудь умеет танк водить?

– С какого перепоя, товарищ лейтенант? – фыркнул Шлыков. – Мы, знаете ли, бронетанковых академий не оканчивали…

– А он у нас кто? – Герасимов пихнул ногой гауптмана. – Наводчик? Заряжающий?

– Командир танка, блин… – хохотнул Кошкин.

Гауптман обреченно вздохнул и закрыл глаза. Иллюзий насчет своей участи он, естественно, не питал. Но лейтенант советской разведки в общем-то не соврал – дал еще пожить.

– Герр Кальцман, хотите прокатиться? – вкрадчиво спросил Шубин. – Вы же умеете управлять собственным танком, не правда ли? Ау, герр Кальцман, – он потряс пленника за плечо, – не делайте вид, будто вы меня не понимаете. Открываем глазки, собираем мысли… Спасибо, герр Кальцман. Вы понимаете, что от вас требуется?

– Вы сошли с ума…

– Не буду с вами спорить. Тем не менее вам придется взять на себя управление – под нашим, разумеется, чутким контролем.

– Но вы все равно меня убьете…

– Давайте не будем забегать вперед, договорились? Садитесь за рычаги и насладитесь поездкой. Ваши танки были на заводе, верно? Вот в тот проезд вы и свернете. А дальше посмотрим. Но обещаю, долго вас мучить мы не будем.

– Товарищ лейтенант, мы что, на немецком танке поедем? – дошло до Кошкина. – Прямо к нашим?

– Нет, боец, мы не настолько безумны, чтобы на этом чудовище ехать к нашим. Нужно только выйти из опасной зоны… Шлыков, что сидишь? Хватай нашего друга – и на место механика-водителя, а то он сам никогда не решится. Да держи под прицелом, чтобы не увлекся…

Не верилось, что они это делают! Кальцман трясся, зубы выбивали немецкую чечетку. В бок упирался ствол автомата, Шлыков следил за каждым его движением. Нужно было срочно убираться, пока дорога пуста. Танк обладал неплохой обзорностью. Резкий запах бензина разъедал ноздри. Т-4 пылил по дороге, окутанный смрадом. Шубин покрикивал: «Не так быстро, герр Кальцман, где ваши нервы? Хотите вызвать подозрение ваших соратников? Сворачивайте направо, куда вы так разогнались?» Под гусеницами уминались кирпичные обломки, что-то падало. Боевая машина вписалась в узкий проезд, заваленный мусором. Мимо бежали кирпичные стены, рваные глазницы оконных проемов. Закрадывалось опасение, что гауптман хочет на полной скорости направить танк в стену, разбить его в лепешку! Шлыков покрикивал, как искушенный надзиратель, прессовал стволом ребра. Глеб не выдержал – поднялся в башню, цепляясь за противокумулятивные экраны, распахнул крышку люка. Трясся пулемет, закрепленный в турели. Дай бог, чтобы не пришлось им воспользоваться! Т-4 покорял развалины завода, приблизился к южной ограде, лежащей в руинах. Посторонних в округе не было. По дороге, откуда они ушли, тяжелые тягачи буксировали зачехленные орудия. Расчетам не было дела до одинокого танка – тем более своего.

– Товарищ лейтенант, куда дальше? – крикнул Шлыков. Глеб захлопнул крышку люка.

– Прямо, герр Кальцман! Медленно перебирайтесь через завал – и к лесу! Если не ошибаюсь, на опушке есть пролесок!

Танк, ревя, как мастодонт, перевалил через бетонные обломки и двинулся дальше – вразвалку, «косолапя» на ямах и холмиках. Вдоль опушки тянулась дорога, немцы ею не пользовались – проезжая часть заросла чертополохом, валялись ветки и стволы деревьев. Для стального чудовища эта масса гниющей растительности была не помехой, пришлось лишь сбросить скорость. Шубин распахнул люк. Теперь завод находился слева, а лес – совсем рядом, и в него вливалась еще одна дорога! Но протиснется ли танк? Это не имело значения! Шубин выкрикивал команды, и Кальцман послушно их выполнял. Такое ощущение, будто танк прорубал просеку! Трещали молодые деревья, гусеницы вдавливали в почву мелкие кустарники. Казалось, еще немного, и танк увязнет, застрянет в бутылочном горле. Но он продолжал движение, прорывался сквозь лес. Посмеивался Герасимов: для танков тупиков не бывает. Пробьем – будет дорога! Погоня задерживалась, но уже очевидно, что немцы почуяли недоброе у себя под носом. На выезде из чащи танк чуть не встал дыбом – наехал на пень, вывернул его из земли, с лязгом повалился обратно на гусеницы. Распахнулось пространство – волнистый луг, метров шестьсот до ближайшего осинника. Где Кольцово? Не хотелось бы с ветерком промчаться по главной улице села. Нет, Кольцово правее, а к востоку от села – сплошные леса, что Шубина вполне устраивало. Он прокричал, что нужно идти через поле и меньше всего озадачиваться отсутствием дороги. Но дорога здесь была, тянулась через луг и обнаружилась метров через двести, за стеной луговых трав ковыльного типа. По ней катили два мотоцикла концерна БМВ, набитые вооруженной публикой!

Не только Шубин их заметил. Разведчики загомонили, припали к прорезям. Напрягся гауптман, шкодливо забегали глаза. Но взвыл от боли, когда ствол автомата просверлил дыру в ребрах. Шубин продолжал командовать – иногда забывался, переходил на русский. Хорошо еще, что здесь собрались не все германские вооруженные силы! Боевая машина взгромоздилась на дорогу, двинулась навстречу мотоциклистам. Встречные опешили – что за блуждающий танк? Но самого страшного не заподозрили, просто удивились. Они ушли с дороги, чтобы пропустить разведчиков. Мотоциклисты носили прорезиненные плащи, на лицах – огромные защитные очки, фактически маски. Каждая коляска была оснащена пулеметной точкой. Танк невозмутимо прогрохотал мимо, проплыли вытянутые лица. Мотоциклисты перекликнулись, пожали плечами. Опасность осталась позади, в этот момент Глеб и обнаружил, что мотоциклетное войско разворачивается и устремляется в погоню!

Он кусал губы, всматривался в узкую щель. Противник не стрелял, но погоня приближалась, пулеметчики на всякий случай прильнули к прицелам. До леса оставалось метров триста, когда они уперлись в зад, но объехать не могли, ширина дороги не позволяла. Мотоциклисты что-то закричали, замахали руками, призывая остановиться. Стало интересно – что они подумали? Танк не останавливался. Головной мотоцикл ушел вправо, преодолел покатую канаву и вынесся в поле. За ним второй – хорошо еще, что шли гуськом, а не обжали с двух сторон! Немцы шли параллельным курсом, продолжали кричать. Экипаж не реагировал. Скорость движения едва ли превышала тридцать километров в час. Лес находился справа, дорога огибала его восточную оконечность. Немцы злились – они уже поняли, что с этим танком что-то не так. Прогремела предупреждающая очередь. И снова экипаж не дул в ус. У немцев кончилось терпение, они вырвались вперед, обогнали танк и взгромоздились на дорогу. Теперь они были совсем рядом, мотоциклисты выворачивали шеи. А вот это Шубина вполне устраивало! Он вылез из башни, припал к пулемету. Испуганно вскрикнул солдат, сидящий на закорках. Очередь обрушилась на всю троицу. Крикун и пилот выпали из седел, пулеметчик завалился носом. Машина, потерявшая управление, ушла в сторону, вынеслась за пределы дороги и перевернулась. Танк давил мертвых. Гауптман что-то негодующе хрипел, но Шлыков не дремал: «Форвертс!» Второй мотоциклист ударил по тормозам, стал разворачиваться. Заорали луженые глотки. Солдат за спиной пилота сделал попытку спрыгнуть, но уже не успевал – всей своей 25-тонной массой танк смел мотоцикл вместе с содержимым… и вторая очередь не понадобилась. Мотоцикл отбросило. Извивались под гусеницами еще живые люди, но крики быстро стихли. Шубин спрыгнул в нутро танка – как же надоели эти метания вверх-вниз!

– Ну что, братцы, как тут у вас?

– Глухо, как в танке, товарищ лейтенант! – засмеялся Герасимов. – А убедительно вы их, нечего сказать!

– Да, я старался… Герр Кальцман, вы еще с нами? Что случилось с вашей бодростью духа? Уходите с дороги, объезжайте край леса!

За этим краем снова было поле – по счастью, небольшое, а главное, куда ни глянь, полностью свободное от вражеских частей и подразделений! Самое время прекратить искушать судьбу.

– Товарищ лейтенант, что у нас с идеями? – осторожно спросил Кошкин.

– Полный мешок идей, боец! Герр Кальцман, напрямую к лесу! Вы еще не устали с нами? Ничего, скоро все кончится, обещаю!

– Подходит к концу увлекательная поездка? – поскучнел Герасимов.

– Понравилось кататься? Извини, товарищ, любишь кататься – люби и саночки возить. Приготовиться к высадке!

Езда на танке превращалась в беготню от смерти. За четыре минуты танк преодолел поле, вонзился в шиповник на опушке, протащил за собой несколько кустов и молодых деревьев. Теперь он был не так заметен с поля.

– Герр Кальцман, глушите двигатель!

Немец откинулся на сиденье, повисли руки. По лбу катились градины пота. Он пережил огромное унижение, и тяга к жизни уже не являлась приоритетной. Шубин первым выбрался наружу. Еще потряхивало, кружилась голова. Вонь от сгоревшей двуокиси заглушала ароматы осеннего леса.

– Мужики, подавайте Кальцмана! Герр гауптман, сами выйдете или кантовать прикажете?

Пленник вылез самостоятельно, бледный как смерть. Его качало. Гауптман угрюмо смотрел в отверстие ствола направленного на него автомата. Спрыгнули с брони остальные, сбросили тяжелые вещмешки с рацией. Хозяйственный Шлыков прихватил немецкий медицинский набор и нераспечатанную пачку безвкусных овсяных галет.

– Ты как это есть собрался? – поморщился Герасимов.

– А мы их под водочку, – подмигнул Шлыков. – Да, кстати, насчет водочки, – наметанный глаз безошибочно вычислил фляжку на поясе гауптмана. – А ну, замрите, господин хороший… – Он отцепил ее от пояса, открутил колпачок, понюхал и сделал уважительную мину.

– Дай-ка, – Герасимов отобрал у товарища фляжку, тоже приложил нос, – нормально, кстати, пахнет, это точно не шнапс.

– Французский коньяк, – сообщил Кальцман, презрительно оттопырив губу. Люди поняли без перевода, дружно заулыбались.

– Так, слюни подобрали, – нахмурился Глеб, – советские разведчики на задание выпившими не ходят, все помнят? Коньяк разрешаю реквизировать в качестве трофея, надеюсь, герр Кальцман нам это позволит. Убери трофей подальше, Петр Анисимович, и все об этом забыли. Объявляется марш-бросок – направление юго-восточное. Выйдем из опасной зоны – свяжемся с нашими. Ну что, безлошадные, за мной?

Снова мелькали овраги и балки, разреженные осинники сменялись труднопроходимыми ельниками. Немец задыхался, его гнали без жалости. Группа скатилась в овраг и несколько минут лежала, восстанавливая дыхание.

– Кошкин, наверх. Сиди и слушай. Немцы будут искать своего офицера. Но минут пятнадцать форы у нас есть.

Допрос проходил в жесткой форме – время поджимало. С господином Кальцманом провели достаточно времени, но близким другом он от этого не стал. Шубин сразу предупредил: не будет полезных сведений – будет очень больно. Немец полностью обессилел, был выжат морально и физически. То, что он наделал, пребывая за рычагами танка, подействовало на Кальцмана угнетающе – он давил своих солдат! Смерть была не за горами, и он готов ее принять. Но только не через боль. Задыхаясь, закатывая глаза, он выдавливал из себя ценные сведения. Танковую группировку возглавляет полковник Зильберт – разведчики уже имели честь его лицезреть. Под началом фон Зильберта – три танковых полка – во всех машинах полные баки горючего; несколько батальонов моторизованной пехоты, десяток самоходных артиллерийских установок – и вся эта мощь движется к Неклидово, не встречая сопротивления. Группировке придан моторизованный батальон частей усиления Ваффен-СС – для зачистки прилегающих к дороге деревень и прикрытия колонны с флангов. У немцев есть подробные карты местности и проводники из числа местных жителей, перешедших на сторону великой Германии. К 17.00 танковая армада должна выйти к указанному рубежу и на колхозных полях западнее населенного пункта вырваться на оперативный простор. Далее – по дороге вдоль реки Тыворга выйти к населенному пункту Черкасово и перекрыть дорогу отступающей русской дивизии. Данная операция – составная часть крупномасштабной кампании вермахта, призванной запереть западнее Вязьмы все имеющиеся у русских войска. В действии – план верховного командования вермахта под условным названием «Тайфун», предусматривающий полную ликвидацию обороны и стремительное продвижение к Москве. Немец справился с собой и смотрел свысока: дескать, ничего вы этим не добьетесь, машина вермахта перемелет вас в мелкую пыль. Самое противное, что этот тип был прав, положение складывалось ужасное. От мысли, что может произойти через день-другой, холодок бежал по спине. Фланговые удары противника достигли цели – произошел охват обороняющихся под Вязьмой армий, и с каждым днем росла угроза оказаться в котле. Огромное количество войск совершенно не имело пространства для маневра, а отступать к Москве приказа не было. Вязьму оборонял маленький гарнизон, в городе много раненых, госпитали переполнены, и в одном из этих учреждений работает Лида Разина…

– Какое было задание лично у вас, герр Кальцман? Что делали ваши танки на заводе?

– Мы получили приказ командира батальона майора Вейлинга. На бетонном заводе могли прятаться русские диверсанты. Нам пришла радиограмма: в районе действует разведка русских. В последний раз их видели у деревни Кольцово, где они уничтожили двух солдат и взяли в плен фельдфебеля. Эти русские представляли угрозу, и командование приказало прикрыть южные подходы к дороге. Подобный же приказ получила пехотная рота гауптмана Штрауха, но они действовали восточнее…

Эти русские действительно представляли угрозу. Интересный вопрос: выльется ли данная угроза в провал операции полковника Зильберта? Шубин взглянул на часы. Время, в принципе, с ножом у горла не стояло. Дорога на Неклидово – не ровное шоссе. У полковника Моисеевского будет время выдвинуть на рубеж и замаскировать всю имеющуюся артиллерию. Герасимов собирал радиостанцию, Шлыков полез наверх, забросил на куст антенну. Связь была с помехами, эфир трещал, как печка-буржуйка. Шубин твердил до хрипа в горле: «Десна, Десна, я Волга, где вы, мать вашу?!» В голову забирались самые страшные мысли: полк разбит, развеян по ветру, и победа уже никогда не будет за нами! «Волга, Волга, я Десна! – порвал эфир трескучий голос сержанта-радиста Листвянского, – докладывайте!» Голос срывался от волнения, Шубин рапортовал рублеными фразами: «Срочно доложите в штаб дивизии! Противник движется к Неклидово от села Старшиново! У него не меньше полусотни танков, самоходные орудия, бронетранспортеры и достаточное количество пехоты, чтобы доставить дивизии серьезные неприятности! Выйдя из леса, колонна пойдет вдоль реки – там нет другой дороги! Удачный момент для артатаки – когда немцы скопятся у моста в районе деревни Камыши. Там узкая дорога, проходит через низину, возможность маневра ограничена полосой оврагов, которые не сможет форсировать даже хваленая германская бронетехника! У командования от силы полтора часа – нет времени зарываться в землю и проводить разведку! Фашисты планируют быть в Неклидово в районе пяти часов пополудни, поэтому у вас есть все шансы выдвинуть артиллерию на левый берег Тыворги и расстрелять колонну…»

«Волга, мы поняли! – кричал в трубку возбужденный сержант Листвянский. – В штаб дивизии уже радируют! Все необходимые меры будут приняты! Ситуация в нашем полку сложная, но пока не критичная! Удается отбиваться, несем потери! Батальоны отходят на рубеж Звонарево – Кабинетное – есть приказ форсировать реку Маетную и временно закрепиться на ее правом берегу! Выходите к Звонарево, вас будут ждать… если успеете это сделать за несколько часов…»

– Товарищ лейтенант, немцы знают, что мы захватили их офицера-танкиста, – с сомнением заметил Герасимов, – а также догадываются, что молчать он не будет. Не поменяют свои планы?

– Не думаю… – Шубин невольно задумался. – Колонна разогналась, набрала обороты. Другого маршрута у немцев нет, а если все менять, искать другие дороги, то дивизия успеет выйти из опасной зоны и их план не сработает. Немцы могут ускориться, но… по таким дорогам… не думаю, что они смогут помчаться сломя голову. Разбирайте с Кошкиным рацию, она уже не понадобится… Это что за шум? – Шубин насторожился. Пленного не было – Шлыков отволок его за изгиб оврага, и теперь оттуда доносились подозрительные харкающие звуки. – Словно свинье режут горло тупым предметом…

– Так и есть, товарищ лейтенант, – театрально вздохнул Герасимов, – Петр Анисимович давно не точил свой нож…

За глиняной глыбой, оторвавшейся с козырька оврага, сидел на корточках Шлыков, поглядывал как-то виновато и вытирал лезвие о штаны немецкого офицера. Герр Кальцман умер не самой приятной смертью. Конечности выкручены, на шее кровавый «галстук». Пальцы, сведенные судорогой, еще подрагивали.

– Не удержался, Петр Анисимович?

– Не удержался, товарищ лейтенант. Как тут удержишься? Чего время-то терять? Или еще хотите поговорить? Вы вроде знак украдкой подали…

– Нет, все правильно, молодец, Петр Анисимович. Все, мужики, теперь пулей…

– Поправку на ветер будем давать, товарищ лейтенант? – оскалился Кошкин.

Горы бурелома встали баррикадой. Шлыков пробивал дорогу, поминая бога, душу и, естественно, мать. Промчаться пулей конечный участок пути, к сожалению, не удалось. Привал был короткий, жадно курили.

– Харчеваться будем, товарищ лейтенант? – осторожно поинтересовался Кошкин.

– Не наедаемся, боец? – фыркнул Шубин. – Может, тебе еще и коньячку, что лежит у Шлыкова в вещевом мешке? Не делай, Петр Анисимович, сложное лицо, мы прекрасно помним, что там у тебя. И не забудем, не надейся. Еще рывок, мужики. Километр пройдем, там и поедим. А, возможно, выпить разрешу граммов по тридцать – чисто в физкультурном плане, чтобы бежалось легче…

Повалились дружно, без команды – едва услышали немецкую речь. Акустика странная – словно находились в концертном зале, где звуки отражаются от потолка. Лес был смешанный, не успевал просыхать под скупыми лучами осеннего солнца, и под ногами разверзлось сочное месиво – ветки, валежник, ворохи слипшейся листвы. Практически под носом оказалась лесная дорога – чуть не выскочили на нее. Рядом находились немцы! Сыпались фразы, содержавшие беззубые немецкие ругательства. Иногда начинал работать мотор, срывался на визг со скрежетом и глох. Помеха была досадной. Десять минут назад на развилке проселочных дорог засекли грузовую машину, набитую пехотинцами, – она тащилась по ухабам, потом остановилась, высадила солдат – судя по амуниции и вооружению, собравшиеся явно не в баню. Полковую разведку фашисты не заметили, группа убралась у них под носом, но остался неприятный осадок: не хотят ли эти вояки прочесать лес в восточном направлении? Не факт, что искали именно их, просто зачищали занятую территорию, но все равно неприятно, когда у тебя за спиной цепь автоматчиков. В таких условиях как-то странно устраивать привал и потреблять коньяк. Шубин приказал уйти с дороги и бежать по лесу. Чутье настаивало: свои где-то близко. И вот досада, вынужденная остановка – лесную дорогу едва не проглядели, спасибо немцам, что предупредили о своем присутствии…

Запах гнили царил как в братской могиле, перед глазами перехлёсты веток, гниющая древесина, мокрая земля под животом прогибалась как спальный матрас. Разведчики замерли, слились с местностью. Шубин медленно вытянул руку с автоматом, сдвинул стволом сучковатую корягу, освобождая пространство – зрелище было так себе, бывало и хуже.

До дороги метров пятнадцать, проезжую часть полосовали рытвины, зеленел чертополох, в глубоком ухабе, задними колёсами застрял «Фольксваген-82», иначе называемый «Кюбельваген» – германский автомобиль, повышенной проходимости военного назначения – проходимость не спасла, на русских дорогах вязли даже танки. Судя по всему, связисты – к задней части машины крепилась катушка с телефонным проводом, на номерном знаке буквы VH – принадлежность к вермахту. Связистам не повезло: задние колёса утонули основательно, положение усугублял задний привод – колёса вращались в холостую и машина стояла на месте. Водитель в мышиной форме яростно газовал, ещё четверо толкали сзади, раскачивали машину. В адрес слепого Отто, видимо водителя, источались грязные ругательства. Связисты были вооружены автоматами, к ремням крепилась вся положенная амуниция. Люди вспотели, расстегнули френчи, автоматы болтались сзади. Выражаться в адрес российских дорог становилось в вермахте доброй традицией.

«Как я их понимаю», – подумал Глеб.

Военнослужащие сделали передышку, потом перебрались к переднему бамперу, стали толкать в другую сторону, водитель, соответственно, переключил передачу. Ничего не изменилось: машина буксовала, изрыгая смрадную двуокись; тряслись борта, собранные из усиленных жестяных листов.

– Отто, прекращай!.. Хватит! – прокаркал ефрейтор.

Связисты стали совещаться, потянулся голубоватый табачный дымок. Шубин затаил дыхание, вытянул шею – группа находилась где-то рядом, зарылась в дары осеннего леса и не подавала признаков жизни. Силы примерно равные, но атаковать глупо и какой резон? – будут потери, неоправданные, бессмысленные. Воспользоваться машиной все равно не удастся она в ухабе. Товарищи озадаченно молчали, понимая, что положение сложилось глупое: вперёд нельзя; назад, с целью обойти, тоже нельзя; выйти бесшумно не удастся – немцы насторожатся, станут палить, а где-то сзади цепь солдат.

Связисты проявили творческое мышление: один убрался за обочину, притащил обломок осинового ствола, стал устанавливать под углом в яму, уперев тонкий конец в колесо – такое могло сработать. Ещё двое подтащили аналогичный огрызок, сунули под второе колесо. Худощавый обер-гренадер орудовал сапёрной лопаткой, удлинял ухаб, чтобы у машины вышел разбег.

На юго-востоке гремела канонада – к ней давно привыкли. И вдруг зарокотало в другой стороне, примерно на северо-востоке. Канонада была ожесточённой, разрывы следовали один за другим – не близко, судя по громкости, километрах в пятнадцати, к тому же чаща леса частично гасила звуки. На северо-востоке что-то происходило: разрывы учащались, превратились в равномерный фон. Шубин невольно заинтересовался: канонада не смолкала. Немцы тоже забеспокоились, стали прислушиваться. Глеб прозрел: а ведь это именно то, во имя чего группа терпит тяготы и лишения. Немецкая колонна, спешащая отрезать дорогу дивизии, попала под артиллерийский огонь! Значит полковник Моисеевский успел подтянуть свои орудия – немцев не пустили, встретили достойно.

Шубин закрыл глаза, слушал – просто песня Второй концерт Рахманинова. Канонада продолжалась довольно долго, но все, кончено, ввиду нехватки боеприпасов. Немцы обеспокоены, переговаривались пожимали плечами. Как некстати хрустнула ветка – Шубин чуть не задохнулся от возмущения – какого дьявола? Кому тут не лежится? Хрустнула явственно, метрах в пяти, там, кажется, Кошкин. Немцы сняли автоматы, сделали серьёзные лица – глухотой они не страдали. Приземистый солдат, с лоснящейся, прыщавой физиономией передернул затвор, двигатель в эту минуту был выключен – канонада не мешала улавливать звуки в непосредственной близости.

Завершились стрельбы в районе Неклюдова, как по заказу стало тихо. Тишина была хрупкой, какой-то противоестественной.

Шубин мысленно выражался: «Надо же так опростоволоситься! Найдет виновного – кругами заставит бегать по лесу!». Он тихо подтащил к себе автомат, обхватил пальцами диск: стрелять нельзя, но при первых же признаках, что немцы собираются открыть огонь, их следует упредить.

Связисты прислушивались, бегали глаза, потом стали тихо переговариваться. «Белку испугались!», – фыркнул сидящий за рулём шофёр. Люди расслабились заговорили, но обладатель рябой физиономии сохранял настороженность – он поднял автомат, собрался выстрелить, но товарищ отговорил: «В лесу наши солдаты, Гельмут, – сказал он. – Они пока далеко, но скоро будут здесь. Не надо стрелять, а то возникнут проблемы».

Теперь и Шубин понял в чём дело: в лесу действительно были немцы, те самые с грузовика, они двигались развёрнутой цепью, особо не спешили – до них было метров триста. Донёсся слабый крик – унтер призвал не скапливаться, растянуться и держать интервал. Вспотела спина – как это мило, чёрт возьми! Впереди немцы, сзади немцы будут здесь через три минуты. Самообладания ворох, а куда его засунуть? Откроешь огонь – будут действительно проблемы и не только у немцев.

Гельмут вкрадчивой походкой двинулся через дорогу, он держал МР-40 у бедра, палец нервно поглаживал спусковой крючок. Прыщавая физиономия была совсем рядом – можно поразить метким плевком. Немец осмотрелся, пытливый взгляд скользил от дерева к дереву, задерживался на скоплениях шиповника. Разведчики молчали. Немец расслабился, сплюнул под ноги, забросил автомат за спину и вразвалку двинулся к своим товарищам. Те шутили: «Выполнил боевую задачу, Гельмут?».

Шум за спиной становился явственнее, ломались ветки под ногами солдат, продолжал покрикивать неугомонный унтер. «Наших подождём, навалятся и вытолкнут», – предложил водитель.

«Не дай бог!», – подумал Шубин.

Но идея не прошла – не для того подкладывали под колёса сухие стволы. Четверо навалились на капот, водитель включил заднюю передачу, снова взревел двигатель, наперебой ругались люди, костеря российские дороги. Машина раскачивалась, ревели натруженные глотки, не пропал их скорбный труд – машина пулей вылетела из ухаба и теперь уже передние колёса утонули в той же яме. Немцы возмущённо загалдели, снова сказка про белого бычка. На этот раз всё кончилось благополучно: ведущий колёса вытащили «Кюбельваген» из злосчастной ямы. Кто-то заулюлюкал, водитель объехал опасное место и вся камарилья загрузилась салон. Ждать пехоту не стали, машина связи покатила в восточном направлении, скрылась за деревьями.

До цепочки солдат оставалось метров сто пятьдесят. Унтер кричал: чтобы меньше болтали и внимательно смотрели по сторонам, в этих чёртовых лесах не только белки с бурундуками, здесь и нечистая сила водится.

«Сам ты – нечистая сила», – подумал Шубин.

Он привстал, подогнув колено, осмотрелся: где все? – никого не видно, только каша из обломков веток прелой листвы и вереницы бугорков. Они вообще здесь?

– Ау, вы где?

– Замаскировались… – сдавленно шепнул Кошкин.

Засмеялся Шлыков. Стали вырастать фигуры в надвинутых на головы капюшонах. Лица сосредоточенные, до предела чумазые. Герасимов выплёвывал землю – наелся. Не время учинять разбирательства на какую-то старуху случилась проруха.

– Прошу простить великодушно… – процедил Глеб. – Понимаю, что вам тут хорошо и удобно… Может всё же пробежимся, пока не подошли немцы?

Они неслись как горные газели, благо направление дороги совпадало с планами. Крупные неприятности остались позади, а когда остановились, чтобы перевести дух, вновь услышали крики – снова немцы шли по лесу. Это становилось наваждением, может другие немцы? Кружилась голова, терялось чувство ориентации.

– Ничего не понимаю, товарищ лейтенант, – бормотал Герасимов. – То ли слуховая галлюцинация, то ли нас опять окружают…

– Туда! – кивнул Шубин на овраг, венчаемый облетевшим кустарником. – Попробуем немного срезать.

Откуда им знать, что просёлок в лесу петлял змеёй, не подчиняясь элементарной логике. Задумка срезать завершилась оригинально. Дребезжание изношенного двигателя услышали, как только пробились через орешник. Снова дорога под носом и вскоре выяснилось, что та же самая. Из-за поворота выбрался знакомой «Кюбельваген», набитый связистами. Теперь водитель не спешил, вёл машину осторожно, рытвин хватало, но ямы, способные доставить проблемы, больше не встречались.

Разведчики попятились обратно в кустарник, застыли за ворохом листвы – лещина ещё не облетела. Как же надоел этот «Кюбельваген»: машина подходила, из нее доносились голоса.

– Товарищ лейтенант, это знак… – прошептал побледневший Герасимов. – Не просто так же они нам нервы мотают…

– Приготовить глушители, стрелять прицельно, в головы. Хоть какой-то шанс вырваться из этого заколдованного леса.

В голове, как и в природе, полная каша, злость, нетерпение. Машина ползла мимо, водитель сбросил скорость, гадая с какой стороны объехать рытвину. В этом парне было что-то от «буриданова осла», он направил машину к орешнику – явная ошибка. Затряслись ветки, толпой повалили лешие, стреляли двое: Шлыков и Герасимов. Дёрнулись головы у сидящих на правом борту, мозгами забрызгало ещё живых товарищей, остальные заорали. Водитель резко выжил газ, 16-ти дюймовое колесо ухнуло в ухаб и сорваться с места уже не вышло. Кошкин запрыгнул на подножку, вонзил нож в ключицу тому, что сидел посередине – им оказался рябой военнослужащий: солдата выгнуло как коромысло, он откинул голову, свалилась пилотка, из раны ударил фонтан. Сидящий слева – худощавый с водянистыми глазами, ногой распахнул дверь, вывалился на землю, но по дороге потерял автомат, катался в грязи. Шубин вырвался вперед, оббежал вокруг капота, пнул его по голове, что бы повременил с подъёмом. Водителя пронзила столбовая болезнь – руки судорожно вцепились в руль, он в ужасе смотрел как его атакует страшное чучело в развивающихся лохмотьях. Самое смешное, что машина продолжала ехать, водитель заорал, когда чудовище схватило его за шиворот и с силой выдернуло из-за руля. Распахнулась дверь, ударила по бедру, руки вцепились в руль, словно уже окоченели – оторвать их было невозможно. Глеб надрывался, обливался слюной, хрипел какие-то непристойности, иссякло терпение: он начал бить кулаком в висок. У водителя дёргалась голова, он потерял сознание, разжались руки – безжизненное тело стало падать на дорогу. Навалился освободившийся, стал наносить удары ножом в верхнюю часть груди. Оживился худощавый с водянистыми глазами, ему надоело барахтаться в грязи, он принял низкий старт и бросился вперёд по ходу движения машины. Почему именно туда? – загадка. Глеб пустился за ним, выбросил ногу, проводя подножку – связист не устоял, ноги переплелись, он потерял равновесие и упал на дорогу, под колёса, ползущего «Кюбельвагена». В первые мгновения он ещё пытался выбраться, охваченный ужасом, горло завязалась узлом, связиста затянуло под машину. Колесо проехало по ноге, тело беззвучно извивалось, машина встала, запутавшись в препятствии, потом дёрнулась, одолев преграду, отправилась дальше. У раздавленного парня закрылись глаза, он вздрагивал, плавая в луже крови.

Управлять машиной было некому. Дорога свернула, «Кюбельваген» продолжал движение прямо, нырнул в кювет.

– Мужики, ловите машину! – ахнул Шлыков.

Надрывно засмеялся Кошкин, прыжками догнал сбежавший автомобиль, прыгнул за руль. Машина задним ходом выбралась на дорогу. Работали оперативно: вытащили из салона окровавленные тела, бросили на обочине. Идея воспользоваться транспортом была не самой подходящей. Шубин трезво оценил все слабые места, но всё же пошёл на этот шаг. Ноги заплетались от усталости силы кончились, а противник наседал – облава была где то рядом.

Салон был залит кровью, но это никого не волновало. Разведчики рассаживались, откинули натруженные спины, всем стало безразлично, что машина под названием «Кюбельваген» не только удобство, но и источник повышенной опасности. Продолжалось игра на натянутых нервах. Дорога петляла, ориентировались по солнцу, спрятавшемуся за деревьями. Бескрайний лес простирался на восток, отдельные участки дороги были вполне приемлемы, удавалось разогнаться, но чаще ползли, боролись с ухабами.

– Твою то мать!.. – чертыхался на заднем сидении Шлыков. – Ползём, как раздавленная гусеница… Пешком и то быстрее. Да что за дороги в этой стране?

– Не сгущай краски, Пётр Анисимович! – огрызнулся Глеб, он напряжённо всматривался в обведённое трещинами стекло. – Говоришь как немец и даже не замечаешь. Мы живём в замечательной стране, просто время сейчас не самое подходящее. Да и отдельные недостатки никто не отменял.

– Знаю я, что мы живём в лучшей стране! – ворчал Шлыков. – Куда ни кинь – всё вокруг замечательно: образование, медицина… Дети вон радуются, в пионерские лагеря ездят, но дороги, мать их душу!..

– А у вас, товарищ лейтенант, явно присутствует авантюрная жилка, – похвалил Кошкин. – С вами не заскучаешь. Поймите правильно: я это только приветствую.

– Привык заплывать за буйки и стоять под стрелой, – сухо засмеялся Шубин. – Оружие приготовьте на всякий случай, кажется лес кончается.

Мало того, ещё и дождик собирался. Оглянуться не успели, как пропало солнце, небо заволокли кудлатые тучи и накинулся сильный ветер. Он стрясал с деревьев последнюю листву, утробно гудел в кронах. Погода рано или поздно должна была испортится, но так не хотелось, чтобы это произошло сегодня. Отдельные капли уже проникали через кроны, стучали по головам, дорога сделалась глаже, шла под уклон. За дальними деревьями маячил просвет, Глеб переключил передачу, машина бодро побежала.

– Ну все, теперь спокойно доедем, – как-то с сомнением заверил Кошкин.

– Сплюнь!.. – проворчал Герасимов. – Нам бы хоть беспокойно доехать…

На выезде из леса Шубин сделал остановку, заглушил мотор. Люди притихли, всматривались в полумглу – как же быстро всё изменилось – ощущение позднего вечера, хотя на часах половина пятого. Небо потемнело, сыпал мелкий, но плотную дождь – час такого ненастья и дорога превратится в кисель. Впереди было пусто, полкилометра открытого пространства, а где-то дальше свои, хотя кто определённо скажет?..

Канонада прекратилась, за спиной было тихо, но преследовало смутное беспокойство. Глеб тревожно ёрзал, не мог найти подходящую позу.

– Поехали что ли, товарищ лейтенант… – не уверенно сказал Кошкин. – Ерунда осталась… Проскочим открытый участок. А в лесу машину бросим, а то свои же постреляют, когда мы на немецком драндулете к ним завалимся.

Шубин колебался, поглаживал шишку рычага, что-то не давало перевести её в требуемое положение, рука немела.

– С Богом, товарищ лейтенант! – вздохнул Шлыков. – Прорвёмся!.. Сами посудите: пешком побежим через поле – ещё хуже будет. Во-первых, устанем…

– Ладно, заткнись, Пётр Анисимович, – сказал Шубин и покосился на помрачневшего Герасимова, тот выглядел непривычно задумчивым даже каким-то грустным: – Всё в порядке боец?

– Всё отлично, товарищ лейтенант! – разведчик вздрогнул, лицо озарилось преувеличенно бодрой улыбкой. – Поехали!.. Представим на минутку, что Бог существует, а дождь – ерунда, и не такое видали…

В одном эти люди были правы: тащиться пешком тоже не выход. Места для разгона было больше, чем достаточно, в низине дорога оказалась ровной. Немецкая машина разогналась до восьмидесяти километров в час, колючие капли стучали как иглы, вызывая болезненные ощущения, пелена стояла перед глазами – дорога просматривалась лишь метров на пятьдесят.

Дай мне лес прятался за серой пеленой, дорога и загнулась, машину стало бросать. Свистел свирепый ветер. Герасимов ахнув, схватился за голову – сорвало пилотку. Снова прямо, машина неслась, набирая скорость, это было очень рискованно – малейшее препятствие на пути и все покатятся, но выдержка отказала, чувствовала голова.

Автоматная очередь ударила справа – пули вспахали землю перед колёсами. «Пригнуться!», – ахнул Шубин и сполз под сидение.

Едва заметной тропой в зарослях тальника, красноармеец вывел разведчиков к околице, уверил, что дальше они не заблудятся, штаб расположился в сельсовете и поспешил вернуться на пост. Деревня была сравнительно крупная, население по-видимому, отсутствовало – все кто был в своём уме поспешили эвакуироваться. По широкой улице сновали сумрачные тени, во дворе стонали раненые, бился в бреду боец, протяжно звал маму. За спиной остался мост через уже знакомую «переплюйку», колхозные амбары, силосная и водонапорная башни.

На мосту возились со взрывчаткой сапёры. В деревне разрушений не было – немцы ещё не подошли. У избушки сельсовета стояли полуторки с красными крестами, раненые стонали практически везде: окрестных домах, на другой стороне дороги, плакала девушка в грязном халате медсестры – тоже растеряла все силы. Во дворе курили красноармейцы, на встречу в направлении реки протащился взвод солдат, шли грустно, тяжело дышали, кто-то надрывно кашлял. У сельсовета стояли тягач с орудиями – остатки былой роскоши. К усталым разведчикам подходили красноармейцы: здоровались; удивлялись, что они ещё живы. В сельсовете работала рация, что-то бубнил телефонист, пытаясь связаться с соседним подразделением.

Тесную комнатушку озарял свет переноски, подключённой к автомобильному генератору. Над мятой картой склонился полковой комиссар Бубенцов Василий Игоревич – мужчина в принципе не вредный, с чувством юмора, не имеющий привычки перегибать палку, что в среде политработников было явлением нечастым. Грузный когда-то, мужчина поднял голову: кожа на лице сморщилась, под глазами чернели круги и вдруг оно озарилось, расцвело. Полковой комиссар тяжело поднялся, протянул руку:

– Ну наконец-то!.. Хоть одна приятная новость – вернулись наши глаза, уши, а также очень длинные руки. Не поверишь, Шубин, чертовски рад тебя видеть! Молодец, что вышел, не остался у фашистов в тылу! Садись, лейтенант, вот и табуретка тебя дождалась.

– Честно говоря, я бы лучше прилёг, товарищ полковой комиссар, – пошутил Глеб. – Ноги не держат и голова до сих пор кружится…

– Приляжешь, обещаю, даже поспишь со своими бойцами несколько часов. Поговорим, получишь задачу и давай на боковую, у нас замечательный сеновал, там точно не замёрзнешь.

– Я уже в курсе, товарищ полковой комиссар. Где все, Василий Игоревич? Вадим в этом штабе?

– Нет никого, лейтенант… – сообщил Бубенцов удручающую новость. – Майор Лисовский погиб…

– Как погиб?.. – попишу Шубин.

– Ну как обычно погибают… – развёл руками комиссар. – Долго ли на этой войне?.. Днём это было, ты уже на задание убыл со своими хлопцами. Полк отступал, Виктор Леонидович метался на газике между батальонами, ну и подхватил шальную мину. Не повезло человеку. При этом водитель остался жив, даже царапины не получил и капитан Сырцов отделался легкой контузией. Потом, впрочем, и Сырцов погиб – подставился под пулю немецкого снайпера. М-да, тяжеловатый выдался день, лейтенант. Немцы на хвосте висели, теснили нас как обычно, но фланговых прорывов не устраивали, так что пространство для манёвра у нас есть. Можешь поздравить, временно принял командование полком, больше некому – весь штаб погиб – остались только я, да два капитана Мохов и Войтенко. Погибли майор Кудрявцев, майор Бессмертных – видишь, какое дело, даже бессмертные умирают, – неловко пошутил полковой комиссар. – Скоро и мы с тобой погибнем. Давай уж смотреть правде в глаза – невозможно выжить в этом безумии, если ты представитель комсостава и достойно выполняешь свои обязанности. Дело не в том, что мы умрём, лейтенант, страшно если смерть наша будет бессмысленной. Ладно, это лирика… Доложи о проделанной работе!

Рапорт занял несколько минут. Бубенцов вдумчиво кивал, даже улыбнулся, когда речь зашла об угнанном немецком танке.

– Рисковый, ты парень, нарвёшься когда-нибудь. Ладно, всё хорошо – что хорошо кончается. А со своим заданием ты справился блестяще! Если выживем обязательно будешь представлен к награде. Полученные от тебя сведения мгновенно улетели в штаб дивизии и комдив выдвинул свой артиллерийский резерв. Времени оставалось в самую тютельку, неслись на всех парах. Артиллерийский полк, пара зенитных батарей, всё, что наскребли, встали у реки, замаскировали на скорую руку. Немцы к 17:00 подошли, как ты и пророчил. Они в долину спустились – примерно сорок танков, в узкое горлышко между речкой и лесом. Тут их и накрыли наши Боги войны. Кто видел: говорили, что эта песня была – машин десять подбили сразу, горели как цистерны с бензином. Разворачиваться стали, да куда там – проезд узкий, несколько машин к реке рванули на брод понадеялись, да там обрыв оказался высокий – застряли, их потом показательно расстреляли. Несколько танков к лесу поддались, а на опушки такой огненный ад поджидал… В общем, с десяток танков только вырвались, половина из них получила повреждения – с такими силами фрицы уже не могли обойти дивизию и зажать ее в тиски – провалились их планы. Это, как ни крути, твоя заслуга, лейтенант! Одна беда – увлеклись артиллеристы, весь боекомплект извели, до последнего снаряда. А когда стали увозить орудия, немцы из дальнего леса давай со всей дури палить. В общем потеряли половину орудий, выбило почти все расчеты, зато теперь можно отступать спокойно, – серое лицо полкового комиссара перекосила гримаса иронии. – Весь день арьергарды бьются насмерть, пятимся как раки. Немцы наседают, мотоциклетные разъезды шныряют по просёлкам, ведут обстрелы, минами несколько раз накрывало позиции, потом отстали, но всё равно они где-то здесь, не могут не быть. Мы в Краснуху полтора часа назад вошли, весь полк в деревне – все кто выжил. Растянули фланги по околицам, но сам понимаешь – не выход, в полку осталось около трёхсот боеспособных бойцов, из них, считай: половина с легкими ранениями, около сотни тяжелораненых. Кончаются лекарства, перевязочные материалы и в медсанчасти тяжелые времена: врачей почти нет, с десяток медсестёр. Боеприпасы у личного состава кончаются. В наличии несколько полуторок, четыре орудия, ни одного танка, зато целая куча гужевых повозок. Где соседи мы уже не знаем, но на фланге тихо, связи с командованием нет. Есть только приказ, полученный позавчера: отходить на северо-восток, к Вязьме, насколько известно, никто приказ не отменял. Наш полк формально ещё существует, но фактически – что такое три сотни солдат? – на три атаки в условиях наступления.

– И часто у нас случаются – условия наступления? – осторожно спросил Глеб.

Полковой комиссар хрипло засмеялся:

– Ты прав… Впрочем, изредка переходим в контратаки, когда другого выхода нет. Одно радует – бойцы дико устали, растеряны, не могут понять, что происходит, но от политруков не было ни одного доклада о случаях паникёрства, желания сбежать в лес или сдаться в плен. Все бойцы готовы стоять до последнего за нашу родину… Вот только: кому они на хрен нужны в мёртвом виде? И как от мертвецов добиваться выполнения поставленной задачи – ума не приложу. Знаешь, мы бы и дальше отступали, всю ночь бы шли, но люди предельно измотаны, нужна хоть какая-то передышка.

– Нас немцы не прихлопнут в этой деревне, товарищ полковой комиссар?

– Не думаю… По крайней мере ночью они вряд ли пойдут. Пришлось привлечь ребят из твоего взвода, старшим в твоё отсутствие остался, кажется, сержант Уфимцев – они уже вернулись. Немцы встали в трёх верстах от деревни, разбивают полевой лагерь, их силы тоже растянуты – остерегаются идти вперёд, ждут подхода резервных подразделений. Ночью они точно ничего не предпримут, потому что в темноте не видно ни зги – до утра можно спать спокойно. Не воюют немцы ночью – отдых у них по расписанию. Они и днём справляются со своими задачами, но я этого тебе не говорил, – врио комполка немного смутился.

– Но мы же не собираемся занимать оборону в этом районе?

– Ты догадлив, лейтенант… Обороняться здесь глупо – положим остатки полка, да и не было у нас такого приказа. Командование выводит боеспособные части к Вязьме. Там, в районе Горного и Мелихова, и будет формироваться мощный оборонительный кулак…

«Если ещё не поздно», – подумал Шубин.

– … К рассвету полк должен уйти, – развивал тему Бубенцов. – Пойдём двумя полевыми дорогами в направлении на Отрадное. Главное: вывезти раненых, сберечь основной состав и всю оставшуюся технику. В бой вступать бессмысленно: боеприпасов нет. Горючка же есть – мне доложили, что в баках бензина километров на шестьдесят, это лучше чем ничего. Бензин распределили равномерно между транспортными средствами. Полк нельзя подставлять под удар, он должен уйти как можно дальше. Выступаем в пять утра, перед рассветом. Твоя задача, лейтенант… – Бубенцов немного помялся. – Впрочем, ты уже догадался: обеспечить со своими людьми беспрепятственный отход полка. Только не думай, что мы решили пожертвовать твоим взводом – это не так! Выполнишь задачу и догонишь!..

– Я об этом даже не думал, товарищ полковой комиссар, – оборвалось что-то в груди.

– Вот и отлично!.. Мы уйдём, за нами с рассветом потянутся немцы и пустятся в погоню, а это, сам понимаешь, чревато полным разгромом. Ты должен их остановить, сбить с толку, отвлечь внимание, короче: задержать так, чтобы они быстро не опомнились. Дорог здесь мало, немцы будут использовать те же грунтовки, что и мы. Сколько людей у тебя во взводе?

– С утра было двадцать пять… Я ещё не в курсе, мы только вернулись.

– Думаю количество не изменилось, – крякнул Бубенцов. – Майор Лисовский ещё при жизни отдал приказ: держать твой взвод в резерве. С сержантом Уфимцевым ходили трое, они же и вернулись. Подготовь людей, получите полный боекомплект и даже больше – всё что сможем наскрести. Не мрачней, лейтенант, с этой задачей справитесь только вы, разведчики – простая пехота нам не поможет. Прояви фантазию, воображение, военную хитрость в конце концов. Для этого встаньте на пару часов раньше, обследуйте деревню, подступы к ней, моменте места, где можно занять выгодные позиции, получите два ручных пулемёта с запасными дисками.

– Вы сказали, что сапёры минируют мост?

– Да, это так…

– Пока не надо взрывать.

– Хорошо, я понял тебя, – Бубенцов озадаченно почесал загривок. – Если нужна взрывчатка со всеми проводами и взрывателями – поговори с сапёрами, они не будут жадничать. Нужны противотанковые или противопехотные мины – не стесняйся, спрашивай. Обрати внимание, что колхозные постройки, всякие овины, амбары, тому подобное, расположены между деревней и мостом, возможно их используешь. Рацию не бери – лишняя тяжесть, вы должны быть быстрыми и юркими. Сечёшь? В общем, не хочу вмешиваться в твою кухню, ты человек опытный, сам реши как задержать немцев на часок-другой. Подрыв моста это неплохо, но явление временное, учитывая глубину этой речки – танки и пехота перейдут её вброд, потеряв на этом четверть часа. Так что давай, распоряжайся отпущенным временем! – Бубенцов вскинул руку с часами. – Обратитесь к поварам, вас покормят кашей. Три-четыре часа на сон, надеюсь хватит?

– Хватит, товарищ полковой комиссар, – вымученно улыбнулся Глеб. – Не до сна нам теперь. После войны как говорят, отоспимся.

– Да уж… – крякнул Бубенцов. – После войны будем спать так, что ни одна сволочь не разбудит. Действуй, лейтенант! Удачи тебе и твоим воинам! А если что случится, уж не поминай лихом, добро?

Оба держались неплохо: Шубин не подавал вида, как ему тяжело на душе; а Бубенцов, что говорит с уже практически мёртвым человеком.

К восьми утра, едва рассвело, новый день начинался неохотно, кое-как. Там, где предположительно вставало солнце, скопились чёрные тучи, дружными колоннами двигаясь на запад, видимость была отвратительной – неудивительно, что противник в таких условиях не спешил начинать войну. Немцев можно понять, они все равно выиграли: почему бы не выспаться?

Полк ушёл из района, бросив всё ненужное, включая повреждённую полуторку, пробитую осколками полевую кухню и орудие 45-го калибра с неисправным замком. Пехотинцы уходили пешком, уцелевшие грузовики увезли раненых. Тех, кому не досталось место в автотранспорте – разместили в повозках, запряженных колхозными лошадьми. Вместе с военными ушло человек пятьдесят гражданских: жители деревни не успевшие эвакуироваться раньше. Отказаться от этого балласта Бубенцов не мог, хотя можно представить, как матерно выражался в душе.

Красноармеец Лимясов – молодой, молчаливый паренёк, работавший до войны водителем на элеваторе, вертел баранку затрапезного ГАЗика и зевал, выворачивая из суставов челюсть – тоже хотелось спать. Четыре часа на сон после вчерашнего – форменное надувательство. Порой Глеб забывал, что за рулём не Шлыков, а Лимясов – дважды назвал его Петром Анисимовичем, потом смущенно отворачивался, гнал метлой воспоминания. Лимясов не поправлял, только вздыхал.

Деревня вымерла. С ночи несколько раз порывался дождь, но что-то в этом плане не срасталось, в небесных сферах – прекращался, едва начавшись, поэтому к рассвету особого месива не было. Мощные колёса уверено боролись с грязью – последний легковой внедорожник в полку Бубенцов как от сердца отрывал, но всё же расстался с ним, выслушав резонно лейтенанта: «Хорошо, Шубин, забирай! Прекрасно понимаю, что назад не вернёшь, так хоть используй с максимальной пользой. Ну всё, счастливо оставаться!.. Я тебе не священник – благословлять не буду, но всё равно – удачи тебе и твоим людям!».

Вдоль дороги, обросшей ржавыми лопухами, стояли небогатые избы колхозников, проплывали оградки, сбитые из обломков, непригодных для государственных нужд. Это пространство, между сельсоветом и мостом, за последние два часа, люди Шубина досконально обследовали, блуждали с фонарями, доставали всё необходимое. На сержант Уфимцева можно было положиться – этого парня Шубин ценил и, когда требовалось, оставлял за себя. Герасимов пошучивал: «Не боитесь, что однажды наш сержант захватит власть, поднимет пиратский флаг и сделает вид, что так и было».

Впереди показалась лужа – целое водохранилище для купания деревенских уток, гусей и малолетних ребятишек. Лимясов заблаговременно притормозил, отправил ГАЗик в кювет, стал объезжать созданный природой пруд: вода в этой луже не пересыхала и проверять её на глубину как-то не стоило. Шубин обернулся: отдалилась избушка сельсовета, поползли вереницы плодовых деревьев, частично сохранивших багровую листву – деревня превратилась в призрак. Дорогу молча перебежала собака с поджатым хвостом, забилась под забор, собаки сегодня не лаяли, мяукнула кошка под оградой, блеснули в полумраке зеленые глаза.

«Остаешься за смотрящую», – подумал Глеб.

На заднем сиденье, в обнимку с автоматами, сидели закутанные в маскировочные халаты Лёха Кошкин и красноармеец Шперлинг – обладатель поджарого туловища и непропорционально крупной головы. Обычно говорливые, сегодня они молчали, выжидающе поглядывали на командира.

Шубин плохо знал своих бойцов – текучка была страшная и представление, что в разведке люди живут лучше и дольше, практически не срабатывало. Но в разведке жили интереснее – с этим никто не спорил.

– Молчите, товарищи?.. – на всякий случай поинтересовался Глеб.

Полтора часа назад, в свете фонарей, под скрип перегруженных телег, покидающих деревню, он выстроил личный состав и довёл до каждого предстоящую задачу, дал время вдуматься, потом добавил: что умирать не обязательно, тут каждый решает сам, но вряд ли это ремарка кого-то успокоила. Потом кто-то жадно дымил, кто-то сокрушался, что не написал письмо матери – теперь-то как? Отказников не было, он прекрасно понимал, что люди будут стоять до конца.

– Молчим, товарищ лейтенант… – ломким голосом сообщил что Шперлинг. – А надо что-то говорить?

– Слушай, Шперлинг, – вспомнил Глеб. – Всё время забываю тебя спросить: ты кто по национальности? – на еврея не тянешь, немец из тебя тоже какой-то неубедительный…

– Русский я, товарищ лейтенант, – Шперлинг покосился на оскалившегося Кошкина.

– А подумать?

– А нечего тут думать – с Вологды мы, – произношение бойца было действительно немного окающим. – Испокон веков наши предки там жили… Царица была такая – Екатерина, вот при ней Шперлинги под Вологдой и поселились. Дед был Николай Васильевич Шперлинг, вольным крестьянином трудился. Отец, Василий Николаевич – мастер на железной дороге. Ну и я, соответственно, Василий Васильевич.

– Как всё сложно у тебя… – поцокал языком Кошкин.

– Ничего сложного, – буркнув Шперлинг. – Наливай, да пей!.. Эй, Лимясов, дурья башка, ты чего так разогнался?

Водитель явно передавил акселератор: машина прыгала по кочкам, грязь летела из под колёс.

Жилые дома закончились, теперь тянулись: колхозными постройки; овины; свинарники; площадки для просушки и хранения сена; силосная башня, сбитая из горбыля; справа барачное здание ремонтной мастерской; прямо по курсу, на уровне моста, здоровый колхозный амбар, дощатое вместительное строение, высотой с двухэтажный дом, имеющее ворота на торцах, и островерхую крышу. Амбар окружали горы мусора, штабеля досок. В сером воздухе перемещались силуэты людей в маскировочных халатах, что-то позвякивало: на амбаре, работало отделение младшего сержанта Кочергина – каждый знал свое место.

– Как у них всё серьёзно, – хмыкнул Кошкин.

Пространство насыщал исконно русский запах – навоз, гнильца, прелая трава. В деревне не осталось никакой живности – давно порубили на мясо, отдали солдатам, только беглый петух пробежал и спрятался. Но запахи остались и вытравить их могло только время.

ГАЗик объехал амбар, вырулил к западному торцу, ворота в этой части были приоткрыты, створки, сорванные с петель, упирались краями в землю, валялись обломки телеги, ржавые баки, снятая с колёсных рессор железнодорожная цистерна для хранения воды. Дорога огибала мусорный пустырь и тянулась к мосту, проезжая часть в этом месте сравнительно сохранилось, но перед мостом опять простиралась гигантская лужа, которую Лимясов предусмотрительно обогнул. У моста произрастал тальник, берег был изрезан, вздымался волнами, к мосту примыкало развалившаяся ферма.

Люди сидели в укрытиях. На углу фермы проявилась рослая фигура сержанта Уфимцева и быстро ушла в тень. Слева от моста находился опасный участок, берега сглаживались, русло представляло сплошную мель, которую можно было пройти не замочив бедра. Вода журчала на перекатах, намывала глину, все водное пространство загромождала гнилая растительность. Насколько удалось выяснить: на двухкилометровом отрезке, это был единственный подобный участок, в других местах все выглядело иначе. Форсирование водной преграды там было возможно, но сопрягалась с трудностями.

Слева от моста разведчики вырыли углубление в грунте, натаскали камней, из которых соорудили брустверы и хорошо замаскировались – эти позиции тоже помалкивали. Мостовая переправа была основательной: имела две массивные опоры в воде, её строили в давние времена, когда под мостом текла полноводная река; пролет изгибался коромыслом, перила на нем не ставили – явное излишество. Под колёсами стучали брёвна наката – тяжёлый танк переправа не осилит, но всё остальное – без проблем.

Лимясов по приказу остановил машину на изгибе коромысла, люди стали осматриваться: мост заминировали её полковые саперы и, с явным неудовольствием, передали бразды правления людям Шубина. Погода резко сменилась: похолодало; дул порывистый ветер, гнал волну, трепал заросли тальника и камыша на западном берегу. Противник ещё не подтянулся – о его приближении дали бы знать. Воздух насыщала сильная влажность, но облака начинали светлеть, кое-где разбегались, обнажая обрывки голубого неба, возможно предстоял не самый ненастный день.

Дорога пересекала мост, убегала в заросли ивняка, местность была открытой, видимость портил только кустарник. На севере лес упирался в реку – именно там вчера вечером разведчики вышли в своё расположение, с обратной стороны он отступал, вытянулся клином. Дожди сыграли злую шутку: в сухую погоду движение войск сопровождается пылью, видимой на многие километры, сейчас о такой подсказке оставалось только мечтать. Но это ещё не самое страшное…

– Вперёд Лимясов! – скомандовал Глеб. – Перебираемся на ту сторону и по дороге…

– Уверены, товарищ лейтенант? – уточнил Лимясов. – Там немцы, нет?

– Там немцы согласился Глеб. – Плавненько съезжай и малой рысью, с Божьей помощью вперёд. Всем приготовить оружие, не высовываться.

Чувство опасности скребло и щекотало. Колдобистая дорога петляла по тальнику, заросли отступили, потом вдруг резко сомкнулись, оставив лишь узкий проезд. В груди пощипывало, мост отдалялся, уже скрылся за дебрями ивняка, проехали метров триста, четыреста, пятьсот… Фигура в защитном комбинезоне выросла на дороге, стала сигнализировать, огонь не открыли – свои, но до инфаркта в подобных ситуациях совсем недолго.

Субъект с автоматом на груди засеменил наперерез, превратился в ефрейтора Седых, возглавлявшего передовой дозор. Ефрейтор отдувался, глаза возбуждённо поблёскивали, с обочины поднялись и ещё двое красноармейцы Мжельский и Вершинин, припустили к ГАЗику. Полковая разведка в этот день была вооружена автоматами ППШ, имела запас снаряжённых дисков, гранат, их даже покормили посреди ночи. Полковой повар развёл костёр, наделал ведро каши…

– Товарищ лейтенант, хорошо, что мы вас встретили!… – отдуваясь сообщил Седых. – Впереди немцы, они приближаются. Видите, деревья на южной стороне дороги? – он показал пальцем. – За ними ещё метров сто и будет пустырь… Подошла колонна мотоциклистов, примерно десять или двенадцать машин, среди них офицер, есть радиостанция в коляске. Покатались по пустырю, посмотрели дорогу, которая ведёт в Краснуху и назад, на край пустыря вернулись. Мотоциклисты курили, офицер выходил на связь – ждут подхода главных сил. Но это было пять минут назад, что там сейчас – мы не знаем, – Седых опасливо глянул на дорогу. – Фрицы вооружены до зубов, пулемёт чуть не в каждой люльке, это разведка…

– Подумаешь… Мы тоже разведка, – буркнул Кошкин.

– Хотите заманить их в деревню, товарищ лейтенант? – догадался Седых. – Лицо у вас такое загадочное. Серьёзные у вас планы… Это можно сделать, но очень рискованно…

– А жизнь вообще рискованная штука! – заметил с заднего сиденья Шперлинг.

Оскалились Мжельский с Вершининым – оба рослые, сильные, ворошиловские стрелки на гражданке.

– Попробуем это сделать, товарищи! – объявил Шубин. – Не зря же готовились и планировали: – Седых, бери своих людей и дуй в деревню… В машине вы нам не нужны. Много каши ели – не выдержит этот конь… Не успеете добежать – прячьтесь в кустах, потом добежите. В общем, действуйте по обстановке. Всё, валите отсюда!.. Лимясов, ты помолился?

Дальнейшие действия были просто пропитаны авантюризмом – сильная же вера у советских людей в отечественный автопром. Дорога расширилась, появилось пространство для разворота.

– Всем пригнуться! – скомандовал Шубин: – Лимясов, тебя это тоже касается…

Он согнулся стал шарить по полу – офицерская фуражка была на месте, даже не затопталась – бросил на всякий пожарный случай, всё равно без хозяина: обладатель головного убора, капитан Сырцов погиб вчера, а фуражка осталась висеть на гвоздике у штаба. Шубин натянул его на голову, закрепил ремешком на подбородке, сам пригнулся, сполз с сиденья. Лимясов невозмутимо вел машину, но лицо превратилось в камень, побелели костяшки пальцев.

ГАЗик вылетел на пустое пространство, Лимясов ахнул и сразу же начал разворачиваться. Мотоподразделение не выдвинулось, солдаты выжидали – дистанция сто метров. Тяжёлые, одноглазые мотоциклы с колясками выстроились произвольно – военные занимались своими делами, из колясок торчали пулемётные стволы. Явление советского внедорожника не осталось незамеченным: люди заказывали, прогремела шальная очередь…

– Пригнутся!.. Всем пригнуться! – надрывался Шубин: – Лимясов, не спи – разворачивай колымагу!

– Так я разворачиваю, товарищ лейтенант! – жаловался водитель. – Только она, зараза, ни черта не разворачивается…

Колёса месили грязь, именно здесь, по закону подлости, её образовалось больше всего. Взревел мотор и внедорожник чуть не встал дыбом, совершая задний вираж, тряслись борта орали люди. Кошкин и Шперлинг били длинными очередями и, кажется в кого-то попали: в стане противника продолжалось замешательство и только эти секунды крепко выручили. Лимясов уже направил машину в просвет между тальником. Шубин поднялся, пристроив колено на сиденье, полоснул не целясь. Офицерская фуражка произвела впечатление – немцы подняли неистовый шум, захлопали выстрелы, завелись моторы, мотоциклы по одному, срываясь с места, устремились в погоню. Шубин повалился на сиденье, стащил фуражку – хватит этой театральщины, мотоциклы неслись через пустырь, а ГАЗик уже катил по дороге. Время высчитали плохо и это могло закончиться плачевно, но помог счастливый случай: немцы тоже застряли в грязи – головной мотоцикл увяз по ступицы колёс, зад подбросило, не удержался и упал в грязь сидевший сзади пехотинец. Он не пострадал, но измазался как свинья, барахтался, что-то орал плюясь грязью. Мотоцикл поехал без него, выбрался на сухое, где и попал под огонь ГАЗика: разбилась фара, ахнул и завалился пилот в солидных защитных очках, мотоцикл накренился, колесо коляски оторвалось от земли и пулемётчик не смог справиться с задачей: МГ вырвало из рук.

Заулюлюкал Кошкин, продолжая самозабвенно долбить. Шперлинг потащил его вниз, Алексей опомнился, рухнул на сиденье. Мотоциклисты объезжали пострадавший экипаж, пустились в погоню. Яркие фары слепили глаза, стрелял пулемётчик, но мотоцикл швыряло в стороны – эффективность стрельбы была низкой, впрочем несколько пуль попали в задний бампер, откололи что-то незначительное. Теперь уже не только фуражка гнала фашистов, но и ярость. Шубин кричал, подгонял Лимясова, но тот выкладывался по полной – быстрее просто некуда. ГАЗик швыряло, неловкая движение и можно прокатиться с дороги. У мотоциклистов опять произошла заминка: кажется столкнулись, потеряли скорость, но в следующую секунду опять неслись на пролом.

Трещал пулемёт: несколько пуль попали в машину. Но, голь на выдумки хитра: с верстаков, в заброшенной мастерской, сняли стальные листы сантиметровой толщины, пристроили к спинкам задних сидений, получилось потешная, но броня. Пули пробили щуплый каркас автомобиля, рвали обшивку, плющились о броню, к которой с обратной стороны прилипли Кошкин со Шперлингом – это было больно, как кувалдой по спинам, но зато живы. Кошкин нервно захохотал, схватил Шперлинга за шиворот, прижал к сиденью. Вести огонь уже не могли, Шубин тоже сполз на пол, как-то подзабылось про недосып, усталость, всё прочее, что совершенно не имело значения.

Внедорожник влетел на мост, началась сумасшедшая тряска, отвалилось бревно от наката, покатилось вниз едва не преградив дорогу мотоциклистам – те и не думали останавливаться, возможно имели приказ: провести в деревне разведку. Стрельба оборвалась, видать вообразили, что могут захватить советского командира живым. Из ГАЗика тоже не стреляли, все лежали и молились – не бывает неверующих в подобных ситуациях.

ГАЗ-64, издавая истошные рёв, дребезжа всеми суставами, скатился с наката, пролетел мимо фермы и вырвался на пустырь. Когда он объезжал гигантскую лужу, на гребне «радуги» возникли первые мотоциклы. Пилот пригнулся к рулю – матово отсвечивали защитные очки, снова зачастил пулемет, теперь уже во все стороны. Мысль о засаде видно не возникло: разве способны узколобые русские придумать что-то умное?

ГАЗик обогнул лужу и свернул за цистерну, ободрав о неё борт. Торможение было резким, задних пассажиров придавило оторвавшийся от сидения плитой, с галерки неслась сдавленная ругань, Шубин приподнялся. От лобового стекла осталось только рамка, осколки хрустели под ногами, резали пальцы и, разве что на зубах не скрипели. Лимясов выключил передачу, передёрнул плечами и потрясённо уставился на командира.

– Привыкай, боец, – пробормотал Шубин. – Это ещё цветочки…

Колонна мотоциклистов угодила в западню: все одиннадцать экипажей съехали с моста, половина остановилась, остальные погнались за ГАЗиком с офицером, но маршрут выбрали неудачно: рванулись напрямую, через водохранилище. В самом центре этой ямы была ещё одна: разведчики об этом знали, немцы ещё нет. Познавать пришлось с кровью: головная машина провалилась на полном ходу, пилот потерял управление, вывалился из седла, пулеметчик треснулся челюстью о собственный приклад. Тот, что находился сзади, картинно взмахнул руками, подлетел и снова рухнул на сиденье, сломав себе копчик, он орал как оглашенный, но это вряд ли растопило суровые сердца. За спинами мотоциклистов прогремел мощный взрыв и все смешалось – сапёры не поскупились на заряд тротила, досталось по ушам даже тем, кто лежал в укрытиях. В небо взвился столб огня, полетели обломки пролетных конструкций, взрывная волна смела мотоциклистов, сделавших остановку.

Мостовой переход прекратил существование, русло реки затянуло дымом. Мотоциклисты, загнанные в ловушку, подверглись уничтожающему огню: их косили с двух пулемётов «Дегтярёва», практически в упор. Окровавленные солдаты падали в грязь, мотоциклы по инерции двигались и сталкивались – это было форменное побоище. Загремел пулемёт, установленный в люльке, но пулемётчику не дали разгуляться – пуля пробила каску, хлынула кровь на лицо. Рваные очереди из немецких автоматов потонули в грохоте творений оружейника «Дегтярёва».

Несколько солдат обступили офицера в звании обер-лейтенанта, пытались занять круговую оборону, но падали в грязь один за другим. Обер-лейтенант был в отчаянии, в коляске, вместо пулемёта, находилась рация, дрожала антенна, конструкция радиостанции позволяла осуществлять телефонную связь, значит основные силы находились неподалёку. Офицер спрыгнул с сиденья, сидел на корточках, тянулся к трубке – пуля отбросила его от мотоцикла, трубка повисла едва не касаясь грязи. Побоище продолжалось не больше минуты, дым от взрыва ещё не развёлся, стрельба оборвалась и все почувствовали с какой яростью дует ветер. Он неистовствал порывами, гнал какой-то мусор, остатки растительности, катилась немецкая каска, потерявшая владельца. Кошкин на заднем сиденье уже избавился от стального гнёта, потешался над Шперлингом, которого плита придавила к днищу внедорожника. Красноармеец возился, кряхтел и в этот момент отчаянно напоминал капусту в бочке – ту тоже плющат гнётом.

– Помоги, зараза!.. – кряхтел Шперлинг. – Неужели не поможешь?

– Конечно поможем, Васечка, – хрюкал Кошкин. – Сначала посмеёмся, потом поможем.

– А ну оставить дурацкий смех! – резко оборвал Шубин. – Помогите этому страдальцу. Живо на рубеж!

Он выпрыгнул из ГАЗика, который в сложной ситуации вёл себя крайне недостойно. Не подвела вера советский автопром, обогнул цистерну. Побоище на пустыре уже завершилось: в луже и вокруг валялись, прошитые пулями тела в мышином обмундировании; часть мотоциклов пребывала в перевёрнутом виде, другие стояли на колёсах, но имели жалкий вид; пару машин, с простреленными бензобаками, охватило пламя – потрудился народ на славу, теперь ни один из этих мотоциклов нельзя использовать, хотя зачем их использовать?

С чердака заброшенные фермы спрыгнули красноармейцы Шуйский и Затулин, приняли от младшего сержанта Кочергина перегревшийся ДП, остальные выходили из кустов с довольными минами – не так уж часто на этой войне удается одержать верх.

– Потери есть? – крикнул Глеб.

– Никак нет, товарищ лейтенант! – отозвался сержант Уфимцев. – Откуда потери?.. Эти твари лишь пару раз над головами пальнули. Чем займёмся, товарищ лейтенант?

– Собрать оружие и гранаты. Занять оборону у реки.

– Всем чохом? – уточнил сержант.

– Пока да…

– А что, товарищ лейтенант… Давайте им тут брестскую крепость устроим! – предложил Уфимцев. – У нас почти полноценный взвод, участок узкий – хрен пройдут безнаказанно.

– Тогда уж Фермопилы, – сумничал местами образованный Герасимов. – Это узкое ущелье, где-то в Греции. За пятьсот лет до нашей эры спартанский царь Леонид держал оборону против Ксеркса Персидского царя. Триста бойцов имел, а сдерживал многотысячную армию. Ну, пока всех не убили…

– А ты откуда знаешь? – озадачился худощавый, остроносый Шуйский.

Вопрос поставил Герасимова в тупик, он даже не нашёлся, что ответить.

– Пятьсот лет до нашей эры… Что-то ты загнул Серёга, – недоверчиво протянул Лимясов. – Кто же сейчас об этом вспомнит?.. Выдумал, признайся?

– Признаюсь, выдумал, – согласился Серёга. – Сижу тут, делать нечего, выдумываю красивые легенды…

– Никаких крепостей и «Фермопил»! – отрезал Шубин. – Наша задача: задержать противника хотя бы на час, чтобы полк успел уйти в леса. Задачи погибнуть, не ставлю – какой мне прок от вас, мёртвых?

Взвод выдвинулся к реке, рассредоточился на заранее подготовленных позициях, двое побежали на фланги. Сохранялась вероятность, что противник решит усложнить себе жизнь и пустится в обход.

Обер-лейтенант лежал в грязи с распахнутым ртом, скрюченная длань ещё тянулась к телефонной трубке, свисающий с рации. Идея была интересной, Глеб опустился на колени, осторожно взял трубку – эфир трещал как печка. Сквозь стрельбу помех доносил сломанный голос, он срывался на истерические нотки. Глеб перехватил взгляд сержанта, выразительно покрутил рукой: мол, постреляйте тут, пошумите. Уфимцев сделал понимающее лицо, стал сигнализировать находящимся рядом: дескать, салютуем! Красноармейцы открыли огонь в воздух, стали орать, воцарился невообразимый гвалт. Шубин схватил трубку прижал к уху: «Висла, я Шпрее… Где вы? Что у вас происходит? – монотонно бубнило радио-телефонист во вражеском расположении. – Немедленно доложите: что у вас происходит?».

«Шпрее, я Висла, – прохрипел Глеб умирающим голосом, он намеренно коверкал речь, изображал раненого – может не обратят внимание на акцент. – Шпрее, мы попали в засаду, здесь много русских».

«Висла, где обер-лейтенант Горвец? – заорал телефонист. – Что у вас случилось, чёрт возьми?».

«Обер-лейтенант Горвец погиб! – Шубин яростно жестикулировал бойцам, чтобы прекратили ржать. – Русские заманили нас в ловушку, мы находимся в деревне за мостом… Они его взорвали, мы больше не можем сопротивляться… Здесь очень много русских – не меньше роты… У них гранаты, станковые пулемёты, они обороняют всю деревню… Мы видели несколько замаскированных орудий, не пытайтесь атаковать с ходу, это бесполезно… Дождитесь подхода основных сил… С нами всё кончено…». И чуть не вырвалось: – «Прощайте, товарищи!».

Собеседник на другом конце ещё пытался что-то сказать, но у лейтенанта пропало настроение продолжать беседу, он захрипел, застонал, потом со всей дури саданул трубкой по обводу коляски – трубка треснула и развалилась. Красноармейцы прекратили изводить патроны, с интересом воззрились на командира.

– О чём говорили, товарищ лейтенант? – деловито осведомился Уфимцев.

– Рекомендовал воздержаться с наступлением, поскольку в этой деревне собралась «половина» Красной Армии.

– Так они вам и поверили!.. – хмыкнул сержант. – Врун вы, товарищ лейтенант… Но вообще, ловко это придумали.

– Ну не знаю… – поскрёб затылок Серёга Герасимов. – По системе Станиславского, я бы вам поставил троечку, да и то – с натягом. Так бы неуд, но за наглость ладно – три. Выговор у вас, товарищ лейтенант, отнюдь не рейнский, я бы даже сказал тамбовский… Впрочем может сработать – кто его знает?

– Успеем баньку принять!.. – пошутил Кошкин.

Разгром колонны и шальная радио-игра были удачными ходами, но дальше начался кошмарный сон. Время выиграли – порядка 45-ти минут, пусть немного, но здорово. Полк уже далеко – пусть уходят. Крамольные мысли забирались под черепушку: продержаться ещё полчаса, а потом валить к чёртовой матери из этой деревни!

Больше всего на свете Шубин ненавидел жертвовать своими людьми: сам не мог погибнуть, а подчинённый и начальство гибли в ужасающих количествах, не успевал привыкнуть к людям. Почему бы в качестве разнообразия не вывести весь взвод? Он кусал губы гипнотизировал циферблат: «Как бы подогнать эти чёртовы стрелки?».

Взвод рассредоточился вдоль берега, бойцы продолжали зарываться в землю – чем глубже, тем лучше. Грунт под слоем грязи был сухой, приходилось откалывать кусками, благо сапёрные лопатки имели обыкновение затачивать. Шипел сержант Уфимцев: «Хватит тут барахтаться… Что вырыли, то вырыли… Раньше надо было думать. Всем затаится!». Красноармейцы припали к амбразурам, напряжённо всматривались.

Ветер утих, дождевые тучи поворачивали на юг, но небо продолжала устилать монохромная серость. На другой стороне реки затрясся тальник: кто-то, пригнувшись перебежал дорогу дальнейший сдавленный окрик: «Не стрелять!». Высунулся ефрейтор Седых, помахал рукой…

– Он нам привет передаёт? – не понял Кошкин, тоже за махал: давайте, мол, сюда.

Дозорные высыпали на берег: Седых Вершинин, Мжельский, бросились к мосту, встали как вкопанные…

– Эй, вы что с мостом наделали? – возмутился ефрейтор.

– Временно удалили, – отозвался Шубин. – Вопрос в другом, Седых: Почему вы ещё там?

– Решили задержаться, товарищ лейтенант. Ведь наступление немцев никто не отменял, нужно добывать сведения. Мы в кустах лежали, видели как вы от фрицев удирали, хотели помочь, но вы как метеор промчались.

– Ладно, давайте сюда… Боитесь ножки замочить, Седых?

Троица пустилась в брод и наблюдать за ними было сущей комедией: разведчики путались в топи легке, погружались по пояс в воду, а Мжельского даже понесло, пока не намотало на корягу. Товарищи на берегу поддерживали их добрым словом.

– Вот обратите внимание, товарищ лейтенант, – сказал сержант. – Их никто не обстреливает, а еле ползут… Представьте, немцы, под огнём пойдут – да им тут точно приснятся, эти самые, как их?..

– «Фермопилы», – подсказал Шубин. – Твоими устами бы, сержант… Не поверишь, давно закончились времена луков и копий.

Мокрые и грязные, дозорные вскарабкались на склон, запрыгнули за косогор.

– А вы обжились, всё нормально! – выдохнул Седых. – И пейзажи у вас прямо такие умиротворяющие.. – кивнул он на горку мёртвых тел в окружении тяжелых мотоциклов. – А мы, товарищ лейтенант, снова рискнули прогуляться до пустыря. Немцы обижаются, никаким дихлофосом не отгонишь. Не хотели бы панику наводить, но они миномётную батарею подтаскивают.

Слова были лишние – обстрел начался в ту же минуту: несколько мин с пронзительным воем упали в речное русло, разметав топляк и воду – красноармейцев за косогором окатило водой. Люди вжались в землю, кто-то неуверенно засмеялся: мол, холодный душ, и заткнулся – душ действительно был холодным, рассчитывать на «Фермопилы» не приходилось. Батарея, размещённая в тальнике, била с расстояния полукилометра. Где сидели корректировщики – неизвестно, возможно нигде не сидели. Красноармейцы закапывались в землю, радовались, что успели сделать норы. Взрывом разнесло пошатнувшуюся колонну моста, обломки упали в воду, окончательно рассыпались. Снова гремели взрывы в воде, потом они стали смещаться к берегу, поползли на склон…

– Атас, братва!.. Сейчас накроет! – истошно заголосил бывший деревенский хулиган Шуйский, парень неглупый, по своему добрый, но, как бы это выразиться – с изюминкой.

Грохотало со страшной силой. Шубин свернулся улиткой, заткнул уши – земля сыпалась в наспех вырытый окоп, словно наверху отчаянно трудилась бригада землекопов – терпеть это было невмоготу, но приходилось. Вереница разрывов прошлась по позиции взвода, поползла дальше, в деревню. Шубин выкопался, плевался землёй, и вдруг дошло с опозданием: немцы не в курсе, где находятся защитники Краснухи – они поверили докладу «своего обречённого солдата» и теперь будут обрабатывать всю деревню. Начнут, разумеется, с берега, пойдут дальше… Он осторожно высунул голову и многие красноармейцы сделали то же самое. Батарея с корректировала огонь и теперь обстреливала колхозные постройки и западную улицу – сухо стало во рту. Но амбар, играющий важную роль в обороне, пока стоял, возвышалась над соседними строениями его двускатная крыша. Взрывом разнесло цистерну, разлетелся на куски дощатый сарай, западную улицу заволок дым. В тех краях интенсивность обстрела была наибольшая, но это не могло продолжаться вечно – огонь вела одна батарея и боезапас у неё был ограничен.

Обстрел оборвался и над деревней зависла тоскливая тишина. В соседней трещине кто-то завозился, жалобно закряхтел. С обратной стороны было тихо – окоп засыпало землёй. Глеб припустил туда на корточках, стал руками откапывать тело: Серёга Герасимов лежал на животе и не подавал признаков жизни. Сжалось что-то в груди: голова разведчика была повёрнута, лицо измазано землёй. Глеб схватил его за шиворот перевернул – нет, только не это! – размахнулся, хлестнул по щеке – голова дёрнулась, словно током пронзило туловище. Глеб отпрянул: Серёга изогнулся, издав пугающий звук из самого нутра, резко сел, выпучил глаза и полным психом уставился на командира. На миг показалось, что сейчас он схватит лейтенанта за грудки и вонзится зубами в горло, пришлось повторить оплеуху – клацнули зубы, Герасимов шумно выдохнул, потряс головой…

– Ты вернулся, салют мальчишу? – спросил Шубин, чувствуя как разверзается собственный оскал – приятно вместо трупа обнаружить живого человека.

– Воистину салют, товарищ лейтенант! – спотыкаясь пробормотал Серёга. – Даже не понял, что случилось…

– А то и случилось, что теперь долго жить будешь! – Шубин засмеялся, но быстро понял, что со смехом что-то не так, когда Серёга опять со страхом на него уставился.

Над рекой зависла забористая ругань, замелькали физиономии «шахтёров», снова заработали сапёрные лопатки.

– Уфимцев, ты жив?

– Жив, товарищ лейтенант! – сержант говорил так, словно вытаскивал из горла длинную змею.

– Доложить о потерях!

– Мурашко убили, Ушакова, остальные вроде живы, во всяком случае ругаются.

Земля скрежетало на зубах – такие парни уходят, где новых брать?

– Приготовиться к бою!

– Ага, у меня тоже имеется чувство, что сейчас пойдут, – прокряхтел широкоплечий красноармеец Боровой, буравчиком вкручиваясь в свой окоп.

Появление противника долго ждать не пришлось: за кустами заработали моторы грузовых автомобилей; высаживалась пехота; покрикивали младшие командиры, посылая подчинённых в нужное направление; кто-то возился под обломками моста. Шубин всмотрелся: красноармеец Затулин прилаживал за уцелевшей опорой ручной пулемет, ему ассистировал какой-то чумазый черт, до того испачканный, что не поймёшь кто. Трещали сучья, мирно беседовали люди, немцы шли по кустам – у них хватало ума не светиться на дороге. Кто-то засмеялся, двое или трое заговорили наперебой.

– Товарищ лейтенант, разрешите вопрос, вы не слишком заняты? – прошептал обустроившийся неподалеку Вершинин.

– Валяй, боец!..

– Всегда интересно: о чем беседуют немцы когда идут в атаку? Они же так увлечённо всегда говорят, словно не в бой направляются, а в гости. Вы же знаете немецкий, должны понимать…

– Да ни о чём, Вершинин… – поневоле стало смешно. – Страх свой заговаривают, храбрятся, делают вид, что мы им все до лампочки. О бабах трындят, которые у них «Фатерляндии» остались. О том, что ели на обед, о качестве российских дорог, о губительным для них климате, о том, что полевая почта работает с перебоями. Иногда жалуются на вшей. Общительные они, Вершинин, любят болтать на отвлечённые темы. А если шнапсом подкрепиться перед атакой, то и вовсе хорошо.

Фигуры вырастали за кустами, за мятыми головками камышей, их было много. Пехота приблизилась, пространство на дальнем берегу стало серым от солдатских шинелей. Пехотинцы были полностью экипированы, тащили на себе амуницию и вооружение, поблёскивали каски специфической формы. Немцы подходили ближе, а у реки стали залегать, двое высунулись на дорогу, потом переглянулись, словно ждали выстрелов, злорадно оскалился плечистый пехотинец с короткими ногами.

– Не стрелять! Вершинин, передай по цепочке.

Солнце прорвало пелену облаков, озарило округу, окрасились шапки безбрежного кустарника, забегали блёстки по воде, это был Божий дар: теперь немцы шли, но солнце ослепило им глаза. Пехота накапливалось в ивняке, стихли голоса, солдаты щурились, прикладывали ладони к козырькам – что они видели? – шило в мешке, конечно, не утаишь.

– Огонь! – прокричал офицер.

Ударил ружейно-пулемётный залп, включился пулемётчик, разлёгшийся справа от дороги. Пули кромсали крутой склон, выбрасывали куски глины, подняли вереницу фонтанов на косогорье. Выдержка бойцов была на высоте – никто не ответил.

– Прекратить огонь! – крикнул офицер.

Началось самое интересное: немцы осторожно выбирались из укрытий, спускались к берегу, большинство несло карабины «Маузер», но кое у кого наблюдались автоматы. Несколько человек вошли воду, стали воевать с топляком, загромоздившим русло – вода им была по колено и пехотинцы быстро дошли до середины. Один не удержался на сильном течении, оступился и с головой погрузился в воду, вынырнул, ошарашено завертел головой, бросился ловить утонувший карабин. Товарищи шутливо комментировали: мол, наш Зимун, завтра в баню не пойдёт – он уже помылся.

«Никто из вас, черти, завтра в баню не пойдёт! – со злостью подумал Глеб. – Грязными сдохните!».

Ещё несколько человек вошли в воду, стали переправляться, держа карабины над головой. На берег высыпало ещё человек тридцать – люди мелкими партиями спускались в реку, кто-то смеялся: «Это вам не Днепр, господа!»

Шубин затаил дыхание, плавно оттянул спусковой крючок – очередь стала сигналом: свинцовый сквозняк загулял над водой, такого не ожидали. Двое уже переправились и отфыркивались, стоя по щиколотку в воде, они упали первыми. Пули веером шли над рекой, поражали человеческие тела. Тем, кто был уже по пояс повезло меньше прочих – они погибли один за другим, но далеко не уплыли, цеплялись за коряги и перекрещенные стволы топляка. Испуганно орала бездонная глотка: солдат нырнул, наивно вообразив, что спасётся под водой и снова появился на свет – уже мёртвым. В считанные секунды на стремнине никого не осталось, остальные бросились назад, а те, кто ещё не вошёл, в воду открыли беспорядочный огонь. Смешалось вражеское войско: кто-то не выдержал, попятился, потом пустился наутёк в кусты. Пули вырывали людей из солдатской массы, сквернословил офицер, прячущийся за спинами своих бойцов, призывал подчинённых идти через реку, выполнить наконец свой священный долг перед Великим германским рейхом.

Два десятка солдат бросились в воду, стреляя на ходу, они спотыкались, но упорно шли: бледные как призраки, с трясущимися лицами. Разведчики расстреливали их в упор, Глеб ловил в прицел белое как мел лицо белобрысого парня, тот сильно переживал, с уголков губ сочилась слюна – пуля от бросил его на коллегу, он зацепился за корягу задней частью ворота, всплыли ноги. Долбил МГ, нанося урон людям Шубина, что-то выкрикнул сержант Уфимцев, спохватился Затулин, засевший с пулемётом за опорой, перестал выкашивать пехоту в воде, перенёс огонь – пули вспахали пустую дорогу, потом отправились правее, затрясли кустарник. Покатилась краска по высокой траве – пулемётчик заткнулся. Для выживших немцев это было не самой лучшей новостью.

Атака захлебнулась, часть солдат ещё шла вброд, двое вырвались вперед, бежали к берегу, высоко подбрасывая ноги. С косогора полетела граната – смельчаков отбросило назад в реку. Немногочисленные выжившие побежали обратно, выбрались на берег, где большинство из них полегло под градом пуль. Подставился офицер: дёрнулся, чтобы поймать сбитую пулей фуражку и зарылся в камыши. Уцелевшая пехота откатилась в ивняк, какое-то время оттуда стреляли, потом прекратили это бессмысленное занятие. На поле боя осталось порядка полусотни трупов: они лежали на подходе к кустам у самого берега; часть тел уплыла по течению, вырвавшись из лап вездесущего водяного; остальные зацепились за коряги, ветки деревьев, плавно колыхались в воде. Это создавало жутковатое ощущение.

– Выкусили, падлы! – завизжал с советского берега Шуйский и злорадно засмеялся.

– Не вставать! – протрубил Шубин. – Это только начало, сейчас опять пойдут. Уфимцев!

– Да, здесь я!

– Докладывай!

– Мне трудно судить, товарищ лейтенант, сами сказали – не вставать. У нас есть потери: Мжельский, Уваров, Лимясов.

– Ермаков убит, товарищ лейтенант, – прокричали с правого фланга. – Он рядом с Затулиным находился, а теперь вон, в реке плавает.

– Седых ранили в ногу, – крикнул кто-то. – Его Курганов перевязывает. Плохо парню, но вроде не умирает.

Хоть не спрашивай ни о чем – каждая потеря, как ножом по горлу. Шубин покосился влево: красноармеец Вершинин лежал на боку, в в искривлённой позе, сжимал рукоятку трофейного автомата, глаза неподвижно смотрели в землю, обрастая трупный мутью, на комбинезоне расплывалось бурое пятно. Ещё минуту назад этот парень задавал вопросы, хотел все знать, был полон сил и решимости – смерть была рядом, постоянно дышала в затылок, но почему не брала?

– Ещё Вершинин погиб, – пробормотал лежащий дальше Шперлинг.

Да уж, не слепой, трудно не заметить.

Взвод потерял как минимум семерых, что будет дальше? Немцы не идиоты, чтобы снова соваться в лоб, будут искать обходные пути. Пусть потеряют время, но переправиться через речку и ударят с фланга, или, что ещё хуже – с тыла, или снова заговорит миномётная батарея и теперь уже будет стрелять не по площадям, а по конкретным целям. Впрочем последнее вряд ли – батарея отработала боезапас, а новый ещё надо подвезти.

– Товарищ лейтенант, не пора ли сваливать?.. – как-то смущён выкрикнул Шуйский. – Обойдут нас скоро. В деревню надо отходить…

– А может ещё повоюем? – засмеялся Герасимов с каким-то истеричным надрывом. – В самом деле «Фермопилы», товарищ лейтенант! Вон, сколько уже настреляли, царём Леонидом будете?

Средний из него царь… Шубин колебался: «Полк ушёл, но на своих маневренных мотоциклах немцы догонят его за час, сомнут арьергард, истребят раненых… Эх, ещё бы немного простоять…».

Вторая попытка ворваться в деревню была умнее: обходные пути немцы не искали, а если не так? – у бойцов Шубина всё равно оставалось время. Пехота накопилась в камышах, причём накопилась плотно. Фашисты залегли, открыли массированный огонь по дальнему берегу: пули швыряли грязь, изменили облик косогоры, поднять голову было невозможно.

Затулин, отступивший за бугор со своим «Дегтярёвым» сделал попытку приподняться, но охнул, распластался плашмя с пробитой головой, пулемёт покатился по склону. Ахнул Боровой, метнулся наперерез, успел его придержать и мгновенно оказался в эпицентре огня, удача пока хранила парня: он отполз, сжимая свое приобретение, скалился как сумасшедший. А к нему, извиваясь ужом, волоча за собой пулемётный диск, полз Лёха Кошкин. Второй пулемёт был разбит, надеялись только на этот. Лёха стучал зубами, приладил диск, Боровой отдувался.

– Не высовываться! – кричал Шубин, срывая остатки голоса.

Но совсем не высовываться, это значит не стрелять, прекратить сопротивление. Красноармейцы отвечали хаотичным огнем, большей частью не прицельным. В камышах уже создалась критическая масса: люди в серых мундирах, пользуюсь слабым ответным огнем, стали перебегать, прятаться за телами мертвых. Плечистый военнослужащих с невозмутимым и каким-то квадратным лицом пристроил пулемёт на теле гренадера, стал манипулировать прицельной планкой, мертвец не возражал, смотрел водянистыми глазами на восходящее солнце – массированная очередь взлохматила косогор. Боровой с пулемётом решил устроить полноценную дуэль, но снова незадача: пули боронили земляной вал, сбивали камни. Кошкин нервно смеялся: «,Хоть картошку высаживай!». Жутковатое ощущение, что мёртвые стали возрождаться, шевелились, трясли головами. Снова критическая масса живых на берегу стала больше, чем мертвых. Полз на позицию, закусив губу, наспех перевязанный Седых, он подтягивался на руках, за простреленной конечностью тянулась бурая дорожка. «Тимофей назад! – истошно кричал сержант. – Куда ты прёшь?». Но тот уже пристраивал автомат, посылал наобум короткие очереди. Челюсть сводило от боли – на парня было страшно смотреть. В окоп с погибшим Вершининым скатился красноармеец Мухин – невысокий, щуплый, весьма подвижный, парню от силы девятнадцать, до войны учился в столичном ВУЗе, где успевал по всем предметам и даже был комсоргом группы. Марксистско-ленинское воспитание давало сбой: он как сорока, гнездо которое разорили, искал прибежище в соседнем гнезде, отшатнулся, обнаружив мертвого товарища, украдкой перекрестился, жалобно глянул на лейтенанта.

– К земле прижмись! – посоветовал Шубин. – И не вставай – дольше проживёшь.

– Намного дольше, товарищ лейтенант? – засмеялся Мухин каким-то не естественным смехом. – Да всё в порядке, я уже приспособился как-то. Знаете, я верю, что когда-нибудь опять появлюсь на свет: родит меня мамка, только уже другая, видимо, мамка. И время будет мирное, жизнь превратится в сплошное удовольствие. Вот тогда заживём, а сейчас уж ладно, как-нибудь перетерпим – будь что будет… Признайтесь, товарищ лейтенант вы ведь тоже надеетесь что когда-нибудь опять родитесь? Ну убьют сейчас, но это ведь не конец – верно?

Шубин спрятал ухмылку – подобные мысли в той или иной форме приходили каждому на этой войне, даже убеждённым коммунистам и вера в Бога тут не причём, это другое. Бога нет, но что-то всё равно есть – невозможно пребывать ничего не чувствуя до скончания веков. Возможно именно подобные умозаключения и помогали бойцам идти на танки с винтовками «Мосина».

Дальний берег вновь был серым от неприятельских мундиров. Несколько человек спустились к воде, застыли в ожидании, Уфимцев рискнул, соблазнившись целью: подскочил, полоснул из автомата и снова рухнул. Солдаты бросились врассыпную, никто не пострадал, но решимость угасла. Поднялись другие, пошли вперёд, ведя прицельный огонь: кто-то увлёкся, передёргивая затвор, не посмотрел под ноги и оступился при подходе к воде, съехал в реку, закричал от боли в сломанной ноге.

К рванной пальбе добавился грохот крупнокалиберного пулемёта: по дороге с запада приближался бронетранспортёр – машина нещадно чадила, пулемётчик поливал свинцом противоположный берег. Охнул боец откатился, застыл с разброшенными руками. БТР с крестами на борту предназначался для перевозки личного состава, за башенкой в отсеке для десанта, пряталось отделение солдат, теснились каски, словно страусовые яйца. Пулемётчик стрелял без остановки, словно змея извивалась пулемётная лента, поступая из коробки в приемник патронов, снова земля летела клочьями. Уцелевшие красноармейцы сползли на дно окопов, чертыхался Боровой, дёргая заклинившись затвор ДП. Немцы приободрились, получив поддержку, стали подниматься.

БТР, ломая топляк, вошёл в реку, медленно форсировал водную преграду. Пулемётчик сделал передышку – менял ленту, солдатам в воде тоже было не до стрельбы. Вал на Советском берегу ощетинился огнем, но эффективностью он уже не мог похвастаться, взвод нес потери: ещё замолкли двое или трое. Немцы брели по воде, укрывались за своими отвоевавшими сослуживцами. БТР застрял только раз – на стремнине. Механик-водитель выжил из машины всё, что мог, БТР продолжил движение и вскоре обогнал пехоту и упёрся в склон.

Жирный пот струился по глазам, разогрелся автомат, Шубин сменил в магазин, снова припал к прицелу. Стреляли все, кто был способен держать оружие, даже Седых, сохранивший автомат. Пехота противника снова несла потери, но продолжала форсировать реку. БТР с ревом взгромоздился на склон, пулемётчик опять был в деле – вероятно все перенесли огонь, распознав в нем главную опасность. В пылу боя тот забыл про свою жизнь – пули просто порвали его. Загомонили пехотинцы в десантном отсеке – им на головы скатился труп. БТР уже полз по склону, над косогором взмыло противотанковая граната, упала с недолётом – боевую машину окутал дым, она не пострадала, только осколки посекли лобовую часть, закованную в броню. Но водитель предпочёл остановиться, двигатель ревел на холостом ходу, пехота посыпалась на землю и сразу же попала под перекрестный огонь: трое упали в грязь; остальные кинулись под защиту транспортёра, по очереди высовывались и стреляли. Основные силы, форсирующие реку, пока не подтянулись…

– Всем отход в деревню! – прокричал Шубин. – Не останавливаться!.. К амбару!.. Хватайте Седых, мы прикроем.

Раненый ефрейтор внезапно оказал сопротивление, теперь уже своим товарищам, он отбивался здоровой ногой, хрипел, чтобы оставили его в покое, он прикроет, задержит немцев. «Кретины, не донесёте – все погибнете! А ну кыш отсюда!.. Сержант, прикажи!». Уфимцев был белый как извёстка – разрывался между порядочностью и благоразумием.

Разведчики по пятились, растерянно смотрели на товарища, а тот уже лежал, раскинув ноги, заговаривал боль, смеялся страшным смехом: дескать, пошли отсюда, к чёртовой матери, скоро свидимся! Ему удалось задержать противника секунд на двадцать, но в создавшейся ситуации это были очень важные секунды. Потом, в районе камня, где лежал Седых, взорвалась граната и последний очаг сопротивления был сломлен. Шубин на бегу попытался пересчитать людей, это было бесполезно, возможно дюжина или даже меньше выжили: сержант Уфимцев; Серёга Герасимов; Шуйский с Кошкиным; кто-то ещё…

Люди бежали без оглядки: мимо лужи водохранилища, где нашло погибель мотоциклетное подразделение; мимо груды металлического лома. Впереди мерцало вытянутое дощатое строение – бывшее колхозное правление, слева мастерские, но туда не надо. Горстка людей кинулась за угол, несколько секунд и здание прикроет. БТР уже перевалился через косогор, над гребнем береговой неровности, мелькали солдатские каски, заработал пулемет, захлопали карабины. Разведчики ныряли за угол: кто-то захрипел за спиной – красноармеец Мухин, прилежно наступавший на пятки, внезапно отстал, он двигался как неисправный робот – рывками переставлял ноги, подчинённый жалобно смотрел на командира, кровь сочилась изо рта. Глеб бросился к нему, но помощь уже не требовалось – боец свалился в руки и невольно защитил от пуль… Глеб чувствовал, как они пронзают мёртвую плоть, глаза бойца застыли – дай Бог, чтобы его теория оказалась верна! Так чудесно появиться на свет в мирное время. Больше никого не потеряли.

Шубин заполз за угол управления, потом покатился, чтобы не терять время, ведь семеро одного не ждут. Немцы уже бежали, от реки чадил вырвавшись вперед бронетранспортёр, несколько человек забрались в кузов и стреляли с брони. Глеб вкатился за угол, пробежал – открытое пространство перед глазами: какие-то постройки; силосная башня; за плетнем скирды неиспользованного сена.

В живых остались не семеро – больше: люди спасались бегством, озирались, пятился Уфимцев, яростно жестикулировал: «Товарищ лейтенант, давайте живее! Где вас носит?».

Это был рывок, без сомнения достойный олимпийской медали. От взвода осталось десять или одиннадцать человек – по-прежнему отсутствовала возможность всех пересчитать. Все выжившие собрались у амбара, тяжело дышали – с этой позиции немцы их не видели, но уже подвалят через двадцать секунд, а БТР и того раньше.

– Сержант, по плану… – выдохнул Глеб. – С тобой семеро. Поваляйте тут «Ваньку», остальные за мной, в деревню. Встречаемся на Восточной околице.

– Товарищ лейтенант, немцы могли одновременно с лобовым штурмом пуститься в обход, – возразил сообразительный сержант. – Если перекроют дорогу, то мы не вырвемся из деревни.

– Хорошо, сержант, согласен. Не сможем прорваться – собираемся в подвале сельсовета, каждый знает как можно незаметно туда пробраться.

Это решение было принято не спонтанно: сельсовет располагался в центре, там была плотная застройка, несколько мелких предприятий, местность обследовали ещё перед рассветом – лишь бы память не подвела. Так хотелось ещё хоть на час задержать оккупантов – пусть знают, что каждая деревня в России – очаг упорного сопротивления!

Несколько человек, во главе с Шубиным исчезли за углом амбара, остальные остались. Шубин подгонял: «Не спать, пехота!». Горстка людей пронеслась вдоль стены амбара, замазанной глиной, миновала небольшой пустырь, утонула в бурьяне у околицы. Но основные события развернулись у западных ворот хранилища зерновых культур. Колхоз имел обширные угодья, зерна добывали много, но денег на постройку элеватора не было, поэтому возвели вот это: здание было добротным, влагонепроницаемым, все щели замазаны глиной и соломой, даже ворота когда-то были качественные, не пропускали воздух – как западные так и восточные. Пространство было разгорожено на закрома и сусеки, но в текущий исторический момент там было шаром покати – всё зерно давно вывезли.

Когда БТР снёс какой-то утлый сарай и вырвался на простор, у западных ворот приплясывали семеро, изображая из себя дезориентированных и растерянных: они бранились; метались взад, вперёд. Когда из-за сараев попёр неприятель, люди стали кричать от страха, бросились внутрь через разомкнутые створы. Пулемёт с БТРа врезал очередью – она прошила законопаченное дерево. Пехота валила через пустырь, бронетранспортёр обогнул бегущих, вырулил в левый проезд и помчался по нему, спеша перекрыть дорогу тем, кто собрался выбежать через восточные ворота. Он бы успел это сделать, имеется у ребят Уфимцева соответствующее желание. БТР совершил резкий разворот, возникнув у ворот, спрыгнули четверо солдат, засели за броней, но из ворот никто не выходил – вся семёрка осталась внутри. Пулемётчик поливал огнём амбар: пули крупного калибра разбивали доски, в иной ситуации немцы не стали бы задерживаться, оставили бы отряд, чтобы разобраться с кучкой русских и пошли бы дальше. Но основные силы ещё не подошли и, возможно неприятель решил, что других выживших нет. Пехотинцы окружили амбар, залегли: четверо солдат подкрались к приоткрытым западным воротам; длинноногий военнослужащий отстегнул от пояса колотушку, сделал несколько шагов почему-то на цыпочках, забросил её внутрь – вся компания пустилась на утек. Одинокая граната взорвалась в пустом пространстве и ничего не произошло. По команде офицера солдаты подняли карабины и отправились в путь. У восточных ворот происходило примерно тоже: немцы не были дураками, догадывались, что внутри подстерегает засада.

– Ну давай, Петренко! – выдохнул Шубин, приподнимаясь в бурьяне.

Красноармеец хищно осклабился, повернул компактный рубильник – спасибо сапёрам, не по жадничали: в пустых отсеках, в центральной части житницы, были заложены шесть килограмм тротила. Провод от ворот тянулся в бурьян, взрыватель срабатывал от электрической искры. Схему разработали перед рассветом, но не были уверены, что её удастся воплотить в жизнь, а оказалось, что все выполнимо. Провод немцы не заметили, скопились у амбара в достаточном количестве. Замкнулось электрическая цепь, сдетонировал заряд, таким количеством тротила можно было подорвать небольшую крепость. Амбар разнесло по доскам, обломки крыши взвились в воздух, огромный сноп пламени взметнулся ввысь. Те, кто оказался рядом с амбаром в зависти не нуждались, а их было не меньше двадцати: взрывной волной унесло всех, кто находился в округе. Вылетели ворота с обоих концов, вспыхнул бронетранспортер, с него спрыгнул объятый пламенем водитель, стал кататься по грязи, пронзительно визжа. Остальные даже не попытались покинуть машину – прийти на помощь оказалось некому. Пехотинцы дружно полегли, полз оборванный солдат с обожженным лицом, подтягивался на руках, беззвучно открывал рот. Праздничный салют успешно состоялся, от амбара осталась груда досок. Окружающее пространство представляла жалкое зрелище: соседние строения охватило пламя; чадил БТР; валялись обугленные тела; гоготали в полный голос, окопавшиеся в бурьяне бойцы. Красноармеец Петренко исполнял зажигательный танец лёжа на спине и в этот момент напоминал жука, перевёрнутого панцирем вниз. За судьбу товарищей переживать не стоило: ещё перед рассветом обнаружили вход в подвал внутри амбара, а из него подземный проход в расположенное по соседству овощехранилище – до последнего разрушения не дошли, здание уцелело, зияли повреждения в кирпичной кладке – примета бесхозяйственности, а не войны. Овощехранилище окружали горы мусора, трава по пояс, неподалёку околица и люди сержанты имели все шансы убраться незамеченными.

Радоваться было преждевременно: нарастал гул, боевая техника переправлялась через реку, места мёртвых занимали живые. На подходе к амбару уже звучали встревоженные крики. Шубин шикнул на своих ликующих бойцов: «Не к месту разгулялись, плохая примета».

Требуемое время группа продержалась – можно отступать. По команде пять человек бросились к плетню.

Разъяренные каратели прочесывали деревню: колхозное строение уже зачистили, сжигали постройки из огнемётов – западную окраину Краснухи затянул смрадный дым. В деревне была всего одна улица и несколько переулков. Населённый пункт был растянут, до войны здесь проживала тысяча сельчан. По деревенской дороге ползли бронетранспортеры, пулемётчики вели огонь по всем подозрительным объектам: разнесли стенд наглядной агитации; сбили красный флаг с сельсовета; прошлись огнем по второму этажу упомянутого здания, сыпались стекла из оконных переплётов. Солдаты шли по обочинам, увязая в грязи, костерили российское бездорожье. Подтянулись на грузовике бойцы огнемётного подразделения, спешились, стали облачаться в амуницию – через минуту пылало здание клуба, следом почта, телеграф, затем дошла очередь до сельсовета. Вдоль дороги дул сильный ветер – пламя перекинулось на соседние строения, солдаты брезгливо воротили носы. Сопротивление никто не оказывал, да и мирных жителей в деревне не было, за исключением нескольких пенсионеров, которым некуда было уезжать – военнослужащие расслабились, потеряли бдительность.

БТР выехал на середину дороги, устремился к восточной окраине – взрыв прогремел под колёсами: машину подбросило, развернуло поперёк дороги, сработала противотанковая мина, зарытая ещё утром, установили две – трудно рассчитать, где именно пройдут колёса. Расчёт оказался верен: БТР превратился в огненный факел, обожженные люди посыпались с брони, корчились от боли, днище пробило мощным зарядом, ахнул боекомплект. Последовал второй взрыв и подбитая машина скрылась за густой пеленой. Пехотинцы присели от неожиданности, потом схлынули к ограде. Бесновался офицер во втором эшелоне: требовал принятия немедленных мер, но противник на войну не явился.

Подошёл второй БТР, встал на безопасном удалении, открыл огонь по видимой части деревни: сыпались стёкла, разлетелась поленница с дровами, загорелась солома стрехе и ветер перекинул её на соседний сарай. Повинуюсь окрику, поднялись солдаты, в темпе двинулись дальше. Из палисадников, по обеим сторонам дороги, полетели гранаты, что стало ещё одним сюрпризом: гремели взрывы; падали солдаты, нашпигованные осколками; выжившие побежали обратно. Глеб выбрался из под кучи соломы, побежал по грядке, увязая в мокрой земле – грязь липла к сапогам, ноги обрастали тяжестью, стрелять из-за штакетника было неудобно, но пришлось: сверкали пятки убегающих солдат. Он выпустил длинную очередь, свалил кого-то, а затем и сам повалился, когда обнаружил, что пулемётчик целится именно в него. Возможно у страха глаза велики, но пули носились где-то рядом – трясли одичавшую малину, затем стрелок развернул пулемёт. Глеб приподнялся – он находился на заброшенном огороде, причём забросили его давно: грядки обросли сорняками, валялась жёлтая, прошлогодняя ботва. Дощатая халупа просвечивала в глубине участка – прятаться там не было резона.

Судьба разбросала разведчиков: каждый контролировал свой участок и собственным ходом выбирался из деревни. Немцы перестроили порядки, надрывался старший. Через дорогу мелькнули две фигуры в маскхалатах, они бежали по грядкам, а когда немцы стали хлестать вдогонку, дружно залегли. Солдаты вермахта приходили в себя, снова шли по улице, автоматчик прилип к забору, стрелял по неподвижным бугоркам. Привстал Петренко, швырнул гранату, удача изменила – он рухнул замертво ещё до того, как она упала на землю – автоматчик залег и взрыв не доставил хлопот. Поднялся второй разведчик и, пользуюсь дымовой завесой, побежал к ближайшему сараю. Шубин втиснулся в узкий проход между грядками, пробороздил его носом, обогнул растерзанную поленницу. Его заметил чей-то зоркий глаз, выстрелил вдогонку, но поленница уже осталось за спиной. Лейтенант энергично полз, погоня отсутствовала – немцы заинтересовались кем-то другим. Шубин кубарем скатился в яму, отдышался в облетевшей жимолости: ягоды в этом году никто не собирал, они гнили на голой земле, въедались в руки и колени, оставляя фиолетовые разводы. Дыру в частоколе пришлось проделывать ногой – хватило удара пяткой: треснули хлипкие деревяшки, он перелез к соседям, пробежал за утлой постройкой с трубой, полз по бурьяну, закусив губу.

Усилилась стрельба на другой стороне дороги – немцам никто не отвечал, взорвалась граната. По дороге пробежали, громко топая, несколько человек: за кем они охотились? Где все? Людей разбросало и основная масса выживших оказалась в другой части деревни. Возможно кто-то уже вырвался, поджидает товарищей за восточной околицей. Шубин полз по грязной земле, за ржавыми лопухами. У противника не хватало сил пройти облавой всю деревню: работали избирательно – там, где видели для себя угрозу. Ещё три участка – на подворье не было, ни людей, ни животных.

До окраины осталось несколько дворов: терпение отказало, он двинулся короткими перебежками – остались незамеченными. Набежавшие тучи потемнели, нахмурилось небо, усилился ветер: он гнул кусты вдоль дороги, исполнял какофонию рваными листами жести. Дождь стартовал мелкими каплями, плавно усилился, застучал по земле. Видимость закрыла косая пелена, стало темно как поздним вечером – не сбылись предполагаемые прогнозы. Стрельба в деревне затихла, сзади надрывался двигатель, кричали солдаты – немецкий аналог «раз-два взяли», пытались стащить с дороги подбитый бронетранспортер: радостные крики возвестили, что это удалось.

Шубин перешёл на бег, споткнулся о какую-то доску, чуть не насадил переносицу на торчащий гвоздь – это сельскохозяйственное бытие начинало утомлять. Околица находилась рядом, темнел лес за пеленой дождя. Мглу на востоке прорезал яркий свет: он становился ярче, разгонял муть – шла колонна грузовых машин, её сопровождали мотоциклисты. Немцы обошли деревню, видимо, нашёлся ещё один брод и часть переправившихся войск свернула в Краснуху. Не давал покоя вопрос: что им это деревня? Единственный объект, через который проходит сравнительно сносная дорога на восток? – но тогда им придётся ремонтировать мост или укладывать понтоны, впрочем, это не проблема, учитывая современный уровень развития военной инженерии.

Глеб приступил к наблюдению, стараясь игнорировать непрекращающийся дождь: колонна полностью заблокировала выход на восток, огоньки фар мерцали как огни гирлянды; встали грузовики, высадили солдат. Успел ли кто-то прорваться на восток? – неясное чувство подсказывало, что нет. Если кто-то выжил, то все находятся в деревне. Он пробежал немного по инерции, встал под развесистой рябиной, усыпанный гроздьями ягод, рядом бочки, проржавевший бак для сбора воды, обросший грязью, садовый инвентарь… Фигура разведчика слилась с деревом, дождь не унимался, околица было под боком. За мутной серостью проявлялись очертания грузовиков, мотоциклы, урчали двигатели, звучала каркающая немецкая речь, приближалась вереница огоньков. Она охватывала всю деревню в восточном поперечнике: немцы развёрнутой цепью шли облавой. Судя по количеству огней, их было не меньше двух взводов.

Шубин попятился, на что-то наступил и чуть не познал на собственном лубу, что такое «наступить на грабли», но успел перехватить инструмент, прислонил обратно к дереву. Облава быстро приближалась, бежать назад – значит выдать себя с головой. Что-то хрустнуло под ногой, отпрыгнул, обругав свою неуклюжесть, между бочками и рябинной лежал фанерный щит, заваленные сгнившей ботвой, Глеб потащил его вверх, опустившись на корточки вскрылась компостная яма с характерными с запахами. В такие ямы колхозники собирали траву листву, где всё это гниёт в течение года, превращаясь в удобрения, потом вытаскивают, подкармливают растения, а в яму утрамбовывают свежие силос. В текущем году людям было не до этого – яма наполовину пустовала, но запашок испускала убийственный. Выбора не было – дом прочешут, подсобные постройки вывернут наизнанку. Он оттащил фанерный лист, неловко задев рябину – перезрелую ягоды посыпались в яму. Глеб пристроился на боку, прижав к себе автомат, натянул лист, стараясь не стряхнуть наваленную на него ботву, затаил дыхание. Он лежал как в зловонным гробу, кому расскажешь – обсмеют. Першило в носу от едкого запаха, могло быть хуже – например, выгребная яма.

Голоса делались громче, солдаты ломали ногами штакетник на соседнем участке, чавкала земля – дождь затянулся, монотонно насыпал на раскисшую ботву. Душевного покоя явно не хватало, затекла нога, приклад ППШ упирался в бедро, он мог поднять его одной рукой, застрелить парочку солдат: фашисты обменивались рублеными фразами. Свободная рука нащупала оторвавшуюся от рябины гроздь, он сунул в рот, оторвав зубами несколько ягод, стал жадно жевать – горечь скрутила горло, но он продолжал работать челюстями, проглатывал кисло-горькие плоды, чувствовал, что уже измазал весь рот: немцы найдут – сдохнут от хохота.

Пала под ударами кованых сапог последняя ограда: солдаты обошли рябину и снова сомкнулись, земля протяжно зачмокала.

– Мне это непонятно, Отто, – прозвучал голос: – Как русские во всём этом жили? Здесь невозможно жить! Это совершенная разруха, постоянная грязь, отсутствие дорог, ужасный климат, когда за один день сменяются три сезона.

– Скажи спасибо, что не четыре, – усмехнулся сослуживец. – Надеюсь зиму в России мы не увидим – скоро всё кончится: наши войска выходят к Вязьме, а русские настолько глупы, что оставили в нашем тылу четыре армии, которые мы добьём за несколько дней. А дальше дорога на Москву открыта – там нет никаких войск, мы пройдём это расстояния за считанные дни. И уже к началу ноября будем обживать наши зимние, московские квартиры с видом на Кремль, если нас что-то, разумеется, не задержит…

– Ты же не имеешь в виду Русскую Армию?

– О нет, я имею в виду дороги, погоду, непролазные леса и деревни, в которых невозможно жить. А представь: ещё целый месяц с небо будет литься эта дрянь…

Что-то пошло не так: солдат испуганно вскрикнул, выругался – земля прогнулась в сантиметре от фанерного щита. Глеба проглотил остатки рябины, поднял автомат, немец что-то отбросил – оно упало с металлическим лязгом… Засмеялся товарищ, стал поздравлять с новым боевым крещением. Сослуживец бранно выражался, поносил несносных русских крестьян, бросающих где попало свой инвентарь.

«Грабли атаковали…», – догадался Шубин. Сам же прислонил их к дереву – мелочь, но приятно! Удалилась цепь солдат, ругался пострадавший. В стороне прозвучали несколько выстрелов, смеялись люди…

«Кошку пристрелили или загнанного в угол разведчика».

Шубин выжидал, не спешил покидать укрытие. Как-то не кстати пришла мысль о воспалении легких: нельзя болеть, организм обязан защищаться – видно интуиция сработала. По дороге прополз бронетранспортер: солдаты в кузове тряслись от холода – погода испортилась, внезапно резко похолодало, хотелось надеяться, что это временное явление. Работал двигатель, противник словно издевался, подбежали несколько человек, залезли на броню и боевая машина поползла дальше. Из обрывков разговора явствовало: что немцам нужна эта дорога, в ближайшем будущем её собираются засыпать щебнем, а этого добра с избытком хватает на щебеночном карьере за соседним лесом.

Он дождался тишины, выбрался из ямы, щеки пылали – в своей же стране отсиживается в каком-то дерьме. Тут сгустились, похоже надолго, на часах полдень, а ощущение, что ночь вот-вот накроет. Дождь моросил, но уже не так энергично. Различались голоса, отключились прочие чувства, остался только слух: на восточной околице работал дизельный генератор, там в свете фар блуждали люди, возникли палатки – немцы разбивали походный лагерь. Если встанут надолго, очередь дойдёт и до крестьянских жилищ – далеко не все избы имели непрезентабельный вид. Ливень потушил пожар, но запах гари держался на деревне.

Кто остался в живых? – вопрос не давал покоя. Выйти из деревни, даже в одиночку – было сложной задачей. В действие вступал запасной план: всем собраться в районе сельсовета. Оплот местной власти немцы сожгли, а также окрестные постройки и клуб – значит там неприятель скапливаться не должен.

Под ногой скрипнула штыковая лопата: Шубин поднял её, имея смутное представление зачем – применить в качестве тросточки? Ногой очистил грязь, подбросил в руке – по крайней мере лопата не мешала. Он добежал до южного края участка: от переулка его отделяла ограда, впрочем, здесь прошли немцы и ограды уже не было – разбили ногами. В переулке было сыро, но препятствий возникло: он добежал до выезда на дорогу и залёг в лопухах. Со столба электропередачи живописно свисали оборванные провода, дождь стоял косой стеной – небесные хляби в этот день решили не мелочиться: обмундирование насквозь промокло – уже лихорадило. Видимость была неважная, Глеб переместился за электрический столб – здесь сорные заросли были гуще, мир погряз в серой хмари.

Дома в этой части деревни почти не пострадали, проступали постройки на другой стороне дороги, неровные изгороди, на деревне завис монотонный гул. На востоке блуждали огоньки: в ста метрах слева стоял грузовик, смутно выделялись очертанием, там возились люди, что-то лязгало, вдоль обочины бродил часовой в краске и водостойкой плащ-палатке, автомат тоже сунул под брезент, чтобы не промок и вряд ли в случае нужды смог бы быстро его скинуть. Часовой блуждал туда-обратно: то приближался, то превращался в призрачную фигуру за пеленой дождя. Очевидно, подобные посты выставили по всей деревне – немцы имели на неё виды.

Глеб задумчиво наблюдал за часовым – других двуногих поблизости не было, только дальняя возня у грузовика, сельсовет находился на другой стороне. Силуэт часового размыла непогода – возвращаться в переулок, снова штурмовать заброшенные огороды, откровенно надоело. Караульный уходил в западном направлении, таяли очертания. Шубин приготовился к броску, но мысленно ругнулся – часовой возвращался: человек был задумчив, пребывал в своих мыслях – явно далёких от несения службы, чавкала грязь под ногами, он снова встал, смотрел на дорогу – это начинало раздражать. Дистанция двенадцать метров и, заставь он себя хорошенько приглядеться, засёк бы инородное образование под столбом, мог бы и ближе подойти, но ближе часовой не подходил – окаменел. Дождь стучал по каске, наконец отвернулся, но продолжал стоять – до бешенства довёл, зато лопата оказалась очень кстати: до слуха часового доносится странный звук – кто-то кряхтел, словно волок по земле тяжёлый предмет, он резко обернулся, снимая автомат, но угроза была неявной. Тряслись лопухи, из них высовывался чей-то зад, положение усугублял дождь, максимально ухудшивший видимость.

– Эй, дружище! Помоги, – пробормотал по-немецки Глеб. – Раненого русского нашли, он без сознания – офицер. Сам идти не может, все наши ушли, а пристрелить жалко – всё же офицер.

Он мог нести любую чушь, лишь бы на немецком: этим умственно недоразвитым, свято верящим в собственное превосходство, и в голову не придёт, что русские тоже учат языки. Часовой подошёл без задней мысли, вытянул шею – незнакомец ворочался в кустах, кряхтел как старый дед, вдруг резко повернулся: от удара в живот острой гранью у часового перехватило дыхание, искры брызнули из глаз – лопата не могла пропороть живот, но боль была адская. Второй удар последовал в висок, плоской гранью – не пропадать же инструменту. Часовой повалился как подкошенный. Третьим ударом Шубин перерубил шейный позвонок, брезгливо сморщился – какая гадость. Лопата полетела в лопухи, он схватил мертвеца за шиворот, отволок вглубь переулка, стащил каску, плащ-палатку, стал лихорадочно облачатся, автомат с двумя запасными магазинами он тоже прихватил – лишняя верёвочка в хозяйстве.

Человек, отдалённо похожий на часового, выбрался из переулка, с невозмутимым видом встал на обочине – хоть смейся, такие сложности, чтобы просто перейти дорогу! С запада приближалась грузовая машина, светили фары, колёса месили грязь, прокручивались вхолостую, но машина шла. Шубин отошёл, чтобы не окатило – проехал двухтонный Опель Блиц с солдатами в кузове: люди держали над головами развёрнутый брезент, на часового даже не смотрели. Растаяли габаритные огни, Глеб спокойно перешёл дорогу, отправился прогулочным шагом в западном направлении. Прозвучал резкий окрик – в груди похолодело. Нет, не ему – у застрявшего грузовика всё ещё возились люди. Переулок возник очень кстати: Глеб свернул в него, прижался к забору, затаив дыхание. Странные манёвры часового остались без внимания, он облегчённо выдохнул, припустил по переулку, присел в бурьяне, стал разоблачатся – жалко, конечно, но в этом одеянии он мог попасть под братскую пулю. Часть забора была повалена – Глеб перелез в огород, пристроился под веткой калины, стал восстанавливать в памяти план деревни: предстояло пройти около десятка дворов, а лучше даже проползти.

Дождь продолжал упорствовать, даже странно – все же не тропики с их сезонами дождей, за спиной остались сотни метров – одежда обросла защитным слоем грязи. Над сгоревшим клубом зависло убойное зловоние – добротное здание выгорело почти полностью. Сельсовет частично сохранился: он состоял из сомкнувшихся двухэтажных построек и до войны в нем размещалась не только законодательная деревенская власть, но также партийная, исполнительная и даже отделение милиции; частично уцелели стены, они обуглились, накренились. Всё здание просматривалась насквозь, валялась обожжённая мебель, рассыпался навес – немцы отвели душу. Советский флаг над крыльцом был как красная тряпка для быка, огнемёта оказалось мало – в здание подбросили пару оборонительных гранат.

Пелена дождя спадала и в сером небе наметились просветы в этом ненастье был бесспорный положительный момент: грядущая распутица, сдерживающий фактор для наступающей на Москву армады. В грязи уже тонули лёгкие бронеавтомобили – солдаты подкладывали доски под колёса. Шубин подобрался к крыльцу, отправился вправо, где за водосточной трубой был вход в подвал. Затея, похоже не имела шансов – в том месте, где находилась дверь – стала гора обломков. Это было единственное здание в деревне частично сложенное из кирпича.

– Стой! – прозвучал сдавленный шепот. Екнуло сердце, Шубин скорчился за обугленным канцелярским столом.

– Стою! Стрелять не будешь?

– Не буду. Это вы, товарищ лейтенант? – высунулось чумазая физиономия Лехи Кошкина в обрамлении мокрого капюшона. Он так улыбался, словно солнышко разогнало тучи.

Шубин облегчённо выпустил воздух – хоть кто-то есть!

– Подползайте, товарищ лейтенант. Только не вставайте – немцы на дороге. Сюда они тоже приходили, пошатались вокруг, но в подвал не полезли. Тут всё завалено…

– Сам-то как нашёл проход?

– Не сам, а сами, товарищ лейтенант. Со мной Олег Курганов, Серёга Герасимов, ну в смысле красноармейцы Курганов и Герасимов. Мы сразу сюда побежали, когда поняли, что из деревни не выйти – сами же сказали, что встречаемся у сельсовета…

– Все правильно, Кошкин. Вы молодцы! – Шубин подполз, привстал на корточки: раньше здесь была железная дверь, но подломились косяки, дверь сорвало с петель, просела кирпичная стена и теперь, чтобы попасть внутрь требовались навыки ужа.

– Я останусь здесь, товарищ лейтенант. Не возражаете? – шептал Кошкин. – Может ещё кто-то подойдёт…

– Оставайся, Лёха. Нести службу…

Осень бралась за дело: насвистывал ветер; резко упала температура; солнце окончательно перестало выглядывать; дожди не стали постоянным атрибутом этой осени, но пару раз в день проливались. Кто же мог предугадать, что вынужденное безделье затянется на два дня. Злость трясла, нервы рвались, несколько раз появлялось желание прорвать кордоны и бежать в лес, но Шубин снова вглядывался в лица своих солдат, склонялся к мысли, что хочет видеть их живыми: во имя чего убить остатки взвода? Разведчики спали всеми днями, боролись с холодом, еда закончилась, воду из фляжек пили крошечными порциями. Немцы обустроились на пустыре, под боком, поставили палатку с радиоточкой и возле неё постоянно вилась вооружённая публика. Дорогу засыпали щебнем и активно использовали.

На восток шли войска, в ночное время по округе блуждали часовые с фонарями, перекликались. С простудой справились: пили таблетки от кашля и температуры, которых у Глеба в вещмешке было навалом. Молодые, здоровые организмы победили недуг. На второе утро набрали дождевую воду в тазик – пришлось совершить вылазку. Вернувшийся Курганов удручённо поведал, что кругом немцы. А на следующее утро их вдруг не стало. Проснулись и не поверили – в деревне стояла тишина, по дороге никто не ездил. Шубин мысленно прикинул: девятое октября, или уже десятое? Фронт откатился бог знает куда – ничего удивительного, что немцы ушли. Люди тёрли глаза, недоверчиво прислушивались.

– Может поняли, что мы в подвале, ждут пока выйдем? – предложил интересную версию Шперлинг.

– Ой ли!.. – фыркнул Шуйский. – Пары гранат – было бы достаточно и нечего тут представление городить.

Доверить другим, столь важное дело, Шубин не мог: он лично отправился на улицу, сдвинув проржавевший тазик. Дождя ночью не было, земля подсохла, он перебежал пустырь, пристроился в лопухах на краю ограды. Проезжая часть представляла жалкое зрелище: от дороги ничего не осталось, её разбили до упора, даже щебень не помог. Деревня безмолвствовала, многие дома превратились в головешки, выветрился запах гари, но что-то было не так. Раздался мужской смех, в доме через дорогу распахнулась дверь, вывалился солдат в расстёгнутом кителе: он что-то бросил оставшимся в доме, засмеялся и побрёл за угол; с плеча свисала автомат МР-40. Обрисовался голубоватый дымок из печной трубы – за избушкой топилась баня. Похоже в деревне остался небольшой гарнизон и теперь эти люди развлекались как могли – население отсутствовало, издеваться было не над кем. На крыльце объявились ещё двое в коротких шинелях – закурили, по улице в западном направлении проехал мотоцикл с двумя членами экипажа: боец в коляске откровенно спал, а пилот старательно объезжал ухабы, давил на газ – залпы грязи летели из под колёс. Мотоцикл проехал, курильщики постояли на крыльце и убрались в дом – ничего сверхъестественного не происходило.

Через полчаса разведчики покинули обжитое убежище, свежий воздух вскружил головы, пустырь переползли, дальше по одному пропали в редеющем бурьяне. Листва с деревьев практически осыпалась, голые ветки гнул ветер, местность была фактически открытой. За два дня здесь все изменилось: поздняя осень вступила в права. Снова кричали солдаты на другой стороне дороги: гоняли шальную кошку. Разведчики лежали в грязи, ждали. Идею уничтожить гарнизон Шубин отверг: что это даст, кроме морального удовлетворения? – постоянную угрозу в тылу. Солдатня угомонилась, разведчики сместились на северную окраину Краснухи, за сараями повернули на восток и побежали к дороге.

– Показывай, Василий, где ваш овраг под мостиком?

– Придётся ползком, товарищ лейтенант. Слышите, мотор работает – немцы тут все еще ездят. В общем направо нам…

Лес был рядом, но и дорога была рядом, за перелеском что-то шумело – пришлось пропустить ещё один мотоциклетный патруль. Люди недоумевали: что мешает их завалить? Но Шубин посматривал на них очень выразительно и народ не стал возмущаться.

– Ладно, пусть живут, – вздохнул Герасимов. – И ценят нашу неземную доброту.

Патруль проехал. Маленький отряд спустился в овраг, пробежал под мостом и через пару минут был уже в лесу. Невдалеке проходила просёлочная дорога, усыпанная листвой – берёзы ещё не облетели, красовались золотыми нарядами. Воздух стал суше, грязь подсохла, окрестности дороги были завалены валежником – лезть в него совершенно не хотелось. Колея раскисла, но междупутье выглядело сносно, его устилала ещё зелёная травка – по этой ленточке и припустили лёгкой рысью. Шустрый Кошкин ушёл вперёд и с этой минуты ориентировались по его позывным. Дорога повернула на север, пришлось с неё уйти, спустились в балку, усыпанную красноватой листвой. Шли как по крови, пока лощина не сгладилась, а лес не превратился в чащу.

– Смотрите, какая береза, товарищ лейтенант! – сказал Шуйский. – Вы пока покурите, а я наверх залезу, выясню: что, да как. Мы ведь не спешим на пожар?..

И это было ещё мягко сказано… Береза напоминала гнутый коленвал, при этом была усеяна толстыми ветками. Первая попытка взобраться потерпела неудачу: переломился сук под ногой.

– Вот-вот, – ворчал Уфимцев. – Руки из задницы растут, а ещё что-то делают…

– Эх, товарищ сержант, не были бы вы сержантом… – размечтался Шуйский. – Курите, нечего на меня смотреть.

Он карабкался как обезьяна, добрался до чахлой кроны и пропал в ветках. Пока курили Шуйского не было, потом раздался свист, вопль: «Спасайся кто может!» и с веток скатился скалящийся разведчик.

– А мы решили, что ты гнездо свил, – заметил Глеб.

– Неуютно там, товарищ лейтенант, ветрено, – пожаловался красноармеец. – А вообще неплохо – владыкой мира себя чувствуешь… В общем, этот лес ещё на версту не больше, потом всего помаленьку: поля, перелески, деревня, рядом кладбище, на погосте немцы в футбол играют, рядом походный лагерь, в деревни танки, ещё какая-то самоходная хрень. За деревней дорога с севера на юг, по ней мотоциклы шныряют. Видел БТР и пару грузовиков. Далеко на востоке дым клубится, ну очень далеко…

– То есть, куда бы мы ни пошли – упрёмся в дорогу? – задумался Глеб.

– Ага!.. – согласился Шуйский. – Хотя нет. Если назад пойдём, то никакой дороги не будет.

– Не умничай. Деревня на востоке?

– Вон там, – разведчик показал пальцем. – А возле неё фрицев немерено.

– Что на северо-востоке? – Шубин для наглядности развернул подбородок.

– Всё тоже, – пожал обманчиво худыми плечами Генка. – Только нет деревни и фрицев.

– Идём на северо-восток! Кошкин, в дозор!

Остановились только раз – пренебречь призывным журчанием родника было невозможно: плескались как дети; мыли лица, руки; жадно пили; потом наполнили под горлышко фляжки. Шперлинг шутил: «Утрамбовать бы, чтобы надолго хватило!».

Дорога шумела за пучками тальника, Глеб свернулся за бугорком, грыз травинку: местность была живописной – багровая листва ещё не опала, причудливо раскрашивала деревья; правее за камышами голубело озеро. Дорога не простаивала без дела: грузовой Опель Блиц протащил полевую кухню – важный элемент воинского быта, охранял бронеавтомобиль с автоматчиками; потом прошла цистерна с горючим, её сопровождали мотоциклисты. На озере ещё крякали утки, но мирная идиллия была нарушена, впрочем, стало тихо. Глеб привстал на корточки, осмотрелся: пустая дорога в оба конца, по знаку поднялись, одновременно перебежали дорогу и припустили к ивняку – десять секунд на весь манёвр, кучка людей растворилась в зарослях. Обернувшись, Глеб обнаружил, что отстал Серёга Герасимов, тот сидел на корточках, растерянно смотрел на дорогу, как-то колебался.

– Ну что ещё? – разозлился Шубин.

– Товарищ лейтенант, нам язык нужен, – голос красноармейца подозрительно просел, он вытянул шею, подался вперед, словно кошка приготовилась броситься на птичку. – Штабная машина идет, товарищ лейтенант. Одна, как перст…

Заворочалось что-то в груди: сколько можно убегать? Что происходило в последние дни в полосе западного и резервного фронтов? Он прикрикнул своим разведчикам, чтобы залегли, кинулся обратно на дорогу зарылся в траву. С севера приближался легковой автомобиль в защитной раскраске, колёсная база была приподнята, над решёткой радиатора красовалась трехлучевая звезда, пока непонятно сколько человек сидело в салоне. Дорога подсохла, за машиной тянулся тонкий шлейф пыли. Ей богу, сработал инстинкт – чего он тут бессмысленно поднимает пыль?

– Смотрите, товарищ лейтенант, не боятся ничего! – сопел под боком Герасимов. – Едут без всякого сопровождения, разве такое бывает? Значит мы глубоком немецком тылу и они здесь чувствуют себя как дома. Что делать будем? До них уже сто метров…

– Что такое? Почему шум? – отполз возбуждённо дыша сержант Уфимцев. – Ох, ни хрена себе!.. Товарищ лейтенант, да они окончательно оборзели… Смотрите, в оба конца, больше нет никого и едут вроде не быстро. Если вы уверены, что это нужно?

Вернулись остальные разведчики, зарылись в траву.

– Да, сержант. Уверен, что существует серьёзное производственная необходимость, пусть не для командования, а только для нас… В общем, действуем, мужики: огонь открывать только в крайнем случае!

Машина поравнялась с зарывшейся в траву группой. Чем они рисковали? – да уже ничем. Водитель уловил движение краем глаза, но поздно: увесистый камень, выпущенный твёрдой рукой сержанта, разбил боковое стекло и поразил висок шофёра: от удара он выпустил руль вскричал, заволновались сидящие на заднем сидении, обладатели офицерских фуражек. Машина потеряла управление и ушла вправо, перевалила через покатый водосток и, виляя боками, как непристойная женщина, отправилась в заросли у пруда. Какая жалость – рассчитывали, что свернёт влево, но это был не повод отказаться от операции – дорога по прежнему была пуста. Сорвались всей группой, бросились прыжками через дорогу. Водитель остался в сознании, но пережил шок, он пытался остановить машину, но видимо сорвалась нога с тормоза: Мерседес прыгал по кочкам, смял чахлую растительность. Местность у озера понижалась: машина остановилась в нескольких метрах от обрыва, распахнулись одновременно правая задняя и водительская двери, вывалился кряжистый фельдфебель с перекошенным лицом: камень рассёк кожу на виске, сочилась кровь, он вник в ситуацию, рухнул на колени, задрал руки, в страхе смотрел как на них несётся кучка личностей умопомрачительного вида. С заднего сиденья выскочил, расставив ноги, гауптман с отвисшей челюстью, трясущиеся пальцы пытались расстегнуть кобуру. Его сбили – как тяжёлый грузовик сбивает зазевавшегося пешехода: офицер отлетел, покатился по траве. Водителя постигла та же участь – лишних пленных сегодня не брали: он получил по виску тяжелым сапогом, опрокинулся на спину и покатился к обрыву. Шуйский упал на колени, чтобы не споткнуться, но такую набрал инерцию, что даже на коленях продолжал ехать по траве, схватил водителя за ворот, встряхнул, ударил затылком об землю – бедняга от ужаса чуть не потерял выпученные глаза. Этого оказалось мало: Генка схватил фельдфебеля за ворот протащил пол метра и треснул затылком о вросший в землю краеугольный камень, тот почти не сопротивлялся – раскололась затылочная кость, кровь залила камень. Приподнялся гауптман, к нему бросились Кошкин, Курганов, снова повалили, Шперлинг подбежал к распахнутой задней двери Мерседеса, вскинул автомат.

– Товарищ лейтенант, у нас здесь целый подполковник.

– Не ори, тебя не режут! – пробормотал Шубин. – Тихонько надо работать, товарищи, тихонько. Кончайте гауптмана!

Офицер пыхтел от ярости, сопротивлялся изо всех сил, он уже всё понял, но как смириться, когда впереди блестящие победы, полный триумф победоносной германской армии и уже без него? Он бросался в бой как ободранный петух, задрал гордую голову. Курганов двинул кулаком снизу вверх в подбородок: клацнуло челюсть, глаза офицера налились кровью.

– Не довес, Олежка! – засмеялся Кошкин. – Слабовато бьёшь… – и точно двинул прикладом уже в подготовленную челюсть.

Гауптман сделал глупое лицо, закачался и упал.

– А ну позвольте я с ним разберусь! – утробного заурчал Боровой, доставая нож. – Я этих мразей, как свиней буду резать.

На окончание экзекуции Глеб не смотрел, подбежал к машине, оттёр плечом Шперлинга: на заднем сиденье сидел грузноватый подполковник германской армии: витые погоны четырехконечной звездой, на правой груди орёл вермахта, слева железный крест, алая полоса от предпоследней пуговицы к отвороту мундира. Он сохранял невозмутимость, но полноватое лицо блестело от пота, подёргивался глаз, на боку висела кобура, но что-то случилось с конечностью – он даже не пытался извлечь служебный Вальтер, да и правильно – проблем и без этого хватало.

– Добрый день, господин оберст-лейтенант, – учтиво поздоровался Шубин. – Неплохая сегодня погодка, согласны? Выйдите пожалуйста из машины, да не тяните резину.

– Что происходит? Какое вы имеете пра…

Как же они предсказуемы – все эти высокопоставленные офицеры вермахта: берешь их в плен, а они недовольны, качают права, вспоминают какие-то хартии и конвенции, которые сами же вероломно попрали. Подполковник замолчал под тяжелым взглядом советского командира, стал выбираться из машины, Вальтер из его кобуры ненавязчиво перекочевал за пояс разведчика.

– Давайте я его тресну, товарищ лейтенант! – предложил Боровой, он уже вытер нож о отраву и не знал чем заняться.

– А потом на своей горбушке потащишь, согласен? Тогда тресни, разрешаю! Эй, чего застыли, таращитесь как на клоуна в цирке? Живо за работу!

Дернулся подполковник – даже увальни порой проворны, на что он мог рассчитывать: выбежать на дорогу, голосовать? Удар коленом в незащищенное мужское место вышел весьма чувствительным – полковник побагровел, опустился на колени – гордость не позволяла орать выпью. Он надулся, словно воздушный шар, собравшийся лопнуть.

– А вы в курсе, товарищ лейтенант, что вы сейчас унизили его мужское достоинство? – заметил Уфимцев. – По мне, так лучше пулю, чем вот так…

Последнее событие обсуждали уже за работой: Василий Шперлинг забрался на водительское место, завел заглохший двигатель и поставил рычаг в нейтральное положение, сзади навалились вчетвером, Мерседес со скрипом добрался до обрыва и опрокинулся. Капот утонул в озере, задняя часть осталась на берегу, но это неважно – лишь бы с дороги не видели. Потом взяли за конечности мёртвые тела, раскачали, сбросили тут даже – так не хотелось осквернять озёрную воду, ну ладно – война спишет…

Всё это время оберст-лейтенант стоял на коленях, держался за поражённое место и задыхался, на него поглядывали с участием – никто не хотел оказаться на его месте. Донесся гул: по дороге кто-то ехал, Шубин подлетел к пленному, опрокинул на спину и навалился сверху, остальные тоже дружно попадали. По дороге, в северном направлении, проследовал грязно-серый БТР-251 для перевозки личного состава: в кузове покачивались солдатские каски, фальшивила губная гармошка – машина проследовала без остановки.

На германского подполковника было жалко смотреть: он извивался; делал выпуклые глаза, а когда стало тихо расслабился; обречённо уставился в небо, по которому ползли кучевые облака. Кошкин побежал к дороге, влез в водосток и стал сигнализировать: «Путь свободен». С подполковником не церемонились: схватили под локти; поволокли через дорогу; сзади награждали пинками, чтобы не рассчитывал только на других. Сомкнулись кусты за проезжей частью – народ облегченно вздохнул. Уфимцев вспомнил, как в нежные годы, с борта лодки выудил метровую щуку, полчаса её водил кругами, чтобы выдохлась – чуть лодку не перевернул, но всё же справился с зубастой рыбиной, которую потом неделю ели и ощущения были примерно те же, что и сейчас. За кустами передохнули, схватили добычу за шиворот, потащили дальше – первое правило разведки: никогда не оставаться там, где нагадил.

Подполковник кряхтел, шумно вздрагивал, когда получал по заднему месту, но вскоре сообразил, чего от него требуют – включил ноги. Ожидать немедленной реакции от фашистов не приходилось: трупы и машину найдут не скоро, имелось фора, по крайней мере, полчаса. Уставшие разведчики выпали на пригорок, усыпанный бурой листвой, перевели дыхание, потом напились воды из фляжек, стали вынимать папиросы. Подполковник сидел неподвижно, смотрел в одну точку. Шубин предложил ему фляжку: тот поколебался, но сделал глоток, потом приклеился к горлышку и выхлебал всю воду, посмотрел со злорадством, вернул фляжку.

– Ничего страшного, господин подполковник, – улыбнулся Глеб. – Нам воды не жалко.

– Послушайте, я не понимаю: зачем вы меня взяли в плен? – пробормотал немец. – Вы всё равно не сможете доставить меня к вашему командованию. Ваши войска, вернее то, что от них осталось, находятся в нескольких десятках километрах отсюда. Вы же не собираетесь меня туда гнать. Открою вам ещё одну тайну: всё, что я могу сообщить – уже никого не интересует, поскольку ваша умирающая армия не сможет этим воспользоваться.

Злобные кошки скребли на душе, сбывались самые чёрные предчувствия. Отсутствие канонады не могло не беспокоить.

– Вы же не заставите вас обыскивать?

Немец колебался, извлек из кармана документ: Шубин поблагодарил, внимательно его прочитал.

– Возможно вы правы, герр Бауэр, такое расстояние нам с вами не преодолеть, если вы, конечно, не врёте. Но мы тоже очень любопытные и хотим всё знать: вы же не откажетесь поделиться с нами толикой сведений, которые, по вашему уверению, уже не составляют военную тайну?

– Где вы учили немецкий язык?

– В средней образовательной школе, господин подполковник. В Советском Союзе превосходное образование: как среднее, так и высшее, а также многое другое, в чём ваша страна скоро убедится.

– Неужели! – фыркнул пленник.

– Вы напали вероломно, вопреки, подписанному нашими странами, пакту. Разумеется, Красная Армия была не готова к такой подлости, но это лирика, герр Бауэр. Готовы поговорить?

– Знаете, я не глупец… Вы меня всё равно убьёте, – лицо фашиста превратилось в обмякший помидор. – Какой мне интерес с вами разговаривать?

– Хотите откровенно герр Бауэр? Во-первых, умереть можно по разному: вы же не готовы претерпеть нечеловеческие страдания? Вы не закалённый боец специального подразделения, а штабной офицер, привыкший к комфорту и прочим безболезненным вещам. Во-вторых, пока вы говорите – вы живы, разве плохо на этом пригорке? – солнышко светит, красиво. Согласитесь – осень в России, это не только дожди и распутица. В-третьих, вы сами сказали, что эти сведения уже не являются военной тайной, так ублажите же наше любопытство, иы так долго находились отрезанными от мира…

– Ломается как девочка, товарищ лейтенант? – предположил Герасимов.

– Все они такие, – махнул рукой Курганов. – В кармане фига, за пазухой камень. Мы в общем-то не спешим, товарищ лейтенант, здесь так хорошо: солнышко пригревает!

Подполковник начал говорить, презрительно оттопырив губу, Шубин мрачнел – такие вещи лучше не знать.

Герр Бауэр занимал должность заместителя начальника штаба 40-го механизированного корпуса, наступавшего на Вязьму с юго-западного направления. Сегодня он выполнял приказ своего непосредственного начальника полковника фон Клаузевица: лично прибыть в расположение 16-ой бригады для выяснения причин медленного продвижения. Машина сопровождения сломалась – оторвалось колесо и герр Бауэр, на свой страх и риск, отправился дальше без охраны – район считался спокойным. В момент пленения он возвращался в штаб. Причины медленного продвижения носили объективный характер: бригада уперлась в болото, к тому же закончилось горючее, разумеется его хватятся, будут проводиться поиски и тогда берегись несчастная Советская разведка! Оперативной обстановкой этот тип владел: неделю назад, группа армий Центр перешла в наступление, но не там, где её поджидало Советское командование. Ударили на Духовщину и Рославль: один удар на севере; другой на юге. Оборону прорвали в этот же день, вклинились в советский тыл на глубину до двадцати километров. Затем дивизии 4-ой танковой группы нанесли удар по 2-му эшелону резервного фронта – неповоротливые армии не успевали развернуться. Немецкая авиация разбомбила штаб западного фронта, от чего частично потерялось управление войсками. Последующие дни, наступающие колонны проходили уже по пятьдесят километров. В спешке командованием фронта была создана сводная группа Болдино для ликвидации прорыва, но поставленных целей она не достигла и сама частично оказалась в окружении. Четвертого октября противник был уже далеко на востоке, охватил группировку из трёх армий западного фронта и двух армий резервного фронта. Ставка Верховного Главнокомандования отдала приказ войскам отходить на Ржевско-Вяземский оборонительный рубеж, но сделать это удалось не всем – невозможно организованно отступать в условиях ожесточенных боев и потери управления войсками. Выйти удалось только управлению 16-ой армии. Войска получили приказ: организовать оборону в районе Вязьмы! Седьмого октября немцы прорвались с востока к городу, окружив девятнадцать стрелковых дивизий и четыре танковые бригады. Огромное количество войск оказалась в котле, подвергалось обстрелам и не имело ни малейшей возможности вырваться. Это было форменное избиение: сотни тысяч солдат были убиты; сотни тысяч попали в плен; остальные вели упорные бои под захваченной Вязьмой. Часть немецких войск оказалась скованной этими боями, в чём для немецкого командования не было никакой трагедии – спешить было некуда. Формально, перед Москвой существовала Можайская линия обороны, но на ней не было войск и дорога на Советскую столицу была открытой. Немцы же создали себе все условия для успешного завершения восточной компании…

Шубин прятал эмоции, напускал на себя невозмутимый вид. Три дня назад Вязьму ещё не сдали, котла не было, войска отступали, но надежда, что немцев остановят ещё не умерла. Теперь же, все рухнуло: большая часть войск попала в окружении, а те, что избежали этой участи – откатывались на восток. Успели ли эвакуировать госпиталь из Вязьмы? Что с Лидой? – предательский холод полз по спине отчаянием забирался в мозг.

– Раз вы такой информированный, герр Бауэр, возможно знаете, что произошло с 303-ей стрелковой дивизией Красной Армии?

– Она отходила в северо-восточном направлении, примерно в том районе, где мы сейчас находимся. Все ваши дивизии разбиты, – напыщенно заявил пленник. – Те части, что находились в этом квадрате, трусливо бежали и попали в окружение около населённого пункта с названием Липки. Да, кажется, пленные говорили, что служат в 303-ей дивизии. Прорваться удалось колонне грузовых машин с ранеными, кое-кому из штаба дивизии и нескольким сотням солдат. По уверению пленных, им было приказано занять оборону юго-восточнее Вязьмы, но вы понимаете, что это жалкие потуги: что могут сделать эти несколько сотен деморализованных солдат?..

Не научились ещё в Советской стране делать полноценные глушители: выстрел спугнул с дерева стаю птиц, они умчались с пронзительными криками – мёртвый подполковник завалился в траву. Привал подошёл к концу.

– Мы ему поверили товарищ лейтенант? – мрачно спросил Уфимцев, когда он закончил трансляцию последних известий насчёт того, что нас всех окружили и немцам теперь ничто не мешает дойти до Москвы.

– Он ведь мог и соврать… В чём-то мог, – пожал плечами Глеб. – Но общая картина все равно удручающая: мы потерпели поражение; уцелевшие части отступают к Можайску; наша дивизия сгинула в Вяземских лесах, но искать её надо, в противном случае мы станем дезертирами. Сейчас мы находимся в немецком тылу, где раньше было много наших войск. Надеюсь районы, по которым пойдём, немцы ещё не зачищали. Попробуем выйти к Вязьме, это порядка двадцати пяти верст. Не найдем свой полк – примкнём к другому.

– Долго же нам идти придётся!.. – вздохнул Боровой.

Первые километры Шубин сверялся с картой, потом оставил эти бессмысленные занятия. Окраину леса заблокировали немецкие танки, на обширном поле разбили палаточный лагерь, доносились грубые окрики, хлестали одиночные выстрелы – немцы согнали в овраг сотню военнопленных и не знали, что с ними делать. Помимо танкового подразделения, между лесными массивами, расположился пехотный батальон – идти сквозь эти порядки было гиблым делом. Шубин принял решение: повернуть на север, обойти расположение врага. Провизии не было, воду набрали в ручье и тем пришлось довольствоваться.

Колонна из восьми человек двигалась по лесу, вскоре вышла на просёлочную дорогу. В этом районе держали оборону другие части, здесь же они беспорядочно отступали. Просёлок петлял между перелесками, тянуло гарью, справа находилась деревушка: там всё выгорело дотла, живые существа не попадались. На проезжей части зияли воронки, в кювете валялась перевёрнутая полуторка с красным крестом на борту – снаряд упал перед капотом, двигатель был вывернут наизнанку, погибли все, кто находился в машине – человек восемь, включая водителя и санитара в белом халате. Тела разлагались, обросли трупной сыпью и местные падальщики, похоже отвели душу. Красноармейцы отворачивались, проходя мимо.

За перелеском ещё одна страшная картина: на опушке лежали две женщины в форменных юбках и гимнастёрках, видимо, служащие медсанбата, судя по заплечным сумкам, с красными крестами, девушки при жизни были молодые, симпатичные, у темненькой из под пилотки торчали задорные кудряшки, на лицах, изъеденных мертвецкой сыпью, застыло страдание, под рукой у брюнетки лежал ТТ. Обе были застрелены в сердце, очевидно, самоубийство. Что тут случилось? Немцы догоняли? Отчаяние затмило разум? У них имелся один пистолет на двоих: сначала светленькая покончила с собой, а возможно по договорённости, вторая в неё выстрелила, потом в себя… Потрясённые разведчики стояли над телами, дыхание перехватило: женщины никогда не станут стрелять себе в висок, это мужская прерогатива.

В деревню вошли осторожно, убедившись в отсутствии неприятеля, населённый пункт на десять дворов. Здесь отступало советское подразделение, дорогу растоптали, в канаве валялся разбитый станковый пулемет, взрывом опрокинула гужевую повозку, над трупом лошади кружили мухи, тела погибших раненых хранить не стали, даже с дороги не убрали – просто укрыли плащ-палатками. В деревне свирепствовал ветер: носил золу и мусор; тоскливо завывал в обугленных дымоходах. Ещё одна разбитая полуторка; за косогором, взорванная чёрная Эмка, всё пространство вокруг нее было залито кровью. Пришлось уйти с дороги – проезжая часть превратилась в сплошную воронку. У опушки березняка лежали несколько тел – опять запершило в горле. Шубин невольно остановился, люди молчали, словно в рот воды набрали. Ещё одна группа военнослужащих Красной Армии покончила с собой: все они представляли командно-начальствующий состав: от младшего лейтенанта, до майора. У одного из погибших в петлицах отсвечивали ромбики старшего политрука – не помогла вера в непобедимость марксистско-ленинских идеалов, каждый стрелял себе в голову из личного табельного оружия. Очевидно, постояли кучкой, покурили, о чём свидетельствовала горка окурков, потом разошлись, словно стыдились того, что собрались сделать… Пару дней уже прошло – трупы стали серыми, пятна разложения уродовали лица, тоскливо таращился в осеннее небо двадцатилетний лейтенант: дрогнула рука, когда он нажимал на спуск – пуля выстригла борозду в черепе…

– Прошу меня простить, товарищ лейтенант, но это трусость, – мрачно пробормотал Курганов. – Жалко людей, но они пошли по пути наименьшего сопротивления – избавились разом от проблем, бросили на произвол судьбы своих солдат. Ведь это, считай, все командиры. Отступавшей здесь части нет.

– Друг мой, это не трусость, а безысходность, – Шубин отвернулся. – Не думаю, что эти люди трусили в бою. Немцы наступали на пятки – боялись плена, боеприпасы кончились. Жест отчаяния, импульсивный, непродуманный поступок: майор понял, что всё кончено, собрал офицеров, предложил решение и первым пустил себе пулю в голову. Не думаю, что он приказывал, нормальный командир такое никогда не прикажет – заразительным оказался дурной пример. В общем-то ты прав, Курганов – ушли люди от ответственности…

– Мы бы не стали так делать, товарищ лейтенант? – осторожно спросил Боровой.

– Нет Семен. Мы бы с палками, с голыми руками пошли бы на фрицев – хоть пару тварей унесли бы с собой в могилу.

Далеко без командного состава колонна не ушла. За перелеском снова грустное зрелище: остатки колонны попали под удар штурмовиков – самолёты шли на бреющем полёте, расстреливали людей из крупнокалиберных пулемётов. На разомкнутом пространстве, шириной в пол километра, валялись перевёрнутые повозки, чернели остовы грузовиков. В поле, по обеим сторонам дороги, лежали тела: люди в панике разбегались, пытались добраться до леса; штурмовики возникли внезапно из-за леса, набросились как стая стервятников, когда люди были беззащитны. Большинство погибших было одето в красноармейскую форму, но лежали и гражданские, женщины в платочках, пожилые мужчины, выделялись несколько детских трупов – здесь погибло не меньше сотни человек. Фашисты расстреливали людей без жалости, а в ответ получали беспорядочные залпы из трёхлинеек, способные вызвать только смех. Несколько человек все же добежали до опушки, но там их и настигли – скосили всю группу.

Это кладбище под открытым небом разведчики преодолели бегом, за леском перевели дыхание, подавленно молчали – невозможно к такому привыкнуть. Немцы окончательно озверели: они уничтожали все живое на этой земле, сокращали насколько могли неполноценную нацию.

– Ничего, уроды, однажды мы к вам придем! – урчал, сжимая кулаки, Боровой. – И тогда посмотрим, как вам это понравится…

События в лесах западнее Вязьмы вряд ли могли войти в анналы русской боевой славы: герр Бауэр не кривил душой – разгром был сокрушительный! За полчаса спешной ходьбы разведчики ещё дважды натыкались на подобные приметы: отступающую колонны уничтожались на параллельных дорогах, их расстреливали миномётные батареи, зашедшие с флангов, пулемётные подразделения; обочины устилали тела; ещё одна сгоревшая деревня, в ней пытались перегруппироваться побитые подразделения, а после обстрела, выжившие побежали дальше. Немцы в этой местности не задерживались, шли дальше, замыкая кольцо окружения.

Теперь отчётливо звучала артиллерийская стрельба – на северо-востоке продолжалось побоище. Несколько раз разведчики замечали оборванных, безоружных людей: они скрывались в лесу, пытались поскорее спрятаться, видя вооруженных незнакомцев.

– Братцы, да это же наши! – удивлён обнаружил Герасимов. – Беглые красноармейцы от людей шарахаются, всего боятся..

В лесах действительно скрывались люди: на контакт не шли, держались подальше, периодически из леса доносился хруст веток, звучали голоса. Шубин приказал не останавливаться – он ещё не утратил надежду дойти до своего полка. В этой неразберихе могло случиться всякое: костяк полка мог выжить.

За сгоревшей деревней возник хутор: несколько бревенчатых построек, обнесённых плетнём, часть хутора немцы сожгли, до остального не дошли руки, видимо, спешили. На горелках возился пожилой мужчина в рваной безрукавке и зимних рукавицах: он разбирал ломиком частично сгоревшую стену. Мужчина страдал одышкой и не очень твёрдо стоял на ногах, зрение у человека было неважным. Обнаружив вооружённых людей, направляющихся в его сторону, старик отбросил лом, расставил ноги, маска обречённости улеглась на морщинистое лицо, но потом он начал щуриться, всматривался, не уверенно заулыбался:

– Наши, чтоб вас!.. – облегчённо выдохнул старик и в глазах, глубоко утопленных в череп, заблестели слёзы.

– Свои, товарищ, – подтвердил Шубин. – Разведчики, от поезда отстали, пытаемся догнать свой полк. Местный, товарищ?

– А какой же ещё? Всю сознательную жизнь на этом хуторе, близ Полтораньки. Это та деревня, через которую вы прошли. Несколько семей здесь до войны проживало, а теперь только я и остался… Иван Петрович я, фамилия Жмыгов, до войны в колхозных мастерских трудился… Что же вы наделали, дорогие мои? – у старика задрожали ноги, он опустился на обгорелую чурку. – От германцев в припрыжку бежите… Совсем стыд потеряли? Такого даже в гражданскую не было!

– Ладно, Петрович, ни совести нас, – Шубин опустился на пригорок рядом со стариком, остальные расположились кто где, потянулись за куревом. – Мы не отступаем, воюем как можем. Боевую задачу выполняем.

– Да вижу, что вы с оружием, – вздохнул Петрович. – Два дня уж прошло, как прокатилась эта волна. Вы первые, кто с оружием…

– Давай, Петрович, повествуй: где немцы, кого в последний раз видел, что тут вообще происходило?

Старик покосился на ряд могилок под берёзовым околком: бугорки были свежие, он лично похоронил несколько человек. Старика проняло: пару минут он не мог говорить – душили слёзы, разведчики угрюмо помалкивали.

– Немцы безжалостно избивали отступавших, двое суток назад прошла последняя советская часть, да и той не подфартило: только прошли, на востоке разгорелась стрельба, гремело как в аду, даже лес сгорел, дожди его, впрочем, потом потушили. Несколько дней по дороге брели солдаты, скрипели телеги, многие были без оружия, в бинтах.

Вопросы старика оставались без ответа. Молча обходили, брели дальше… Свернул с дороги молодой политрук с бледным лицом и револьвером в руке: он брёл, словно не видел ничего, вышел к хутору, приставил пистолет к виску, но тут обнаружил старика и вообще стал белым как мел – при посторонних не стал стреляться, наорал на Петровича, обругал последними словами, потом побрёл за ближайшие кустики и там свёл счёты с жизнью. Петрович испугался не успел среагировать, тогда ещё хутор был целый, мины падали на дорогу, возницы стегали худых кобыл, часть прошла, потом появились немцы: танки с крестами без сложностей шли по грязи, стреляли башенные орудия; переваливались сбоку на бок бронетранспортёры с пехотой, на востоке разразилась светопреставление. Примерно полчаса прошло и немцы прогнали на запад колонну военнопленных: красноармейцы шли с поднятыми руками, их конвоировали автоматчики, потешались над советскими ребятами, стреляли если кто-то опускал руки. Потом на хутор въехал грузовичок с пехотинцами: сначала сжигали сараи, ржали как кони, пожилая Матрена – супруга Петровича, кинулась через двор, не посоветовавшись с мужем, немцы открыли огонь, Петрович не видел, что там произошло, вроде кричала Матрёна, ругалась – его придавило старой телегой, потерял сознание, а когда пришёл в себя, хутор уже горел, к счастью, сильный дождь прошел, часть строений уцелела. Петрович как слепой блуждал по хутору, наткнулся на мертвую Матрёну, потом ещё на двоих, соседей Антиповых – тоже не молодая чета, детишек малых на хуторе не было и то хорошо. Сын Петровича и Матрёны был поздним ребёнком, воевал в Карелии, уже две недели не получали от него писем. Похоронил всех троих, погоревал. Матрена чахоточная была, но всё равно не так собиралась помирать.

– Имелись чёрные мысли, ребята, тоже хотелось руки на себя наложить, – вздохнул Петрович. – Потом думаю: хрен-то вам, не дождутся! Немцы прошли крупной партией, на хутор не заходили, спешили. Наши стали из леса выходить, потерянные такие, без оружия, все грязные, рваные. Сюда притащились четверо, один орать стал, требовал еду, чуть не задушил меня, идиот! Хорошо, что остальные оттащили его, потом сержант дико извинялся: много таких в наших лесах: по балкам прячутся, по деревням, не знаю куда идти. Сегодня спозаранку старик Миронов из Авдеевки ко мне забрел, он тоже своих родных потерял и внучку маленькую. В Капитонова, говорит, ходил – у него там дальняя родня осталась. Так, говорит, что и в Авдеевке, и в Капитоново много наших – все больные, безоружные, сами себя боятся, селятся в сараях, в заброшенных избах, ждут чего-то… А чего ждать? – скоро немцы пожалуют, если лапки не успеешь скинуть, то постреляют. В Авдеевку вчера агитаторы приходили в нашей форме…

– Агитаторы? – нахмурился Уфимцев. – Ты о чём, дед? Вроде нет уже на этой земле советской власти.

– Ну это я так, по старинке, – смутился Петрович. – В плен сдаваться агитировали: мол, там хорошо, всех кормят, учитывают нужды всякого человека, не то, что при советах: дескать, выходите на большак к Уварово и вперед, стройными колоннами, а то у господ немцев людей не хватает, чтобы каждого на такой территории отлавливать. По-русски говорили, сволочи, и ведь, слушали их, репы чесали…

– Да уж, доверчив наш народ… – хмыкнул Глеб.

– Что случилось-то сынки? – вдруг поднял голову старик. – Сколько лет восхваляли Красную Армию: мол, всех одолеет одним мизинцем, от Тайги до британских морей и всё такое… Как допустили-то это?

– Накостыляли нам, Петрович… – скупо объяснил Шубин. – В общем, вставили по первое число. Перехитрили в штабах. Ударили там, где не ждали. А Красная Армия будет, не волнуйся, и до британских морей, и хоть до Южного Полюса, только не сразу, немного погодя. Ты уж дождись. Можешь рассказать: какие в округе деревни и как до Вязьмы добраться?

Уходили из хутора с тяжёлым сердцем: старик притащил из подвала печеную картошку, остатки квашеной капусты, задубевший хлеб, немного вяленого мяса, всовывал смущённым бойцам, просил взять: мол, самому уже столько не надо, а тех оборванцев кормить не хочет – трусы они, в лесах прячутся, в плен пачками сдаются! «А вы ребята, не самые пропащие, организовано выходите. Вон, оружием обвешены и вид у вас боевой». Маршрут до Вязьмы старик обрисовал обстоятельно и, хотелось надеяться, правдиво…

Значимых населённых пунктов в округе не было, массовую зачистку захваченных территорий фашисты пока не проводили. До юго-восточных предместьев Вязьмы оставалось чуть больше двадцати верст. Группа передвигалось в маршевом темпе, делая короткие остановки. У Большака, за сложным осиново-хвойным массивом пришлось сделать долгую остановку: лежали за косогором, а по Большаку автоматчики гнали крупную колонну военнопленных – рычали овчарки, натягивали поводки. Люди брели спотыкаясь, с низко опущенными головами, между собой почти не разговаривали. В большинстве это были рядовые, красноармейцы, представители младшего командного состава, но у многих были оторваны петлицы, нарукавные знаки. Возможно это были военнослужащие среднего командного звена, армейские политработники, последних немцы расстреливали без разбирательств и такая практика устраивала не всех. Пленные скрывали кто они на самом деле: одни боялись за свою жизнь; другие рассчитывали собрать вокруг себя людей и уйти в побег; отдельные лица, видно самые непримиримые, украдкой озирались, оценивающий поглядывали на автоматчиков. Солдаты держались на стороже, охраны было много – любая попытка прорвать оцепление каралась жестоко и всё же находились смельчаки. В хвосте колонны прогремела автоматная очередь, потом ещё несколько: толпа колыхнулась, словно морская волна, часть автоматчиков побежала назад, другие стали орать, стрелять над головами. Бегал унтер-офицер, что-то орал на ломаном русском. Колонна остановилась красноармейцы присели, сцепив руки на затылках, рвались с поводков овчарки, хрипло лаяли – попытка побега закончилась неудачей – смельчаков перестреляли. Гортанно покрикивали немцы, снова пришла в движение волна, люди брели дальше, больше никто не бросался на охрану…

– Может постреляем, товарищ лейтенант? – неуверенно предложил Уфимцев. – А то стыдно, смотрим на всё это, ничего не делаем.

– Проявим солидарность и тоже умрём, – процедил Шубин. – Забудь, сержант! Ты разведчик и должен руководствоваться целесообразностью, а не эмоциями. Заткни свой стыд себе в задницу! Думаешь, мне легко? – смягчился он. – Или, считаешь, меня трусом?

– Ну что вы, товарищ лейтенант, – смутился сержант. – Я слишком хорошо вас знаю.

– Тогда с головой дружи. До них сто метров: откроешь огонь – в своих попадёшь, станут разбегаться на ровном месте, всех перестреляют. Ты готов принять на себя ответственность за гибель целой толпы? Лично я не собираюсь… А самое веселье начнётся, когда конвойные на нас собак спустят.

– Ну да это не дворовые «шарики», – вздохнул Шуйский.

Пленные тянулись невыносимо долго, такое ощущение, словно гнали целую дивизию: ковыляли раненые в окровавленных повязках, многие не выдерживали – падали, их хватали под локти, тащили, трещали короткие очереди, на обочинах оставались трупы – доходяги немцев мало интересовали. На северо-запад прогнали не меньше шестисот человек. Арьергард колонны ушёл за перелесок, в арьергарде велись мотоциклисты, смеялись, на дороге остались несколько тел. Пришлось пережидать, потом по команде поднялись, разом бросились через поле.

Старик Петрович оказался прав: беглых красноармейцев было больше, чем грибов – потерянные, деморализованные, они сидели у костров, смотрели пустыми глазами. Погода испортилась, люди мёрзли, грелись у огня, у них не было ни еды, ни оружия. По мере продвижения через осинник разведчики встретили несколько таких групп. Осуждать их, выносить приговоры, приводить их в исполнение – подобных полномочий у Шубина не было, да и не хотелось никого судить. Устраивать партизанскую базу в немецком тылу тоже в планы не входило. В овраге, который они пересекли, сидели семеро, тянули к огню грязные руки, фуфайки почернели от копоти и крови, вата из дыр торчала клоками. Один из сидящих потянулся к винтовке, когда в овраг спрыгнули разведчики, щурился, сматывался слезящимися глазами.

– Не стрелять! – бросил Шубин. – Свои!

– Да и не получится, товарищ, не знаю как вас там… – буркнул мужчина – ввалившиеся щёки обросли щетиной. – Винтовка есть, а патронов хрен – все пустые! Только зубами можем воевать. Лейтенант Конышев, – неохотно представился. – Представитель командного состава командир взвода 3-ей роты 2-го батальона 835-го стрелкового полка.

Шубин тоже представился.

– Почему сидим товарищ лейтенант? Кого ждем? Красная Армия уже заждалась таких как вы!

Люди отворачивались, прятали глаза. Мужчина с расцарапанным виском мрачно ковырялся веточкой в костре.

– Хочешь сказать, что Красная Армия ещё существует, Шубин? – пробормотал Конышев, найдя в себе силы посмотреть в глаза.

– Товарищ лейтенант, таких обычно расстреливают, – напомнил Уфимцев. – А вы по душам болтаете с ним. Может ещё пожрать им отстегнём, сказочку расскажем на прощание?

Люди безмолвствовали, опустив головы.

– Товарищ лейтенант, – тихо произнес Конышев. – Просто обрыдло всё, уж извини. Полк погиб, когда немецкие танки прорвались в Завидное. Комполка Мельниченко струсил, бросил полк и бежал на служебной Эмке со своей полевой женой Курковой. Полковой комиссар Астахов принял командование, но он в военном деле полный бездарь, только и умел следить за нашим моральным обликом и партию восхвалять, вместо того, чтобы в деревне окопаться. Вывел людей в поле и бросил с тремя гранатами на танки: дескать, прорываемся к лесу, чтобы воссоединиться с полком товарища Звания. Разведчики докладывали, что формирование Звания давно уничтожено и рассеяно по лесам – так он не поверил. Немцы вдоль реки прошли, танки вряд выстроили, да положили весь полк в чистом поле, а это без малого штыков четыреста было. Мы и половину поля не пробежали – весь взвод на моих глазах погиб. Меня контуженого сержант Малышкин вытащил, из полка почти никто не уцелел. Идиот, Астахов в первые же секунды погиб, до леса двенадцать человек добрались и из тех впоследствии мотоциклисты пятерых положили. Расстрелять нас хочешь, лейтенант? Так давай, действуй, не стесняйся! Мы до последнего свой долг выполняли и за чужие ошибки расплачивались. Там дальше пацаны из 709-го полка, есть связисты, саперы – всех война разбросала, народ не знает куда идти, землянки роют…

Не хотелось выслушивать чужую правду – свою некуда девать. Группа вышла на лесную дорогу, шла осторожно, теперь и от своих могло прилететь – у многих в эти непростые времена было неладно с головой. Дважды сталкивались с немецкими разъездами, лежали в траве, дожидаясь пока уберутся. Вступать в столкновения было неразумно в связи с явным превосходством врага.

Уже темнело, когда разведчики подошли к разбросанной по склону холма деревни, долго лежали за поваленными деревьями, вглядываясь в очертания домишек: деревня не из богатых; немцы ещё не добрались; в огородах ковырялись какие-то люди, мелькали и люди в армейских фуфайках – здесь тоже обитали окруженцы и местные не уходили. По разбитой дороге проехала повозка, запряжённая лошадью. Красноармейцы обитали в сараях на краю участков, в банях – оттуда, в случае опасности, было легче сбежать. То здесь, то там в поле зрения возникали фуфайки.

– Расползлись бездельники по лесам и весям! – сокрушался сержант. – Вот бы всех собрать, хорошенько отлупить, да погнать в бой.

– Без оружия далеко не уйдут, – хмыкнул Глеб. – Это уже болото, а не армия. Скоро немцы придут, постреляют всех или в плен угонят.

«А многие к оккупантам в услужение пойдут, – подумал он. – От злости на родную советскую власть».

Наплывали сумерки, не имело смысла продолжать движение, только ноги ломать по лесам. Глеб резонно рассудил: «Лучше подняться с петухами и уже завтра вечером выйти к Вязьме, если не случится ничего неожиданного».

Группа снялась обошла деревню с юга: на задворках населённого пункта, среди неувядающего бурьяна, нашёлся необитаемый сарай, внутри было сухо и не дуло. Пути к отступлению наметили первым делом – несколько минут ушло на осмотр окрестностей: люди в этой части деревни не жили, от соседние зубы остались лишь обугленные брёвна и дымоход, огороды заросли полынью. Укрытие на ночь было почти идеальным, ещё бы мягкую постель и паровое отопление… Ночью спали как младенцы – никто не разбудил.

Шубин очнулся от солнца, пробившегося сквозь щели в досках, глянул на часы, ахнул – да за такое расстрелять мало!

– Подъём, сновидцы! – зашипел он, расталкивая товарищей.

Уснул даже Шуйский, стоящий на часах, он распахнул глаза подлетел весь всклокоченный, охваченный ужасом, стал шнырять глазами – нет, всё в порядке, ничего не проспали. С шумом выдохнул, уставился на командира, как провинившийся щенок.

– Кретин, ну и что с тобой делать? – застонал Глеб. – Все нормальные люди борются с фашизмом, не щадя живота своего, вырываются из окружения, а мы тут спим без задних ног и в ус не дуем. Шуйский, ты охренел?

– А вы ему три наряда вне очереди, товарищ лейтенант, – посоветовал Серёга Герасимов. – Пусть картошку чистит и нужник драит.

– Вы все у меня нужник пойдёте драить, плясать вокруг толчка будете! – ругался Глеб отчаянно, растирая глаза. – Невероятно, уму непостижимо… Да, устали как собаки, но, чтобы отключиться как на курорте – подходи кто угодно, делай что хочешь с бравой разведкой! На выход к Вязьме в текущие сутки теперь можно ставить крест…

– Да ладно, товарищ лейтенант, дело бытовое, – зевал во все ворота опухший от сна Кошкин. – Зато выспались как люди, теперь готовы на поступки и свершения. Шуйского, конечно, надо наказать, – Алексей плотоядно оскалился. – Но вы уж сильно с ним не зверствуйте, ладно? Эх, сейчас бы ещё покушать… У нас ведь что-то осталось, товарищ лейтенант, от доброго дедушки с хутора?

– Перебьёшься! – проворчал Глеб, неуместная смешинка забралась в горло. – В общем, прояснить обстановку, и выходить строиться.

– Что то шумно становится в деревне, товарищ лейтенант… – подметил Курганов. – Слышите, народ бурлит…

– Лишь бы не стреляли, – сказал Боровой.

Глеб приложил палец губам, в деревне что-то происходило, далеко за сараями и нескончаемым бурьяном: доносились отдельные людские голоса на повышенных тонах; бурлила человеческая масса. Глеб на корточках подобрался к двери, припал к щели между досками: дул ветер, колыхалась пожелтевшая крапива, дребезжала крыша покосившегося сарая, на макушке дымохода сгоревшей избы сидела крупная ворона и вертела острым клювом. Дождя прошедшей ночью не было – земля подсохла, солнце пробивалось сквозь лёгкие облачка, разбрызгивало по округе холодные лучи. В просвете между сараями виднелась деревенская улица: переминались люди в замызганных фуфайках, что-то обсуждали; прихрамывал мужчина в солдатской шинели и без головного убора, спешил на собрание.

– Митинг что ли? – не понял Кошкин. – А нам оно надо, товарищ лейтенант? Мы и так идейно подкованные.

– Нет, нам что-то подсказывает, что мы должны принять участие в этом митинге. Так, Герасимов, Уфимцев, идут со мной, оружие спрятать под накидки, да не лезть поперёд батьки, тихой сапой, уяснили? Остальные прикрываете, оружием не светить, да по сторонам смотреть.

ППШ висел под мышкой, вещмешок за спиной, создавая какой-то странный горб Шубин брел по бурьяну, намеренно прихрамывал, сутулился. Он обернулся, прежде чем свернуть за угол: сержант и Серёга тащились за ним, соорудив какие-то сложные лица; остальные на общее обозрение не лезли.

На пятаке, перед оплотом деревенской власти собрались люди, несколько десятков безоружных красноармейцев – о том, что они служили в непобедимой и легендарной говорило грязное обмундирование и стоптанные сапоги, беспокойно бегали глаза на почерневших лицах. Люди стояли по одному, по двое, у избушки сельсовета толпились человек тридцать: там были и штатские, видимо, жители деревни; пожилые мужики в колхозных телогрейках; молодой прыщавый детина. Люди обступили рослого мужчину с добродушной физиономией: тот был одет по форме, имел сержантские нашивки на отворотах воротника, фуфайка почти новая, поблёскивала надраенная пряжка ремня, за спиной у военнослужащего висел карабин – почему-то немецкий «маузер». Он активно общался с бойцами и сельчанами, за спиной стояли ещё двое таких же, снисходительно поглядывали на столпившийся сброд, прятали с загадочной усмешкой.

Шубин подошёл ближе, оттёр плечом сутулого красноармейца с водянистыми глазами.

– Мужики, неправда всё это! – увлечённо говорил сержант с добродушным лицом. – Вас много лет обманывали, а вы верили! Не верьте жидам, коммунистам и прочим комиссарам: никогда они не будут о вас заботиться, вы для них пушечное мясо, да средство достижения своих политических целей. Разве не знаете, сколько безвинного народа они постреляли, да сгноили в лагерях? После революции интеллигенцию извели, весь цвет русской нации. В конце двадцатых коммерцию запретили, а тех, кто поднимал страну из разрухи, на Соловки отправили. Крестьянство загубили, со своей коллективизацией, повальный голод устроили… Уж вам ли об этом не знать, мужики? Кто-то другой виноват, враги народа молодой советской республики? Да вы уж признайтесь честно, хотя бы самим себе: не было никаких врагов, а были злобные и зажравшиеся коммунисты, которым плевать на собственный народ. А сейчас, что происходит? Кто виноват? Вы? Да ни хрена вы не виноваты! Вас опять обманули, предали, а вы лишь ушами хлопаете, доверились этим лжецам. До последнего свой воинский долг выполняли, а бездарные военачальники комиссары всё профукали и снова отправили людей но в бойню. Вы в окружении гибнете, а они уже на своих Эмках и ЗИСах к Москве подъезжают, чтобы новые дивизии на убой набрать. А то, что в лесах безвинные люди десятками тысяч гибнут, так это им глубоко по сараю…

– И что ты предлагаешь, умник? – выкрикнул стоящий рядом боец.

– А вы сами не понимаете, товарищ? – агитатор распалялся, входил в раж, активно помогал себе, жестикуляцией. – Дальнейшее участие в этой войне бессмысленно, это понимает каждый здравомыслящий человек. Подумайте о своей судьбе, о своих семьях. Политруки погрязли в гнусной лжи, германская армия вовсе не такая, как её представляют ваши политработники. Это цивилизованные люди, пришедшие с миром из просвещённой Европы, чтобы избавить нас от этого невыносимого ярма. В германском плену никого не мучают и не убивают, обращаются хорошо, кормят, постоянно работает врач – мы с товарищами это знаем на себе, сами прошли через это и теперь нам просто смешно, за каких же идиотов вас держат. Посмотрите на нас: мы сыты, одеты, имеем оружие, нам доверяют германские власти… И вам они будут доверять, если поступите правильно… Поймите, мужики, мы такие же русские, радеем за русский народ, который большевики много лет держали в дерьме. Да если бы не немцы, вы бы никогда не узнали правды. Почему вас обманывали? – да Сталину и его жидовской клике надо было у власти удержаться. А теперь вы своей жизнью защищаете свое же бесправие: принудительный труд, колхозы, которые, как ни крути, тоже крепостное право. Будете и дальше воевать за свою нищенскую жизнь. Думаете вам Сталин спасибо скажет? – из окружения выйдете и сразу на Колыму или под расстрел! – агитатор распалялся, раздувал ноздри, он был сегодня на коне, но фразами бросался явно заученными – не первую деревню обрабатывал.

– Делать-то нам что? – прозвучало из толпы.

– Выходите на дорогу, идите на север к селу Овчинниково, там стоит немецкий гарнизон, машите листовками, которые мы вам раздадим – это пропуск в почётный плен. К вам будут хорошо относиться, вы будете сыты и довольны, немецкие офицеры умеют вникать в нужды простого солдата. Даже не, сомневайтесь, вам не чего бояться, если среди вас нет коммунистов. А даже если есть – вы можете покаяться, признать свои ошибки и вас великодушно простят…

– А что потом? Сидеть в плену?

– Да ничего подобного, друзья мои! Желающие могут присоединиться к германской армии, стать добровольными помощниками вермахта. Если нет такого желания, получите соответствующий документ и поедете к своим семьям, они вас заждались…

– А если семья в Хабаровске? – кто то прыснул.

Агитатор тоже засмеялся:

– Не беда, граждане дорогие. Надо лишь немного подождать. Уверен, через месяц другой вы сможете воссоединиться со своими семьями, где бы они ни находились, это политика и германские власти данный вопрос, конечно же, решат.

– Слушайте парни, может быть и правда того?.. – начали переговариваться красноармейцы. – Ведь ей богу, сколько можно тут чахнуть? Про нас забыли, мы никому не нужны…

Шубин расталкивая людей протиснулся вперёд, он глупо и как-то застенчиво улыбался, мял вспотевшие ладошки. Агитатор отошёл в сторонку, давая бойцам время подумать, выразительно переглянулся со спутниками, стал постукивать по ладошке немецкой сигаретой…

– Слушай браток, а ты сам откуда? – спросил Глеб.

Агитатор обозрел его с ног до головы – в глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство, впрочем прошло:

– Сам из Оренбурга, служил в 16-ой армии, гражданин, – агитатор подбоченился. – Отец рабочий, мама трудилась в сельскохозяйственной артели «Красный сеятель». Вышли мы все из народа, гражданин.

– То есть, уже не народ? – хмыкнул Глеб.

– Прости?.. – мужчина насторожился.

– Боюсь врёшь ты и не краснеешь! – объяснил Шубин. – Профессиональный пропагандист, верно? Наблатыкался на этих словечках, чешешь как по писанному… Из бывших беляков что ли? Или папа был беляк? Прибыл в Россию с немецким обозом, чтобы мозги людям пудрить? Цивилизованные люди, говоришь?

Что-то не понравилось агитатору в насмешливых глазах собеседника и сам он был не такой как все – одет по-другому. Мужчина сбросил с плеча карабин, но очередь из под распахнувшейся накидки прогремела раньше: агитатор отлетел к крыльцу, пробил хребтом погнившие ступени. Остальные не успели среагировать, только глаза тревожно забегали – Уфимцев и Герасимов долго ждали этой минуты: один упал без лишних слов, подогнув ноги; второй лаконично ругнулся, прежде чем пуля пробила сердце, упал картинно, раскинув руки.

Толпа заволновалась, люди сдали назад.

– Эй ты, что делаешь, мужик? – прохрипел боец с клочками седины в грязных волосах. – А если он правду говорил?

– Дубьё вы, товарищи! – Шубин покачал головой. – Дубьё и лопухи. Уши тут развесили, наглое враньё на веру принимаете. Это специально подготовленные люди, их немцы по деревням рассылают, чтобы, таким как вы, по мозгам ездить. Придёте к немцам, вас в концлагерь запрут, его как раз под Ельней построили. Будете мыкаться да на фрицев ишачить, пока от голода или инфекции не помрёте.

– А ты кто мужик?

– Красная Армия! Мимо идём, – подал голос сержант Уфимцев.

– Жива ещё наша армия, товарищи! Не слушайте немцев и их прихлебателей, они вам всякого наговорят. И не ждите, пока за вами придут, – Шубин исподлобья озирал смущённые лица. – Уходите в лес, боритесь, оружие заберите у этой троице – надо же с чего-то начинать. А у нас дела, некогда тут с вами…

Бурлящая деревня осталась за пригорком, красноармейцы шумели, высказывали разные мнения.

– Неужели ни у кого из них нет головы на плечах? Не за Сталина, не за большевиков, а просто за свою гибнущую страну. Трудно сообразить очевидное?

– А я уж подумал, товарищ лейтенант, вы с ними в полемику вступать собрались, – признался запыхавшийся Герасимов. – А если откровенно, жалко мне этих мужиков – разбросало их по лесам; потерянные они, обозлившиеся; многие настолько злы, что и к немцам в услужение пойдут, если предложат.

– Лидера у них нет – некому их вытащить из этого дерьма… А нам не когда…

Остальные разведчики догнали троицу уже в лесу, живо обсуждали случившееся. Даже думать не хотелось: кто виновен в этой катастрофе и как спасать страну. Полтора часа двигались бодрым шагом, нагоняя потерянное время, на открытых участках переходили на рысь. Тотальной зачистки пока не было и разве реально это дело – зачистить столь огромный район? Лесная дорога пошла вверх, место было ветреное, грязь подсохла, лес вокруг дороги не внушал никакого доверия – в этих чащах только ноги ломать. Группа вышла на дорогу со всеми мерами предосторожности. На вершине холма Шубин сделал остановку, объявил минуту тишины. Сквозь порывы ветра доносились отзвуки канонады: масштабное сражение не стихло, отдельные части оказывали сопротивление и их утюжили из всех имеющихся видов вооружения.

Раскаты не приближались, наоборот откатываются на восток и расстояние до цели не сокращалось. Дальше дорога шла под уклон, разрядился лес, прямо по курсу просматривались крыши – ещё одна деревня раскинулась у подножия холма. Шум за спиной услышали одновременно и не сговариваясь схлынули с дороги, откатились за деревья. Шум был странный: весело перекликались люди; звучали звонки, похожие на велосипедный. Это и впрямь оказались велосипедисты: по просохшей дороге, мимо залёгших разведчиков, проехали восемь или девять солдат вермахта; автоматы висели на груди, с ремней свисала амуниция. Солдаты были молодые, наглые, имели приподнятое настроение, они крутили педали, обменивались бодрыми репликами. Дорога к деревне шла под уклон, кто-то предложил состязание на скорость. Джигиты были ловки: объезжали препятствия, двое столкнулись, но обошлось без увечий. Велосипедисты спустились с холма, пропали из вида. Последнему не повезло: бугорок под колёсами оказался слишком крут, он подлетел вместе со своим железным другом, велосипед скатился с дороги, пошёл зигзагами, а незадачливый спортсмен чуть не врезался в дерево, в последний момент он все таки отвернул руль, избежал столкновения, хотя и упал.

– Эй, подождите! – кричал он, вытаскивая велосипед на дорогу.

– Дитер, догоняй! – кричали за кустами.

Солдат разбежался запрыгнул на велосипед, ахнул отбив зад о твёрдое сидение, но всё же справился с управлением, покатил по дороге.

– Ехали медведи, на велосипеде, – задумчиво изрёк сержант. – А за ними кот, задом наперёд…

Шубин приподнялся, окинул взглядом дорогу – больше никого. А велосипедисты явно направлялись в деревню. Он махнул рукой и первым подался на дорогу, какое-то время бежать могли безнаказанно, склон ещё не кончился, а лес стал слишком редким, чтобы светиться в полный рост. Ещё одна задержка, чёрт бы их побрал, приспичило же именно сейчас. Деревня была уже под боком, он дал приказ остановиться, люди рассредоточились по складкам местности, приступили к наблюдению. Деревня с этой позиции была как на ладони: небольшая – дворов на двадцать и все участки были скученны на небольшом пятачке.

– Товарищ лейтенант, мы так весь день потеряем, – заметил Боровой. – Проснулись поздно, то тут задержимся, то там… Может обойдём деревню?

– Да иди ты!.. – отмахнулся Шубин. – Немцы явно прибыли по сигналу…

Их безмятежности и уверенности в себе впору было позавидовать: они вели себя так, словно всегда были тут хозяевами. В деревне оставались местные жители, а также бродячие красноармейцы – вроде тех, с кем уже встречались. Немцы чинной колонной въехали в деревню, спешились на пятаке в центре населённого пункта, а потом по команде унтер-офицера стали вразвалку расходиться. Высунулась из открытой двери растрепанная молодуха, в страхе приезжала ладошку карту, за ней возникло испуганное лицо мужчины в фуфайке на голое пузо, он оттащил деваху, захлопнул дверь. Но двое солдат уже были во дворе, подходили к крыльцу, держа автоматы на изготовку. Они что-то кричали, выстрелили в воздух, приоткрылась дверь, робко вышла молодуха, за её спиной мялся представитель сильного пола. Немцы смеялись, делали приглашающий жест, а на другом конце деревни распахнулась калитка от удара кованным сапогом, приземистый пехотинец выставив ствол, хозяйской поступью шагал по дорожке. Из бани выскочили трое оборванцев, бросились к плетню на задах участка, немец открыл огонь: красноармейцы встали как вкопанные, вскинули руки. И этот вояка источал гостеприимные жесты, заходился от смеха. Трое бойцов поколебавшись побрели к калитке, руки при этом не опускали. По всей деревне происходило одно и тоже: немцы собирали людей, выгоняли на дорогу. Люди не сопротивлялись, делали всё, что велено – наблюдать за этим было тошно.

Шубин кусал губы, готов был сгореть от стыда за этих людей. За пятнадцать минут все кончилось: сначала людей выгнали на дорогу, они озирались, мялись как бедные родственники. Немецкий солдат снисходительно похлопал по плечу светловолосого паренька, тот втянул голову в плечи. Людей погнали к пятаку в центре деревни, они брели как покорное стадо, повинуюсь гортанным окрикам. Немцы бегло прошлись по всем дворам, заглянули в дома, сараи, проинспектировали постройки для живности. Безоружную толпу охраняли только двое и никому не пришло в голову напасть на солдат, завладеть оружием. Шубин не мог понять: во что превратилась эта армия, потерпевшая сокрушительное поражение? Где элементарная гордость, исконная непокорность захватчикам?

Немцы собрали человек сорок, повели их из деревни солдаты по одному, разбирали велосипеды, седлали их, снова баловались, катались зигзагами, у подножия холма пришлось спешиться – трудно ехать в горку. Гаркнул унтер, пальцем поманил ближайшего красноармейца, сунул ему велосипед: дескать, кати! Остальным почин понравился – они тоже раздали свои транспортные средства, пленные покорно катили их в гору, не глядя на товарищей. Немцы вразвалку шли по обочинам, обменивались впечатлениями.

Их расстреляли как на полигоне: с двух сторон залпы ППШ накрыли окраину деревни. Немцы падали как подкошенные, двое побежали в лес – с головой сегодня явно не дружили. Навстречу поднялась фигура в пятнистом комбинезоне: сержант Уфимцев бил по фашистам в упор, они дёргались как куклы в театре марионеток. Красноармейцы, спасаясь от пуль, повалились на дорогу, бренчали велосипеды. Двое выживших солдат залегли у них в тылу, стали отстреливаться, возмущению не было предела: кто посмел? Прыщавому очкарику пуля пробила каску, он уронил голову, второй подпрыгнул, пустился наутёк, выбросив автомат – бегать парня научили, а вот увёртываться от пуль не очень – автоматная очередь перерубила ногу, он повалился как срубленное дерево, покатился в канаву. Вторая очередь перебила позвоночник и он развивался в грязи как червяк, насаженный на шило, пускал пузыри. На ликвидацию конвоя хватило минуты. Все остались живы, пленные тоже не пострадали.

– В норматив уложились, товарищ лейтенант! – хохотнул Кошкин, возникая из-за дерева. – Можно выходить?

– Можно, Кошкин, сделай одолжение, – разрешил Глеб. – Мы же не байки, в лесу сидеть. Выходим, товарищи, не стесняемся.

Пленные поднимались, растерянно таращились на вырастающих из травы разведчиков, у многих пылали щёки, им словно языки отрезали, все молчали.

– А почему народ безмолвствует? – удивлённо спросил Глеб. – Не иначе стыд проснулся, а товарищи?

Народ подавленно молчал, отводили глаза. Немецкий солдат, распростёршийся на дороге, ещё подавал признаки жизни, пучил глаза, дрожали пальцы рук – короткая очередь оборвала мучение.

– Надо же, Онике воины, бойцы рабочей крестьянской Красной Армии, мать их в душу! – выругался Боровой. – Смотреть на них противно. Не повезло поблаженствовать у немцев в плену. Товарищ лейтенант, а давайте их тоже расстреляем!

– А давайте! – воскликнул Глеб. – Чего нам это стадо баранов? Пусть на том свете от срама обтекают.

Красноармейцы зароптали, стали покрываться бледностью. Толпа действительно выглядела жалко, у многих прохудились сапоги, вместо пилоток на головах были крестьянские шапки, заплакал светловолосый паренек – ему на вид было не больше восемнадцати.

– Разложились, братцы, дальше некуда, – посетовал Глеб. – Хоть бы одну винтовочку на развод оставили, а то даже не смешно. И как оно у деревенских баб? Утешают дезертиров, а вопросы интересные не задают? С вами, кстати, разговаривает лейтенант Шубин, командир взвода полковой разведки. Представители комсостава есть?

– Так точно, товарищ лейтенант! – из толпы, прихрамывая выступил невысокий грузноватый мужчина, в разорванной фуфайке. – Старшина Губанов, хозяйственная рота 29-ой механизированной бригады. Старше меня по званию никого тут нет.

– Ну понятно, – кивнул Глеб. – Это вам не с поросятами воевать, товарищ старшина. Как же вы так низко пали, позвольте спросить?

– Мы не дезертиры! – донеслось из толпы. – Здесь не только свинари, есть ребята из пехоты, из артиллерии… Мы воевали пока могли, в рукопашную ходили, потом командовать стало некому – немецкие снайперы весь комсостав перестреляли. В лес ушли, пытались прорваться через кольцо к своим уйти…

– Это так, товарищ лейтенант! – Губанов опустил голову, скопились люди из разных подразделений. – Командиров не осталось, всех в лесу заперли. Сначала ждали, что наши вернуться, потом отчаялись, разуверились, стали разбредаться по округе. В деревне хоть какая-то еда ещё есть. Мы виноваты, товарищ лейтенант, но поставьте себя и своих людей на наше место: голодные, без оружия, мы не знаем, где наша армия, насколько далеко продвинулся противник, что вообще происходит на фронте.

– Оружие здесь, старшина, – показал подбородком Глеб. – Восемь немецких автоматов, гранаты и полный комплект боеприпасов. Для начала неплохо, согласись! Пошарьте в ранцах, найдёте еду, разделите на всех. Рекомендую забрать накидки, прикрученные к ремням – полезная вещь… Я должен учить вас элементарным вещам, старшина? Раздать оружие тем, кто умеет им пользоваться, устройте засаду на немецкий разъезд – будет больше оружия. Тех, кто не хочет сопротивляться фашистам гоните к чёртовой матери, разрешаю расстрелять на месте! Сколотите отряд, хотите партизаньте, хотите выходите из окружения, только не ведите себя как бабы. Смотреть на вас тошно…

– Мы всё сделаем, товарищ лейтенант! – помимо стыда в глазах старшины заблестело что-то ещё. – Разрешите с вами пойти!

– Не разрешаю! Мы регулярное подразделение, выполняем поставленную задачу и не нужны нам обозы и тому подобное. Не выросли из коротких штанишек, Губанов? Няньки требуются? Действуйте товарищи, если не хотите сдохнуть в концлагере или помереть от стыда на допросах в особом отделе!

– Мы поняли, товарищ лейтенант! Мы всё осознали! – у старшины от напряжения побелела челюсть. – Спасибо, что выручили…

– Товарищ лейтенант, может на велосипедах прокатимся? – предложил Шуйский. – А что добру пропадать? Их восемь штук, все на ходу… Сколько можно ноги сбивать? Проедем сколько сможем, потом бросим…

– Шуйский, ты неподражаем! – Глеб вздохнул и задумался: времени действительно потеряли много, от чего бы не наверстать столь занятным способом: – Все умеют ездить на велосипедах? – он обозрел свой заулыбавшийся отряд.

– Все, товарищ лейтенант! – подтвердил сержант. – А кто не умеет, так и поедет – не умея.

Это был цирк на конной тяге, ещё бы про самокаты вспомнили. Склон оказался длиннее и круче чем представлялось, а тормоза у велосипедов работали как-то странно. Часть группы куда-то умчалась, расточая ругательства в тёмный лес. Шперлинг, по неумению, чуть не впилился в дерево – приноровиться к управлению оказалось непросто. Съезжая с холма, Шубин обернулся: старшина Губанов смотрел им вслед и укоризненно качал головой: дескать, сами как дети малые, а других учат жить… Спасённый красноармейцы собирали оружие, боеприпасы, кто-то стаскивал с покойного солдата практически новые сапоги… Может и выйдет толк из этой толпы – стыд порой сильнее страха.

Группа, очертя голову, пронеслась по деревне, благо дорожное покрытие позволяло, охал Шперлинг – его велосипед бросало из стороны в сторону, высовывались из избушек удивлённые старушки. До ближайшего леса было открытое пространство. Не прогадали с подвернувшимся транспортом – по дороге, где-то слева, пылила немецкая колонна и никто не бросился за велосипедистами – ездить на них могли только солдаты вермахта. Разведчики раскраснелись, крутили педали, влетели в лес, облегчённо перевели дыхание. Дальше пошло сложнее: лесная дорога петляла не только в бок, но и по вертикали. У грязевых луж приходилось спешиваться, катить велосипеды рядом с собой и иногда даже взваливая на закорки.

– Ну всё, хватит! – выдохнул Шубин. – Повеселились и будет… Бросайте колеса в кучу, дальше своим ходом.

Так неохотно расставались с велосипедами, детство вспомнили. Могли бы и дальше на горбу тащить, но приказ подобной трактовки не допускал. Шубин оказался прав: в болоте с этой техникой особо не разгуляешься – кто же знал, что окажутся в болоте, кишащем миазмами и водяными. С тропы пришлось уйти. Слева звучали голоса, заводился и глох мотор. В низине было сыро, темно и чисто по-человечески страшно. Острые ветки лезли в глаза, земля под ногами мягко проваливалась. «Хоть за руки держись!», – мрачно пошутил Курганов.

Выйти из низины в противоположном направлении тоже оказалось проблематичным: на опушке с удобством расположилась мотопехотная часть; белели палатки; выстроились в цепь бронетранспортёры с крестами на бортах.

– Вот же угодили!.. – чертыхался Шубин, уводя людей обратно в болото.

Перспектива уже сегодня выйти к Вязьме превращалась в химеру. Стена деревьев служила защитным экраном – звуки канонады сюда не долетали. Немцы находились и справа и слева, пришлось пробиваться через болото и это вылилось в затяжную и очень неприятную песню. Предчувствия не обманули: день канул в пропасть, люди спотыкались падали в жижу. Уже темнело, когда местность пошла на подъём и под ногами стало сравнительно сухо. Шубин чувствовал себя до предела выжитым, но всё же камень с души свалился – уже полчаса никто не слышал неприятеля.

– Ужасно выглядите, товарищ лейтенант, – посочувствовал Герасимов.

– Спасибо, Серёга!..

Перекур был долгий: медленно восстанавливались силы, люди равнодушно смотрели как темнеет небо. Через пятнадцать минут они вошли в симпатичный сосняк, перебежали не укатанную просёлочную дорогу и упёрлись в ворота заброшенного пионерского лагеря. Ограду перекрасили к началу летнего сезона 1941 года, возможно пару смен лагерь даже успел принять, пока не разразились всем известные события и организованный детский отдых в стране вполне актуальным. «В борьбе за дело великого Ленина будь готов!», – призывала помпезная надпись на гостеприимно распахнутых воротах.

– Когда же мы были не готовы?.. – бормотал Генка Шуйский, присаживаясь за кустик.

Ближайшие минуты посвятили наблюдению за обстановкой: в лагере не было немцев – не стали бы сохранять могильную тишину.

«Вот здесь мы, по-видимому, и заночуем», – подумал Глеб, разворачивая на колени карту, бледная видимость пока позволяла не хвататься за фонарь. Пионерский лагерь «Красная сосна» на карте обозначен не был, но заболоченный лесной массив, оставшийся за спиной, всё же отыскался. До южно-восточных предместий Вязьмы оставалось километров шесть, осваивать их в темноте было бессмысленно. На Востоке, в полутора километрах сосняк обрывался, там был отмечен незавершённый укрепрайон, который начали строить ещё месяц назад. На возведение объекта участвовали жители Вязьмы, их привозили на грузовиках и автобусах. Строительство не завершили – обстановка на фронтах менялась постоянно. После взятия советскими войсками Ельни, возникла иллюзия ненужности этой оборонительной линии и власти переключились на другие объекты. В той местности было много дорог – до Вязьмы от укрепрайона рукой подать. Он колебался: немцы на ночь глядя не придут, но что будет утром? Впрочем, что даёт бог, тем кто рано встаёт?..

В лагерь от ворот вела мощённая гравием дорожка, за три военных месяца она заросла сорняками, словно коврик зелёный постелили. Дорожку осмотрели: её не топтали ни немцы, ни советские окруженцы, в этом районе активные боевые действия не велись. Постройки пионерлагеря прятались за раскидистыми деревьями: кухня; склады; лавочке у сцены, на которой проходили концерты и шумные мероприятия, море наглядной агитации – маленький Володя Ульянов над плацем снова призывы быть готовым в борьбе за дело трудового народа, добрый Ленинский прищур. Бараки для детей выстроились в ряд, их возводили на бетонных сваях, последние служили фундаментом, проходы и стенды агитации заросли бурьяном.

Шевельнулось что-то в груди: на всю жизнь запомнилось мощным гвоздём, вбитым в память, и ничем не вытравить пионерскую клятву: «Я юный пионер СССР, перед лицом товарищей, торжественно обещаю, что буду твёрдо стоять за дело рабочего класса, в его борьбе за освобождение трудящихся всего мира! Буду честно и неуклонно выполнять заветы Ильича, законы юных пионеров!». Пионерскую организацию основали в двадцать втором году, решением Всероссийской конференции РКСМ, а через два года, когда образовался СССР, она стала всесоюзной. Поначалу носила имя Спартака – был в глубокой древности такой раб, по национальности фракиец, ухитрился поставить на уши всю римскую империю, а после смерти вождя революции организация получила его имя. Маленький Шубин вступил в ряды через год после образования пионерии, до сих пор прекрасно помнил, как трясся от волнения, зазубривая пионерскую клятву, примерял красный галстук, дико гордился. Потом были драки со скаутами, которых то запрещали, то вновь разрешали, разбитые носы, ободранные коленки…

Бараков было около десятка – все они выглядели одинаково. Курганов поднялся на крыльцо, потянул дверь, которая оказалась незапертой, первым проник в помещение, потом высунулся, поманил пальцем. Народ потянулся внутрь строения, напоминающего, если уж честно, барак для заключённых. Внутри было темно, затхло, фонари освещали два ряда железных коек, застеленных матрасами. Курганов ударил прикладом по матрасу, взметнулась облако пыли, но это не имело значения. Сломалось что-то в людях, они со стоном падали на кровати, жёсткий пионерский матрас казался нежнейший пуховой периной.

– Уфимцев, выставить пост и доложить! – простонал Шубин.

Предательская слабость расползалась по конечностям, сон уже шёл в атаку.

– Товарищ лейтенант, в противоположном конце есть запасной выход, – звучал из другого мира голос сержанта. – Очевидно на всякий пожарный случай. На всех окнах сохранились стёкла, – да уж, чудеса… – Товарищ лейтенант, вы отдыхайте. Я распоряжусь насчёт несения гарнизонной и караульной службы, – в голосе сержанта звенела ирония. – Будут по часу дежурить. Кошкин, не отворачивайся, не делай вид, будто тебя тут нет. Я прекрасно тебя вижу. А ну подъём и марш на службу, барак обходить по периметру, следить за местностью! И не дай вам бог, товарищи военные, если завтра мы проспим как сегодня!

Полностью отказала интуиция – уснула вместе с человеком, такое случалось в моменты наивысшей усталости, сон сморил мертвецкий, но на этот раз не проспали. Ночь прошла спокойно, часовые докладывали: на посту и вблизи поста никаких происшествий. Солнце ещё не взошло, но сквозь дырявую растительность, на востоке, просачивалось серебристая рябь, что-то толкнуло в темечко: валите к чёртовой матери, по зевать, позавтракать можно в лесу, а заодно поискать ручей, чтобы умыться. Люди потягивались, удивлялись: почему эта ночь прошла спокойно?

Поздно проснулась интуиция, но лучше поздно, чем никогда. Шубин первым вышел из барака, мягко спрыгнул в сорняки под кустом, посмотрел по сторонам и двинулся к центральной аллее, её закрывала акация – даже в первой декаде октября уцелела часть листвы. Акация расступилась, проход из барака вливался в аллею, он чуть не вышел и вдруг встал столбом, сухо стало в горле – что-то услышал, почувствовал? – здравствуйте, девочки, давно не встречались! Тень перекрыла разрыв между кустами и Шубин на цыпочках ушёл вправо, спина онемела – что за чёрт? На дорожку, ведущую к бараку, свернул упитанный немецкий солдат в короткой шинели, вооружённый карабином, он вытянул короткую шею, сначала посмотрел вправо – это хорошо что вправо, Шубин не дал ему времени повернуть голову, схватил за ворот, потащил на себя с разворотом, а когда тот выбросил ногу, чтобы устоять, мощно ударил кулаком в живот: шинель не спасла, боль взорвала организм, солдат задохнулся, побагровел, от того и не смог закричать, блуждали выпученные глаза. Глеб ударил ещё, не заморачиваясь содранной кожей на костяшках, третий удар отправился в скулу и солдат потерял сознание. Удержать такую махину было нереально – он падал как колосс на глиняных ногах, но всё же падение в траву вышло мягким – в последний момент удалось его придержат. Онемение не проходило, Глеб распрямил спину, зубы вы вбивали маршевую дробь, липкий страх сдавил горло, только полный кретин не почувствует его в такую интересную минуту. Под крыльцом застыл с открытым ртом Генка Шуйский, ошеломлённо наблюдал за экзекуцией, онемел Боровой, из открытой дверью высунулся Вася Шперлинг, народ ещё не вышел из барака и хорошо, что не обогнал. Глеб приложил палец к губам, Генка понятливо кивнул и все застыли. Невдалеке поскрипывал гравий, Глеб присел на корточки, высунулся из-за куста и снова липкая гадость потекла по хребту. Пехотинцы двигались молча, старались не шуметь, их было много, несколько человек, держа карабины на изготовку, шли по дорожке, другие двигались с краю, они вошли в лагерь с западной стороны и уже были здесь, совсем рядом. Жар ударил в голову: где они прокололись? Это не просто так облава – немцы обнаружили следы группы людей, по ним и шли. Шубин попятился стал отчаянно сигнализировать: «Все обратно!». Разведчики отступили пропали в бараке, побледневший Шуйский пятился задом, ступени, слава богу, не скрипели. Шубин влетел вслед за ним в освободившийся проём, дохлый номер, там же туловище всё случилось именно так.

– Юлиус, ну что там? – глухо проворчал солдат, возникая в разрыве между кустами. Он мгновенно переменился в лице отвисла челюсть.

Шубин ещё не растворился в черноте барака, выбора не было, он вскинул ППШ: очередь швырнула солдата на аллею, подбежал ещё один, повалился на спину, стал кататься с простреленной ногой, вспыхнула вакханалия. Глеб выхватил из подсумка гранату, выдернул чеку и бросил на дорожку, чтобы они полезли раньше времени, сам ввалился в барак, толкнул кого-то. Взрывом разнесло акацию, взревели лужённые глотки, затопали солдаты, захлопали автоматные и винтовочные выстрелы. В бараке царила суета: метались разведчики, захваченные врасплох.

– Двое к окнам! – заорал Шубин. – Держать оборону! Остальные к чёрному ходу.

Цепочка людей понеслась по проходу, Шубин шёл последним. Разлетались выбитые стёкла, снаружи доносились крики: пехотинцы по команде офицера подбирались к бараку. С треском выпал оконная рама – Боровой привалился к подоконнику, бил по атакующим длинными очередями. Брызнуло стекло в соседнем окне – Курганов выбросил гранату: истошно завизжал за бортом раненый осколками солдат, смрадный дым ворвался в выбитые окна. Двое солдат вбежали на крыльцо, Шубин отступал последним задержался у порога, повалил одного, вынудил другого спрыгнуть с крыльца. С обратной стороны барака тоже загремели выстрелы: немцев было много и шли они не только по центральной аллее.

– Командир, не выйти – они там! – вскричал Кошкин.

Все пути оказались отрезаны. Шубин заметался, истекая желчью: дали себя провести! Осталось только подороже продать свои жизни… Он рычал: «Занять круговую оборону! Держаться, пресекать все попытки забросить в барак гранату! Влетит хоть одна – достанется всем!».

Люди прыгали по койкам, подлетали к окнам, барак ощетинился плотным огнём – немцы не ожидали такого напора, они теряли людей, пятились за кусты и деревья. На поляну перед зданием выбежал смельчак с пятнистым лицом: размахнулся, чтобы бросить гранату, очередь пропорола грудь, солдат выпустил рукоятку и колотушка взорвалась под ногами, разбросав всех, кто находился рядом. Снова затопали на крыльце: Боровому пришлось высунутся, чтобы достать до них, затея оказалась неудачной, слишком рискованной – оголился боец, охнул, сполз по подоконнику, автомат вывалился на улицу. По проходу, согнувшись в тои погибели, пробежал сержант Уфимцев, прохрипел, что задержит тех, кто на крыльце – в крошечном предбаннике разгорелась ожесточенная стрельба.

– Товарищ лейтенант, Борового убили, – каким-то чужим голосом выкрикнул Шперлинг.

Шубин оторвался от окна, прижался к стене, слава богу, барак сбивали не из хлипких досок, а из вполне приличного бруса – он пока выдерживал пули, хотя и превращался в лохмотья.

– Уверен, что убит, а не ранен?

– Да, ему в голову попали…

Это было скверно, очень скверно! Трое оборонялись на задней стороне барака, пока держались, скалился Герасимов, стреляя прицельными очередями, Кошкин в тамбуре гремел каким-то тазиками, Боровой свернулся под окном, из раскроенного виска вытекала кровь – с таким ранением точно долго не проживёшь. Шубин вырос в проеме, выдал в пространство короткую очередь, стал менять опустевший магазин, снова возник в окне, ударил веером по многострадальной акации: кто-то перебежал за скрученными ветками, упал пластом…

Унтер-офицер срывал голос: «В атаку! Забросать русских гранатами!». Вылетела «колотушка» из кустарника, упала с недолётом, взрывом разнесло остатки оконной рамы. Двое возникли в обозримом пространстве, побежали к крыльцу, на миг возникла паника – там нет никого, но сержант всего лишь подпускал их ближе: пролаял ППШ и двумя трупами у крыльца стало больше. Пуля сбила и щепку над головой, Глеб отпрянул, перевёл дыхание. Такое не могло продолжаться долго – к немцам потянется подкрепление и обязательно что-то кончится – либо боеприпасы, либо солдатские жизни. Оставалось прорываться на самом слабом участке – хоть кто-то выживет…

Стрельба за кустами стала стихать, неприятель сообразил, что атака в лоб провалилась. Чем там занимался Курганов? – только сейчас Глеб обнаружил, что красноармеец бросил позицию и оторвавшейся дужкой от кровати выворачивает половицу – что он там увидел?

– Товарищ лейтенант… – голос бойца дрожал от волнения. – Здесь половицы еле держатся – прогнили, внизу дыра…

Как он сразу не сообразил: здание на сваях, почему? – это уже не имело значения, возможно грунт когда-то плыл, а может строители побоялись близости болот. Стрельба пошла на убыль – немцы что-то замышляли. Глеб содрогнулся: если подтащат пулемёт стены не выдержат и всех посекут в мелкую капусту. Он перемахнул через койку, подбежал к Кошкину, стал помогать, вдвоём навалились на боковину кровати, нога которой была вставлена в зазор в полу, выстрелила доска затрещала и переломилась соседняя. Третью выбивали ногами, а товарищи, чтобы немцы ничего не заподозрили, дружно открыли огонь. Земля была совсем рядом, высота свай была примерно полметра. Заискрило, застучало что-то в голове – неужели надежда? Все поняли, посветлели лица.

– Вперед, по одному – Шубин яростно жестикулировал. – Бурьян прикроет. Отползайте в торцевую часть барака, туда, соседнее строение почти примыкает к этому. Давайте туда, лопухи спрячут. Шперлинг, вперёд! Герасимов, приготовиться! Остальным вести огонь…

Снова цирк на конной тяге: острые края рвали одежду, царапали руки. Василий пропадал, два как в болоте, сделав обречённое лицо, кряхтел там внизу, извивался, застрял автомат – его пропихнули в дыру вслед за бойцом. Герасимов прыгал от нетерпения, а когда дыра освободилась полез в неё головой вперёд, предварительно выбросив оружие: он вкручивался в отверстие как штопор, его пример стал заразительным. Третьим полез Уфимцев, потом Курганов.

– Товарищ лейтенант, давайте, ныряйте! – шипел Шуйский.

– После тебя, Гена! Давай дуй!

Эти манёвры похоже остались незамеченными, но это до поры до времени – любое счастье быстротечно. Он пропустил Шуйского – худой, а ведь, застрял, пришлось утрамбовывать ногами – не до галантности. У самого получилось вполне проворно, если не замечать впившейся в ладонь занозы, позвоночник работал на кручение, он выпал во влажную землю, пространство было узким. От немецких солдат разведчиков закрывали заросли лопухов, облепившее барак, противник изредка постреливал, но уже без азарта. Солдаты перебрасывались короткими репликами, кто-то засмеялся, видимо, гибель товарищей их мало впечатлила. Шубин полз энергично, работая локтями. Кошкин наверху прекратил стрельбу, Глеб обернулся: боец, кряхтя вытряхивался из дыры, крутил головой как сова, отыскивая нужное направление, обнаружил пятки командира, включил все конечности. Человеческие ручеёк перетёк под соседнее здание, оно стояло почти вплотную – бурьян между стенами ещё не растерял былого величия.

Немцы доставили на позицию пулемёт и это было что-то: град свинца прошёлся по бараку, в котором остался только мёртвый Боровой; трещал и ломался брус, вылетали остатки оконных рам; пули дырявили матрасы, вырывали из обшивки листы фанеры. Это продолжалось секунд двадцать под одобрительные выкрики солдат, потом очередная порция храбрецов пошла на приступ. В это же время, из под соседнего здания, стали выкатываться люди, они пригнувшись побежали к кустам, ветки хлестали по лицам. Потом была ограда пионерского лагеря – её сломали ногами, вырвались на простор, словно волчья стая за флажки. Немцы обнаружили пропажу, стали возмущённо перекликаться. «Я их вижу!», – кричал военнослужащий, которому Глеб с великим удовольствием выдавил бы глаза.

До леса было метров сорок, не слишком угорелые, а в спину уже стреляли: захлёбывался пулемёт, который немцы оперативно принесли на новую позицию, впрочем последний заткнулся – пулемётчик менял ленту, передышка погнала дальше. Кучка разведчиков без дополнительных потерь влетела в лес, люди рассыпались и, когда со стороны лагеря побежала толпа в серых шинелях, встретили её хаотичным, но плотным огнем: противник откатился, потеряв несколько человек. «Вперёд!», – хрипел Шубин и остатки взвода побежали в лес. Возможно было преследование, но старались не докучать – несколько выстрелов вдогонку – фактически тишина. Валежник выстреливал из под ног, дебри уплотнялись и Шубин не мог взять в толк – хорошо это или плохо. Чем могли ответить немцы? – только пойти в обход.

Заросли оборвались, теперь мох скрипел под ногами, а вокруг вздымался какой-то чёрный сосняк с тонким слоем подлеска. Справа, метрах в семидесяти, обозначилась просёлочная дорога, она петляла параллельно маршруту. Новая опасность свалилась как снег на голову: за спиной раздался мотоциклетный треск, он нарастал; кричали люди, очевидно, пилот чересчур увлёкся лихачеством, он уже догонял, мелькал за деревьями; пулемётчик в люльке припал к МG, раньше времени не стрелял. Пока это был всего лишь один мотоцикл – первая ласточка. Если они обгонят, перекроют дорогу, тогда точно не поздоровится.

– Товарищ лейтенант, ложитесь, пока не заметили! – прокричал Герасимов. – Я их задержу. Незачем всем толпится…

Сергей отвернул от группы, бросился пригнувшись к дороге, волоча по земле приклад автомата, он сам рисковал – ещё немного и его бы заметили. Глеб зарычал: «Ложись, народ! Не отсвечивать». Сам присел за деревом. Серёга, петляя как заяц, выбежал к дороге, опередив мотоциклистов, встал за деревом в трёх метрах от обочины. Мотоцикл приближался, выстреливала гарь из выхлопной трубы, физиономия пилота пряталась за защитными очками, немцы спешили вырваться вперёд, перекрыть дорогу у опушке, которая была, по-видимому, рядом. Серёга бил в упор, выйдя из за дерева: ППШ подпрыгивал; разведчик изрыгал из себя что-то воинственное, орал из самого нутра, из солнечного сплетения. Водитель мотоцикла получил пулю в лоб, рассыпались очки, он выпустил руль, стал заваливаться. Пулемёт издал короткую трель, продолжения не последовало – вояка в коляске откинул голову, он был уже мёртв. Переднее колесо развернулась на девяносто градусов, машина красиво перевернулась, рассыпались мёртвые тела. Солдат за спиной пилота с воем выронил автомат, его выбросило из седла на противоположную обочину, за стыл перевёрнутый мотоцикл: пулемётчика мало того, что убило, ещё и расплющило, рядом валялся водитель. Третий член экипажа спешил убраться, используя все имеющиеся конечности – пули крошили бугорок, который он перелетел – повезло паршивцу! Серёга обозлился, выступил из-за дерева, продолжал стрелять. Немец приподнялся, выбрасывая гранату, мелькнуло искажённое лицо, в следующий миг он откатился, застыл – пуля нашла своего героя. Серёга спрятался за дерево за секунду до взрыва: взрывная волна накрыла перевернутый мотоцикл, порвала чертополох, и если бы можно было умирать дважды, члены экипажа так бы и сделали. Когда развеялся дым, Герасимов продолжал стоять за деревом, медленно повернул голову, отыскивая взглядом своих друзей, по губам блуждала неуверенная улыбка – вроде всё в порядке, но что-то пошло не так. Он вдруг как-то вздрогнул, сделал неуверенный шаг назад, подкосилось нога. Шубин несся, перепрыгивая через кочки, подлетел к упавшему, перевернул – ранен что ли? И отшатнулся, жёлчь полезла из горла – Серёга не шевелился, глаза были открыты, правее живота, поверх комбинезона расплывалось бурое пятно – выходит не так уж шустро он отскочил за дерево. Голова кружилась, Глеб что-то частил, пытался нащупать пульс, прикладывал ухо к груди… Почему так несправедливо? Почему не он? Почему опять кто-то другой? Доколе можно переживать чужую смерть, как свою собственную? Его оттаскивали от убитого, а он вырывался, не мог поверить – невозможно таких как Серёга Герасимов представить мёртвыми. Его оттаскивали говорили разумные слова: «Очнись командир! Валить надо, пока за первой ласточкой не привалилась стая».

А ласточки уже трещали за деревьями – пока далеко и имели шансы, к тому же вымучили незначительную фору – перевернутый мотоцикл, который на этой дороге невозможно объехать.

Группа вырвалась из леса, не было времени на принятие взвешенных решений. Простиралось пространство, свободное от леса, слева под обрывом бурлила река – там не спрячешься, справа холм – на него взбиралась дорога, по которой двигалось мотоциклетное подразделение. На вершине пара щуплых сосенок, незаконченные земляные и бетонные сооружения – это был тот самый недостроенный укрепрайон, вернее его фланговая часть – под холмом начинали рыть эскарпы и забросили на начальной стадии строительства. Дорога тянулась на холм в обрамлении луговых трав, неплохо накатанная, сухая в связи с тем, что участок идеально продувался. Снова предательская сухость во рту – если наверху негде укрыться, то зачем туда бежать? Снова в лес? – но его уже прочёсывают пехотинцы и встреча двух неравных сил – вопрос времени.

Кучка людей устремилась по диагонали на дорогу, выкладывались полностью, понимая про последний шанс, пыхтели, отдувались, но бежали, на вершине дул пронизывающий ветер. Это было сглаженное плато, дальше местность шла без уклонов, до ближайшего леса метров четыреста – вроде и не дальний крюк, но как их пробежишь, когда на хвосте свора? Здесь рыли траншею, но бросили едва начав, слева возвышался бетонный остров, к сожалению, только три стены, земляные доты едва начали возводить. В пятнадцати метрах стоял длинный металлический прицеп на спущенных колёсах: он был нагружен брёвнами, которые тоже не нашли применения; борт отвалился, часть брёвен рассыпалась – бесхозяйственность даже здесь цвела махровым цветом. Впору волком выть – он предчувствовал, что так и будет: всех, кто выжил расстреляют на открытом воздухе.

– Товарищ лейтенант, будем держаться на этой вершине! Ни шагу назад! – выкрикнул запыхавшейся сержант. – Если нас отсюда скинут, в чистом поле пропадём. Это и свинье понятно. Он распоряжался злыми фразами: «Всем рассредоточиться на косогоре! Использовать недоделанную фортификацию». Но последняя была уж чересчур недоделана – укрытие для кошек и собак.

Из леса выехала тройка мотоциклов, их увидели – прогремела раскатистая, автоматная очередь, разведчики злобно ругались, искали укрытие.

– Не пропадём, товарищ лейтенант! – нервно смеялся Кошкин. – Давайте их задержим на этом косогоре, дело-то плёвое…

Но всё оказалось куда серьёзнее: немецких военнослужащих тщательно обучали военному делу, они легко ориентировались в непростых ситуациях. Мотоциклы двинулись вверх, рассредоточившись, насколько позволяла дорога, в шахматном порядке, скорость была невысокая – трудно разогнаться в горку – по прямой до них было метров сто пятьдесят. Оборона не за далась – даже залп не успели сделать: пулемётчик открыл огонь и рой пуль перепахал косогор. Красноармейцы прижались к земле, боялись поднять головы, пулеметчик продолжал тарахтеть и Глеб даже заметил, как ехидно скалился водитель. Мотоциклы медленно поднимались, не получив в ответ ни одной пули. За спиной водителя заголубел дымок – сидящей на закорках решил перекурить – это было больше чем издевательство. Поднял голову сержант, собрался выстрелить, но снова уронил, стал глотать пыль, поднятую пулями – немцы смеялись. У пулемётчика кончились патроны, он начал неспешно перезаряжать, а в работу включился МG-34, установленный на втором мотоцикле – и снова невозможно оторваться от земли, глина скрипела на зубах. Ничего – голь на выдумки хитра – в запасе остались только безумные решения…

– Всем отползти! Кошкин, Шуйский, остаётесь на позициях, бросайте гранаты на склон, пусть с недолётом, но нам лишь нужно их задержать! Остальные за мной! Не иссякла ещё сила молодецкая?..

Кажется все сообразили… На дороге гремели взрывы, которые вряд ли могли кому-то навредить, пять гранат осталось – негусто. Остальные отползли и бросились к прицепу: четырёхметровые брёвна выглядели внушительно, но их и не надо было поднимать, их катили ногами, дружно на раз-два, если уж совсем катились не туда, падали на колени и помогали руками. Первое бревно умчалось за косогор – щуплые Кошкин и Шуйский бросились врассыпную – главное, чтобы головы не торчали выше гребня. На результат не смотрели, уже вшестером бросились к прицепу, покатили следующее бревно: четверо остались его толкать, остальные помчались за третьим…

– Коммунистический субботник, мужики! – глухо ржал Генка Шуйский. – А чё в натуре, товарищи, отнесёмте бревно?

По шее бы двинуть за такое кощунство, но не до этого работать надо. Четвертое бревно возникло из ниоткуда, помчалась по дороге, за ним пятое, шестое – надо же так увлечься… Идея была из сумасшедшего дома, но она сработала: брёвна переваливаясь, катили по дороге навстречу мотоциклам, парочка перекосились, ушли в сторону, остальные худо-бедно перекрыли проезжую часть.

До противника не сразу дошло, что этот «цирк» несёт в себе реальную угрозу. Пулемёты продолжали стучать, хотя наверху никого не было. Бревно накатывалось на колесо, в последний момент водитель вывернул руль – машина ушла с дороги, провалилась в яму и перевернулась, коляска оказалась сверху. Пулемётчик извивался, пытался выбраться, орал, придавленный водитель. Бревно зацепилось за мотоцикл, ушло в сторону, но уже накатывалась второе, разогналось. Пилот выжил газ, чтобы перемахнуть через препятствие – такого в его практике ещё не было, пулемётчик яростно палил по бревну, машина взлетела на дыбы, экипаж посыпался на дорогу, прямо на безжалостный молах, наезжающий сверху. Голова не отказала только у пилота, замыкающего мотоцикла: он успел развернуть машину, буквально под носом у преющего бревна, пустился наутёк и уже ничто не мешало расстрелять мотоциклистов. Разведчики поднялись в полный рост, открыли огонь «За Борового, твари! – кричал, распаляясь Лёха Кошкин. – За Серёга Герасимова!». Пули выдирали клоки ткани из шинелей мотоциклистов, BMW перевернулся посреди дороги и поднять его уже было некому. Разведчики методично расстреливали мечущихся по склону солдат – никто не ушёл.

Затихли, что на раненых оборвалась стрельба, мотоциклов больше не было, но из леса повалило солдатня: они стреляли навскидку, из карабинов, но пришли в замешательство, когда оказались под огнём. Шубин бегло оценил расстояние – они должны успеть, четыреста метров по ровной местности – это не бег с препятствиями вверх по склону, должно получиться. Люди мчались так, что казалось обгоняют время – от погони ушли, в лесу рассыпались. На следующем километре вновь соединились, двинулись по узкой тропке, протоптанной беглыми красноармейцами, судя по обилию кровавых бинтов на траве и папиросных окурков. Шубин поторапливал: «В темпе вальса, парни!».

За лесом пошли холмы, пару раз попадались дороги, контролируемые фашистскими патрулями. Ещё одну колонну военнопленных автоматчики с собаками гнали на запад. По курсу возник аэродром, который строили мобилизованные горожане для советской авиации, взлетные полосы были готовы и немцы их уже использовали: работали советские военнопленные – таскали тележками землю, рассыпали гравий, а над душой стояли надсмотрщики с плётками… И снова над округой разносился злобный собачий лай. На посадку, с пронзительным ревом, заходили бомбардировщики «Юнкерсы», аэродромное поле окружило плотное кольцо охраны, пришлось давать долгий крюк, чтобы обойти объект.

К четырём часам пополудни разведчики вышли из плотных ивовых зарослей. Местность вздымалась как бушующее море на картине Айвазовского, прямо по курсу находилась Вязьма, там периодически взрывались снаряды, ружейная и автоматная стрельба превращалась в прерывистый фон, но бои в городе уже не шли – гремело за северными предместьями. Взорам предстал разбросанный по пространству город, в котором до войны проживало тридцать тысяч человек, работали десятки промышленных предприятий, многие из которых имели общесоюзное значение. Это был важный транспортный центр, работал драматический театр, шли занятия в медицинском техникуме и педагогическом институте. До войны в Вязьме стояла конно-пехотная часть, в городе имелся дом Красной Армии, но особенной защиты город не имел, разве что несколько пулемётов на колокольнях. Поэтому с захватом важного населенного пункта, немцы видимо, не утруждались. Отсюда до Москвы было 235 километров. Раньше через Вязьму на фронт поступали резервы, на станции разгружались эшелоны с войсками, с боевой техникой, отсюда уходили солдаты на передовую, сюда привозили раненых с полей сражений.

Больно защемило в груди, перед глазами стояла Лида: исхудавшая с большими глазами, в которые прочно впиталась вся боль человечества; с непокорной чёлкой, которую постоянно приходилось сдувать на лоб.

Над городом весела чёрная туча, отнюдь не природное образование – чадила нефтебаза: горели цистерны, баки, нефтеналивные танкеры. Соваться в город было бы бессмысленно, как бы не тянуло на улицу Мира, где ещё недавно работал госпиталь. Шубин повёл группу на восток, в обход города. Кустарник и бурьян вздымались как барханы, справа находилась железная дорога, временами проявлялась насыпь, стояла брошенная советская техника: полуторки с проколотыми колёсами; орудия сорокапятки со сбитыми замками. Вдоль просёлочные дороги лежали мёртвые тела: скалился, изъеденный трупными пятнами, молоденький политрук, он до сих пор сжимал в руке наган.

В дальнем лесу, на юго-востоке разгорелась стрельба, но быстро стихла, вдалеке прошла колонна двухтонных Опелей. Потом бурьян заколыхался, показалась группа вооружённых людей: они бежали, сгибая спины, волочили трёхлинейки, их было человек шесть – оборванные, у одного забинтована голова, у другого болталась рука на перевязи, столкнувшись чуть не перестреляли друг друга. Шубин закричал, что они свои: Разведка 845-го полка 303-ей дивизии! Мужчина средних лет, у которого лицо было изъедено сыпью, хрипел, что они тоже свои: 212-ый артиллерийский полк, из 24-ой окруженной армии, полк уничтожен немцами фактически полностью, остатки личного состава рассеялись по лесам. Эти хоть с оружием блуждали. Красноармейцы возникла же не падали на землю, устремляли в небо молитвенные взгляды.

– Полковая разведка, лейтенант Шубин, – Глеб протянул руку.

– Старший лейтенант Зинченко, – мужчина отозвался на рукопожатие. – Приятно познакомиться, лейтенант! Далеко ли путь держите?

– Своих ищем, ничего оригинального, – скупо отозвался Глеб. – Задание выполняли теперь пытаемся разобраться, где тут кто.

– Даже не пытайтесь, – отмахнулся Зинченко. – Перемешалось все, наших в плен пачками берут, немцы перекрыли все высоты и дороги. Не представляешь, Шубин, до чего обидно, ведь у нас огромная армия, уйма вооружений, которые ничем не хуже немецких. Мы воюем на своей земле, видишь сколько нас осталось от артдивизиона.

– Это вы в лесу стреляли?

– Мы… – согласился Зинченко и оскалился. – Курево кончилось…

– Понятно, – хмыкнул Глеб.

– А без курева в этой канители, сам понимаешь… У немцев табачок, конечно дерьмовый, но хоть такой, чем никакого. Патрульных положили, а за леском целая кодла стояла, на шум примчалась, курево успели забрать, а вот оружие… В общем, быстро драпали, – вздохнул старший лейтенант. – Их человек пятнадцать было. Знаешь, лейтенант, по нашим наблюдениям, немцы начинают прочёсывать захваченные районы, причём делают это методично – квадрат за квадратом… В общем, насилу сбежали, у каждого осталось по три патрона, зато при сигаретах. Поделиться, лейтенант?

– Не надо, спасибо, своего хватает. Дымите на здоровье. В какую сторону направляетесь, старлей?

– Туда… – махнул рукой новый знакомый. – Наше полевое управление под Слободском располагалось, там леса непроходимые. Не померла ещё надежда, лейтенант, что встретимся со своими командирами, а то уж больно мы дезертиров напоминаем, не хотелось бы этого…

– Обстановка допускает, – пожал плечами Глеб. – Воевать можно где угодно, лишь бы не трусить, а бить эту гадину…

– Ага, только хрен потом докажешь, что ты не верблюд! – ощерился Зинченко. – С нашими особистами знаешь… Ничего, дойдём пошукаем по лесам… Ещё б оружием разжиться… Дела-то у нас право, лейтенант, – вздохнул Зинченко. – Только добро с кулаками, а зло с автоматом, а это знаешь ли, непорядок… Ладно, передохнули и будет. Вы своих ищите, мы своих – земля круглая, где-нибудь встретимся.

– Подожди, старлей, ваша часть же в этой местности располагалась. Давно вы тут аукаетесь?

– Пару дней блуждаем, а что? Здесь просторы обширные, есть где спрятаться, несколько раз на беглые группы натыкались: кто-то с оружием, кто-то без… А стояли мы вон в тех лесах, что справа от города четыре дня назад спешно выдвинулись на позиции к Рузаево, да только танки с фланга зашли и весь полк проутюжили, а потом пехота пошла и драла нас как тузик грелку.

– Про 303-ю дивизию полковника Моисеевского слышал?

Зинченко задумался:

– Да, вроде сталкивались с его ребятами. Запомнил, потому что фамилия у комдива необычная. Кажется позавчера это было: наткнулись на маленькую колонну из этой самой дивизии они так парни сказали. Только что с комдивом не знают. Все полки разбиты, бойцы маленькими группами на север просачиваются, это справа от железки было – вон там, – Зинченко лениво кивнул подбородком. – Там леса густые, только вряд ли они из лесов тех выйдут и на север прорвутся – немцы весь район обогнули и в кольцо заперли.

– Что за железка? Вроде основная ветка, не здесь проходит…

– Дополнительная ветка из Дятьково, Людиново – стыкуются с основной колеёй, северо-восточнее Вязьмы. По ней пассажирские поезда не ходили – щебень возили грузовые составы, гравий, уголь, что-то с промышленных предприятий. Дорога вон за теми лесами. Пойдёте по диагонали – не ошибётесь, только осторожнее. Повторюсь, фрицы зачистку проводят. Если ваш Моисеевский в тех лесах, то через день-другой ему не поздоровится.

– Ещё вопрос, старлей: про эвакуацию Вяземских госпиталей что-нибудь слышал?

– А у тебя там личный интерес, Шубин?.. – Зинченко подмигнул, как-то смутился. – Знаешь, не могу тебе сказать ничего утешительного. Слышал, их пытались эвакуировать, только по железке не вышло – танки на станцию Черемша вышли и полотно перерезали, полностью уничтожив медицинский состав. Попутно полотно взорвали, чтобы другие не пытались. Не знаю, лейтенант, не могу сказать. В Вязьме с десяток госпиталей было, бежали как и все: кому-то удалось, кому-то не очень. Ладно, любопытный, давай расставаться, у каждого из нас своя дорожка.

Часы показывали шестой час вечера, уже минут сорок группа шла вдоль полотна. В южном направлении проследовало мотодрезина – разведчики не высовывались, памятуя про любопытную варвару. Лес простреливался из пулемётов, установленных на платформе, очевидно, один из элементов зачистки, для ленивых: пули поднимали пыль, встряхивали с деревьев последнюю листву – разведчики откатились в ложбину, ждали. Когда затих гул, выбрались к полотну: ветка железной дороги рассекала плотный осинник, петляла между лесистыми возвышенностями, полотно лежала на щебёночной насыпи, сквозь которую пробивалась сорная трава. Пешие патрули эту ветку не охраняли, по крайней мере не одного не встретили. Шубин задумчиво разглядывал кулачок железной дороги: двигаться по шпалам было опасно, по лесу трудно, к тому же, не за горами вечер и снова придётся искать место для ночлега – надежда выйти к своим постепенно угасала.

Группа медленно, борясь с препятствиями, двигалась вдоль дороги. Снова послышался шум – разведчики отступили за деревья, залегли: снова показалась дрезина, та же самая – теперь она двигалась в северном направлении, видимо, на станции пополнили запасы боеприпасов. Это было странное сооружение, видать у немцев, в механических мастерских имелись свои «Кулибины».

Дрезина состояла из двух сцепленных частей: головная половина представляла платформу, обложенную мешками с песком, ее толкала непосредственно дрезина, смутно напоминающая броневик начала века. Движение осуществлял двигатель внутреннего сгорания, колёса броневика были снабжены специальными ребордами, возможно съёмными для движения по железнодорожной колее. Корпус дрезины был обшит стальными листами, в центре возвышалась башня с пушкой, механик располагался внутри, из люка выступала голова наблюдателя. Основная ударная сила была сосредоточена на платформе, в центре стояла скорострельная пушка со щитком, по бокам располагались пулемёты. На платформе находилось не меньше десятка солдат, в любую минуту они готовы были открыть ураганный огонь. Дрезина гремела как целый состав.

Разведчики проводили её глазами, а когда нелепое сооружение скрылось за поворотом, стали шевелиться, выражались исключительно бранью.

– В натуре, товарищ лейтенант, бешеная табуретка! Додумались же, черти!.. – проворчал Шуйский.

Прошло несколько минут и пулемётная грохот порвал тишину – акустика в районе полотна была необычная, звуки отражались от стены леса, вибрировали, дробились на тона. Стрельба продолжалась секунд тридцать, потом всё стихло: стреляли, по видимому, с дрезины. Разведчики ускорили шаг, за поворотом их взорам предстало печальное зрелище: дрезина ушла дальше, на насыпи осталось несколько тел – их посекли из пулеметов. Люди пытались переправиться на другую сторону полотна, но дрезина выскочила внезапно, как чёрт из табакерки, плюс ещё эта акустика со своими злыми шутками. Это были несколько гражданских, четверо в красноармейской форме, они пытались спастись бегством, но пулемётчики на платформе не спали – им было всё равно кого расстреливать. Шубин спустился вниз, смотрел стиснув зубы на мальчишку лет восьми: даже после смерти он держал за руку молодую женщину с растрёпанными волосами, возможно мать, вся семья погибла одновременно; третья женщина была в годах, но чертами лица очень походила на молодую женщину – все трое лежали под откосом. Красноармейцы пытались их вытащить, но безуспешно. Даже стреляли по платформе из трёхлинеек, что у немцев могло вызвать только гомерический хохот. Разведчики постояли пару минут, потом дружно вздыхая, стали карабкаться обратно в лес.

– Встретим дрезину, всех убьём к чёртовой матери! – пообещал Уфимцев. – Согласны товарищ лейтенант? Деток маленьких убивать, это же не люди…

С дрезиной столкнулись за очередным поворотом: она стояла, из нутра броневика доносился металлический лязг – двигатель заводился и глох. Разведчики перебежали, залегли на краю леса…

– Товарищ лейтенант, вот же они, сволочи! – задыхался от волнения Уфимцев. – Давайте оприходуем, вы же обещали! Что мы теряем?

Видимо в пути случилась поломка и не век же воевать против малых деток – отдыхать тоже надо. С плотна доносился смех: несколько солдат спрыгнули с платформы, справляли малую нужду. Из чрева дрезины выбрались двое в утеплённых комбинезонах, закурили. Лязг не умолкал: механик остался внутри и работал разводным ключом.

– Шлясер, долго ещё? – крикнул офицер в фуражке и чёрных перчатках. Он перегнулся с края платформы, постучал кулаком по броне.

– Скоро сделаю, герр Кацнер! – донёсся из дрезины глухой голос. – Покурите пока, тут небольшая протечка – опасно дальше ехать.

Немцы не чувствовали опасности – этот участок они исколесили взад-вперёд, несколько трупов на насыпи – просто развлечение, не принимать же всерьез эти винтовки 19-го века. Спрыгнули ещё трое, не стали далеко уходить, расстегнули штаны, а когда закончили свои дела достали сигареты, увлеклись приятной беседой. На платформе остался один пулемётчик: он наблюдал за местностью, медленно поворачивая голову в каске. Около десятка солдат столпились рядом с платформой, над головами вился дымок. Офицер предпочёл не покидать платформу, стоял с задумчивым лицом, наслаждался видами осеннего леса. Минуты через две распахнулась крышка люка, на башню выбрался механик с довольной миной:

– Закончил, герр Кацнер, можно ехать!

Прицельная очередь швырнула его обратно в люк, вторым повалился офицер, причём красиво: перевалился через край платформы, проделав ногами «ножницы». Члены экипажа в комбинезонах бросились к дрезине и дружно полегли под колёсами, пулемётчик на платформе тоже долго не протянул, только и успел перед смертью развернуть свой единый, общевойсковой MG-34, рассыпалась кучка солдат, коротающих время в неспешной беседе. Огонь из четырех автоматов бил их наповал: падали дружно, не успевая схватиться за оружие, катились с насыпи. Двое, впрочем, успели произвести по паре очередей, один даже присел, высунув от страха язык, потом схватился за простреленное плечо, горласто закричал – вторая пуля вбила его точно кувалдой в узкое пространство между рельсами и платформой. Двое побежали в обход платформы, чтобы спрятаться с безопасной стороны: один упал на рельсы, дёргал ногами; второй споткнулся о товарища, растянулся, ударившись челюстью о рельс. Оборвалась стрельба, люди выразительно молчали, застонал раненый, начал приподниматься – сержант Уфимцев проворчав: «Он мой!» плавно оттянул спусковой крючок – полутруп тряхнул ногами и превратился в окончательной труп.

– Спасибо, товарищ лейтенант! – выдохнул сержант. – Дали отвести душу.

– Не забывай, что хорошего помаленьку, – предупредил Шубин.

– А что, товарищ лейтенант, может прокатимся? – внёс интересное предложение Шуйский. – На танке, велосипедах катались, от чего бы на дрезине не покататься? Нам всё равно в ту сторону, других немцев там нет… Охота ноги сбивать?

– Товарищ лейтенант, я когда срочную служил, был оператором наводчиком на Т-26, – вспомнил Курганов. – Иногда механика водителя замещал… Неужели с этой «табуреткой» не справлюсь?

– Всем к дрезине! – скомандовал Шубин. – Да осторожнее мужики, посматривайте по сторонам.

Ощущения были, мягко говоря, необычные, посмеивался Кошкин, гнездясь за немецким пулеметом: дескать, жизнь разведчика конечно коротка, но такая насыщенная. Курганов справился с управлением, завёл адскую машинку, невзирая на язвительные остроты товарищей. Дрезина двигалась рывками, наращивая скорость, колёса стучали по стыкам, платформу безжалостного трясло.

– Олег, не гони! – закричал Уфимцев. – А то сбросишь нас, к чёртовой маме, на повороте!

Ленточки рельсов плясали перед глазами, дорога несколько раз уходила в поворот, лесные массивы возвышались со всех сторон, вплотную подбирались к полотну. Разведчики разлеглись за мешками, стонали от блаженства – какое счастье, когда тебя везут! Люди основательно пополнили боезапас, позаимствовали у немцев какие-то консервы, несколько бутылок шнапса. Шуйский робко предложил подкрепиться, на что последовал суровый ответ: в Красной Армии не пьют! И надолго воцарилась удивлённое молчание. Никто не высовывался, наблюдали за местностью через амбразуры в мешках. Были ли немцы по курсу? – вопрос пугающий, интересный.

Дрезина мчалась в зловонным дыму, лес не отличался разнообразием, Шубин прикидывал пройденные километры. К востоку от Вязьмы – обширные лесные пространства, если и выжил кто-то из дивизии, то наверняка закопались в глушь – не в том они состоянии, чтобы прорываться из котла – нужно раны залечить, сил набрать, но глубоко удаляться тоже не стоило, можно и промахнуться. Ещё проехать версты четыре и углубляться в лес, а дрезину повредить так, чтобы ни один «Кулибин» не починил. Курганов снова разогнался: впереди был прямой километровый участок – ох уж, эта тяга к быстрой езде русского человека.

– Ну всё, поехал на ярмарку ухарь-купец! – заулюлюкал Шуйский.

Платформа ходила ходуном, возникало ощущение, что сейчас она оторвется от рельсов и отправится в свободный полет. Эта ветка не бесконечная – километров через восемь она вольётся в основную магистраль, три версты ещё ехать.

Взрыв прогремел на полотне метрах в семидесяти от дрезины: скособочилось шпальная решётка, съехал щебень, но рельсовый путь остался в целости, впрочем, все эти подробности Глеб разглядел позднее. Разведчики наперебой закричали, Курганов экстренно тормозил – дрезина не состав, способна быстро остановиться: скрипели тормоза, выли колёса – громоздкая конструкция не доехала до места взрыва несколько метров, со скрипом встала…

– Не высовываться! – крикнул Шубин, падая на грязные доски. – Не стрелять!

По дрезине с правой стороны ударил дружный залп – стреляли автоматы, хлопали винтовки – стальные борта выдерживали пули, но превращались в искорёженное железо, сыпался песок из продырявленных мешков. Со стороны дрезины не прозвучало ни выстрела, люди вовремя спрятались. Это не могли быть немцы – они бы не успели так быстро среагировать на потерю дрезины, к тому же подготовить взрыв на полотне, да ещё сделать это так коряво – чувствовалась русская рука. Люди, засевшее в лесу, были несколько удивлены молчанию, огонь затих, лишь один настырный стрелок продолжал разряжать обойму винтовки «Мосина», но и он затих, очевидно, парню дали по рукам.

Платформа вздрогнула и затихла, Курганов заглушил двигатель – приехали!

– Не стреляйте! – крикнул Шубин.

– А мы и не стреляем! – донеслось из леса.

– А если встанем, будете стрелять?

– Будем! – уверил собеседник.

– Ну и дурак!

– С чего бы это?

– А вот мне так кажется… Лейтенант Шубин, разведка 845-го полка, 303-ей стрелковой дивизии… А вы что за черти?

– А будешь грубить – гранатами забросаем! – выкрикнули из леса.

– Мужики, вам больше некуда гранаты девать? Короче, кончайте от пустой звон. Мы встаём, не стреляйте – свои мы, зуб даём!

– Ну не знаю… – засомневался «Фома неверующий». – Все свои здесь, в лесу… Вы же, на немецкой дрезине…

– Напрокат взяли…

– А куда прежних подевали?

– Под насыпью отдыхают, парой километров южнее… Надоело ногами ходить, проехаться решили.

– Ладно, поднимайся, но только один, и руки повыше держи.

Сердце билось как барабан, Шубин медленно поднялся с задранными руками, ловя взгляды лежащих товарищей: с интересом моргал Кошкин – выстрелит не выстрелит?

– Мужики, это Шубин! Он в нашем полку взводом разведки командовал! – взвыли в лесу.

– Точно он! Он со взводом в Краснухе остался – наш отход прикрывать. Петруха, смотри, это же он!

Из кустов выбежал мужчина в телогрейки и с немецким автоматом, у него было смутно знакомое лицо – где-то виделись, но хоть убей не вспомнить! Показался другой – улыбка на чумазом лице расползлась до ушей, выходили ещё какие-то люди, не уверенно улыбались. Приподнялся Лёха Кошкин, шмыгнул носом, поморгал, за ним стали остальные стали слезать.

– Ба, да вас тут целое войско! – похвалил коренастый мужчина в телогрейки без пуговиц. Он подошёл, слегка прихрамывая, протянул руку: – Капитан Лагутин, 849-ый полк, соседями был. Сейчас смешалось всё – из разных частей ребята, а всё равно не хватает людей.

– Дошли до наших, товарищ лейтенант! – засмеялся Шперлинг. – Точно по адресу прибыли, точнее некуда! А мы уж думали, что никогда не дойдём.

– На хрена вы путь взорвали, капитан? – спросил Глеб. – Да ещё так ювелирно, что он фактически не пострадал.

Засмеялись красноармейцы.

– Как можем, так и взорвали, – насупился Лагутин. – Мы сапёрных институтов не оканчивали… А что вы постоянно шастайте туда-сюда, лес обстреливаете, народ пугаете?

– Мы? – под дружный смех уточнил Шубин.

– Ладно, не вы… какая разница, – Лагутин раздражённый отмахнулся и тоже засмеялся. – Так давайте живее вытряхивайтесь из своей дрезины и уходим, не хватало ещё, чтобы и немцы к нам приклеились.

– Товарищ лейтенант, а можно гранату внутрь брошу? – спросил Курганов, выбираясь из люка. – А то, жалко это хозяйство немцам оставлять. К тому же там мертвец шевелится…

– Батюшки!.. – взялся за сердце Кошкин. – Умеешь ты напустить страха, Олег. Уверен, что он мертвец?

– Теперь точно будет, – проворчал Курганов, бросил в люк колотушку и спрыгнул на землю.

Дрезина подпрыгнула, из открытого люка вырвался столб дыма…

– Пошли, пошли! – торопил Лагутин. – Чует моё слабое сердце, что скоро волчья стая слетится…

С Лагутиным было шестеро: трое из 845-го; трое из 849-го полков.

– Обходим окрестности, – объяснил он походу выдвижения. – Есть сведения, что немцы начинают тотальную зачистку захваченных территорий. Полностью всё не накроют, будут работать по квадратам. Надо бы не упустить этот момент. Дрезина по нескольку раз в день осваивала участок железнодорожной ветки. Вчера убили трёх красноармейцев, несколько мирных жителей из колхоза «Светлый путь». Решили отомстить: как могли заложили под полотно две тротиловые шашки, протянули к бикфордов шнур, – узнав, что список чёрных дел этой группы сегодня пополнился, капитан удручённо покачал головой. – Вы молодцы лейтенант, что с ними расквитались, прямо не ожидали! Как бы мстить, правда, не начали…

Тропу эти люди протоптали, она извивалась серпантином, огибала скалы, облепленные мхом, погружалась в густые переплетения веток. Люди шли цепочкой.

– Грустная история приключилась с нашей дивизией, лейтенант, – просвещал идущий впереди Лагутин. – Километрах в десяти отсюда к югу, немцы догнали, вклинились между полками, Вязьму взяли к тому времени, зря мы к ней шли: управление нарушено, связь между подразделениями отсутствовала. Полковник Моисеевский использовал посыльных, только это и позволило избежать полного разгрома. С вашим полком много раненых шло, их удалось вывести. Несколько часов выдерживали атаки, потом выдохлись, рассеялись по лесам. Ориентир имелся – деревня Сужимки, туда и выбирались, это в паре вёрст к востоку от железнодорожного полотна, места глухие, немцы район ещё не чистили. В дивизии ещё дня два назад полторы тысячи штыков было – сейчас в строю осталось не больше двухсот, много раненых – их даже больше чем здоровых. Жрать нечего, ситуация хреновая и всё усугубляется тем, что мы не знаем обстановки на фронтах – последняя рация сегодня ночью сдохла – разрядилась аккумуляторная батарея. Командный состав практически весь повыбило, вплоть до командиров складов. Но главное, что командир дивизии полковник Моисеевский жив, решительно настроен Александр Гаврилович. Ходят слухи, что будем прорываться из этого ада…

Узкая тропа вела через густой осинник погружалась в низину, гниющий лес простирался на километры. Прокричала сова – условный сигнал, колонна встала, впереди возились люди, потом растворились за деревьями, колонна снова пришла в движение.

– Два дня мы уже здесь, – продолжал Лагутин. – Осваиваем партизанскую тактику. Всё, что осталось от дивизии сосредоточено в лесу, на участке в половину квадратного километра. Чаща глухая, как сквозь джунгли продирались, на повозках в упряжке впрягались вместе с лошадьми, обратно дорогу заминировали, чтобы немцы сюрприз не устроили. Тропа, по которой мы идём, тоже заминирована. Здесь пост стоит, снимает растяжки, когда мы проходим. Скоро прибудем в наш «табор», лейтенант, ты уж не пугайся.

Разгромленная дивизия нашла пристанище под пологом тёмного леса, это был смешанный массив, прошлый осины, сосны с пышными кронами. Бурлила человеческая масса, ржали лошади, в полумраке сновали силуэты, под навесом из брезента стонали раненые, кучка перебинтованных людей расположилась под деревом, плыл табачный дым, брюзжала женщина: «Прекращали бы вы курить, товарищи раненые. Подумали бы лучше о своем здоровье!». Люди посмеивались, смех да и только. Раненые лежали в овраге под кустами, над ними склонялись женщины в серых от грязи халатах, наброшенных поверх фуфаек, красноармейцы строили шалаши натянули на весы между деревьями. Шубин заметил несколько наспех вырытых землянок. Разведчики помалкивая, углублялись в расположение дивизии, отсеялись сопровождавшие красноармейцы, остался только Лагутин.

– Смотрите, это же Шубин со своими орлами! – воскликнул кто-то.

Подходили, улыбались люди, обнимались с разведчиками, недоумевали почему их осталось только шестеро, вроде было больше несколько дней назад. Поднялся старший лейтенант Синицын с перебинтованной рукой – командир связистов, человек полностью поседел за несколько дней, вывалились глаза. После контузии, он начал заикаться что-то бормотал, глотая слова.

– Товарищ лейтенант, от нашего полка несколько десятков человек осталось, – догнав сообщил сержант Уфимцев. – Все они здесь. А ещё наши сорок раненых вывезли, тоже в этом лесу. Вы только посмотрите, что тут творится… Это же лазарет под открытым небом…

Раненых действительно было много, не все они служили в 303-ей дивизии, людей подбирали где-то ещё. Сновал медицинский персонал, преимущественно женского пола, сокрушалось охрипшая барышня – скончался кто-то из больных, надо унести тело. Можно представить, какая здесь смертность. Не хватало лекарств, перевязочных материалов, а о проведении сложных хирургических операций даже мечтать не стоило.

– Пойдёмте скорее, не задерживайтесь товарищи! – поторапливал Лагутин. – Полковнику Моисеевскому про вас уже доложило сарафанное радио. Ваши люди могут остаться здесь, лейтенант…

Из землянки под хвойным пологом выбрался темноволосый мужчина, среднего роста, в фуфайке без знаков различия и офицерской фуражке – командира дивизии знали в лицо. Оказавшиеся рядом красноармейцы вытянулись по швам, мужчина отмахнулся, сунул в рот папиросу, он с любопытством смотрел на подходящую группу людей. Шубин невольно расправил плечи, ускорил шаг.

– Глеб! – тихо ахнули за спиной, очень тихо.

Но он услышал, резко повернулся… Кожа мгновенно покрылась мурашками, он впал в какой-то предательский ступор – не верил своим глазам и женщина, что оторвалась от группы раненых, тоже не верила. У неё дрожали губы, дрожали руки, дрожал подбородок. Родное лицо потускневшее с тёмными кругами под глазами, волосы были собраны тесьмой на затылке. Медицинский халат, гражданская куртка, кирзовые сапоги не по размеру – он был уверен, что это галлюцинация и Лиде Разиной так же казалось. Сморщилось когда-то привлекательное личико, она сильно исхудала. Какая к чёрту галлюцинация? Чудеса случаются даже на войне. Девушка шумно выдохнула, сделала неуверенный шаг. Шубин бросился к ней с каким-то торжествующем воем, заключил в объятия. Нахмурился полковник Моисеевский, недоумённо пожал плечами – пусть простит товарищ полковник, если сможет, сейчас никак не до него.

– Глеб, Господи!.. Это ты? – бормотала Лида, осыпая его жаркими поцелуями.

Он сжимал в объятиях дрожащую девушку, не мог поверить своему счастью. Лида что-то бормотала в коротких паузах между поцелуями, радостно смеялась. Оживились люди, находившиеся неподалёку, стали комментировать, кто-то захлопал: «Жизнь продолжается товарищи, не век же горевать и скорбеть!». «Ишь, какой проныра, этот лейтенант! Вон какую деваху урвал!». А Лида плакала, давилась слезами, размазывая их кулачками. Глеб отстранился, жадно на нее смотрел, девушка сдала, но она и не могла расцвести в этом аду, всё равно это была она.

– Ты как, в порядке? – он сам начинал заикаться.

– Глебушка, родной, я ведь так тебя люблю! – она опять повисла у него на шее. – Наш госпиталь эвакуировался из Вязьмы по железной дороге, нас разбомбили, взорвали рельсы. Хорошо, что рядом находилась деревня, а наш военврач Анастасия Савельевна очень решительная женщина: нашли подводы, потянулись к лесу, из уцелевших вагонов забрали все медикаменты и перевязочные материалы. У нас двое врачей, девять медсестер. Мы доставили в лес около пятидесяти больных. Случайно столкнулись с красноармейцами, случайно узнала, что это та дивизия, где ты проходишь службу, искала тебя среди живых, опрашивала всех. Кто-то сказал, что ты со своим взводом остался прикрывать отход, это было несколько дней назад, с тех пор о тебе ничего не известно.

– Все в порядке, милая! – Шубин с нежностью гладил женщину по щеке. – Я же говорил, что со мной ничего не случится – заговорённый, Богом поцелованный… Вот же черт, мне так много надо тебе сказать…

За спиной многозначительно покашляли, Шубин спохватился – полковник Моисеевский проявлял ангельское терпение, вник в ситуацию, но ведь всему есть предел…

– Глебушка, всё иди, иди!.. – девушка отталкивала его. – Я всё понимаю, тебя ждёт Александр Гаврилович. Ты знаешь, где меня найти. Я теперь никуда не денусь.

Виноватый вид едва удался, улыбка помимо воли расползалась по лицу, Шубин козырнул:

– Товарищ полковник, прошу меня простить! Лейтенант Шубин, командир отдельного…

– Я уже понял, лейтенант, – полковник укоризненно покачал головой. – Знаешь, я нисколько не удивлён. Слышал про тебя, но ни разу не видел. Чему улыбаешься?

– Я тоже, товарищ полковник, много про вас слышал, но никогда не видел.

– Ладно, – комдив спрятал улыбку. – Проходи в землянку, гостем дорогим будешь.

В землянке было прохладно, но по крайней мере сухо, горела керосинка, озаряя бледное лицо комдива, в принципе не знают даже добродушное, какое-то по-крестьянски широкое, задубевшее. Он сидел на топчане, пил из алюминиевой кружки холодный чай. Столом для гостей служил пенёк, из досок, снятых с телеги, красноармейцы соорудили стол, на нём лежала мятая и обмусоленная карта.

– Чай пей, – предложил полковник. – Извини, холодный, не знал, что ты придёшь, а то бы подогрел.

– Спасибо, товарищ полковник!

– Чуть позднее тебя и твоих людей покормят. Бубенцов рассказывал, что твои люди спасли его полк, несколько дней назад остались прикрывать и несколько часов малым числом сдерживали противника. В тот день его немцы, кстати, так и не догнали. Полковой комиссар Бубенцов погиб позавчера – угодил под шальную мину, хотели вытащить, но там уже вытаскивать было нечего. Слушай, а что это было только что на улице? – нахмурился Моисеевский. – У тебя до сих пор глаза блестят и улыбка к физиономии прилипла, не военная какая-то сцена, понимаешь, что я хочу сказать?

– Виноват, товарищ полковник! – уши пылали. – У нас с Лидой Разиной, как бы это выразиться, любовь… Мы долго не виделись, каждый считал другого погибшим и тут вдруг такое… Впрочем, вы видели.

– Вся база видела! – проворчал комдив. – Ну что же, лейтенант, рад за тебя, совет да любовь, как говорится! Признаться, сам собирался оказать товарищу Разиной знаки внимания, она хорошая женщина, но раз у вас всё серьёзно, то они буду вмешиваться в вашу личную жизнь. Ладно, забыли, – комдив устало улыбнулся. – Не до соблазнов сейчас, война, тяжёлое положение, а ещё семья опять же в Подмосковье, м-да… Понимаю, где сейчас твои мысли, лейтенант, но всё же попробуй сосредоточиться, получится?

– Так точно, товарищ полковник! – Шубин уже пришёл в себя.

– Вот и отлично! Где носило тебя все эти дни?

Глеб лаконично изложил…

– Повеселился в общем, – резюмировал комдив. – Сожалею, что погибли твои товарищи. Рад тебя видеть и скажу откровенно: у меня нет разведки, а иметь разведку в нашей ситуации это как воздухом дышать. В строю сто девяносто красноармейцев и никого из дивизионной или полковой разведки – полегли все; выжили четыре офицера, имеем больше двухсот раненых. Весь мой штаб наголову разбит, из вооружения – трёхлинейки самозарядные, винтовки «Токарева», с десяток единиц автоматического оружия, патронов у людей минут на тридцать ведения боя, из техники только гужевые повозки – их порядка двух десятков – лошади, слава богу, бензина не требует. Оставшуюся технику пришлось бросить – не тащить же в лес! Есть четыре пулемёта «Дегтярёва», но патронов маловато. Теперь понимаешь, чем мы располагаем? Связь отсутствует со вчерашнего дня. Немцы взяли в котел несколько армий – всё, что мы могли им противопоставить. И мы с тобой сейчас находимся в этом котле. Дорога на Москву открыта, Можайская линия обороны ещё не готова. Командование западного фронта бросило против неприятеля две дивизии добровольцев, ополченцев, чтобы хоть как-то сдержать натиск. В общем, дивизии погибли полностью – это были необученный и московские мальчишки. Что происходит на фронтах – мы не имеем понятия. Ещё вчера у наших соседей, на Брянском фронте положение было такое же катастрофическое, не думаю, что за сутки оно улучшилось. Надо прорываться, уходить на север, к своим – для этого мне нужна разведка местности и ты лучшая кандидатура. Всё, что смогли выяснить – немцы уже на подходе, со дня на день начнут зачистку. Они прекрасно знают, что в этих лесах есть советские части. Не исключаю, что им известно и о существовании нашей базы – разгромили бы раньше, но пока другим заняты. На юге у нас посты, если пойдут, то предупредят. Но как мы вырвемся с таким лазаретом, а бросать людей нельзя – русские своих не бросают! Нам бы накопить силёнок, обрести ещё пару сотен штыков, но где их взять? Местность незнакомая, парни сделали вылазку в северо-восточном направлении, вернулись ни с чем – все дороги контролируют немцы. А у нас обоз, который, повторяюсь, нельзя бросить и твоя же, кстати, девушка вместе с ними. Вот чувствую каждой клеточкой, лейтенант, – комдив поразительно постучал по голове. – Сжимается кольцо вокруг нас – ещё день-другой и на дивизии можно ставить крест. Примем в этом случае последний бой.

– Не спешите с последним боем, товарищ полковник. Разрешите? – Шубин потянул к себе карту. – В моём взводе вместе со мной осталось шестеро, обойдёмся без привлечения посторонних. Расскажите всё, что знаете о местности, о немецких постах и гарнизонах… И четыре часа на отдых, если не затруднит – мои люди просто валятся с ног.

Группа Шубина вернулась на базу перед рассветом. Люди устали как собаки, волочили ноги: никаких построений, благодарностей, ценных указаний на день грядущий. Шубин обозрел их почерневшие лица, махнул рукой: «Валите спать!» и разведчики побрели в ближайший овраг, где под навесом тлел костёр. База спала, по периметру перекликались часовые.

Полковник Моисеевский бодрствовал, уже проснулся, хотя вполне возможно, что и не ложился. Он сидел в своей землянке в наброшенной на плечи фуфайке, мрачно разглядывал карту в свете керосинки. Встрепенулся, когда возник командир разведки, поднял воспалённые глаза:

– Проходи, лейтенант, присаживайся. Чем порадуешь? Можешь оставить формальности, сейчас не до них.

– Я понял, Александр Гаврилович, – Глеб пристроился на пенёк, вытянул натруженные ноги.

– Волка ноги кормят, – пошутил полковник, внимательно разглядывая его лицо.

– Слишком затяжной переход, Александр Гаврилович, ноги гудят, а велосипеды сегодня не выдали. Всё в порядке! Я готов, – лейтенант потянулся к карте. – Задание выполнено, группа вернулась без потерь… Фонарь включите, товарищ полковник, для пущей, так сказать наглядности, а то в моем совсем батарейка села. Мы обследовали вот этот район, – грязный палец очертил примерный квадрат. – Между деревней Первомайкой и Быстрицким бором. Если конкретно, шли вот здесь, – палец прочертил извилистую линию. – Дистанция примерно шесть вёрст, в районе хватает просёлочных дорог и деревень, большинство которых, впрочем, заброшены. Немцы перекрыли местность вот здесь и здесь – выставлено несколько мобильных постов и пара стационарных. В болота, которых здесь достаточно, они не лезут. В деревне Старенька мы провели беседу с мирным жителем, причём таким образом, что остальные сельчане этого не заметили. Человек пожилой, участник империалистической и гражданской войн, супруга давно умерла, сын погиб в боях на озере Хасан, оба внука служат в Красной Армии: один в Приморье; другой на Брянском фронте. Человек хоть и старый, но правильной закваски, таким можно доверять, местность знает назубок. Эвакуироваться отказался наотрез: дескать, ни такого в жизни навидался. Он и сообщил о тропе, по которой можно выйти вот сюда, – палец прорисовал прямую линию и уперся в верхний край карты. – Это низина, проход через неё не контролируется немцами. Говоря простыми словами, это вереница балок в северном направлении, по ним проедет гужевой транспорт, за низинами Карачанский лес, обширное пространство, где сам чёрт ногу сломит. Не знаю как насчёт прорыва кольца, мне кажется это невозможно даже с большими потерями, но в Карачанских лесах можно сделать длительную остановку и набраться сил – немцы в тот район придут ещё не скоро. Примерное время в пути, учитывая неповоротливость обоза, с ранеными и гражданскими – часов восемь. Риск пересечься с неприятелем, конечно есть, но риск умеренный – достаточно проявлять элементарную осторожность. Вот за этим массивом есть мост, который после прохождения колонны нужно уничтожить…

– Минуточку, лейтенант… – перебил полковник. – Ты принял на веру слова старика? Извини, но кем бы ни был этот человек, как бы он лояльно не относился к советской власти…

– Мы не впервые родились, товарищ полковник, – Глеб устало улыбнулся. – Посмотрите на меня внимательно: я похож на человека, проспавшего несколько часов под кустом? Уверяю вас, мои бойцы выглядит не лучше. Мы проверили слова старика, прошли пешим ходом практически весь маршрут, обратно возвращались бегом, с короткими остановками. Сведения надёжные, означенной дорогой можно пройти.

– Ты абсолютно уверен, что мы должны уходить?

– Причём немедленно, Александр Гаврилович! Это не рекомендация. У деревни Лыкова мы взяли языка…

– Так, подробнее!.. – напрягся полковник.

– Уже темнело, когда в стороне от маршрута мы обнаружили населённый пункт, занятый немцами. Не буду объяснять причины, по которым сделали такой вывод, у моста через местную речушку устроили засаду, это была штабная машина, перевозившая важного чина вермахта – заместитель начальника штаба 224-го пехотного полка майор Фердинанд Отц, помимо него в салоне находился только водитель. Майор выезжал из Лыкова, куда прибыл с инструкциями для командира 309-го пехотного батальона, расквартированного в тех краях. До своего расположения он не доехал, герр Отца будут искать найдут машину в камышах под обрывом, могут подозревать что угодно, но машина сорвалась с моста, когда водитель потерял управление – упала на крышу и все сидящие в салоне погибли – вряд ли этот инцидент повлияет на их планы. Мы сделали все возможное, чтобы у немцев не возникли другие версии. Согласно полученным от майора сведениям, а он делился ими охотно, рассчитывая выторговать себе жизнь, сегодня утром начнётся операция по зачистке квадрата, где мы сейчас находимся – этот лес у них уже третьи сутки на карандаше. Немцы подозревают, что в нем скрывается крупная группировка советских войск. Основные силы для прочёсывания стянуты в деревне Загульная, операция под названием «Капкан» начнётся в восемь утра, так что к полудню, или в районе обеда, каратели будут здесь. Раньше не хватало сил, теперь эти силы есть – противник формирует специальные подразделения для прочёсывания местности, набирают в них отнюдь не гуманистов. У них приказ: уничтожать мелкие группы или одиночные мишени, это касается и мирных жителей, и бойцов Красной Армии, крупные группы рекомендовано брать в плен, если они не оказывают сопротивление. Дело серьёзное, товарищ полковник. Дивизия должна покинуть лес уже через два часа…

Полковник молчал, небритые щеки покрывались бледностью.

– Ну ты даёшь, лейтенант!.. А ты молодец!.. Жалею, что раньше тебя не знал. Уверен, что всё так серьёзно?

– Да, товарищ полковник. Надо немедленно уходить в Карачаевские леса, спасать людей…

– Извини, лейтенант, немцы элементарно пойдут по нашему следу…

– Это поправимо, товарищ полковник: мои люди останутся здесь и постараются сбить противника с толку. С вами пойдёт красноармеец Шперлинг, он знает дорогу, остальные будут со мной: мы разделим обязанности и всё сделаем правильно, дополнительных людей не прошу, хватит того, что есть.

– Шперлинг, говоришь?.. – пробормотал комдив. – Он кто по национальности?

– Говорит что, русский, – Глеб невольно заулыбался. – Отличный парень и память у него они девичья – дорогу запомнил.

– Ладно, русский так русский… Чего не бывает в этой жизни… Лейтенант, ты понимаешь, что подписываешься на самоубийство? – полковник не мигая смотрел в глаза.

– Не уверен, товарищ полковник… – в горле пересохло и под ложечкой тоскливо заныло. – Постараемся выжить, мы ещё не готовы умирать…

Каратели вышли к опустевшей базе в половине первого пополудни: цепь солдат двигалась по лесу, а ещё колонна грузовых машин буксовала на лесной дороге в километре от базы. В ней перевозились дополнительные силы, а в кузовах трёхтонных грузовиков разместилась миномётная батарея. Погода минувшим утром была на стороне окружённых красноармейцев: в восемь утра, едва опустела база, начался сильный дождь и шёл без малого три часа, превращая округу в слякотное месиво. Ливень задержал карателей, привыкших воевать в комфортных условиях, в противном случае они прибыли бы раньше. За деревьями мелькали фигуры автоматчиков в касках, хлюпала жижа под сапогами. База была пуста: валялся какой-то мусор, вился на ветру рваный брезентовый навес, грудились под загородкой неиспользованные дрова, обломки телеги.

Пехотинцы накапливались на западном краю базы, поднялись по команде офицера, стали выходить из-за деревьев: каратели проявляли осторожность, аккуратно обследовали овраги, подкрадывались к землянкам, спускаться в них не стали – бросили гранаты и лишь, когда развеялся дым, рискнули заглянуть внутрь – за считанные минуты они обошли всю базу. Появился раздраженный офицер, покрикивал на своих солдат. Радист доставил рацию, установил её под навесом, настроился на нужную волну. Офицер отогнал небрежным жестом, надел наушники, сеанс связи продолжался недолго, он снял наушники, закурил. Плотная цепь солдат прочесало базу и дальний кустарник, где тоже могли быть сюрпризы. Подбежал унтер-офицер, доложился смущённой минной, что на базе никого, русские ушли, заминированных объектов не обнаружено – проклятый дождь смыл все следы. Офицер ругался: «Дождь не может смыть все следы! На этой проклятой базе находилась уйма русских, они не могли просто раствориться в пространстве, не касаясь земли!».

Прошло ещё немного времени, снова прибежал помощник, сообщил, что обнаружена тропа, по которой ушёл обоз – русские пытались замаскировать её ветками, но германских солдат не проведёшь. Дождь, конечно постарался, но в грязи остались следы колёс и отпечатки копыт. Дорога проложена через кустарник, выводит на обрыв и тянется влево вдоль кручи – именно там прошли русские.

– Проявлять максимальную осторожность! – предупредил гауптман. – Знаем мы этих русских…

Со стороны лесной дороги прибыло подкрепление – полсотни экипированных пехотинцев. Тропу, по которой ушёл обоз, действительно нашли, в этом не было никакой доблести. Солдаты перебрались через завал паданцев, предварительно обследовав его на предмет ловушек, двинулись к обрыву. Офицеру что-то подсказывало, не всё так просто, а людей у него было немного – гробить не хотелось…

Шубин насчитал примерно в восемьдесят человек, плюс колонна, плюс те, что ещё находились в лесу. Он прополз ужом за камень на другой стороне обрыва, затаился, продолжал наблюдать – пока удавалось сохранять скрытность. Этот обрыв и пространство вдоль него достаточно для проезда подводы, он обнаружил ещё перед рассветом. Капитан Лагутин согласился: здесь можно проехать отдали сделать крюк через лес, пусть и дальний крюк, но чего не сделаешь для важного дела… Обрыв был достаточно велик: под ним громоздились камни, внизу находилась русло пересохшей реки, в обрыве скопилось достаточно дождевой влаги, чтобы застряли люди. На другой стороне иссохшей водной артерии громоздились кустарники – укрытий хватало. Глеб аккуратно, украдкой наблюдал за действиями противника: немцы не суетились, основная масса карательного отряда скопилось в кустарнике между базой и обрывом; несколько человек шли по дороге; рослый пехотинец сунулся в обрыв, поёжился – высота впечатляла.

Нашлась минутка для передышки – Глеб закрыл глаза, расслабился. Отряд полковника Моисеевского убыл в полном составе за четверть часа до времени объявленной готовности. Дождя ещё не было, но где-то он их точно застал – не сахарные, не растают, даже раненые переживут.

Ругался Шперлинг: «Почему он должен уходить с обозом? Товарищи рискуют жизнью, а он в кусты? Остальные четверо тоже знают дорогу, можно бросить жребий, тогда всё будет справедливо». Разведчики смеялись: «Зачем нужны приказы в армии, если всегда можно бросить жребий?». Пришлось прикрикнуть на бойца и пригрозить последствиями. Плакала Лида, прижималась к нему, не хотела отпускать: «Глебушка, я только тебя нашла, а ты опять пропадаешь. Это очень опасно… Куда ты собрался?.. Пусть это сделают другие, ты уже достаточно рисковал жизнью… Я не переживу если с тобой что-то случится…». Он доказывал, что ничего с ним не может случиться – давно бы уже случилось, не витая у него над душой ангел хранитель. А у самого тоскливо сжималось сердце – не верил он в ангела, верил в теорию вероятности, небольшое везение, а также в опыт, мастерство и благоразумие. Но все когда-то кончается – закончилось время отпущенное на передышку…

Нечистая сила полезла из леса – тропу над обрывом сапёры осмотрели, визуально обследовали кусты на дальней стороне пересохшей реки – плохо обследовали. Офицер вместе со своими солдатами, целая свора двигалась вдоль обрыва, прижимаясь к кустарнику, это не помогло – взрыв прогремел в самой гуще солдат, вернее подними: сработала врытая в грунт противопехотная мина, была ещё вторая – она с детонировала за первой, и даже третья на глубине примерно в метр. Усатый сержант, служивший в саперном подразделении, уверял, что всё сработает именно так как нужно – не ошибся специалист! Пехоту разбросало, вывернуло с корнем кустарник, детонация дошла до третьей мины – самой мощной – эффектно оторвался пласт обрыва и целая лавина из глины и камней сошла вниз. В обрыв катились немецкие солдаты – живые и мертвые, падали в жидкую грязь, поднимали брызги. Слева от Шубина заработал пулемёт «Дегтярёва» – не дремал Олег Курганов – на обрыве воцарилась паника. Офицер скатился вниз вместе со всеми, выбирался из грязи, задыхаясь от кашля, Глеб с каким-то мстительным удовольствием потянул спусковой крючок – офицер упал, физиономия окрасилась кровью. Пулемёт косил тех, кто находился наверху – мёртвые тела кубарем катились вниз, несколько человек, не разобравшись в ситуации, бросились вперед и провалились в дыру, образовавшуюся на месте дороги. Выжившие кинулись в кусты: тряслись ветки, сыпалась последняя листва, в обрыве копошились оглушённые солдаты – их по одному выщёлкивал окопавшийся справа Уфимцев. Пока всё шло по плану, но в лесу уже тревожно перекликались солдаты – подтянулось подкрепление.

– Сменить позицию! – крикнул Шубин.

Разведчики перекатились, заняли заранее подготовленные гнезда.

Немцы открыли шквальный огонь по противоположному берегу – трещал кустарник. Отделение солдат пыталось обойти провалившуюся часть обрыва, сюрпризы на этом не кончились: полковник Моисеевский выделил группе два пулемёта из четырёх имеющихся – дело того стоило, с бору по сосенки – набрали боезапас, который теперь увлечённо и транжирили. Два пулемёт пока держали в резерве – не все же козыри разом выбрасывать.

– Шуйский, ко мне! – Шубин откатился за косогор, спрыгнул на землю, в этой части береговой полосы было безопасно.

Подбежал возбуждённый Гена, глаза у парня горели азартным огнём, пулемет подпрыгивал на спине.

– Давай на север! – Шубин выстрелил пальцем. – Позиция в сорока метрах. Немцы обойдут провал и вылезут на обрыв, как рванёт – не теряйся.

– Есть, товарищ лейтенант! – Гена козырнул аж обеими руками, гоготнул и смылся.

Вакханалия продолжалась: лес бурлил, трещали кусты; солдатам, оставшимся без руководящего перста, приходилось довольствоваться командами младших командиров. Они не оставили попыток выйти к обрыву, но теперь действовали севернее, лезли через кустарник. Им это удалось – не меньше дюжины военных высыпало к обрыву, но и северная тропа была заминирована – сработало аналогичное взрывное приспособление и снова кусок обрыва сверзился в русло. Не всегда не удаётся шута, повторённая дважды: в панике метались уцелевшие пехотинцы. А тут Гена Шуйский подлил масла в огонь – заработал второй пулемёт: пули сбросили в обрыв несколько тел, остальные ломанулись в заросли.

Группа выполнила задачу: посеять панику и неразбериху. Снова лезть в кусты, вынашивать третью попытку, но теперь среди кустов, немцев поджидал крутой овраг, в котором они надолго завязнут. Иллюзий не было – рано или поздно враг придёт в себя, подтянет силы и в конечном итоге выявит дорогу, по которой ушёл отряд. Но это будет не скоро, придётся вдоволь плутать, мостить переправу через реку Бею, сапёры полковника должны были её взорвать. Отряд обоснуется в Карачанских лесах, бойцы наладят оборону.

Шубин стрелял короткими очередями по перебегающим фигурам: немцы потеряли половину своих солдат и впали в бешенство: они ожесточённо переводили патроны, орали на весь берег. Разведчики продолжали огрызаться, меняли позиции. Становилось неуютно от мысли, что этот берег могут забросать минами. Несколько неприятельских солдат съехали с обрыва, бросились под защиту глиняного валуна, один не добежал – плюхнулся в грязь, остальные укрылись, стали постреливать. Кошкин окатил валун из пулемёта, летела глина, тот сделался как-то меньше в размерах, с воплем отвалился раненый, но спрыгнули ещё трое, залегли кто где…

– Товарищ лейтенант, у меня патроны кончились! – крикнул Курганов.

– Отступаем! .. ещё не разучились?

Назревало отчаянная атака: немцы не боялись умереть, видимо, считали, что у них в запасе куча жизней. Чертыхался Уфимцев, рвал заклинившись затвор. Почему замолчал Шуйский? – у парня было достаточно боеприпасов… Глеб побежал пригнувшись вдоль косогора, огонь с советской стороны практически прекратился, только Кошкин продолжал постреливать из трофейного автомата. Глеб пробился через кустарник, ахнул, повалившись на колени, перевернул неподвижное тело – Гена приклеился к своему пулемету, не оторвать, лицо залила кровь – пуля попала в голову. Генка продолжал скалится: дескать, смерть фигня, главное такого шороха навели… Словно кость стола в горле, Шубин закашлял, отполз. На обрыве шевелились военные, лезли вниз – довольны, что по ним не стреляют, в грязи завязнут, но надолго ли. Товарищи всё поняли по его перекошенному лицу, побледнели. Глеб скомандовал:

– Все ко мне! Валим, как планировали!

В грязи уже бултыхались немецкие солдаты – мишени соблазнительные, камнями их закидывать? – полетели в реку последние гранаты, разлетались осколки.

Четверо разведчиков бросились на восток через открытое поле, четыреста метров, дальше овраг, он идеально вписывался в лес. План был отработан, впрочем, только в теории. Неслись со всей прыти, перепрыгивая через кочки, даже не оборачивались – что это даст, кроме потери времени? Реяли на ветру защитные накидки, за спиной гремели взрывы – проснулась миномётная батарея – да ладно уж, это было несерьёзно. Немцы тоже так решили, они уже выбрались на противоположный берег, завязли в кустах, стрелять из автоматов было бесполезно – дистанция выросла. Хлестнул пулемёт, вроде бы советский – у Шуйского отобрали? Овраг уже был рядом. «Поднажали!», – хрипел Глеб и первым покатился со склона, остальные влетели почти одновременно. Кошкин съезжал на заднице, горланя благим матом, ведь задница не казённая… Курганов летел прыжками, рискуя разбиться в хлам, орал, что не может остановиться. Уфимцев катился через голову, это было как-то странно, а когда закончил падение и остался лежать, всё стало ясно – на спине расплывались два красных пятна, сержант не шевелился, его перевернули вдвоем с Кошкиным, потрясённою ставились в мёртвые глаза, которые после смерти стали необычайно ясными и лучистыми. Лёха тряс его, шмыгал носом, бормотал: «Да ладно, Саня, хватит уже симулировать», потом отполз, подальше, сжал виски, стал раскачиваться как китайский болванчик. Стонал Олег Курганов, отполз на коленях, держась за отбитое бедро.

– Взвод, подъем! – хрипло скомандовал Шубин. – Потом будем скорбеть и мечтать о мести. Уходим по пади оврага. А тот, кто не сможет бежать, считай уже труп…

Только через сутки обессилившие разведчики вошли в Карачанскую чащу. Где их носило эти двадцать четыре часа, сколько раз сбивали со следа погоню, а потом валялись трупами, будучи уверенными, что уже никогда не поднимутся, но как-то поднимались и шли. Протоптанных троп здесь не было, был только лес, через него брели, не видя дороги. На поляне повалились пластом, там их и нашли дозорные, сопроводили на новую базу…

Плакала Лида, повиснув на шее, он даже не помнил откуда она взялась и за что ему эти телячьи нежности – упадок сил был полнейший. Кошкин бормотал, что ему тоже хочется женской ласки и участия, согласен хоть на пожилую нянечку… Курганов задыхался от смеха, держался за дерево. Новую базу окружили заслонами, где тогда были мины, заминировали подходы. Лес был окружен постами, имелось примитивная сигнализация. Такое ощущение, что стало больше людей, стучали топоры, скрипели лопаты, выворачивая землю. Лида всхлипывала, куда-то вела – он очень надеялся, что не на кладбище. Несколько раз Шубин приходил в себя, снова проваливался в бесчувствие. Когда проснулся, рядом была Лида, стало хорошо от его прикосновения и он опять отключился.

– Я же не раненый? – удивлялся Глеб, когда приходил в сознание.

– Это упадок сил девушка, – уверяла девушка, отпаивая его какими-то подозрительными зельями. – Просто у человеческого организма есть предел, а вы через него шагнули, вот результат. С твоими товарищами то же самое, но всё в порядке, завтра будут бегать кроссы…

Когда в землянку вошёл полковник Моисеевский, он был уже в норме, начал подниматься, скрипя костями. Полковник нахмурился:

– Лежать Шубин, это приказ! Завтра ты мне понадобишься в добром здравии, так что сегодня будь добр не отсвечивать.

– С дивизией всё в порядке, Александр Гаврилович? – пробормотал Глеб.

– Дивизия, это громко сказано, но полноценный батальон мы уже наскребём. Пока шли, к нам присоединилась группа батальонного комиссара Ухтомского, без малого семьдесят штыков. Немцы несколько раз упрашивали их сдаться в плен, но так и не сдались, вырвались с боем из кольца под деревней Чалая, прошли по лесам и теперь они с нами. Умерли тринадцать человек из числа раненых, в основном гангрены – нечем лечить людей, выживают самые крепкие. Думаю пора разжиться у немцев и медикаментами.

– Они в курсе, где находится база?

– Да кто ж их знает, лейтенант!.. Но неделю мы продержимся, а потом уйдём в самую чащу. Окрестные дороге и населённые пункты под нашим контролем. Ты сбил немцев со следа, похоже они запутались.

– Надо прорываться к нашим, товарищ полковник.

– Увы, лейтенант, как ни горько сообщать об этом, забудь! Мы находимся в немецком тылу и даже страшно представить насколько этот тыл глубокий. У комиссара Ухтомского была рация, связались с командованием Западного фронта: войска разбиты, свежие части срочно доставляются под Можайск. Если можешь, представь где это. Командование дало понять, что выходить из кружения нецелесообразно – только людей потеряем.

– Что же делать, товарищ полковник?

– Жить и воевать, лейтенант! – улыбнулся комдив. – Дорога на север нам заказана, значит не стоит противиться судьбе. В общем, принято решение: остаться в лесах и начать партизанскую борьбу с оккупантами. Мы уже не кадровое соединение, а партизанский отряд, действующий в немецком тылу. Связь с большой землёй пока есть, нужно обживаться, научиться контролировать свою территорию. Во избежание всяких неожиданностей мне требуется начальник разведки, постарайся угадать, кого я не прочь на эту должность! Долго мы в этом статусе не пробудем, не расстраивайся. Думаю месяц-другой, Красная Армия возьмется наконец за голову и погонит немцев на запад. Так что отдыхай, набирайся сил. Признаюсь, честно, лейтенант, не рассчитывал, что ты нас догонишь. Да и женщина твоя извелась, вся в слезах ходила. А ты смотри-ка, снова всех обжулил! Ну бывай, не кашляй! – Удалился командир партизанского отряда, скрипнула дверь и в землянку ворвался холод.

Но Шубин недолго пробыл в одиночестве – над ним склонилась женщина: завиток волос коснулся носа, стало щекотно и смешно, неуместные мысли полезли в голову и он не был точно уверен, что сможет от них отбиться…