Письмо от Лиды осталось недочитанным. Игнорировать артобстрел с каждой минутой становилось все труднее. Снаряд угодил в ложбину между траншеями, поднял тучу дыма, забросал засохшей глиной и посеял крупные сомнения в незначительности этой полуденной «разминки». Гремело повсюду. Командир взвода полковой разведки Глеб Шубин сполз по бревнам наката и сунул в карман скомканный лист. Хотелось дочитать, но, видно, не судьба.

Немцы били по навесной траектории через разреженный сосняк. Вступила в бой минометная батарея – видно, решили окончательно измотать нервы красноармейцам. Мины сыпались с пронзительным свистом, он нарастал, становился объемным, вцеплялся в барабанные перепонки – и каждый раз казалось, что летит прямо в тебя.

Снова ухнуло где-то напротив, ясно давая понять, что две мины в одной воронке – это нормально. За воротник посыпалась земля – вместе с муравьями и прочими представителями местной фауны.

Над позициями 845-го стрелкового полка разносилась площадная ругань. Неподалеку скорчился ефрейтор Серега Герасимов, зажал уши и вычурно выражался. За ним спиной к накату сидел красноармеец Шлыков и щепотью рассыпал махорку в бумажный лист. Руки не дрожали, но лицо было бледным, и жилка на виске становилась предельно выпуклой. Шлыков воевал с первого дня, повидал всякого и теперь был единственным человеком в этой траншее, кто сохранял спокойствие.

– Совсем распоясались, черти… – прохрипел с другой стороны окопа красноармеец Мостовой. Он выплевывал землю. Зачем, спрашивается, рот разевал?

Обстрел не прекращался, немецкая артиллерия вела огонь по площадям, отчего урон был незначительный. Но как же это доканывало! Где-то справа посыпалась земля, обвалился накат, красноармейцы, грязные, как черти, выбирались из-под завала. Главное – живы. А остальное – пусть не слюбится, но хотя бы стерпится. Дрогнула земля, комья глины хлестали, как пули. Один комок отскочил от стенки, выбил у Шлыкова папиросную бумагу с махоркой. Табак рассыпался по коленям. Боец растерянно посмотрел на пустую ладонь и стал устрашающе белым. Тут уж никакой невозмутимости не хватит! Шлыков рассвирепел, вскочил, прижался грудью к брустверу и стал опустошать обойму карабина Мосина. После каждого выстрела он передергивал затвор и припадал к прицелу.

– В кого стреляешь, Петр Анисимович? – прокричал Герасимов.

– Тебе какая разница? В кого надо, в того и стреляем!

Обойма, по счастью, оказалась не резиновой. Закончив стрельбу, Шлыков успокоился, сполз обратно и стал отряхивать от земли кисет, содержимое которого большей частью не пострадало.

Петр Шлыков был старшим по возрасту в разведывательном взводе (при этом самым низкорослым), обладал завидной выдержкой, но в случае переизбытка чувств мог и вспылить. Впрочем, благоразумие бойцу изменяло редко.

Противник сегодня действительно разошелся. Но интенсивность обстрела уже ослабла.

Позиции полка заволокло тяжелым дымом. Глеб осторожно приподнялся. Скрюченная поза организму не нравилась. В груди перехватило – старые раны давали знать. Возникло сильное желание вытянуть ноги и в ближайшие часы не шевелиться. Но он справился с позывами, привстал над бруствером. Юморная мысль: да, доказано, что мина дважды в одну воронку все-таки падает. Но делает ли она это трижды?

– Товарищ лейтенант, вы бы не высовывались, – крикнул расположившийся за Мостовым красноармеец Друбич. – Вы же не Змей Горыныч, вторая голова не вырастет!

– Разговорчики в строю… – прорычал Шубин.

Траншея извивалась с запада на восток. Противник в данный момент находился на севере. День выдался ветреным, дым развеивался. Снаряды ложились правее – немцы били в необитаемый березняк, с чего-то решив, что именно там сконцентрированы основные силы полка.

К северу от рубежа метров на четыреста тянулось поле, усеянное белыми шарами одуванчиков, дальше – клочковатая растительность: перелески, группы кустарников, лесистые холмы, облюбованные неприятельскими наблюдателями. Передний край противника был тщательно укреплен. Там, где не хватило мин, немцы натянули изгороди из колючей проволоки, а напротив расположили пулеметные гнезда.

Оборона 845-го полка была эшелонирована. Три линии траншей соединялись ходами сообщений. Блиндажи, землянки, выносные окопы и пулеметные ячейки. За спиной в леске – вкопанная в землю батарея 45-мм орудий, еще дальше в овраге – штаб полка, там же обустроились связисты и саперы. На проселочных дорогах стояли замаскированные полуторки.

Взвод разведчиков обитал во второй траншее и даже имел свой блиндаж, которым пользовался редко. На природе было лучше, а при точном попадании блиндажу ничто не мешало стать братской могилой.

Красноармейцы сгрудились в траншее, никто не вставал. Что-то беззвучно шептал здоровяк Антомонов. Украдкой перекрестился красноармеец Кравчик из украинского Мелитополя, смутился, встретившись взглядом с командиром. Поведение допустимое, в окопах не бывает атеистов. Справа образовалась возня, ругались разведчики.

– Багдыров, ты чего, как кошка, под ногами путаешься? – недовольно проворчал светловолосый Бурмин.

– Сильно занят, да? – огрызнулся узбек Багдыров, протискиваясь к командиру. Прижался к накату, стал жаловаться: – Товарищ лейтенант, вот скажите им, какого рожна они стреляют? Чего добиться хотят? Нас позлить? Так мы и так злые, готовы убивать их голыми руками…

Уроженец солнечной республики был невысоким, темноволосым, тонким и жилистым, как стебелек тростника. По-русски частил практически без акцента, имел раскосые, но большие глаза и постоянно улыбался. Он и сейчас это делал, только улыбка была хищной и вряд ли являлась признаком доброго расположения духа.

Прямо по курсу, в районе первой траншеи, взорвалась мина. Там кричали красноармейцы, падали бревна. Кого-то ранили, он заорал благим матом. Из хода сообщения вынырнул санинструктор Петровский с красными от недосыпания глазами, устремился к пострадавшему.

Обстрел оборвался, стало подозрительно тихо. Шубин прочистил ухо. Словно пузырь лопнул – мир наполнился органной музыкой, перемежаемой тревожным набатом. Пришлось ударить ладонью по виску, чтобы все переключилось.

– Багдыров, это по твоим заявкам! – засмеялся Бурмин. – Услышали фрицы твои молитвы, обращенные к Аллаху!

– Вот только Аллаха не надо трогать, он тут вообще ни при чем! – выкрикнул Багдыров и обратил перекошенное лицо к командиру: – Все кончилось, товарищ лейтенант? Теперь наша очередь? Обменяемся любезностями?

Но батарея молчала. И в дальнем логу, где размещалась единственная в полку минометная рота, тоже было тихо. Снарядов не хватит отвечать на все эти дерзости. Боеприпасы в полку были на вес золота, их давно не подвозили. У расчетов оставалось по ящику бронебойных снарядов и немного осколочных. Командир полка полковник Рехтин уже осип, доказывая командованию, что без регулярного подвоза боеприпасов современная война не ведется.

– Нет, мы гордо промолчим, – вздохнул Шубин. – Эй, бойцы, все целы?

Разведчики ответили вразнобой. Потерь не было. Вторую траншею снаряды миновали. Но впечатленные имелись. Красноармеец Герасимов сидел неподвижно, откинувшись спиной и подогнув ноги. Пилотка валялась под рукой, голова была измазана глиной. Под ее маской выделялись только глаза – большие и неподвижные. Герасимов не шевелился, отрешенно глядя в пространство. Он был похож на пациента психлечебницы, которому ввели обездвиживающий препарат.

– Эй, Серега, вставай, все кончилось! – потряс его за плечо Вадик Мостовой – смышленый кучерявый паренек, имеющий обыкновение носить пилотку на затылке.

Герасимов не реагировал. Товарищ забеспокоился, опустился на колени, вгляделся в глаза.

– Эй, Серега, ну ты чего? – он снова тряхнул боевого товарища. И опять Герасимов не проявил реакции, глаза опустели, смотрели в одну точку. Потом он медленно перевел взгляд на Вадика, разлепил сухие губы и выдавил:

– А ты кто?

Мостовой остолбенел, отвисла челюсть. Он тоже впадал в прострацию. Распрямлялись извилины в мозгу. Герасимов меланхолично разглядывал его переносицу.

– Мужики, чего это с ним? – жалобно протянул Мостовой. – Наш Серега, кажется, того, мозгами тронулся…

Герасимов заржал. Мостовой от неожиданности сел в грязь и часто заморгал.

– Да ладно, не серчай, – с плотоядным удовольствием произнес Герасимов. – Я думал, не купишься, а ты купился!

– Вот же гад! – под хохот товарищей взвился Мостовой. – Я ему, как порядочному, помощь хотел оказать…

– Психиатрическую! – засмеялся Друбич.

Разведчики потешались, Герасимов с довольным видом утирал с физиономии грязь. Крутил пальцем у виска лишенный удовольствия покурить Шлыков. Вадим Мостовой махнул рукой и тоже стал посмеиваться. Красноармейцы оправлялись, чистили одежду, глухо выражаясь в адрес одуревших фашистов. Антомонов и Брянцев подняли отвалившееся бревно, хотели пристроить его на место, но оно не держалось. «Молотки найдите, черти, – беззлобно ворчал под нос Багдыров, – само к столбу не прибьется».

По ходам сообщений уже сновали представители среднего комсостава с возбужденными лицами. «Эй, народ, кто видел мою фуражку?» – крутился вокруг себя старший политрук Качков из первого батальона. Спешил со стороны оврага, припадая на подвернутую ногу, полковой комиссар Антипин, цепким (и единственным) глазом озирая пережившие артналет позиции.

– Командирам доложить о потерях!

Потери, к сожалению, были. Несколько бойцов получили осколочные ранения, их ходами сообщения выносили в тыл. Двое передвигались самостоятельно, зажимая раны.

Возобновлять обстрел фашисты не спешили – склады с боеприпасами тоже не резиновые. Красноармейцы восстанавливали поврежденные блиндажи, застучали топоры и молотки. Вычищали траншеи. Кто-то пошутил про баню. Но шутку не поддержали – процесс помывки в последнюю неделю превращался во что-то мифическое. Про стирку и смену нательного белья даже не заикались. Снова началось тоскливое времяпровождение. Разведка в этот час командованию не требовалась.

Во второй половине августа отчаянные бои уже шли на территории РСФСР. 2-я танковая группа генерал-полковника Гудериана уверенно наступала на Москву. За спиной у немцев остался Смоленск, многие районы Псковской и Калининской областей. Красная армия продолжала пятиться. Части РККА были разобщены, но дрались отчаянно, даже оказавшись в окружении.

19 июля 10-я танковая дивизия вермахта вырвалась на оперативный простор, захватила Ельню – небольшой городок в Смоленской области – и двинулась на Спас-Деменск. Однако была остановлена упорным сопротивлением обороняющихся частей и перешла к обороне. На линии фронта образовался Ельнинский выступ, глубоко вдающийся в советскую оборону. Он создавал серьезную угрозу на вяземском направлении.

В конце июля – начале августа соединения 24-й армии несколько раз пытались срезать этот выступ и выровнять фронт, но потерпели неудачу. Бои в районе выступа принимали затяжной характер – ни одной из сторон не удавалось добиться перелома. Наносились локальные удары, линия фронта незначительно смещалась, но общий смысл конфигурации не менялся.

21 августа, после провала очередной попытки ликвидировать плацдарм, командующий Резервным фронтом генерал армии Жуков дал указание командованию 24-й армии прекратить атаки и приступить к подготовке более основательного удара. Немцы не спешили в наступление, наращивали силы на московском направлении. Советское командование тоже без дела не сидело. Напротив выступа создавалась мощная артиллерийская группировка. 303-я стрелковая дивизия, в которую входила часть полковника Рехтина, занимала позиции у южного основания горловины выступа. По замыслу предусматривался прорыв обороны встречными ударами с севера и юга, развитие наступления и окружение противника в Ельнинском котле. Операция готовилась в обстановке секретности, подтягивались резервы. Начало боевых действий планировалось на конец августа, а уже через три-четыре дня предполагалось их окончание, а следом – решительное наступление всех армий на запад.

Сегодня было 24 августа, линия фронта фактически не менялась, стороны обменивались «любезностями» в духе завершившегося артобстрела…

На позициях снова установилось затишье. Артобстрел мог означать что угодно – от простейшего «ничего» до назревающей попытки перейти в наступление. Представители комсостава передавали приказ: никому не расслабляться, готовиться к бою.

Но никаких безумных авантюр сегодня немцы не предпринимали. Лейтенант Шубин пристроился на земляной ступени, достал смятое письмо, расправил. Снова знакомый образ вставал перед глазами, сердце теплело. Он читал очень медленно, некоторые предложения – дважды. Так не хотелось, чтобы письмо кончалось! Строчки, написанные убористым почерком, проплывали перед глазами, образ Лиды Разиной превращался в живого человека. Она смотрела с грустинкой, как-то растерянно, теребила обмусоленный воротник медицинского халата…

Несколько недель назад Лида Разина переквалифицировалась из детского воспитателя в медсестру – благо давнее образование позволяло это сделать. Сейчас она работала в Вязьме, где районную больницу № 2 переоборудовали в воинский госпиталь. Именно туда свозили тяжелораненых.

В каждой строчке сквозила усталость. У нее все было в порядке, жива, здорова. Но госпиталь переполнен, персонала не хватало, привлекали гражданских специалистов – и все равно не хватало. Недостаток мест, лекарств, перевязочных материалов, постоянно перед глазами человеческие страдания, окровавленные внутренности, смерть. Летальных исходов очень много – с легкими ранениями в такую даль не доставляли. И это при том, что активные боевые действия пока не велись. Что же будет, когда опять начнется мясорубка? Но она не жалела, что оставила детей и пошла работать по специальности. Всем сейчас трудно. А у нее, если вдуматься, не хуже многих. В Вязьме мирная жизнь – пусть город и забит войсками, воздушных налетов немного (система ПВО пока работает), к ней хорошо относятся, по ходу обретает новые знания, а иногда даже удается поспать…

Лида умоляла Шубина беречь себя, не лезть на рожон и при каждой возможности отвечать на ее письма. Да, она понимала, что на фронте времени в обрез, а у разведки – еще меньше, но ведь можно же черкнуть пару строк?

Почему не сделать это прямо сейчас? Но сейчас при себе не было бумаги, карандаша и возможности. Он обязательно ответит. Позднее, вечером. Главное, с Лидой все в порядке, а с ним что сделается? За шестьдесят дней ничего не сделалось, а теперь и подавно. Смерть обходила стороной, гибли другие. Иногда особа с косой касалась его холодным своим дыханием, даже обнимала, прижимала к груди…

Тот рейд по тылам противника прочно впечатался в память лейтенанта. Выявление участка для переправы через Днепр, больше часа ввосьмером сдерживали подавляющие силы противника у понтонного моста – ждали, пока подойдут обещанные советские части. Отвоевали без потерь – просто чудо!

Благодаря разведке прибывшим вскоре войскам удалось отбить у немцев Соловьевскую переправу, и все, кто оказался в окружении под Смоленском, ринулись в эту лазейку – две армии, многие тысячи гражданских…

Обратная дорога оказалась сложнее. Мальчишки и девчонки в подвале Ключинского детдома на оккупированной территории, две подавленные воспитательницы. Не бросать же этих беспомощных человечков на произвол судьбы? Разведчики гибли один за другим, выводя детдомовцев. Убили воспитательницу Катю Литвиненко. Сам Шубин едва не пал в последнем бою – откопали без сознания, с тремя пулями в теле, по внешнему виду – вылитый труп. Спасибо Паше Карякину, единственному выжившему из отряда, – если бы не он, давно бы сгнил в канаве.

Очнулся в госпитале, рядом Паша и Лида, больше никого, кроме призрака врача со стетоскопом. Всех детей спасли ценой жизни семи разведчиков… Два дня он плавал в забытьи между тем и этим светом, понемногу приходил в себя.

Детей отправили в эвакуацию, Лида осталась, взяли медсестрой. Она не отходила от раненого, чуть минутка – сразу бежала к своему лейтенанту. «Чем он так привязал к себе эту красотку? – недоумевала палата. – Лейтенант как лейтенант. Ладно бы, если капитан или майор».

Не уследила медсестра, поднялся на четвертый день, хотел пройтись – не валяться же трупом, когда страна делом занята! «Лейтенант, не глупи, добром не кончится», – предупредил его лежащий напротив капитан-артиллерист. Но куда там! Каждый считает, что вокруг одни дураки и только он не в счет. Ноги перепутал с руками, голову – со стальной дужкой кровати, о которую треснулся. Прибежали санитары, разгневанная Лида, вернули, как было. А Лида впоследствии прочла лекцию для особо недалеких – что такое хорошо, а что такое плохо. Самое отвратительное, по ее мнению, – не слушаться людей в белых халатах.

Урок не пошел впрок – через день вторая попытка, на этот раз упал так, что швы разошлись. Лида сокрушалась: был бы карцер, обязательно бы изолировала. Майор медицинской службы обещал отдать под трибунал. Глеб же искренне недоумевал: нет такого положения в уставах – судить тех, кто рвется в бой! Украдкой поднимался, ходил – сперва за что-то держался, потом перестал. Съедал все, что давали, просил добавки. Рвался на свежий воздух. Любовь на чердаке была умопомрачительной! На улицу не выпускали, решил схитрить, забрался на чердак – с дальнейшим прицелом на крышу. До неба не добрался – возмущенная Лида догнала его на чердаке, стала что-то втолковывать, слезы стояли в глазах.

Их тела были так близко, так мощно потянуло их друг к другу, что не устояли. Она шептала, когда он стаскивал с нее одежду: «Ты же болен, ничего не получится…» Еще чего! Все получилось. А ближе к вечеру целенаправленно отправились на чердак – еще раз. Лида стонала, льнула к нему, жадно осыпала поцелуями.

С этого дня желание бежать на фронт как-то утихло – аж стыдно стало. Впрочем, какой из него вояка? Десять дней отлежал в палате, страшная весть облетела госпиталь: немцы прорвали фронт в двадцати верстах от города Быково, завтра будут здесь!

Пашу Карякина он больше не видел – приходил еще разок, потом пропал. Служба, что поделать. Солдат не волен над собой, а таких устройств, чтобы мгновенно передавать солдатские сообщения, в природе не существует.

Обещанной награды и повышения в звании Шубин не дождался – да особо и не ждал. Обещанного три года ждут, а не полторы недели! Госпиталь спешно эвакуировали, раненых на грузовиках свозили к железнодорожной станции, грузили в санитарный эшелон.

Лида металась, как заведенная, с почерневшим лицом. Грохотала канонада – немцы уже входили на западную окраину Быкова. В городе находились только комендантская рота и потрепанный саперный взвод, они отчаянно сопротивлялись, погибли почти все, но на полчаса задержали продвижение противника по городским улицам.

Санитарный эшелон уходил со станции, когда на перрон уже падали мины, пылало здание вокзала.

До Вязьмы, которую не собирались отдавать немцам, было три часа езды. «Мессеры» налетели в чистом поле, накинулись, как драконы на легкую добычу, хотя пилоты прекрасно видели, кого везет состав. Трудно не заметить красные кресты на вагонах. Взрывы гремели в кюветах, сыпался щебень с полотна.

Налет был недолгим, «мессеры» спешили по своим делам. Бомба разнесла рельсовый путь позади состава, последний вагон был сильно поврежден, его охватило пламя. Машинист остановил состав, разбежались люди – кто был в состоянии. Медицинский персонал вытаскивал из вагонов тяжелораненых. Боялись, что пламя перекинется на другие вагоны.

Шубин потерял Лиду, и здоровье во время прыжка из вагона подвело так не вовремя. Расползались швы, отказывали ноги.

Вражеский самолет круто снижался, летел прямо в глаза, расправив крылья, как хищная птица. Плясали огоньки трассеров. В какой-то миг Глеб увидел лицо пилота, прищуренные глаза источали холодок.

Лейтенант пополз, перебирая ногами, схватил винтовку погибшего красноармейца, стал стрелять, лежа на спине, упирая приклад в живот. Рвал затвор, переживая ослепительную боль, давил на спусковой крючок. Царил безумный ад, стонали раненые, кто-то бежал, согнув спину, волочил по земле санитарную сумку, а потом споткнулся, покатился в кювет, орошая щебень кровью.

Пули крупного калибра хлестали по вагону. Казалось, штурмовик протаранит его, но у самой земли круто взял вверх, показав грязно-серое брюхо. Самолеты улетели, выполнив свою черную работу.

Лида в этом ужасе не пострадала. Когда Глеб добрел до нее, она сидела в междупутье, совершенно обессилевшая, растирала слезы грязными кулачками. Санитары и медсестры собирали людей, выжившая охрана отцепила горящий вагон. Пламя перекинулось на соседний, но там его сбили брезентом. В сгоревшем вагоне никто не выжил, только несколько человек успели выпрыгнуть, прежде чем он превратился в пылающую западню. Люди пытались туда проникнуть, но каждый раз отступали с горящими пятками. В вагоне истошно кричали умирающие.

Шубин самостоятельно добрался до своей «плацкарты», где и лишился чувств. Санитарный эшелон с потерями все-таки дошел до Вязьмы. Раненых разместили в одной из городских больниц. В этот день лейтенант и дал себе слово, что через неделю выйдет и отправится на фронт.

Вести с полей сражений поступали неутешительные. За сдержанными сводками о боях «с переменным успехом», о массовом героизме советских солдат, успешно сдерживающих наступление фашистов, сквозили отчаяние и безнадега. Между строк читалось: все пропало, немцы идут!

Лида снова приходила к нему, когда выдавалась минутка, сидели рядышком, он держал ее за руку. Долечиться людям не давали. Можешь стоять, способен держать оружие – марш в окопы. Потери на линии фронта были ужасающие, там радовались любому пополнению.

Лечащий врач долго разглядывал пациента в пижаме, вздыхал. Он все прекрасно понимал – видел, сколько усилий прикладывает человек, чтобы выглядеть излечившимся. Потом еще раз сокрушенно вздохнул и проштамповал соответствующую бумагу. Люди требовались как воздух, и в любом случае на фронте долго не жили.

Прощание с Лидой получилось скомканным – она прилипла, как пиявка, умоляла беречь себя (как будто он был против), Шубин бормотал дежурные слова, уверял, что к зиме война закончится, они поженятся и нарожают кучу детишек. А сам украдкой поглядывал на часы – на улице его дожидался побитый шрапнелью «козлик» с такими же «излечившимися» лейтенантами…

На московском направлении было спокойно. 24-я армия обложила Ельнинский выступ, предпринимала вялые попытки его срезать. Восточнее Вязьмы, у Можайска, возводилась линия обороны. Подходили наспех сформированные, едва обученные части – в основном из ополченцев.

Закупорить горловину выступа советские войска не могли. Немцы нарастили мощную артиллерийскую группировку, любые попытки перейти в контрнаступление встречали отпор. Сведений о том, что происходит внутри выступа, у генералов не было.

Зондеркоманды СС зачищали деревни, расположенные вблизи коммуникаций вермахта, работали на возведении военных объектов пленные красноармейцы.

Данные о количественном и качественном составе вражеской группировки имели приблизительный характер. Подразделения 845-го полка вели позиционные бои. Подкреплений не было. Погибших хоронили в окрестных лесах, бывало, что и в братских могилах. Люди гибли при проведении разведки боем, от снайперских пуль, подрывались на минах, которыми было напичкано все обозримое пространство.

– Наслышан о твоих подвигах, лейтенант, – встретил новоприбывшего комполка Рехтин – измотанный бессонницей жилистый мужчина с черным от загара лицом (загорали этим летом не на море). – Слухи разносятся, знаешь ли. И о том, как переправу в Ратниково с горсткой людей отвоевали и держались до подхода наших; и как танковую колонну выявили, которая чуть не отрезала нам Смоленскую дорогу; и как детдомовских с оккупированной территории выводили… Помолчи, что ты так напрягся? Чай, не выговор объявляю. Заботой и лаской не окружим, в полковники гвардейских войск не произведем. Спрашивать буду, как с любого молодого лейтенанта. Принимай взвод полковой разведки – взамен погибшего старшего лейтенанта Ячменева. Слышал про эту грустную историю? Ушли в дальний рейд чуть не до самого Кировска, добыли ценные сведения, но рацию потеряли, данные не донесли. Ждали ребят, чуть ковровую дорожку не расстелили. Немцы в километре от наших минных полей засаду им устроили, всю группу положили. Отправили людей, чтобы вытащить хоть кого-то, принесли Ячменева и еще одного бойца. А толку? Ни слова не сказали, скончались на операционном столе, не приходя в сознание. Жалко, конечно. И людей жалко, и то, что ценные сведения с собой в могилу унесли… Во взводе шесть человек осталось и сержант Белый. Наберешь людей, доложишь капитану Муромцеву – это помощник начальника штаба по разведке. С ним и работай, он владеет всей оперативной обстановкой…

По прибытии в расположение обнаружился еще один печальный факт: сержант Белый и рядовой Хабибуллин погибли при артобстреле, и то, что осталось от взвода, язык бы не повернулся назвать боеспособной единицей. Пришлось формировать подразделение заново.

– Бери, кого хочешь, – сказал капитан Муромцев – смертельно уставший человек с опухшим от недосыпания лицом. – Пройдись по оставшимся подразделениям, присмотрись к людям. Толковые парни есть и у саперов, и у артиллеристов. Много не бери, пожалей командиров – у них тоже бойцов с гулькин нос осталось. Воевать нечем, успехов ноль, похвастаться можем только потерями. В полку четыреста штыков, а прикрывать приходится участок шириной в четыре километра. Твои предшественники пытались добыть толкового языка – и как проклятье какое. Трижды сидели в засаде – никого, хоть бы один завалящий офицер нос высунул. Неурожай, одним словом. Пригнали перепуганного фельдфебеля – техника-радиста. Мужик в годах, как на фронте оказался, вообще загадка. За что его? Чуть от страха не помер, рассказал все, что знал. Только что выдающегося может знать фельдфебель? Мы и без него это знали. Бойцам аж неловко было, когда его к стенке ставили, стрелять не хотели, особиста Шмарова пригласили – тому без разницы. Негде нам пленных содержать, санаториев для них пока не построили… Потом под Кировск ушли, а что в итоге приключилось, ты уже знаешь… Что морщишься, лейтенант?

– Старые раны, товарищ капитан.

– Старые раны – это хорошо, – хмыкнул Муромцев. – Вернее, ничего хорошего, но все лучше, чем новые. В общем, действуй, подбери себе, кого считаешь нужным.

Желающих пойти в разведку было хоть отбавляй. Считалось, что разведчики живут дольше, едят сытнее, отдыхают чаще. И приносят куда больше пользы, чем рядовое «пушечное мясо». Кое-что в этих домыслах было верным, другое являлось заблуждением. У каждого на войне был свой собственный ад.

«Старые раны» остро реагировали на погоду и плохое настроение. Погода часто менялась, а настроение – никогда. Исключение составляли те моменты, когда почтальон приносил письмо из Вязьмы. Глеб хватал его, убегал подальше, быстро пробегал глазами – не случилось ли чего плохого, а когда убеждался, что все в порядке, начинал читать заново – с чувством, с расстановкой. А потом впадал в прострацию, щемило сердце, пропадал аппетит. Имелось мнение, что без любви нельзя, жизнь не в радость, а он убеждался в обратном – хуже нет, когда любишь. А выбравшись из ступора, истекал желчью, крысился на всех, напевал под нос: «Разлука ты, разлука, чужая сторона, ничто нас не разлучит, лишь мать сыра земля…»

– Постарался, молодец, – оценил капитан Муромцев, осмотрев выстроенное за логом войско. Две шеренги, в каждой по пятнадцать человек. – Ты в снабжении до войны не работал? Прекрасно разбираешься в специфике: проси больше, получишь, сколько нужно. На тебя комбаты с кулаками не бросались? Ты же их вчистую обобрал.

– Ничего, не обеднеют, – не смутился Глеб. – Хоть одно подразделение в полку будет полностью укомплектовано и сможет выполнять поставленные задачи. Иметь меньше людей не вижу смысла.

– Тем более это ненадолго, гм… – пробормотал Муромцев. – Усушка, утряска, все такое… Вижу, ты по всем сусекам поскреб. Хорошо, внешний вид у некоторых вызывает сомнения, но, думаю, ты знаешь, что делаешь. Не буду лезть в твою кухню. Проинструктируй бойцов, посмотрите, что осталось на складе от маскировочного обмундирования. Каждый день тренировки, рукопашный бой, умение маскироваться и двигаться бесшумно. Нам нужны выносливые, мыслящие и мгновенно ориентирующиеся в любой обстановке бойцы. Кого отсеешь – возражать не буду. Через час ко мне, будем работать с картой.

Некоторые из «лучших» действительно выглядели странно. Рослый и вроде бы нескладный Антомонов – бывший слесарь с Уральского тракторного завода. Имел бронь, но в первые дни записался добровольцем и поехал в действующую армию, поскольку имел опыт срочной воинской службы.

Внешне изнеженный, хотя и ладно сложенный Вадим Мостовой – интеллигентность в физиономию вросла, как клеймо в лоб каторжника. Учился в институте водного транспорта, взяли в армию на четвертом курсе – после службы планировал доучиться. Только служба завершалась осенью 41-го, и возникли крупные сомнения, что в этом году Вадим сможет продолжить учебу.

Улыбался несерьезной улыбкой невысокий узбек Багдыров – а глаза были умные, внимательные. Пусть тонкий, как прут, – явно из тех, что не гнутся на ветру. Глеб хотел пройти мимо, но задержался.

– Красноармеец Багдыров, товарищ лейтенант…

– Давно в действующей армии?

– Ну, как началось… В Западной Белоруссии наш полк стоял, восточнее Бреста… Нас сразу к Бугу выдвинули, когда в крепости бои начались, но немецкие танки, откуда ни возьмись, – приказали отступать. Мы в крепость рвались, там такая заваруха была…

Времени для щепетильного отбора не было, проверять в деле тоже некогда. Визуальный осмотр, этапы боевого пути, выслушать отзывы товарищей – а потом внимать голосу интуиции, которая ошибалась редко.

– Имя есть, товарищ красноармеец?

– Рахат, товарищ лейтенант…

– Отчество – не Лукумович? – машинально вырвалось. Заулыбались стоящие в шеренге красноармейцы.

– Нет, товарищ лейтенант, – Багдыров и ухом не повел. – Все об этом спрашивают. Не Лукумович. Нет у нас такого отчества.

– Извини. Кем работал на гражданке?

– Совхоз у нас под Ташкентом, товарищ лейтенант, большое такое хозяйство, бахчевые поля, несколько машинно-тракторных станций. А я в милиции служил по охране предприятия – по договору с администрацией нашего народно-хозяйственного объекта. Имею грамоты, благодарности…

– Спортом занимался?

– Так точно… – Багдыров уже не улыбался – скалился. – В футбол играли. А еще альпинизмом увлекался, зимними лыжами – у нас же горы Чимган недалеко от Ташкента, всего каких-то восемьдесят километров…

Интуиция, как правило, не подводила. Отобранным людям он настойчиво внушал: сладко не будет, не верьте болтовне, умирать будете с той же частотой, что и остальные смертные. Последняя возможность отказаться. Есть желающие вернуться в свои подразделения? Тогда не пищите!

Весь день до поздней ночи он гонял свой взвод до полного изнеможения. Кросс по болотам и кустарникам, отработка навыков рукопашного боя, снова кросс – теперь в темное время суток. Красноармеец Сурков растянул лодыжку – автоматически выбыл из разведки.

Полк подвергался систематическим обстрелам. Батарея противника была мобильной – работала из-за холмов, постоянно меняя место дислокации.

Первое испытание прошло успешно. Выдвинулись вшестером, Глеб не отказал себе в удовольствии возглавить группу. Ползли в предрассветной дымке – вместе с сапером, знающим карту минных полей. По одному уходили с тропы в заросшую лопухами балку. К сожалению, сведений о немецких минных полях разведчики не имели. Пришлось погружаться в болото, выверять каждый шаг. На опасных участках мостили гать – набрасывали толстые стебли, ветки деревьев. Потеряли уйму времени, но что-то подсказывало, что оно того стоило, – тропинка еще пригодится. Так и вышло.

Фронт в районе не смещался третью неделю. Притворяться здоровым удавалось со скрипом. Донимала глухая боль под грудной клеткой, было трудно дышать, ходить, тем более бегать. Подчиненные это видели, подстраивались под командира.

За болотом тянулись немецкие расположения. Бдительность фашистам следовало бы усилить. Они шатались по деревням в рассупоненном виде, что-то готовили, гоняли местных девок.

Шубин уже знал, что лучше всего идти на дело перед рассветом или после обеда – точно никто не заметит, куриная слепота овладевает массами.

Батарею обнаружили в покатой балке с бархатной травкой – и даже стали очевидцами ее разрушительной работы. Здесь же стояли тягачи, до взвода пехоты. Атаковать эту братию стало бы полным безумием.

Разведчики лежали в укрытиях, со злостью смотрели, как артиллеристы упоенно изводят боезапас по ранее выявленным целям. Но командир приказал помалкивать. Едва закончился обстрел, подкатили тягачи, защелкнулись на лафетах замки сцепок, и батарея отправилась на восток, за холмы. Пришлось побегать и поползать, чтобы выяснить ее новое месторасположение.

Орудия прибыли к опушке светлого бора, артиллеристы позволили себе отдохнуть, забрались в дикую малину, стали рвать переспелые ягоды.

Разведчики отступили за холм, включили рацию, которую Виталий Антомонов волок на своих широких плечах. Огонь корректировался в зоне прямой видимости. Полковая батарея накрыла квадрат, выпустила не меньше двадцати снарядов. Волна огня накрыла опушку.

«Восточнее! – орал в рацию Антомонов. – Три градуса правее! Вы куда лупите, идиоты?!» Артиллеристы послушно перенесли огонь, и немецкие канониры потеряли последний шанс вывести батарею из-под огня. Орудия 76-го калибра превращались в груду металлолома. Горели тягачи-вездеходы. Части солдат удалось сбежать, но большинство полегло на опушке.

«Молодцы! – восторженно кричал в рацию Антомонов. – В самую тютельку!» «Уходим, братцы, кино окончено, – поторапливал Глеб, – не будем рисковать, а то набегут сейчас!» «Какой дорогой уходим, товарищ лейтенант? – кричал Багдыров, прочищая пальцем ухо. – Тем же болотом?» – «Ага, по синусоиде», – веселился Мостовой.

Нечисти действительно прибыло. Рота вермахта пошла облавой. Но разведчики проскочили опасное место и скрылись в болотистой низине. Немцы сбились со следа. Группа вернулась в полном составе, выполнив задание. «Молодцы», – похвалил капитан Муромцев, выслушал нестройное «Служим Советскому Союзу!» и подарил отличившимся шесть часов ничем не испорченного сна.

Батарею уничтожили. Через день немцы подтянули пару других, и обстрелы возобновились. Район теперь охраняли бдительно, с собаками, пробраться в нужный квадрат становилось проблемой.

Изредка немцам отвечала наша полковая артиллерия, но приходилось экономить снаряды. Штаб дивизии требовал «языка» – невозможно что-то планировать, не зная сил и средств противника. Приказ спустили командиру полка, полковник Рехтин вызвал Муромцева, последний – лейтенанта Шубина.

– Делай что хочешь, лейтенант, можешь переселиться на ту сторону, разбить палатку, к немцам ежечасно заходить на огонек. Но «язык» необходим. Без него мы в потемках, понимаешь? Не самим же ходить по немецким тылам, выяснять номера частей, считать солдат, единицы бронетехники и так далее. Понимаем, что трудно, но у вас хотя бы тропинка через болото протоптана. В соседних полках и того нет. У майора Рябова вчера погибла группа разведки – нарвались на засаду. У полковника Шабалина половина взвода пошла – добрались до моста через Бузовку, там их засекли, приняли бой. Лейтенант Успенский доложил по рации, что дело – труба, оплошали, выдали себя с головой, а теперь он остался один, жить страсть как хочется, но в плен не пойдет – в общем, прощайте, товарищи. Сами допустили ошибку и своей же смертью искупили…

Восемь человек переправились через минные поля и двое суток лежали в засаде у дороги, карауля штабную машину! Но дураки у немцев кончились, офицеров всегда сопровождал конвой с пулеметами. Деревни охранялись усиленными постами с собаками. Нарваться – будет погоня, а меньше всего хотелось рассекретить свою тропу через болото. Это был небольшой, но козырь.

Группа вернулась с пустыми руками. Стояли перед капитаном Муромцевым с поникшими головами, а тот подвергал своих людей разрушительной критике. Но понимал в душе, что сделано все возможное, просто «клева» в эти дни не было…

С тех пор прошло два дня. Артобстрел закончился, больше не стреляли.

Глеб закурил, повторно прочитал письмо от Лиды, аккуратно убрал его в конверт, перегнул пополам.

– Лейтенант Шубин, к капитану Муромцеву! – гаркнул голосистый боец из третьей линии окопов. Глеб невольно вздрогнул. Слишком далеко оказались мысли, чтобы без задержки вернуться в строй…

Помощник начштаба по разведке в этот день не был оригинален. Вражеская мина рванула неподалеку, и капитан Муромцев стал вдруг каким-то дерганым, поглядывал на небо, по которому, словно верблюды в пустыне, плыли горбатые облака.

– Не скажу ничего нового, лейтенант. Нужен «язык». Собирай людей и дуй на вражескую территорию. Объясни, зачем мне разведка, если от нее меньше пользы, чем от полковой хлебопечки? Чем особенным вы отличились в последнее время? Что потупился, лейтенант? Не знаешь, как быть? У нас сегодня день безысходности?

Возразить было нечего. Закололо в подвздошной области – правильная реакция на правильные слова. Похвастаться полковая разведка могла лишь уничтоженной немецкой батареей, которая стала своеобразным Змеем Горынычем, – вместо отрубленной головы выросли две, и возникал резонный вопрос: а нужно ли было это делать?

Помощник начштаба по разведке смерил подчиненного неодобрительным взглядом.

– Что-то намечается, товарищ капитан?

– Ты удивительно наблюдателен, лейтенант. Особенно в тех областях, где не надо. Да, через считаные дни наши войска перейдут в наступление и снесут к чертовой матери этот надоевший выступ. Поступила директива по частям и подразделениям быть готовыми в любой день. Наш полк действует на ответственном участке – здесь горловина, которую надо перекрыть. Возможно, нам придадут танки, они сейчас разгружаются на станции в Даниловке. Но как прикажешь действовать нашим войскам, если мы не знаем, против кого воюем? Какие войска, где стоят, чем обеспечены, насколько эшелонирована немецкая оборона? Сведения отсутствуют или носят противоречивый характер. В духе «одна баба сказала», понимаешь? На нашем направлении из леса выходят три проселочные дороги, они вполне пригодны, чтобы подтянуть войска. Немцы их контролируют, видимо собираются использовать. Козырь один – ваша тропа через болото. Она находится западнее этих дорог, и понятно, что вблизи болотистой местности немцы силы наращивать не будут, в этом нет смысла. Но заслоны и резервы могут быть. Ждать вечера – долго, выступаете через час. Карта минных полей с позавчерашнего дня не обновлялась – нам не поступали никакие циркуляры.

– Здесь пройдем, товарищ капитан, – кивнул Шубин. – Между дубравой и рекой Ильинкой постоянно дежурят мои люди с биноклями. Немецких наблюдателей на той стороне нет. Разрешите выполнять, товарищ капитан?

– Выполняй, лейтенант. Без добычи не возвращаться – это тебе не угроза, а мой добрый совет. Нервы у начальства на кулак намотаны, если сорвется, последствиям задний ход не дашь…

Шестеро стояли навытяжку, во всей амуниции – защитные комбинезоны с капюшонами, вещмешки, притянутые к туловищу дополнительными лямками. К поясам немецкими допниками крепились скатанные плащ-палатки, призванные обеспечить дополнительную маскировку. У каждого – пока редкие в действующей армии пистолеты-пулеметы Шпагина, «ТТ», ножи, по паре гранат.

Шубин внимательно разглядывал отобранных бойцов. Придраться не к чему. Командир был обязан знать своих людей, их биографии, способности, личные качества – и на это ориентироваться при постановке задачи. Это по уставу.

В реальной жизни все было сложнее. Люди гибли, получали ранения – не успеешь привыкнуть, а бойца уже нет. И снова надо присматриваться, делать зарубки…

Разведчики молчали, опасливо косились на командира. Даже Багдыров не улыбался. Настороженно поглядывал красноармеец Вожаков – внушительный, плечистый, родом из Саратова, где на заводе сельскохозяйственных машин возглавлял комсомольскую ячейку и приобщал подрастающую смену к борьбе и боксу. Переминался с ноги на ногу светловолосый Саша Бурмин – бывший тракторист и победитель социалистических соревнований – человек невозмутимый и малотребовательный. Смотрел честными глазами Вадик Мостовой – паренек интеллигентный, склонный к фантазиям, которые иногда давали положительный эффект. Понятие «вшивая интеллигенция» к нему не относилось – в противном случае он бы здесь не оказался. Выжидающе смотрел Сергей Герасимов – парень умный, ироничный, любитель скрывать свои мысли за загадочными ухмылками. До войны он учился в техникуме связи, вроде бы окончил, устроился специалистом на телефонную станцию – в этот момент военкомат и вспомнил, что Серега еще не служил. А как отдал полтора года на благо Отечества, разразилась война, и мысли о гражданской жизни приняли иллюзорный характер…

– Опять за «языком», товарищ лейтенант? – деловито осведомился Шлыков. Будучи самым низкорослым, он всегда стоял на левом фланге, что неизменно вызывало шутки про «хату с краю».

– Опять за «языком», Петр Анисимович. Что нам стоит, верно? Сколько их уже взяли – и майоров, и полковников, и даже целого генерала от инфантерии. Каждый день берем – надоело уже. Не помните, Петр Анисимович? Вот и я не помню. Скоро взвод расформируют, вас отправят в пехоту, а меня под трибунал.

– Ну, вы скажете, товарищ лейтенант, – насупился Вожаков. – Нам просто не везло пока…

– Мы воюем по везенью? – оборвал Шубин. – Или все же упорством, волей и целеустремленностью? Ты же комсомольский вожак, Вожаков. Не настораживает, что мы неделю бьемся лбом в закрытые ворота?

– Приказали взять сухой паек, товарищ лейтенант, – негромко заметил Герасимов, – вроде поели уже. Значит, не на час идем?

– Идем, пока не выполним задачу. Понадобятся сутки или двое – значит, так тому и быть. Но если, находясь во вражеском тылу, мы станем свидетелями нашего наступления, которое начнется без должного разведывательного обеспечения… – Шубин сделал выразительную паузу.

– То вы нам покажете кузькину мать, – предположил Мостовой.

– Нам всем покажут кузькину мать. Ладно, это было лирическое вступление. Рацию не брать – в ней нет необходимости. Приказываю: скрытно выдвинуться через болото и заняться активным поиском. Углубляемся как можно дальше. Вопросы есть?

– Вопросов нет, товарищ лейтенант, – заулыбался Багдыров, – не в первый раз идем. Чем дальше в лес, тем больше дров… в смысле, немецких офицеров.

– Ты стал любителем русских поговорок? – нахмурился Шубин. – Выдвигаемся в колонну по одному, рот не открываем, проявляем осторожность и осмотрительность. В случае выхода на объект Шлыков, Бурмин – группа поиска, Вожаков, Герасимов… и я – группа захвата; остальные – группа прикрытия. И никак иначе, зарубите себе на носу. Действовать быстро, решительно и грамотно. Но только по приказу, это понятно? – Глеб пристально посмотрел на Мостового. Тот сделал серьезное лицо и скромно кивнул. Остальные заулыбались.

Трава на ничейной земле была по пояс – вроде и злаковые, а все же – сорняки. Ползли, закусив удила, загоняя вглубь отчаянное желание встать и побежать.

– Бурмин, ты чего свои бутсы мне в физиономию тычешь? – шипел Мостовой. – Не видишь, что я тут? Не тормози, Саня, пошевеливайся. Эх, Бурмин, Бурмин, я бы с тобой точно в разведку не пошел…

– А ты не наседай, чего ты наседаешь? – огрызался вспотевший Бурмин. – Навалился, как на бабу, стыда и совести у тебя нет, Вадим…

Разведчики сдавленно посмеивались. Через поле виднелась тропа – ходили к немцам так часто, что трава не успевала подниматься. Приближался лес, погруженный в низину. Местечко выбивалось из типичного ландшафта. Криворукие деревья произрастали густо – почерневшие, узловатые, ветвистые, но далеко не везде покрытые листвой. Болото расползалось по низине, губило растительность, отравляло воздух. Неприятный запах аммиачных испарений уже чувствовался.

Равнина оборвалась, скатились в низину. Протоптанная дорожка огибала гниющий кустарник, уходила в темень леса. Несколько шагов в чащу, и почва под ногами стала вязкой, зачавкал мох. Трясины были дальше, метров через двести, а пока можно было идти без опаски. Маленькая колонна втянулась в заболоченный лес…

К такой обстановке уже привыкли. Мрачно, рискованно – как в страшной русской сказке, – не хватало только леших с кикиморами, а ближе к трясинам – водяных. Роились кровососы – приходилось прятать открытые части тел, защищать глаза. Низина углублялась, но ближе к ее середине деревья разомкнулись, расползся и поредел кустарник.

Возглавлявший шествие Вожаков вооружился слегой, прощупывал каждый шаг. На то, что проверили ранее, полагаться нельзя – рельеф дна постоянно «плыл» и менялся. Заблестели «окна», стыдливо прикрытые пленкой ряски. Смотреть в ту сторону совершенно не хотелось. Тем не менее постоянно косились, и воображение рисовало неприглядные картины.

Закончился короткий отдых. Дальше каждый вооружился слегой, пошли медленно, такое предстояло вытерпеть еще как минимум минут сорок…

Солнечный день был в разгаре – три часа пополудни, – когда разведчики вышли из болота и присели на опушке за большой повалившейся осиной. Из-за леса слышался едва различимый гул – работали моторы или генераторы.

– Танковые двигатели гоняют на холостом ходу, – подсказал всезнающий Шлыков. – Техника стоит у фрицев в резерве, ждет своего часа. Здесь не пройдут, товарищ лейтенант, значит, в этом районе у них что-то вроде отстойника.

– В прошлый раз не гудело, – справедливо подметил Герасимов. – Мотоциклы носились, патрули иногда попадались, но ничего крупнее машины связи мы не видели.

Дорога вдоль низины имела укатанный вид – ею часто пользовались. Соответствующий опыт уже имелся. По дороге курсировали патрули – чаще на мотоциклах, реже – на бронетранспортерах, имеющих открытые отсеки для пехоты. Представители командного состава немецкой армии данной дорогой не пользовались – она вела в никуда.

Послышался шум, бойцы прижались к земле – всем хватило места. Медленно, волоча за собой шлейф пыли, по дороге проследовал бронетранспортер с крестами – явно не новый, побитый шрапнелью, поеденный ржавчиной. В отсеке для десанта ехало отделение пехотинцев. Поблескивал ствол пулемета МG-34. Кузов ощетинился карабинами, мерно покачивались стальные шлемы. Солдаты увлеклись беседой – двое говорили одновременно, третий смеялся.

Боевая машина протащилась мимо, растаяла за плавным поворотом. Северный ветер отогнал смрадное облако к лесу, накрыл «пластунов». Бойцы плевались, кашляли в пилотки.

– Вот ведь сволочи, – чертыхался Вожаков, – достать не могут, а все равно нагадили, словно знали, что мы здесь…

– Ничего, Вожаков, мы им отомстим, – уверил Сергей Герасимов, – всех поймаем, к выхлопной трубе привяжем, пусть знают…

Облако пыли растаяло. Стало тихо. Только в низине гудели комары, да в березняке по левую руку галдели пернатые.

Дальше пошли проторенной дорожкой – склоном лощины, погрузились в лес. Гул моторов превращался в заунывный фон. На северной опушке скопилась бронетехника. Просматривались танки Pz III, самоходные артиллерийские установки. Сновали крохотные фигурки людей. Бронетехника перемещалась с места на место, но квадрат не покидала. Глупцов там не было, немцы помнили, на что способна советская разведка, а также артиллерия, чей огонь корректируют разведчики. Танки были разбросаны по обширному пространству и в случае артобстрела могли уйти в поле.

На опушке разместился как минимум танковый батальон.

Это было соблазнительно. Интуиция подсказывала, что ловить здесь нечего, но Шубин решил задержаться. Участок, где обосновались его люди, представлял собой вереницу буераков. Дороги и водные артерии остались в стороне.

Четыре часа пополудни – еще не вечер. Глеб отправил к опушке Бурмина с Вожаковым – нечего там делать всем кагалом. Дозор убыл, а остальные погрузились в меланхолию. Нет ничего труднее – ждать, когда нельзя курить, даже шевелиться! Нервы, как струны – жизнь не вспомнишь, не помечтаешь.

Дозорные вернулись минут через двадцать, сползли в рытвину, отдышались.

– Вожаков пилотку потерял, – сообщил последние известия Бурмин. – Та еще тетеря.

– Я не виноват, товарищ лейтенант, – смутился бывший комсорг, – она мешалась, я ее за ремень сунул, а когда возвращались, обнаружил, что ее нет. Не возвращаться же за пилоткой… Да вы не волнуйтесь, немцы там не ходят, одни колдобины и буераки…

– Ну, все, товарищ боец, – покачал головой Мостовой, – теперь будешь до конца войны без пилотки мыкаться. И границу перейдешь без пилотки, и в Берлин войдешь без пилотки. А как ты хотел? Это, между прочим, казенное имущество, немалых денег стоит…

– Это все, что вы сделали? – нахмурился Шубин.

– Нет, конечно, – спохватился Бурмин. – Мы лежали метрах в ста от опушки, нас никто не видел. На видимом пространстве примерно полтора десятка машин. Средние танки и две самоходки. Рядом две палатки для личного состава и брезентовый навес – под ним немцы соорудили что-то вроде передвижной ремонтной базы. Половина танков неисправна, над ними колдуют механики. Есть палатка с радиостанцией – пищит, зараза. Часовые ходят, много часовых. И в лесу, наверное, есть, чтобы враг, то есть мы, с тыла не подкрались.

– Офицеры есть?

– Старше лейтенанта никого не видели… верно, Дима?

– Угу, – печально подтвердил Вожаков.

– Длинный такой жердяй, точно лейтенант. Бегает взад-вперед, покрикивает, на часы смотрит. Пара унтеров у него под ногами путаются, бегают, куда пошлет. Как-то сомнительно, товарищ лейтенант, стоит ли овчинка выделки?

Овчинка выделки, безусловно, не стоила. Интерес к подразделению имелся, но это не то. Пусть даже танковый батальон, но машины в ремонте, это не то формирование, что завтра ринется в бой. Можно умыкнуть офицера. Трудно, долго, но можно. Но что он знает? О своем подразделении, о парочке соседей. Общей картины комсостав подобного ранга не представляет. А допросив «языка», дальше путешествовать не удастся – будет шум, потерю обнаружат, перевернут весь район…

– Уходим, – принял решение Глеб. – И пусть радуется этот жердяй, не пробил еще его час…

Район уже знали. Звонкие березовые перелески, луга, где трава по грудь, и ничто не мешает передвигаться. Пара речушек – их можно пересечь, не замочив колени, плотные лесные массивы. К северу – деревня со странным названием Беженка.

Воинские подразделения были разбросаны по лесным массивам. Маскировались без усердия: просто стояли, разбив полевые лагеря, охраняли сами себя. Фортификаций в квадрате не наблюдалось – их заменяло протяженное болото, полностью исключающее прорыв русских на данном участке. Дорог на севере хватало – пусть невысокого качества, но по ним могла передвигаться техника и пехота. Проселки связывали деревни и села, их плотность за Беженкой ощутимо возрастала. Километрах в пятнадцати – поселок городского типа Кировск, где размещен штаб 78-й пехотной дивизии врага – но такая даль, увы, не для полковой разведки…

Часть пути прошли вдоль опушки. Местность была изрыта, вырастали заброшенные постройки сельскохозяйственного назначения. Приходилось делать вынужденные остановки – возрастала плотность неприятельских войск.

По проселочной дороге проехала колонна мотоциклистов. Навстречу из-за леса показались двухтонные грузовики «Опель-Блиц». Они тащили в восточном направлении зачехленные орудия. Брезентовые тенты были сняты, в кузовах покачивались солдаты в касках – казалось, все они дружно спят.

Разведчики выжидали в траве. Потом отправились дальше, наблюдали, как по полю в сторону опушки движется штабной «Опель». В салоне просматривались вожделенные офицерские фуражки. Легковушку сопровождал единственный мотоцикл с двумя членами экипажа и без пулемета.

Мурашки поползли по коже. Шубин шепотом отдал приказ: атакуем за поворотом, когда скорость будет невысокой, из пистолета – по водителю, сопровождающих выбросить из мотоцикла и ликвидировать ножами… Все приготовились, должно получиться. Посторонних в округе не было…

Но вдруг, так некстати, ползущая по полю легковушка сменила направление! Она прошла развилку, скрытую за высокой травой, и теперь направлялась совсем в другую сторону! Разведчики со злостью стали кусать губы, они видели, как в ста метрах от них следует по дуге маленькая колонна. Атаковать с такой дистанции? Это значило положить половину группы, ведь быстро не добежишь…

– Не везет нам, товарищ лейтенант, – вздыхал Шлыков. – А что мы хотели? Это место нерыбное, в третий раз сюда приходим, и опять не клюет…

Мысль устроить засаду на обратном пути в голове не утвердилась. Открытое поле – слишком рискованно. Продолжили движение вглубь захваченной противником местности. Пробежали логом между полевыми лагерями, рискуя нарваться на патруль или праздных зевак в мундирах «фельдграу».

Деревушка Беженка раскинулась в низине под обрывом, увенчанным монументальными соснами. Деревня была небольшая, но симпатичная. Крыши домов прятались за фруктовыми деревьями. Набирала цвет рябина, рассыпала оранжевые блестки.

На околице в широком проезде стоял трехтонный грузовик с отброшенными бортами. Солдаты без головных уборов с засученными рукавами загружали в кузов полевые минометы. Серых мундиров в деревне был явный переизбыток. Стояли гужевые повозки, с них стаскивали какие-то ящики. За пределами околицы ходили часовые с собаками. Овчарка чуть не сорвалась с поводка! Метнулась вперед, угрожающе зарычала. Гренадер с автоматом за плечом натянул поводок. Овчарка вскинулась на дыбы, как лошадь, истерично залаяла.

Холодок побежал по позвоночнику, неужели почувствовала чужаков? Упитанная полевая крыса кубарем выкатилась из канавы, шмыгнула в траву. Раздался дружный гогот. Военнослужащий цыкнул на собаку, та поджала хвост, вернулась к хозяину. На шум из крайней избы выглянул темноволосый офицер в расстегнутом кителе, помаячил и убрался.

Во дворе курила солдатня. Вдоль дороги к колодцу семенила женщина в длинной юбке. Голова, повязанная платком, была опущена. Немцы принялись задирать женщину, шутливо перебегали дорогу перед ее носом. Кто-то хлопнул в ладоши у самого уха, радостно засмеялся, когда женщина втянула голову в плечи. Об опасных последствиях встречи с пустыми ведрами эти неучи, видно, не знали.

– Ничего себе, – пробормотал Сергей Герасимов. – Да этих упырей тут не меньше роты, до утра не управимся. А еще водители кобыл, грузовиков, расчеты батареи… Замаемся штурмовать избушку. Этот обер-лейтенант тоже не бог весть какая птица.

– Что у нас еще в округе? – Шубин оттянул рукав и посмотрел на часы. Соваться в деревню было неуместно. Любые жертвы должны иметь смысл. Пару дней назад в деревне не было немецких войск, а теперь приперлись.

– К северу еще две деревни, – подал голос Бурмин. – Туда от Беженки ведут проселочные дороги. Пронино и Камышовка. Первая – еще ничего, нарядная такая, а вторая – дыра дырой…

– А ты откуда знаешь?

– Так отступали мы через эти деревни, товарищ лейтенант. Я тогда еще не был в разведке, служил в 235-м полку товарища Антаонова… он, кстати, погиб, когда мы из Пронино уходили. Пятились под ударами, за каждый клок земли хватались, а толку? В полку триста бойцов осталось, и тех потом танковой колонной разрезали да в лесах добили. Нас в районе Ельни человек тридцать из леса вышло. Примкнули к остаткам механизированного полка – и дальше на восток покатились. Так мы эту местность досконально изучили. До Пронино километра четыре, Камышовка – дальше.

– Почему раньше не говорил?

– Так вы меня не брали с собой, – удивился Бурмин. – Сегодня впервые во вражеском тылу. Арефьев ногу растянул, вы меня и назначили вместо него.

Да уж, действительно…

Продолжили наблюдение. Со стороны восточной околицы подошло отделение солдат, расположилось напротив избушки. Появился обер-лейтенант, стал совещаться с унтером. У колодца раздетые по пояс солдаты обступили женщину. Но особо руки не распускали – искоса поглядывали на командира. Пузатый немец отобрал у сельчанки ведро, окатил свой торс – если то, что находилось под подтяжками, можно было назвать торсом. Сослуживцы засмеялись. Толстяк отбросил пустое ведро, с пренебрежением глянул на товарищей. Женщина сообразила, что зря пошла за водой. Подхватила упавшее ведро, засеменила прочь, втягивая голову в плечи. Солдаты скалились ей вслед, кричали что-то скабрезное.

– Пузень наел, – пробормотал Мостовой. – Они тут пивом питаются?

– Жарко, мужики… – пожаловался Шлыков, утирая вспотевший лоб пилоткой. – Вроде осень на носу, вечер скоро, а жара, как в бане…

Это лето выдалось чересчур теплым. Приближение осени в природе не ощущалось.

Глеб посмотрел на часы – часовая стрелка оторвалась от цифры «пять». Солнце медленно клонилось к западу, но воздух безжалостно парил.

– А в паре километров, за щебеночным карьером – великолепное озеро… – мечтательно проговорил Бурмин. – Помню, пролетели мимо него, только лицо успели ополоснуть. А еще раненых тащили… Там красота, тишина, берег живописный – просто загляденье. Дикие утки в воде плавают – словно не слышат, что рядом стреляют. Идеальное место для отдыха после трудного дня… Я что-то не то сказал, товарищ лейтенант? – насторожился Бурмин. – Вы так подозрительно на меня смотрите, право слово…

Идея была бледной, но впору хоть за соломинку хвататься! Остальные тоже заметили перемены в облике командира, уставились с интересом.

– Дорогу знаешь к этому озеру?

– В общем-то, несложно, товарищ лейтенант… К северу будет карьер, а где-то за ним, если пройти метров шестьсот на северо-восток…

– Отползаем, – скомандовал Шубин. – Да без резких движений, задницами не светите. В лесу построение и постановка задачи…

Словами про «идеальное место для отдыха после трудного дня» Бурмин попал в самую точку. Сердце билось в грудную клетку, по лбу стекала испарина. Забрались бог знает куда – никогда еще так далеко не забирались. Про обратную дорогу старались не думать, кривая вывезет. Главное, выполнить задание – хотя бы с третьей попытки!

В указанный квадрат пробрались незамеченными, обогнули карьер, который забросили еще на заре индустриализации, он представлял собой неплохой полигон для отработки навыков особых подразделений. Дальше выручил густой осиновый лес – вернее, его опушка. В стороне осталась деревня, в которой тревожно кричал петух и смеялись мужчины. Красноармейцы по одному перебрались в заросли тальника, поползли, раздвигая заплетенные ветки.

Озеро выглядело как оазис посреди пустыни! С трех сторон его окружали ивовые заросли, плакучие деревья склонялись к воде, купая листву. Вода была спокойной, необычайно прозрачной. У дальнего берега плавала стая уток – они держались подальше от людей.

На вершину покатого холма с мягкой травкой выходила проселочная дорога. Там стоял усиленный броней «Кюбельваген». На борту были напечатаны белые кресты. На спуске к пляжу – черный как смоль «Мерседес» с откидным верхом.

Берег в этом месте затейливо извивался, но имел пологий спуск к воде. Маленькую бухту обрамляли блестящие на солнце валуны. Разведчики в надвинутых на глаза капюшонах забрались на косогор, затаили дыхание. От волнения в груди перехватило. Снова тот самый пресловутый локоть, который рядом, а укусить нельзя!

Под распахнутым капотом бронированной машины возился водитель с засученными рукавами, что-то подкручивал гаечным ключом. Солдаты стояли кучкой, курили. Они выполняли охранные функции, к воде не подходили.

За рулем «Мерседеса» дремал фельдфебель, иногда приходил в чувство, сладко зевал, смотрел по сторонам и опять отключался.

В озере купались двое – в трусах и майках. Это были видные мужчины, одному за тридцать, другому за сорок. Тот, что помоложе, был белобрысый, имел волевое лицо с широким подбородком, хорошо накачанные мышцы. С тонких циничных губ его не сходила усмешка. Второй был старше, ниже ростом, обладал избыточной массой, лицо его казалось добродушным. Он не был таким подвижным, как его товарищ.

Похоже, они недавно вошли в воду, еще не обвыклись. Температура в озере, невзирая на жару, была невысокой – все же осень на носу, по ночам вода остывает. Атлетически сложенного субъекта данный вопрос не волновал. Он вошел в воду широкими шагами, гоня упругую волну, поплыл вразмашку на середину озера. Улегся на спину, ушел под воду, потом вынырнул, отфыркиваясь.

– Густав, плыви сюда, это именно то, что нам сегодня нужно!

У второго имелось собственное мнение. Он отмахнулся с недовольным видом, поежился. Но в воду вошел, сохраняя достоинство, знал, что с холма подглядывают подчиненные. Он погрузился по пояс, присел, надул щеки. Потом выпрыгнул, сполоснул лицо. Засмеялся блондин, плавающий посреди пруда. Толстяк снова зашел в воду, поплыл по-собачьи. Посмеивались солдаты на холме, но вслух комментировать остерегались. Пловец одолел несколько метров, повернул обратно.

– Товарищ лейтенант, шикарный улов… – заволновался Герасимов, – смотрите – офицеры, они ничего не подозревают. Два водителя, охраны в «кюбеле» человек шесть… Да мы их прямо отсюда положим…

– А спорим, не положим, – процедил Глеб. – Хотя знаешь, Герасимов, меньше всего мне хочется с тобой спорить. Всех одновременно не положим, кто-то укроется за машиной, будет оттуда портить нам нервы. Рядом деревня, оттуда сразу же примчится подмога. Да и как ты этих двух собрался из воды вынимать? Потеряем еще минуту или две…

– Так сами выйдут, товарищ лейтенант… – обычно сдержанный боец сегодня явно возбудился, – когда еще такой шанс подвернется? Как-нибудь справимся, уложим команду, дотащим до болота одного из этих вурдалаков…

– Я кому сказал заткнуться, – зашипел Шубин. – Это относится и к остальным, кто спешит на тот свет. Кстати, кого из этих вурдалаков вы собрались тащить до болота?

– Товарищ лейтенант, смотрите, – шевельнулся Шлыков, – на капоте «кюбеля» их форма лежит. Зуб даю, офицерская…

Процесс раздевания разведчики не застали – когда пришли, немцы уже были в воде. Офицерское обмундирование двумя кучками лежало на капоте. Оба комплекта были аккуратно сложены, разве что по бокам не отбиты. Страсть к порядку – в крови у немецкой нации. Казалось бы, в чем тут смысл, как понять этих злобных пришельцев с другой планеты? Мундиры не полевые, поблескивали петлицы, витые погоны.

– Один гауптман, другой майор… – сообщил глазастый Мостовой. – У гауптмана окантовка на кителе желтая, значит, связист. Майор – из мотопехоты, это точно, возможно, штабной работник – полка или дивизии… Но кто из них кто, а, товарищ лейтенант?

Вопрос был очень интересный.

– Давайте рассуждать логично, – предложил Мостовой. – Толстяк старше – значит, он майор. Но, с другой стороны, он весь рыхлый, не спортивный…

– Поэтому иди к черту со своими логическими рассуждениями, – отрезал Шубин. – Брать их здесь, на берегу, дело рискованное. В перестрелке потеряем людей, да и потом далеко не уйдем. К тому же не знаем, кого брать. Майор, конечно, интереснее. Связисты обширными познаниями не обладают, варятся в своем соку. Ждем, пока накупаются и оденутся. Потом без шума отползаем, выходим из кустов. Дорога ведет в деревню, до нее метров шестьсот. Там изгибы и повороты – мы же видели эту дорогу? Пробьем колесо «кюбеля» через глушитель. Всей команде придется выйти из машины – одному или двум с такой махиной не справиться. Офицеры тоже остановятся, надеюсь… Постараемся обойтись без выстрелов, работаем ножами. Часть пути проедем в «Кюбельвагене» – немцы не сразу разберутся, кто в нем…

– Смелый план, товарищ лейтенант, – оценил улыбчивый Багдыров. – Только вам не кажется, что он немного… – красноармеец замялся, подыскивая верное слово.

– Сырой, авантюрный, непроработанный… – забормотал Мостовой.

– Шли бы вы лесом, – рассердился Глеб. – Понятно, что план убогий, и без стрельбы не обойтись. Их десять, включая водил и офицеров, нас всего семь. И все же заклинаю вас, мужики, огонь открывать только в крайнем случае…

Ждать пришлось долго. Блондин плюхался, как дите, шумно, со смехом отдувался. Разряд по плаванию у него определенно имелся. Несколько раз он делал стойку, вздымал руки и шумно погружался – видимо, измерял глубину. «Ну, дети малые, право слово», – недовольно ворчал Шлыков.

Толстяку наскучило плескаться у берега, он побрел из воды, шатко взгромоздился на откос и – выругался, отпрянув. Всмотрелся под ноги, лицо сморщилось от отвращения. Он украдкой глянул на солдат, побрел обратно в воду, стал оттирать ноги об илистое дно. Солдаты усердно делали вид, будто ничего не заметили.

– А что? – насторожился Герасимов. – Куда это он вступил? В коровью лепешку?

– Нет, русалка накакала, – хмыкнул Мостовой. – Конечно, лепешка. Коровы к реке спускались, весь берег «заминировали». А этот тюфяк шары закатил и не заметил…

Вторая попытка более-менее состоялась. Толстяк перепрыгнул в траву, направился к машине. Обернулся и что-то крикнул сослуживцу – вроде поторопил. Тот отмахнулся, но тоже начал смещаться к берегу. Потом выбрался из воды и пружинистой походкой отправился к «Кюбельвагену».

Услужливо подскочил водитель, протянул полотенце. Блондин растирался резкими маховыми движениями, испытывая наслаждение. Потом зашел за машину, сменил белье. Толстяк сделал то же самое.

Разведчики изнывали за косогором. Как же их поторопить? Блондин по окончании процедуры начал облачаться в мундир майора. Мостовой смущенно хмыкнул, почесал переносицу. Возраст оказался не главным. Гауптман-связист тоже одевался. Офицеры обменивались впечатлениями. В тоне майора звучали менторские нотки. Гауптман не прогибался перед ним, скорее, испытывал раздражение.

Блондин натянул галифе, сапоги, втиснулся в китель, застегнулся. До портупеи и фуражки дело не дошло. Он поколебался, потом бросил что-то сослуживцу и устремил взгляд на ивовые заросли.

Разведчики замерли. Сухой комок подкрался к горлу, вызвал сильное желание прокашляться. Умение маскироваться оказалось на высоте! Майор ничего не заметил, сунул руку в карман галифе и, насвистывая песенку, двинулся через поляну.

– Отползаем… – выдохнул Шубин.

Мог и не приказывать – бойцы и так поняли, что надо делать. Дружно подались в кустарник, не отрываясь от земли. Мешались ветки, хватали за штанины.

Посторонних шумов блондин не слышал из-за собственного свиста. Он подошел к кустарнику, шагнул за косогор. Под ноги не смотрел, ястребиный взор проницал чащу напротив глаз.

Шубин не дышал, поедал глазами холеную немецкую физиономию. Здравствуйте вам, называется… Руки потянулись к застежке штанов. Тут майор снова задумался, обернулся. Очевидно, воспитание не позволило справлять нужду на виду у подчиненных. Из другого теста был слеплен этот потомок германских аристократов. Он сместился в сторону, зашел за раскидистый куст.

Это был сиюминутный порыв! Хорошо ли, плохо ли – само решилось. Шубин выкатился из ивняка с обратной стороны, схватил офицера за ноги, с силой потащил. За миг до этого водитель «Кюбельвагена» завел двигатель, и крик майора потонул в прерывистом рычании мотора. Невозможно переоценить такое стечение обстоятельств!

Майор оторопел, к тому же ударился головой. Он изогнулся дугой, Глеб оседлал его как жеребца, прижал к земле, врезал кулаком по челюсти. Немец напрягся, растрепались мокрые волосы. Светло-серые глаза полезли из орбит. Он потерял сознание, но быстро очнулся, побагровел, собираясь исторгнуть бычий рев. Шубин сжал ему шею сильными пальцами. Майор перестал трепыхаться, только рука непроизвольно стучала по земле. Неблагодарное занятие – придушить человека, чтобы не орал, но сохранить ему жизнь.

Майор покраснел, исказилось лицо. Глеб сжал еще сильнее. Жертва расслабилась. Глаза его были наполовину открыты, рот раскрыт. Только сейчас лейтенант обнаружил, что плавает в собственном поту. От дикого напряжения заныли старые раны. Немец потерял сознание. Надолго ли? Из кустарника выполз Шлыков с раздувающимися ноздрями, зашипел:

– Ну, вы даете, товарищ лейтенант, за вами не уследить… Хоть бы предупредили, что собираетесь делать…

– Да я сам не знал… Мужики, хватайте его за шиворот, тащите в кусты – да на дорожку, которую мы проложили. Разрешаю треснуть по харе, если очнется, только не перестарайтесь. Все, давайте, догоню…

Двигатель отрывисто закашлялся и заткнулся.

Из кустов доносился отдаляющийся шум. Возбужденные разведчики волокли добычу. Глеб отдышался. Сердце стучало, как полковой барабан. И впрямь он «дал». Шубин опустился на корточки, осторожно высунулся. Ничего тревожного в стане врага не происходило. Водитель вылез из кабины, захлопнул крышку капота. Фельдфебель в «Мерседесе» запустил мотор, покосился на кусты с отсутствующим выражением. Гауптман облачился, одернул ремень и забрался на заднее сиденье. Солдаты грузились в машину.

Шубин отполз, голова гудела. Положение, в общем-то, аховое. Пару минут они еще подождут, потом начнут интересоваться, окликнут господина майора. Еще подождут – вдруг передумал и присел по-большому? Минуты через четыре подойдут, обнаружат пустое место, примятую траву – налицо насилие и покушение на человеческую свободу! Как в шахматной игре – полный цейтнот!

Шубин перехватил автомат и стал углубляться в гущу ивняка…

Секунды, как тамтамы, бились в черепе, отмеряя отпущенную фору. Полторы минуты долой – с обратной стороны ивняка показалось сосредоточенное лицо Мостового. Боец осмотрелся, что-то бросил через плечо. Подошли остальные. Пленного тащили за руки за ноги – так было проще. Он еще не пришел в себя, голова безвольно болталась на груди.

Группа пересекла открытое пространство, укрылась за обрывистым холмом. Дальше опять простирался кустарник.

Лейтенант шел последним. Слева за деревьями виднелись крыши деревушки – к ней вела дорога от озера. Но теперь она была в стороне и отдалялась под острым углом. Начинались старые отвалы щебеночного карьера. Местность была распахана бульдозерами, глиняные глыбы вставали надолбами, обильно произрастал бурьян.

Глеб присел на корточки за насыпью. Разведчики спустились в замусоренную канаву. Двое ушли в дозор, четверо несли майора и уже научились идти в ногу. Пот растекался по лицу, Глеб утер его рукавом. Три минуты долой. Он стал вслушиваться.

Стена растительности создавала плотный экран. Но звуки в урезанном виде поступали. Кричали люди. Несложно догадаться, куда пропал их майор – под боком протоптанная дорожка через заросли. Выстрелов не было. Сумасшедшими надо быть, чтобы обстреливать тальник, рискуя зацепить своего командира. Работал двигатель: похоже, «Кюбельваген» выбирался из леса. Немцы разделились: часть команды пошла по тропе, оставленной разведчиками…

Стало неуютно. Скоро о происшествии узнают в деревне, у них есть связь с другими подразделениями. Шубин попятился, побежал за своими. Это был какой-то заброшенный разрез. Комья глины валялись под ногами.

Из-за скалы, разъеденной трещинами, внезапно появился пожилой мужик, видно, местный: худой, как веник, весь в застарелых оспинах. Он катил проржавевшую тележку, на которую были уложены мешки. Передовой дозор ушел вперед, мужика не заметили. Остальные видели его, но предпочли не реагировать – не бросать же ценную ношу!

– Давайте вперед, я разберусь, – бросил Шубин.

Мужик от неожиданности выпустил тележку – она прокатилась пару метров и перевернулась. Сельчанин от страха присел, потерял равновесие и плюхнулся на пятую точку. Шубин схватил его за рукав, помог подняться. Мужик моргал, тряслось лицо, покрытое болячками.

– Все в порядке, товарищ, мы свои. Вы чьих будете, любезный?

– Так это… тутошние мы… – выдавил мужик, – в Рябиновке проживаю, со старухой… Макар Ефимов меня кличут…

– Ладно, обойдемся без утомительных биографий. Что делаешь в этих краях, Макар Ефимов?

– Так это… на карьер хожу… Там все заброшено… Иногда ковыряюсь, что-нибудь полезное для хозяйства вытаскиваю…

– Немцы есть в деревне?

– Ага, стоят, супостаты, всю провизию отобрали, курам головы отрубают и нас готовить заставляют… А вы, граждане… товарищи…

– Это не важно. Там что? – Глеб ткнул пальцем прямо по курсу, где за гущей кустарника зеленели холмы.

– Так это… – Крестьянин озадачился, голова от страха работала с перебоями. – Нет там вроде ничего особенного…

– Но нам туда надо, понимаешь, дед? Говори, что там есть неособенного?

– Озеро там Щучье… Но так себе озеро, в нем давно нет рыбы, и берега обвалились, опасно ходить… За озером леспромхоз работал, но сейчас в нем шаром покати…

– Вот туда-то нам и надо, спасибо. Ну, бывай, – Глеб похлопал мужика по плечу и двинулся дальше. Макар недоверчиво посмотрел ему вслед, потом поднял кепку, отряхнул о колено, взялся за перевернутую тележку.

Не было никакого доверия этому местному товарищу – перенапрягся от страха, глаза бегали. Но может, оно и к лучшему. Немцы скоро будут здесь, столкнутся с гражданином Макаром. Откуда такая уверенность, что старик выдаст их с головой? Глеб это чувствовал, насквозь видел старика. Тот ведь сразу понял, кто перед ним, но все равно продолжал трястись. Не требуется разведчикам ни озеро Щучье, ни заброшенный леспромхоз! Пусть немцы идут по ложному следу…

Шубин обогнал подчиненных. Люди устали. Пленный пришел в себя, стонал. Голова болталась, как у тряпочной куклы.

– Идете на опережение, товарищ лейтенант? – оскалился Герасимов. – Финишная прямая не за горами?

– Тащите, ребята, тащите, Родина про вас обязательно вспомнит… – Он прыжками обогнал группу, стал махать руками. Бурмин и Шлыков его заметили, сбавили ход. Глеб продолжал семафорить: вправо, уходим с тропы!

Вокруг простиралось море иссохшей красноватой глины. Справа громоздились камни, по ним вполне можно было подняться. За обрывом стеной стоял бурьян.

Дозорные поняли, побежали обратно. Подтянулись основные силы. Нетерпение подгоняло, счет шел на минуты. Погоня пока не появилась. Когда появится, будет поздно, без «языка» бы убраться! Камни сыпались из-под ног, сухая глина поднимала пыль.

Люди берегли дыхание. Пленника затаскивали на обрыв, обходясь без церемоний. Майор ненадолго вернулся в чувство, изогнулся коромыслом, стал плеваться. Рассвирепевший Вожаков точным ударом послал его в нокаут.

– Мы словно пушку через Альпы перетаскиваем… – с натугой пошутил Мостовой.

– Поторапливайтесь, нас скоро догонят. Чуток осталось, хватайте эту мразь за шиворот… Багдыров, почему не держишь? Учти, если этот крендель башку разобьет, я твою тоже разобью!

Добычу подняли наверх, перевели дыхание.

– Курс на юго-запад, – скомандовал Глеб и для наглядности ткнул пальцем. – За работу, товарищи, не спим, не отлыниваем. На меня не оглядывайтесь – догоню.

Пленного снова схватили за конечности, поволокли в дебри бурьяна. Слева возвышались отвалы карьера, по курсу группы метрах в пятистах темнел непроглядный лес, добраться до которого было первостепенной задачей. Головы плыли по бурьяну, как лодочки по морю. Котлован остался в стороне, тропа его огибала. Местность была изрезана, до ближайшего вала разведчикам оставалось метров полтораста. Добегут, справятся…

Шубин растянулся на краю обрыва в том месте, где майора извлекли на поверхность. Тропа, по которой группа шла от озера, отсюда просматривалась метров на сто. Погони пока не было. Поднятая пыль уже осела, подозрения вызвать не могла. Натянутые нервы подсказывали: погоня близко. Немцев пока мало, но скоро подтянутся другие.

С севера доносились крики. Немцы наткнулись на старика, трясут его, а им старик с поклоном отвечает… Глеб усмехнулся. Языковой барьер этим людям не одолеть, но старик будет тыкать пальцем. Они обязаны пробежать мимо, не зная, что группа уже свернула. Но что произойдет на самом деле? Ждать их появления как-то не хотелось. Шубин спустился с проплешины и побежал в бурьян.

Погоню удалось сбить со следа – по-видимому, пробежали мимо. Люди вымотались, дышали, как загнанные лошади. Шубин не давал поблажки, гнал их дальше. И только на опушке сделали привал. Пленника бросили в траву, сами попадали рядом, долго не могли унять взбесившееся дыхание. Багдыров кашлял и отплевывался, бормотал ругательства на языке своих милых сердцу чинар. Шубин, работая локтями, пополз на опушку, пристроился за пеньком.

Явная опасность не витала, но что-то происходило вдали. Донеслась автоматная очередь, перекликались люди, потом все стихло. Зайца испугались? Поисковых собак здесь не держали – услышали бы лай. При наличии собак все закончилось бы быстро и плачевно.

Голова приходила в норму, вернулась способность анализировать. Если все прошло по плану, в данный момент немцы обшаривали окрестности Щучьего озера и заброшенное лесозаготовительное предприятие. Никаких следов русских там, понятно, нет, и немцы поймут, что их провели. Тогда они растянутся на юго-восток, на юго-запад – насколько позволят людские ресурсы, выставят посты на возвышенностях, возможно, мотоциклетные. Дело на тормозах не спустят – когда о случившемся узнает командование расквартированных в округе войск, приказ будет однозначный: принять все меры по недопущению! Местность заблокируют, и проскочить до этого знаменательного часа уже не удастся – не позволит ноша с погонами майора…

Народ приходил в себя, уже пошучивал. Шлыков оседлал пенек, набивал самокрутку – папиросы он категорически игнорировал, считая их отравой для организма. Бойцы припадали к фляжкам с водой, с любопытством поглядывали на тело в траве.

Немец стонал, грудь тяжело вздымалась. Оторвались пуговицы на кителе, растрепалась и обвисла диагональная алая нашивка на уровне грудной клетки. Мундир превратился в жалкое зрелище, как и сам майор – он был измазан, как кочегар, в волосах запеклась глина. Пленник приподнялся на локте, обвел присутствующих мутным взором. Свободная рука поползла к поясу, где всегда находилась кобура. Кажется, вспомнил, отвисла челюсть, на сером лице проступила скорбная мина.

– Не хотите с ним поговорить, товарищ лейтенант? – предложил Мостовой. – Ну просто так, чтобы время скоротать. Вы один по-немецки понимаете. А мы, как все, на уровне детсада: «Хенде хох», «шнелле», «цурюк»… Что там еще?

– Русише швайн… – процедил немец сквозь стиснутые зубы.

– Точно, и это тоже, – встрепенулся Мостовой. – Может, по кумполу ему съездить?

Немец ругался, при этом злобно таращился на Шубина. Челюсть перекосилась, лицевые мышцы свела судорога. Произносимые слова были неприятны для слуха. Бытовало мнение, что немецкие ругательства не такие ядреные, как русские, однако и они в большом количестве могли довести до греха. Оплеуха вышла звонкой. Подломился локоть, майор уронил голову.

– Не нуждайся мы в «языке», я бы его прикончил, – признался Вожаков. – А еще бы нервы помотал перед смертью, чтобы вчувствовался и понял, за что его… Ненавижу эту мразь. Посмотрите, товарищ лейтенант, он даже сейчас нас за людей не считает.

– Что вам нужно от меня, русские свиньи? – хрипло выдавил пленник. – Вы ответите за все, что сделали, мы будем убивать вас всех, уничтожим всю вашу страну, где живут одни дикари…

– Стало быть, себя вы считаете лучшим представителем высокоразвитой европейской цивилизации? – вкрадчиво осведомился Глеб. – Несете свет и просвещение в недоразвитые варварские массы?

Немец закашлялся. Услышать что-то подобное на родном языке он явно не рассчитывал.

– Представиться не желаете? – миролюбиво спросил Глеб. – С вами разговаривает командир взвода полковой разведки лейтенант Шубин.

– Я не желаю с вами разговаривать, – отрезал немец, – вы не в том звании, чтобы я мог с вами общаться на равных. Я требую, чтобы меня немедленно отпустили, и в таком случае я могу гарантировать, что после поимки вас не расстреляют, а поместят в концентрационный лагерь, где вы будете жить и работать в человеческих условиях. В случае же добровольного перехода на нашу сторону мы гарантируем вам даже больше…

– Что он бормочет, товарищ лейтенант? – спросил Бурмин.

– Чушь городит, – отмахнулся Шубин. – Он еще не осознал, куда попал. Или надеется, что его освободят, а то, что сейчас происходит, – всего лишь приключение.

– Нам придется постараться, чтобы именно так не оказалось, – проворчал, отворачиваясь, Герасимов.

– Постараемся. Что бы с нами ни случилось, для него в любом случае все кончено. Чем быстрее он это поймет, тем лучше.

– Хотите подружиться? – хмыкнул Багдыров.

Немец не унимался. Выслушивать все это в последние минуты отдыха было неприятно. Глеб не поленился, резко перевернул немца и утопил его физиономию в гумус. Пленник подавился, стал отплевываться.

– Знатный у нас «язык», – сказал Шлыков. – Целый майор, да еще и штабист, на такую удачу мы даже не рассчитывали.

– А я вот в детстве говяжий язык любил… – с ностальгическими нотками протянул Мостовой. – Любимое лакомство было. Отец в Наркомтруда работал, деньги водились. Мама в субботу утром шла на базар, покупала язык, а вечером варила, снимала с него пленку. Потом чесночком посыпала, можно еще и морковкой… М-м, объедение… – лицо разведчика превратилось в лицо ребенка. – А отец с водочкой предпочитал… Потом с деньгами стало туго, комиссариат упразднили, он простым бухгалтером на завод устроился…

– Издеваешься? – проворчал Герасимов. – И что теперь, мы этот твой язык должны представлять и слюной обтекать? У нас в мешках только пшенка, и ту товарищ лейтенант не даст съесть, потому что дальше погонит…

– Все, подъем! – опомнился Шубин. – Молодец, что напомнил. Направление прежнее – юго-запад. Смотрим во все глаза. До темноты должны добраться до болот – иначе в трясине ночевать придется. Смеркаться скоро начнет, – Шубин посмотрел на часы, – через минуту выступаем.

– Опять тащить немчуру? – расстроился Шлыков. – Товарищ лейтенант, не много ли чести? Пусть сам идет, не маленький. И нам легче, и быстрее будет, и не упустим в дороге ничего.

– Не уверен, что он пойдет по доброй воле, – Глеб почесал переносицу, – не тот характер, строптивый больно. Понимает ведь, шельмец, что нам его смерть не выгодна.

– Давайте аркан сделаем, – предложил Вожаков. – У меня веревка есть. Соорудим короткий поводок, шею обмотаем. С арканом точно борзеть не будет.

– А что, хорошая мысль, – воодушевился Бурмин. – Потащим на поводке, и пусть только попробует рыпнуться.

– Мастерите быстрее свой аркан, – усмехнулся Глеб. – Времени – минута, дважды не повторяю.

Сразу стало легче. Группа прошла сквозь осинник, форсировала крутой овраг. Маршрут изменили, деревня Беженка теперь отдалилась. Скорость выросла, силы уже не тратились на ненужные движения. Над пленным не издевались, аркан на горле выполнял лишь усмиряющую и направляющую функции.

Немец злобно шипел, стрелял глазами. Руки были связаны в запястьях. Он перестал ругаться и явно вынашивал опасные замыслы. В какой-то миг Вожаков отвлекся, приподнимая сук, – немец рванулся, вырвалась из рук поводыря веревка, упругая ветка чуть не треснула Вожакова по лбу.

Майор прыжками уносился прочь – он был упруг, подвижен и имел прекрасную физическую форму! Спас положение длинный «поводок» – свободный конец волокся за пленником. С возмущенным криком Герасимов наступил на край веревки. Немец захрипел, схватился за аркан, сдавивший горло, повалился, ударившись виском о дерево. Он выл от боли, злобно водил глазами. Веревка вдавилась в шею, едва не задушив его, но ничего страшного не произошло.

– Сволочи, вонючие русские… Вы еще ответите… Кто дал вам право так обращаться с офицером германских вооруженных сил…

Относиться всерьез к таким заявлениям вряд ли стоило. Шубин опустился на корточки:

– Все в порядке, господин майор? Вам, кстати, повезло, что веревка не передавила вам сонную артерию. Еще немного, и она бы это сделала. На первый раз прощаем. Больше так не делайте, мы можем рассердиться. И прекращайте ругаться, это никого не впечатлит. На вашем месте я бы хорошо подумал и уяснил, что возврата к старому не будет. Ваша жизнь с сегодняшнего дня круто меняется. Если мы попадемся к вашим, успеем вас застрелить. Если дойдем по адресу, вам придется быть предельно откровенным – только так вы сохраните жизнь. Насколько знаю, у офицеров «великой» Германии она одна? – Глеб поднялся, покачал головой: – Эх, Вожаков, Вожаков, тетеря же ты. Намотать веревку на руку не мог?

– Виноват, товарищ лейтенант, – стушевался красноармеец. – Больше не повторится.

– Уж постарайся. Поднимай нашего злодея, заткни ему рот кляпом и сделай поводок покороче. А то он у тебя как дитя без глазу.

С этого часа немец тоскливо помалкивал. Понимание приходило постепенно. Страшное разочарование, обида, бессилие что-то изменить сквозили в глазах, отдавались в осанке. Он брел, куда его толкали, переходил на грузный бег, если толкали сильнее.

Осинник оборвался, группа спустилась в овраг, но метров через триста пришлось его покинуть – разлом в земле менял направление. На облаву чуть не наткнулись, когда перебежали дорогу и двинулись краем обрыва.

Немецкая речь хлестанула по ушам! «Прыгай, Отто, тут всего два метра!» Засмеялись несколько человек. Глеб застыл, прижался плечом к вертикальному откосу. Холодок заструился по позвоночнику. Как вовремя, черт возьми, могли и носами столкнуться! На чужую гортанную речь давно выработалась болезненная чувствительность.

Немцы находились над головой, на краю обрыва. Там росли сосны, с обрыва свисали клочья дерна и ворохи выжженной травы. «Откуда взялись немцы? – метались мысли. – Значит, с обратной стороны нет обрыва? Это облава или они здесь просто гуляют?»

Козырек нависал над кручей. Посыпалась земля, прогнулся дерн – солдат рискованно наступил на край, чтобы глянуть вниз, и… едва успел отскочить. Брань повисла в воздухе. Язвительно засмеялись сослуживцы: «Отто, опомнись, ты сегодня без парашюта!»

Шубин обернулся, уперся взглядом в багровую физиономию блондина. Вожаков прижал его к откосу, держа за шиворот. В висок пленника уперся ствол «ТТ». Во рту майора торчал кляп, кричать он не мог. Но в создавшейся ситуации достаточно замычать! «А этот парень ценит жизнь, хоть и хорохорится», – подметил Глеб. Пещерный страх сочился из глаз немца. Казалось, у него отнимаются ноги. Остальные реагировали спокойно, без паники, даже как-то буднично. Люди превратились в изваяния.

Немцы еще помялись наверху, пощелкали зажигалками, перекинулись ничего не значащими репликами. Потом голоса стихли.

– Вот черт, привидится же… – выдохнул Шлыков.

– Ага, мне тоже почудилось, – подтвердил Мостовой. – Чертовщина, в общем, гоголевская…

– Уходим, – бросил Глеб, – Вожаков, следи за подопечным.

Дальше обрыв стал сглаживаться, в южном направлении потянулся овраг, заросший мелким кустарником. Видимо, немцы его осмотрели и ушли дальше. Ветер еще доносил обрывки фраз.

Резонно решив, что дважды прочесывать один участок немцы не будут, Шубин приказал рассредоточиться в овраге, а сам с Багдыровым полез наверх.

Это оказалось небольшое плато. Южная часть плавно вздымалась, противоположная – круто падала. Редкие сосны сползали на равнину, испещренную балками и оврагами.

Разведчики заползли за каменную горку. Все было понятно и без бинокля. Солнце улеглось на край горизонта, освещая крыши деревни на востоке. На юге синела полоса – те самые болота, до которых предстояло добраться. Препятствий на дороге не было, укрытий хватало.

Солдаты противника, чьи голоса слышались ранее, спустились с возвышенности в западном направлении, растянулись в цепь и двинулись дальше. На востоке показались два грузовика. Они сошли с дороги, въехали в поле. Из кузова выгрузились крохотные фигурки. Их было не меньше взвода. Пехотинцы растянулись в длинную цепь.

Своих, сошедших с холма, они видели. Вторично проходить возвышенность смысла не имело. Такой подход разведчиков устраивал. Поблескивали каски в лучах заходящего солнца. Пехотинцы были полностью экипированы, вооружены карабинами «Маузер».

Местность, где они шли, была открытой, но пересеченной. Шли с карабинами наперевес, обменивались репликами, кто-то смеялся. Цепь почти поравнялась с разведчиками. Крайний пехотинец сосал карамельки, бросал фантики под ноги.

Куковать в этом убежище предстояло еще минут пятнадцать. Глеб махнул рукой, подтянулись остальные. Пленника усадили спиной к камню, в качестве устрашения погрозили кулаком. Шубин залез в его нагрудный карман, вынул документы. Майор смотрел с тоскливым презрением. Из документов явствовало, что это майор Клаус Хольцман, заместитель начальника штаба 78-й пехотной дивизии, входящей в 20-й армейский корпус, который, в свою очередь, входил в 4-ю армию генерал-фельдмаршала фон Клюге.

Это было неплохо. В качестве поощрения извлекли кляп. Немец сделал прерывистый вздох, зашелся кашлем. Пехотинцы одолели половину пространства и подставили спины, нагруженные пехотными ранцами. Желающих вернуться и взойти на холм пока не было. Со стороны деревни доносился гул моторов – перемещалась бронетехника. На западе тоже что-то происходило – дорогу между перелесками затянула пыль. Это не имело отношения к поиску русских диверсантов и было крайне подозрительно.

– Все в порядке, герр Хольцман? – участливо осведомился Глеб. – Может, есть просьбы, пожелания?

– Да идите вы к черту, – пробормотал майор. – Дайте воды…

– Вы не больно-то ласковы.

– Я имею причины.

Возразить было нечего. Глеб отцепил от пояса фляжку, подал майору. Тот долго возился, откручивая связанными руками колпачок, потом припал к горлышку и выхлебал все, что там было.

– Не напасешься, – проворчал Шлыков.

– Нам воды не жалко, – Глеб приторочил фляжку к поясу. – Курите, герр Хольцман?

– Нет, – прокряхтел немец. – Курение вредно для легких и мешает сохранять физическую форму.

Разведчики удивились, услышав перевод. Кому на фронте вредило курение? Только им и спасались.

– Нет, отчего же, все верно, – возразил Глеб. – Чрезмерное употребление табака еще никого не оставило здоровым. Пообщаться не желаете, герр Хольцман? Я, конечно, не настаиваю, сейчас не самое подходящее время…

– Вы правильно делаете, что не настаиваете, – немец высокомерно задрал нос. «Опять за старое взялся», – подумал Шубин. – Я буду разговаривать только с офицером по званию не ниже моего. Это обыкновенная практика.

– Мне безразлично, герр Хольцман, – Глеб поджег папироску, с удовольствием затянулся. – Наша задача – привести вас в своё расположение, а там уж найдутся люди, в устраивающем вас звании, готовые найти с вами общие темы… Вы уже расстались со своими иллюзиями и самомнением?

Пленник посмотрел со злостью, но промолчал. Глубоко в душе Шубин ему сочувствовал, очевидно не так предполагал закончить воинскую карьеру герр Хольцман.

Дорога по буеракам отняла много времени: открытые участки одолевали ползком, шипя на Хольцмана и толкая его ногами. Пришлось даже отвесить затрещину – этот тип ещё не понял, что с повадками аристократа пора завязывать. Несколько раз делали остановки – Шубин приподнимался и в бинокль осматривал окрестности: во вражеском тылу что-то происходило, приближался лесной массив, разделяющий стороны, прямо по курсу – вытянутый Ченский бор, в котором имелись просёлочные дороги, находящиеся под контролем гитлеровцев.

В полутора вёрстах – на востоке, колонна техники втягивалась в лес, это были грузовики и лёгкая бронетехника – тяжёлые танки по лесным дорогам пройти не могли. По курсу у опушке был разбит палаточный лагерь. Пришлось уходить вправо, огибать пересыхающий пруд, берег которого был завален сгнившей рыбой. Болотистая низина находилась в километре правее – там не было войск.

Темнело медленно, но и скоростью разведчиков была черепашья. Бледная видимость ещё сохранялась, когда возникла дорога вдоль болота – ориентироваться ещё могли. Отыскалась мощная двуствольная берёза, пустившая корни на опушке лет семьдесят назад. По дороге шёл бронетранспортёр, заляпанный грязью, потом в обратном направлении пара мотоциклов с колясками – члены экипажа носили элегантные прорезиненные плащи, отливающие матовым блеском.

Шум затих, дорога в оба конца выглядела пустой, полный обзор закрывали какие-то курганы на западе, но это было далеко. Шубин махнул рукой – пошли! Ей богу, они бы успели перебежать дорогу малой группой и раствориться в лесу – дело даже не одной минуты, а рубанули всей кучей – зачем время терять?

Хольцман вдруг решил по кочевряжиться, сообразил про точку невозврата – он замычал, путаясь под ногами. Обозлившийся Вожаков, схватил его за шиворот и отвесил воспитательный пинок, но немного перестарался – вместо того, чтобы полететь через дорогу, Хольцман запнулся и рухнул в пыль – брызнула кровь из разбитого носа, подбежали Бурмин и Герасимов, схватили пленного подмышки, поволокли на другую сторону. Майор сопротивлялся, Бурмин в бешенстве отвешивал немцу затрещины, пленному предусмотрительно заткнули рот, руки были связаны. Определенной степенью свободы герр Хольцман обладал, чем не преминул воспользоваться. В итоге Бурмин сам споткнулся и оба они скатились в кювет, с ситуацией справились, Мостовой и Багдыров уже вбежали в лес.

– Вот сука, вероломная, сейчас я ему устрою шипел Бурмин, поднимая за шиворот майора – затрещал воротник, оторвались петлицы. – Он у меня сейчас попляшет. Будет знать – почём фунт лиха!

– Будет тебе, Саня, – отдуваясь, посмеивался Герасимов. – Нормальная реакция организма. Сам бы ты как себя вёл на его месте?

– Шутишь? – кипел Бурмин. – С какого перепоя я бы оказался на его месте?

Пленного погнали в чёрный просвет между деревьями. В этот момент дорогу за спиной осветили фары – грузовая машина вырвалась из-за кургана, быстро приближаясь, но всё равно бы успели – трое уже были в лесу толкали в спину Хольцмана, Шубин шёл последним. В этот момент благоразумие отказало майору – последняя надежда никогда не умирает – он ухитрился выдавить из горла кляп, исторг душераздирающий рёв, отшатнулся оглушённый Бурмин. Туловище Хольцмана изобразило изгиб – видно накопились силы в тренированном теле, он вырвался, бросился назад, оттолкнул плечом замешкавшегося Шлыкова, протаранил Шубина – опомниться не успели. Глеб сгруппировался в падении, быстро подлетел, пустился в погоню.

Хольцман выбежал на дорогу, озарённую светом фар, закричал, замахал связанными руками. Грузовик приближался – в нём шумели люди. Глеб перемахнул через мелкую канаву, схватил Хольцмана за шиворот, тот сопротивлялся, но ровно до того момента, пока не получил удар под дых – его согнуло пополам, вырвало. Подоспел Шлыков, майора потащили обратно в лес, подбежал Герасимов, стал помогать – поздно – заскрипели тормоза, что-то крикнул офицер в кабине, грохнуло о колесо отброшенный борт – вот же не везуха!

– Багдыров, Мостовой, Вожаков, хватайте Хольцмана и в лес. Остальным задержать фрицев.

Водитель перестарался с торможением – машина пошла юзом, свернула с дороги и уткнулась в обочину. Солдаты, вооружённые автоматами, быстро выгрузились, разбежались по открытой местности. Шубин попятился, нащупал кочку за спиной, покатился за неё. Ныли рёбра, бушевало пламя под грудной клеткой – вот они последствия преждевременной выписки из госпиталя. Охваченный болью, он не сразу сориентировался, порвал затвор, куда-то полз.

Немцы открыли беспорядочный огонь, офицер призывал солдат идти вперёд, зацепить своего они, по-видимому, не боялись – лишь бы русские его не увели.

Сбоку стучали автоматы, разведчики сдерживали натиск. Троица с майором, светя фонарями, пропала в лесу, доносились крики Вожакова, не скупящегося на оплеухи: «Отползайте к лесу!». Какая-то кость встала в горле, мешала производить членораздельные звуки. Перекатился Шлыков, стегнул очередью с колена, стал отползать, извиваясь как угорь. Перебежал Герасимов – зря он так, но вроде обошлось, когда упал – был жив. Бурмин стрелял, пятясь назад.

Крики в низине уже затихли – кажется ушли, обильный пот заливал лицо, щекотал переносицу. За кочкой было не то чтобы удобно, но какое-то ощущение защищённости имелось. Шубин огрызался короткими очередями. Приблизились тени, замкнули полукруг, солдаты залегли, иногда приподнимались, чтобы выпустить несколько пуль. А офицер не геройствовал, устроился за грузовиком и оттуда командовал. Привстал солдат, прицелился, Глеб снял его одиночным выстрелом – немец охнул, упал навзничь. Приподнялся ещё один, деловито, как на учениях, извлёк из-за пояса гранату с длинной рукояткой, отвинтил колпачок, выдернул шнур и бросил – граната полетела, кувыркаясь. Немец улёгся обратно, ожидая результата.

– Граната!.. – взвыл Бурмин.

Взрыв прогремел в десяти метрах, с недолётом – ударная волна сорвала пилотку, больно ударила по макушке. И снова огненная чехарда – загремело со всех сторон, глаза заслезились от пороховой гари.

– Уходим!.. – прохрипел Глеб. – Уходим, мужики.

Бойцы поочерёдно откатывались к лесу. Такое ощущение, что все одновременно извлекли гранаты, бросили как попало – неважно куда, лишь бы бросить. Разлетались комья грязи, заклубился дым.

– Валим на хрен! – страшным голосом проорал Бурмин.

– Товарищ лейтенант, вы где?

Толкались как в трамвае у заводской проходной – первым в кусты свалился Герасимов, потом Шлыков, которого пришлось пихнуть для ускорения, Бурмин, зачем-то схватил командира за шиворот: «Геройствовать решили в одиночку, товарищ лейтенант?». Глеб раздражённо толкнул его: «Не мешай!». Красноармеец оступился, с воплем упал в темноту.

Шубин упал у истока тропы, поменял магазин, кости ныли, горела левая ладонь от контакта с горячим металлом. Немцы открыли ураганный огонь по кустам. Шубин лежал, прикрыв затылок, а когда стрельба оборвалась – начал стрелять сам. Противник наседал, они уже были рядом – колыхались фигуры в темнеющем воздухе.

– В лес!.. Взять их!… – выкрикнул офицер.

Грудь сдавило от отчаяния – хоть ненадолго задержать, всего на минуту – наши уйдут, ценного языка доставят по назначению. Как же не хотелось помирать! Глеб, отползший, надавил на крючок, закричал что-то жуткое – пули нашли самого бесстрашного. Тот пробился между деревьями, поскользнулся, а когда упал на тропу – живот уже до отказа был набит свинцом, тело стало укрытием. Глеб скорчился за мертвецом, начал стрелять не глядя, пока не кончился магазин. Вражеские пули кромсали покойника, фашисты уже подбегали.

Соседний автомат вступил в работу, когда им оставалось далее несколько метров. Стрелок бил в упор – здесь и целиться не надо, он находился чуть левее, град пуль смел атакующих, полетела граната и отчаянных криков стало больше. Уцелевшие попятились, потом пустились наутёк. В бессилие надрывал глотку командир, Шубин приподнялся, используя мертвеца в качестве опоры, затрещали ветки – кто-то рвался к нему с западной стороны.

– Товарищ лейтенант, это я Багдыров… Уходим быстрее, пока они нас гранатами забросали.

– Багдыров, ты откуда взялся? Я тебе где сказал быть? – голова плохо слушалась.

– Чувствовал, товарищ лейтенант, что вам здесь туго придётся. Да вы не переживайте, они же не дети – сами доволокут этого говоруна.

Помощь оказалась кстати – значит не настало ещё время. Последней остатки дневного света просачивались сквозь деревья, мгла накрывала низину, позади ещё стреляли, но немцы, похоже, выдохлись. Спина Багдырова качалась перед глазами, этот парень как кошка видел в темноте. Местность уходила вниз, чавкал лишайник под ногами.

– Товарищ лейтенант, вы идёте,? – красноармеец неустанно оборачивался.

– Иду Багдыров, иду. Ты не вертись, а то свалимся оба.

– Товарищ лейтенант, вы здесь? – донеслось из темных глубин.

– Здесь он, со мной. Всё в порядке, – взвизгнул Багдыров. – Скоро догоним.

Насчёт порядка – явно преувеличил. Видимо, к немцам прибыло подкрепление, нарастали крики за спиной, скрипела под ногами гнилая растительность. Немцы сунулись в низину, стали обстреливать лес.

– Багдыров, садись. Будем оборону держать.

– Товарищ лейтенант, вы уходите. Я сам их задержу.

– Нет, ты что Рахат? Извини, подвинься. Один ты с такой ратью не справишься. Расходимся в стороны, ждём.

Они ушли с тропы, присели за деревьями, основная часть группы вышла из зоны поражения. Немцы спускались в низину, мелькали огоньки – они шли по тропе, протоптанной разведчиками, боялись с неё сходить, блуждали блики электрического света. Немцы шли не уверенно, явно не в восторге от полученного приказа.

– Храбрые какие, – глухо сказал Багдыров. – Думал не рискнут… Выбьем из них последнюю храбрость, а товарищ лейтенант?

– Не спеши, Рахат. Пусть подойдут – они не знают, что мы готовим им встречу.

Погоня приближалась, брызги света озаряли бледные лица. Огонь разведчики открыли одновременно, из двух стволов – свинцовый град накрыл отряд. Немцев было не больше десятка – всё что собрали, они испуганно закричали, попятились, огонь был плотный, не допускал манёвра: кто-то сразу погиб; кто-то оступился – на него налетели те, что пытались убежать, устроили свалку. Пули рвали обмундирование, разлетались горящие фонари, ответных выстрелов было немного – они потонули в рокоте советских автоматов – кто-то отвалился от тропы, бросился за деревья, но ноги запутались в корнях и пули не обошли стороной, двоим удалось убежать. Отдались крики, тропа продолжала простреливаться, пока в магазинах не закончились патроны.

Стало тихо, как и должно быть в ночном лесу. Не все фонари погасли, некоторые лежали в траве и испускали рассеянный свет. Из стана противника вестей не поступало – неужели отстали? Багдыров недоверчиво вытянул шею:

– Это всё, товарищи лейтенант?

– Это антракт, – пошутил Шубин. – У тебя патроны остались?

– Не, товарищ лейтенант. Ради фрицев ничего не жалко – всё истратил.

– Вот и я… Ладно, пошли… Некогда боеприпасы собирать.

Они побежали пригнувшись, опасаясь, что в горке мертвецов найдутся живые и станут стрелять в спину, но никто не стрелял. Немцам пришлось признать, что ночные бдения в русских болотах не для них. По курсу кричали по-русски, слава богу.

– Не стреляйте!.. Это мы!.. – ответили хором.

Группу догнали через несколько минут.

– Все живы – здоровы? – бросился навстречу Герасимов, белели зубы в темноте, улыбка цвела до ушей. – Ну и наделали вы шороху, товарищ лейтенант. Пусть знают наших!

– С пленным порядок? – Шубин отстранил разведчиков.

– Про нас, товарищ лейтенант не спрашивает, – засмеялся Мостовой. – Немчура для него важнее.

– С вами-то что сделается? – отмахнулся Шубин. – Считай фарфоровую вазу к нашим несём – не дай Бог разбить.

Пленённый майор сидел привалившись к дереву, по обострившемуся лицу ползли тени, тёмные круги образовались под глазами. Это был уже не тот самоуверенный вояка, что несколько часов назад плескался в пруду. Он тяжело дышал, прикрыв глаза, бледное лицо лоснилось от пота, сил выражать презрение уже не было.

– Экстерьер, конечно, так себе, – ухмыльнулся Глеб. – Но хорошо, что цел.

– Гадина фашистская! – процедил Вожаков. – Он во всём виноват – вёл бы себя прилично, ничего бы не случилось. Легче стало, герр майор? – Вожаков в сердцах пнул пленника ногой.

– Как же мы эту машину про воронили, а, товарищ лейтенант? – посетовал Шлыков. – Откуда ни возьмись… Как в сказке… Мы же наблюдали – никого не было.

– Значит за холмом стояли с погашенными фарами, а потом тронулись, – объяснил Глеб. – Прозорливее надо быть.

– Чего?.. – не понял Вожаков.

– Забудь. – оскалился Герасимов.

Передохнув пару минут, группа тронулась в путь. Погони не было, но нутром ощущалось что-то недоброе. Начиналось болото и сходить с тропы уже было опасно, почва под ногами угрожающе прогибалась, липкая гуща цеплялась за сапоги, отпускала с неохотой. Свет фонарей вырывал из темноты подкрашенные ряской окна, от которых стоило держаться подальше – скорость упала до минимума. Пленник получил инструкции как себя вести, если не желает оказаться на том свете. На самоубийцу он не тянул, но с импульсивными выходками у герр Хольцмана всё было в порядке. Он молча выслушал, промолчал, руки майора оставались связанными.

Восемь человек тянулись через болото, фонари прикрепили к одежде, орудовали слегами. Хольцман все же сошел с тропы, видимо, нечаянно, испуганно крикнул, когда нога провалилась в жижу. Его схватили, вдвоём на силу вытащили, спасли почти утонувший сапог. С немцем возились как с маленьким ребенком, даже пропало желание бить его по затылку. За пятнадцать минут прошли не больше двухсот метров.

Мерзкий свист накрыл с головой – мина грохнулась в болото, метрах в тридцати правее, взрывом разметало болотную тину, окатило с головой. Шлыков навалился на Хольцмана, вынудил того лечь. Взорвались ещё две мины, примерно в той же области, одна чуть ближе.

– Ложись!.. – крикнул Шубин. – Миномётную батарею подвезли, черти.

Скорее всего это была мобильная миномётная батарея, такие перевозят в кузовах трёхтонных грузовиков, с этих же машины ведут огонь. Работали три миномёта, снова грохало теперь уже слева – падали деревья, рвался кустарник.

– Проскочим товарищ лейтенант крючковому с тобой если побежим мосты удастся…

Словно в ответ на его сомнительное заявление батарея ударила с перелетом – мины упали метрах в сорока по курсу, затрещали падающие деревья.

– Ни с места!.. – скомандовал Глеб. – Не шевелится!.. Прижмитесь к земле, заройтесь в эту чёртову жижу. Шлыков, следи за нашим другом – теперь ты за него отвечаешь.

Начиналось что-то непотребное: миномёты били по площади – о местонахождении целей миномётчики могли только догадываться, но они почти угадали – высчитали время и примерно пройденное расстояние. Взрывы гремели на ограниченном участке болота, терзали чахлую растительность, слушать свист падающей мины было настоящим испытанием – к этому невозможно привыкнуть. Всякий раз, когда раздается такой свист – душа уходит в пятки, а тело цепенеет. Невозможно определить по свисту куда упадёт эта смерть.

Разведчики лежали на тропе, нагребая на себя ветки, тягучую жижу, прятали головы в грязь, словно страусы, зарывались в песок. Гремело везде и совсем рядом. В какой-то миг почудилось, что взрывы отдаляются, появилась надежда, но опять бабахнуло под носом, словно под лавину попали – затрещало голое дерево, стоящее в паре метров, переломился ствол и вся махина стала падать на тропу, где лежали люди. Охнул Багдыров, откатился, но всё же попал под удар, что-то хрустнуло – красноармеец взвыл от боли.

– Рахат, ты ранен? – прокричал Глеб.

– Товарищ лейтенант… – голос бойца дрожал, срывался. – Дерево мне руку сломало.

– Рахат, не шевелись. Это не самое страшное.

– Я уже понял, товарищ лейтенант. Знаете, как больно…

Обстрел продолжался несколько минут – людей засыпало ветками, облило жижей, задыхался и кашлял Герасимов – похоже нахлебался. Обстрел прекратился также резко, как и начался, видно у немцев закончились боеприпасы, но нет. Далеко впереди взорвались ещё несколько мин, окончательно стало тихо. Грязевая ванна вышла первосортной – куда там бальнеологическому курорту. Шубин поднялся, схватившись за ствол корявого деревца.

– Все целы? – голосовые связки отказывали, кашель зажимал горло.

Народ в разнобой отозвался – уцелели все, бог миловал. Просто чудо! А ведь всех могло накрыть одной минной разум.

– Я не цел… – пожаловался Богданов.

– Так внезапно всё… – пожаловался Бурмин. – Не пикнуть, не пукнуть.

– Это только хорошие вещи делаются долго, – назидательно изрёк Мостовой. – А всё плохое происходит быстро. Уж простите за философию.

– Да пошёл ты, со своей философией, – завозился Вожаков, подполз к пленному.

Господин майор свернулся в позу эмбриона и мелко подрагивал.

– Эй, как вас там… – потряс его за плечо разведчик. – Смотри-ка – дышит, глаза бегают. Жив наш упырь, товарищ лейтенант. Жив и уже готов давать показания в штабе дивизии. Глянь-ка мужики – снова ругается.

– Ага, умиляйся над ним – умиляйся… – проворчал Бурмин. – Только руками не маши, а то откусит по локоть.

Пострадавший Багдыров попытался перевернуться, жалобно застонал, ствол паданца он с себя сбросил, но своё чёрное дело тот уже сделал. Правая рука была сломана в районе лучевой кости, попытки прощупать повреждённое место – вызвали яростное сопротивление, перелом по счастью был закрытым.

– Теперь нам точно спешить некуда, – подытожил Герасимов. – Товарищ лейтенант, давайте ему шину наложим, а то он так стонет, аж сердце кровью обливается.

Багдыров теперь не только стонал, но и ругался, конкретно в адрес Серёги. Разведчики собрались в кучу, посветили фонарями, Багдыров шипел, гнал от себя сердобольных товарищей, но обезболивающую таблетку проглотил. Комбинезон с плеча частично стащили, сломали и обстругали подходящую толстую ветку, привязали к предплечью. Придя в себя, Багдыров признался, что с детства плохо переносит боль, обладая пониженным болевым порогом. Службе в разведке, до сегодняшнего дня, это как-то не мешало.

– Ничего, до свадьбы заживёт, – успокоил Шлыков. – Ты главное не шевелись и руку от бедра не отрывай.

– Так я уже женат, простонал Багдыров. – Малика у меня – первая красавица в посёлке. Мы в девятнадцать поженились. Её родители были против – не хотели, чтобы дочь за милиционера выходила. Так Малика, во имя нашей неземной любви, вопреки родительской воле, пошла.

– Правильно. Нечего потакать патриархальным обычаям и предрассудкам, – хмыкнул Шлыков. – Советский человек сам себе хозяин. Исполнилось восемнадцать – делай что хочешь… Ну или почти.

– Все равно до свадьбы заживет, Рахат, – язвительно добавил Серёга Герасимов и конкретизировал под сдавленный хохот. – До следующей, я хочу сказать.

Пострадавший обиженно засопел.

Болото простиралось во все пределы, казалось оно было везде. Минометный обстрел не возобновлялся, погони не было, видно, немцы тешили себя мыслью, что накрыли таки беглецов.

Из расположения полка должны были слышать звуки разрывов и хотя бы озадачиться вопросом: зачем фашисты швыряют мины в болото?

Недолгое время разведчики пытались передвигаться, поддерживая Багдырова, Рахат стоически переносил тяготы, но порой выл от искромётной боли и поносил товарищей последними словами.

Пленный немец опять не удержался на тропе, и в этот раз его чуть не потеряли. Он сам перепугался до смерти, когда липкая субстанция связала сапоги и стала засасывать, вцепились в него втроём, при этом Вожаков сам чуть не отправился на дно. Бравые разведчики, бесстрашные в бою, испытывали леденящий ужас при мысли, что тьма трясины разверзнется, а потом сомкнётся над их головой. Хольцмана трясло как эпилептика, его достали из болота, положили сушиться. Группа находилась в самом чреве гиблого места. Попутно вскрылся ещё один интересный факт: аккумуляторные батареи в фонарях оказались не вечными, выдавали их редко, срок службы многих из них уже подошёл к концу – свет мерк на глазах.

Группа продвинулась на пятьдесят метров, выбралась на относительно твёрдый участок, но впереди опять простиралась полная неопределённость. Фонари озаряли лишь пространство под ногами, в прорехах между кронами деревьев поблёскивала луна, отражаясь в тех местах, куда совершенно не хотелось наступать.

– Прибыли, товарищи красноармейцы, – сообщил Шубин. – Дальше не пойдём – опасно. Головой товарища Багдырова рисковать мы не можем, а тем более головой майора Хольцмана, не в обиду товарищу Багдырову будет сказано. Ищем сравнительно сухие места, заворачиваемся в плащ-палатки и на боковую. Ночи пока тёплые – не околеем. Охранение по сорок пять минут. Герасимов начнём с тебя. Хольцмана можно привязать к дереву, руки должны оставаться связанными.

Бледный, исчезающий свет озарил искажённое мукой лицо с потухшими глазами.

Глеб перешёл на немецкий:

– Сожалеем, но вам предстоит ночёвка под луной, в компании русских болотных кикимор. Допускаю, что вы к этому не приучены, но выбора нет. Постарайтесь за ночь сохранить самообладание и здравый рассудок, не советую сбегать – вы в лучшем случае пройдёте несколько метров и спасать вас будет некому. Мужики, есть у кого запасная накидка? Надо беречь немца, раз уж взяли на себя эту ответственность.

Народ заворчал – меньше всего им хотелось заботится о гитлеровских нелюдях, пошучивал Бурмин: «Держитесь крепче за воздух, товарищи. По ночам из болот вылезает нежить, хватает людей за пятки и утаскивает на дно трясины». Товарищи огрызались: «Заткнись!.. Без тебя страшно».

Герасимов тщательно привязал немца, пристроился рядом, закурил, начал жаловаться, что от немца плохо пахнет, ему положено молоко за вредность. Проснулись комары, вились с раздражающим звоном, впиваясь в незащищённые места.

– Какого чёрта, – ругался Шлыков, шлёпая себя по рукам. – Ночь же, чего им не спится?

– Ага, будут они спать, когда такое лакомство пропадает, – фыркнул Мостовой. – Ох, нажрутся они за ночь, утром нам капут придёт. Рахат Лукумыч, ты как?

– Ты бы лучше не спрашивал, Вадька… – простонал Багдыров. – Тоска страшная, пошевелиться не могу – сразу рука болит, а кругом ещё эти комары. Они уже под плащ-палаткой, суки, кусаются. Товарищ лейтенант, нам что – всю ночь тут кровососов кормить?

– Можешь идти, кто тебя держит? – проворчал Глеб, кутаясь в плащ-палатку.

Вдобавок, к прочим неудобствам, от земли уже тянуло холодом.

– Не понимаю, какой смысл помирать такой странной смертью, когда хоронить будет нечего? И немцы если узнают, засмеют. Ты уж дотерпи до утра, глядишь и доковыляешь до госпиталя.

– Подождите… Товарищ лейтенант… – начал осознавать свое страшное положение Багдыров. – Это что же получается?.. На следующее задание я уже с вами не пойду?

– Думаю нет, Багдыров. Поэтому спи спокойно.

Товарищи сдавленно веселились, все люди как люди – кого-то осколком поранило, других пули задели – в принципе есть чем гордиться. А Багдырову позор на весь кишлак – руку сломал. Он вяло отбивался, потом тяжело вздохнул и пообещал, что обязательно что-нибудь придумает.

«Интересно что? – думал Шубин, гоняя под брезентом настырное комариное войско. – Сделает вид, что рука здоровая? Вот тоже сделал вид, что здоров, а теперь от боли гнёшься и сильно этого стесняешься».

– Обидно, что такая ерунда с нами стряслась, – подал слабый голос Мостовой. – Чуть пораньше бы к болотам подошли, успели бы переправиться, спали бы сейчас как белые люди.

– Мужики, а я знаю почему он это говорит… – встрепенулся Герасимов. – Признайся, Вадим: надеялся, что к Варюши успеешь сбегать перед отбоем? А если дежурить, то можно и после отбоя, верно? Признайся честно, Вадька: ты же лелеял такие замыслы?

– Да пошёл ты!.. Это тут причём? – стушевался Мостовой.

– А?.. Что?.. – оживился любопытный Бурмин. – О чём речь?

– Не о чём… огрызнулся Мостовой.

– Варюша Сотникова, медсестра из медсанбата, – охотно объяснил Серёга. – У девушки незаконченное медицинское образование, записалась на фронт, теперь имеет обширную практику. Зачастил наш Вадик в медсанбат. Чуть минутка – сразу туда. А Варюше нравится… С удовольствием с ним встречается, сам видел. Иногда могут и за угол завернуть и что там делают…

– Серёга, ты чего несёшь? – вспыхнул Мостовой.

– От чего стесняться-то? – резонно возразил Герасимов. – Мы наоборот, завидовать должны. У нас подобное удовольствие отсутствует. Для тебя и война не в тягость. Знаешь, что отмучаешься на очередном задании и туда, а там пригреют, обласкают… Девушка кстати, ничего такая – весёлая, даже симпатичная. Но я скажу тебе честно, Вадька, как комсомолец комсомольцу, видали и симпатичнее. В общем, не из тех, за которыми на улице мужики штабелями укладываются, хотя на войне, конечно, выбирать не приходится. В общем, молодец Мостовой, сориентировался в сложной ситуации. Сразу видно, что по части женского пола никогда не пропадёшь.

Разведчики возбудились, стали задавать вопросы: «А что они там делали за углом? Неужели что-то было? Мостовой должен выложить как на духу, со всей откровенностью и покаянием!». Даже приболевший Багдыров подключился к обсуждению. И только пленный немец угрюмо помалкивал. Мостовой отбивался, но вскоре перестал, отвернулся.

– Вот-вот, теперь нас за людей не считает… Не хочет делиться сокровенным. Правильно, кто мы такие – обычные неудачники, – подначивал Бурмин.

Потихоньку успокоились, затихли. Полевой медсанбат располагался на стыке двух полков в ближнем тылу и состоял из нескольких вместительных брезентовых палаток. Там всегда царила суета, хотя случались и дни затишья, когда не велись бои, молчала артиллерия и персонал мог позволить себе короткие передышки.

Из тумана выросла Лида Разина, пристроилась рядом, обняла. Глеб лежал уже не на сырой земле – среди болотных испарений, а на человеческой кровати и, стыдно признаться, на них обоих ничего не было – стыдоба… Потом был сон и он не сильно отличался от видений, нагрянувших наяву.

Утром взорам красноармейцев передового дозора предстала удивительная картина: от болот исходили гнилостные испарения; опушку леса заволок густой туман – он забил белой ватой по враги, трещины в земле, накрыл непроницаемым саваном минные поля на подступах к позиции. Зная, что должны вернуться разведчики, минеры этим утром особо не химичили, проход остался в целости, его обозначали колышки – даже в тумане их невозможно было не заметить.

Из завихрений, клубящихся над землёй, выбирались причудливые фигуры: грязные по уши; с опухшими от комариных укусов лицами, они передвигались тяжело, сутулясь, словно тащили на закорках тонну железа. Двое помогали ступать бледному пареньку с перевязанной рукой, ещё двое поддерживали падающего языка – руки пленника были по-прежнему связаны, колотун в голове стоял дыбом, словно он попал под высокое напряжение, лицо опухло до неузнаваемости, было истыкано каким-то черными точками, глаза стыдливо прятались под мешками кожи. Урок хороших манер герр Хольцман получил, права больше не качал и попыток к бегству не предпринимал.

– Стой!.. Кто идёт?.. – грозно выкрикнул красноармеец часовой.

– Свои боец… Не стреляйте!.. – поднял руку Глеб. – Разведка 845-го полка, лейтенант Шубин… Не узнаёшь что ли?

– Не, не узнаю, товарищ лейтенант, – красноармеец заулыбался. – Ну так, только по голосу. Ребята, не стреляйте!.. Это наши вернулись.

Из кустов настороженно морга вышли красноармейцы, опуская карабины.

– Ну и рожа у вас… Ой, простите, товарищ лейтенант.

– Да и вы не лучше… Почему такие опухшие?.. Водку пили всю ночь?

– Да, расслабились маленько бойцы.

Шубин скрипнул зубами, показал кулак – он тоже был опухший и покрасневший:

– Дайте пройти!.. Чего столпились?.. Службу несите.

Сил идти практически не осталось, посыльный от дозора умчался в штаб. За кустами разведчики по падали как подкошенные, только Багдыров со своей рукой торчал столбом – улыбчивого паренька больше не было, остался сгусток боли и злости. Майор немецкой армии был подавлен, слезились глаза.

В расположении полка пленного встретили с распростёртыми объятиями. Бойцы разведвзвода и, присоединившийся к ним капитан Муромцев, спешили на встречу, радовались, хлопали разведчиков по плечам – не так уж много в военное время простых человеческих радостей. Все живые, вернулись с уловом, а рука Багдырова – чепуха, заживёт как на собаке, ему же лучше – отдохнёт недельку.

– Скажу честно, лейтенант, уже не ждали, заочно вас похоронили, – без тени смущения заявил помощник начштаба по разведке. – Слышали как поздно вечером немцы болото минными забрасывали. Решили, что кто-то из вас прорвался, да в болоте и сгинул. Уважаю, лейтенант!.. Все живы, да ещё такого орла привели.

– Уже не орёл, товарищ капитан. Он вчера был орёл – истинный ариец, гордый, наглый, высокомерный. А что осталось?.. Это кстати, заместитель начальника штаба 78-ой пехотной дивизии 20-го армейского корпуса, птица важная и осведомлённая. Думаю долго выкаблучиваются не будет – расскажет всё, что знает.

– Отлично, лейтенант! На этом ваша работа закончена. Сутки можете спать… Допросим это пугало болотное, потом отправим в дивизию. Ты, кстати, в зеркало давно смотрел? – представитель комсостава засмеялся. – С таким страхом не дай бог ночью перед сортиром столкнёшься – можно и не заходить.

– Да я в курсе, – сухо отозвался Глеб. – Это комары, им без разницы кого грызть. Через пару часов пройдёт. Спасибо, что дали сутки на отдых, товарищ капитан… – Глеб замялся. – Боюсь, что не удастся этот замысел воплотить. На участке наших двух полков – 845-го и 847-го, от противника нас разделяет полоса леса, там несколько просёлочных дорог, пригодных для передвижения живой силы и лёгкой бронетехники. Вчера мы видели, как со стороны Беженки туда направляется колонна, боюсь она не единственная. Противник концентрирует силы, видимо, собираются расширить горловину выступа. Нападут внезапно, минные поля их не остановят. Могу ошибаться, возможно мы имеем дело с обычной перегруппировкой сил. А если нет и они действительно что-то готовят?.. И теперь уже в курсе, что мы у них увели осведомлённого офицера?.. Сколько человек у нас в полку?.. У соседей ещё меньше. Собрать их воедино – даже на один полк не наскребём.

– Понимаю, куда ты клонишь, лейтенант, – Муромцев помрачнел. – О твоих сомнениях комполка будет немедленно доложено. Немца допросим сразу. А ты всё равно иди спать со своими людьми, от вас сейчас толку нет.

Багдыров со скандалом отправили в госпиталь, в итоге он ушёл, но обещал вернуться

Получивший еду и медицинскую помощь, майор Хольцман осознал всю глубину своего личного поражения и согласился сотрудничать с Советскими органами в обмен на собственную жизнь и сносные условия.

Он не запирался и не выдумывал: немецкие войска действительно собирались расширить южную горловину, чтобы предотвратить возможные запирание в котёл; о планах советского командования – блокировать гитлеровские войска под Ельней, они, разумеется, знали; при этом сведений о количестве советских войск немцы не имели; подробности плана по ликвидации выступа тоже; немецкая разведка на данном участке фронта работала не очень продуктивно; терять вдающийся в советскую оборону участок фронта немцы не хотели – он был неплохим плацдармом для броска на Вязьму.

По словам пленного офицера – перейти в наступление к югу от выступа немцы планировали послезавтра. В течение последней недели с фронта снимались подразделения 7-ой и 268-ой пехотных дивизий и отправлялись на юг для усиления 78-ой дивизии. Только вчерашним утром прибыли полторы тысячи солдат и офицеров, два десятка орудий и минометов калибра 75 мм и восемь бронетранспортеров. Из расположения 9-го артиллерийского корпуса, дислоцированного на севере, должны прибыть несколько пулемётных рот, вероятно уже прибыли.

Имелся приказ: подразделения передислоцировать скрытно полевые лагеря, в открытых местах не разбивать, переброшенные войска располагать в лесистой местности по всем правилам маскировки.

Связисты тянули телефонные кабели, сапёры приготовились к разминированию, офицеры в полевых штабах сосредоточено корпели над картами. Идею о форсировании наступательной операции, ввиду его пленения, герр Хольцман отклонять не стал, это было возможно. Из полка отправилась донесения в дивизию, из дивизии в штаб 24-ой армии генерал-майора Ракутина.

К возможности локального прорыва немецких сил в штабе армии отнеслись скептически – передвижений бронетехники не отмечено; пройти по лесам танковые колонны не могли; без поддержки танков – разве это наступление? Но может немцы рассчитывали именно на это? Командующий армии приказал усилить полки, стоящие у южной горловины, нарастить ударную артиллерийскую группировку, но резервов не было. Полковник Рехтин хватался за голову – как он может нарастить артиллерийскую группировку, если в полку единственная батарея 76-миллиметровых орудий, да в соседней части полковника Шабалина две батареи сорокапяток. Впрочем, к вечеру подвезли боеприпасы, прибыла батарея 45-миллиметровых орудий – хоть что-то. Личный состав усилили двумя стрелковыми ротами, людей распределили по позициям.

В штабе кипела работа, спешили наладить эффективную оборону малыми силами. Командование надеялось, что немцы блефуют. И тем не менее, с опережением на сутки, на рассвете следующего дня, превосходящие силы гитлеровцев устремились в атаку.

Наступление началось одновременно со всех просёлочных дорог, атаку предварила короткая, но интенсивная артподготовка, проходы в минных полях немцы проделали заранее, операцию провели искусно и незаметно.

На позицию 316-го стрелкового батальона, где находился взвод полковой разведки Шубина обрушился шквал огня – из леса били пулемёты МГ-34, вели огонь снайперы, выщёлкивая зазевавшихся пехотинцев. Пока личный состав, рассеянный по траншеям, приходил в себя, немецкая пехота прорвалась через опасную зону и рассредоточилась в складках местности. Ответный артиллерийский огонь был слабый и целей почти не достиг.

Советская пехота в траншеях понесла значительные потери – оглушённые красноармейцы хаотично стреляли, орал командно-начальствующий состав: «Живо покинуть задние!.. В траншеи!.. Все вперёд – встречать врага!»

Ожили пулемётные гнёзда, но их работа тоже не отличалась эффективностью. Немцы подползли вплотную и забросали пулеметные расчеты гранатами.

Шубин собрался вести в бой свой взвод, но прибежал нарочный с категоричным приказом от Рехтина: разведвзводу в полном составе прибыть к штабу полка. Он будет находиться в резерве, это приказ, который не обсуждается и тот, кто попытается его нарушить – будет немедленно отдан под трибунал.

Разведчики плевались: «Что происходит? Трибунал это за трусость, но не наоборот же».

Приказу подчинились: было стыдно, неловко, но бойцы послушно уходили в тыл по ходам сообщений, скапливались в овраге.

Оборона на позициях стрелковых батальонов трещала по швам – в разрыв между минными полями уже просачивалась лёгкая бронетехника: «кюбельвагены», БТРы – они вели непрерывный огонь из пулеметов. С лесных дорог немцы выкатывали орудия, били по советским позициям прямой наводкой. Задымлённое пространство у передовых траншей превращалась в ад.

Немцы подползли, спрятавшись за бугорками, а когда прекратился огонь со стороны леса, дружно поднялись и побежали на вал. В передних рядах автоматчики стреляли от бедра – молодые, злые, накаченные под завязку нацистской пропагандой, выпившие шнапса для храбрости, казалось, они не остановятся. Захлёбывался пулемет Дегтярева, выкашивая наиболее зарвавшихся, но с задней шеренги напирали, с лёгкой трусцой, атакующие переходили на быстрый бег, старались быстрее преодолеть простреливаемое пространство.

Красноармейцев в траншеи оставалось мало – две-трети личного состава уже выбыло, все проходы были завалены мёртвыми телами, зато в боеприпасах теперь недостатка не было.

– Батальон, гранаты к бою! – скомандовал майор Охрименко – дёрганый, с виска стекала кровь, он даже не знал об этом. Комбат высунулся из траншеи по пояс и… Рухнул обратно с простреленной грудью.

– Батальон, слушай мою команду! – с банка заорал батальонный комиссар Одинцов. – Гранатами, огонь! Приготовиться к контратаке!

Очередное звание представитель полит состава получил совсем недавно. Ходили слухи, что он часто собачился с комбатом, институт комиссаров формально упразднили, но склоки и непонятки продолжались. Как трудно порой смириться, что ты не один среди равных, а только второй. Но сегодня уже не собачились – с кем собачиться? У батальонного комиссара раздувались ноздри, глаза горели как у дракона.

Из траншеи, в наступающего противника, полетели гранаты – красноармейцы выбрасывали всё, что у них было. Передний край покрылся полосой разрывов, осколки десятками выкашивали наступающих, солдаты падали замертво. Атаку удалось остановить в двадцати метрах от траншеи. Снова ожил пулемёт Дегтярёва – немцы попятились, залегли, прикрываясь трупами товарищей, отступать на исходную приказа не поступало. Их самообладанию в этой ситуации можно было позавидовать. Огневая поддержка не заставила себя ждать – опушка ощетинилась огнём, пули рвали землю на бруствере, трясли кустарник на обратной стороне.

– Батальон, примкнуть штыки! За Родину! За Сталина! – звонко кричал батальонный комиссар Одинцов.

Это было ошибкой, не выигрываются баталии на голом энтузиазме, да и последний померк. Когда товарищ Одинцов принялся выбираться из траншеи и рухнул на косогорье вниз лицом.

Не все успели присоединить штыки, красноармейцы выпрыгивали из траншеи – кто с карабинами, кто сапёрными лопатками, покатилась орущая волна по склону. Огонь с опушки косил смельчаков, но половина добежала, схватилась с немцами, замелькали штыки и лопатки. Стрельба утихла, лишь иногда разражались одиночные выстрелы.

Свежие немецкие подразделения выступили из леса – солдаты бежали оскаленные, с засученными рукавами, с разгона врезались в толпу. Хлестала кровь, падали люди, сдавлено икал, пронзённые штыком унтер-офицер. Корчился в агонии командир 2-ой роты старший лейтенант Чумаков, теряя внутренности из распоротого живота. Красноармейцы выдыхались, отходили к траншее, их осталось совсем мало.

– Всем назад!.. Занять оборону! – надрывался выживший ротный командир Савельев. – Держаться, не отступать! Сержант Дёмин, разворачивайте пулемёты!

С горем пополам удалось восстановить оборону. Прибыла потрёпанная пулемётная рота со станковыми Максимами, очередная атака была отбита. Всё пространство между минным полем и передним краем было усеяно телами в мышиных мундирах. Со стороны оврага прибыли два пехотных взвода, их приняли как ангелов из рая и следующую атаку отбили.

Но силы таяли, в живых из батальона осталось человек семьдесят: половина истекала кровью, но позиции не бросала. Прибежал посыльный из штаба полка с отвратительной вестью: немцы ударили в стык стрелковых полков, прорвали оборону на слабом участке и теперь продвигаются вглубь территории, угрожая зайти в тыл измотанным частям. Приказ: отходить на рубеж Рыдалаво Локтя, но никакого беспорядочного бегства; оставить пулемётный заслон; отступать организовано.

На участке, где прорвалась усиленная бронетранспортёрами рота ваффен СС, находился полевой госпиталь. Ещё час назад это был глубокий тыл, сейчас он превратился в арену побоища – брезентовые палатки были разбросаны по низине, среди сосен. С приближением боя, часть медицинского учреждения эвакуировали, тяжелораненых вывезли в тыл, но многие остались, ждали медсанбатовский грузовик, не зная, что тот попал под артобстрел на просёлочной дороге и давно уже выведен из строя.

Солдаты ваффен СС наступали при поддержке бронетранспортёра и мотоциклистов. Госпиталь охраняло отделение красноармейцев – полтора десятка бойцов с винтовками Мосина и ручным пулемётом Дегтярёва.

Отделение засело в лесополосе, сдерживало натиск автоматчиков. В высокой траве мелькали серые мундиры, поблёскивали каски, автоматчики обменивались спокойными репликами, иногда смеялись – военно-полевой госпиталь был для них такой же мишенью, как и все прочие.

В госпитале царила суета: медсёстры и санитарки вы вводили раненых, помогали им идти в лес; красноармейцы, с лёгкими ранениями, хватали винтовки, занимали оборону; отстреливались санитары, офицеры медицинской службы, но их пистолеты, карабины вряд ли могли кого-то остановить.

Нападение на госпиталь было внезапным, рассчитывать на помощь не приходилось.

Командир охранного отделения сержант Пьянков сорвал, голос требуя от своих людей невозможного. Фашисты обходили перелесок, откровенно потешаясь. Вокруг сержанта гибли подчинённые, но никто не бросал оборону, не пытался сбежать – бойцы были бледные, как сама смерть, торопились отстрелять последние патроны. Пленных в этот день не брали, особенно из рядового состава.

Сержант ужом отполз за дерево, отбросил карабин – патронов ноль, все обоймы выработаны. Пулемётчик лежал, уткнувшись носом в мох, сержант оттолкнул его, схватил пулемёт, в котором ещё что-то оставалось. Пьянков не догадывался, что из всего отделения остался только он. Мир сузился в одну точку, сержант не видел, что происходит вокруг, перед глазами плясали невыразительные лица немецких солдат, отливали спаренные молнии на касках. Пьянков задыхался, пот заливал лицо, он упёр приклад в плечо, стал ловить мишени в прыгающий прицел. Пулемет дёрнулся и заглох, за спиной прозвучал смешок, Пьянков выгнулся дугой, чтобы ударить врага пяткой, очередь из автомата прибила его к земле, мигом в унесло дух.

Вокруг палаток никого не осталось, лежали мёртвые тела: санитары; раненые, не оказавшие серьёзного сопротивления.

В дальней палатке размещалась полевая хирургическая операционная. Майор медицинской службы Старостин – пожилой, интеллигентный мужчина, в очках, приступил к операции ещё до того, как госпиталь подвергся атаке. Операция была срочная, остановить её невозможно – старший лейтенант Ефремов получил тяжёлое ранение в живот, потерял много крови. Он лежал без сознания на операционной каталке, кадык подёргивался, дрожали кончики пальцев. Палата была залита кровью, больные менялись постоянно, поддерживать порядок уже не удавалось. В палате, помимо Старостина, находилась невысокая симпатичная медсестра Варюша Сотникова – крепкая в кости, с короткими кудряшками и забавным вздёрнутым носиком. В этот день она ассистировала хирургу. Пациента доставили минут пятнадцать назад, санитары пытались обезболить рану хлорэтилом. Доктор кричал на них, позабыв про свою интеллигентность, потом вытолкал взашей. Уже на столе медсестра сделала больному инъекцию новокаина – дыхание было ровным, но долго такое продолжаться не могло – хирургическое вмешательство требовалось срочно.

Когда в окрестностях госпиталя разгорелась стрельба, доктор уже собирался вскрывать брюшную полость, пациент стремительно терял кровь.

– Павел Петрович, что это? – медсестра задрожала, втянув голову в плечи. Стрельба усилилась, кричали и бегали люди. – Павел Петрович, миленький, на нас напали! Что же делать? Нам надо уходить!

– Варюша, не мелите чепуху, – процедил доктор, не отрываясь от работы. Он словно ничего не замечал, только скулы побелели, из кончика носа на белый халат, забрызганной кровью, закопал пот. – Варюша, придите в себя, мы не можем бросить пациента. Если оставить его в таком виде, он умрет через несколько минут. Я не справлюсь один, надо удалить товарищу селезёнку, только в этом случае у него появится шанс.

– Павел Петрович, ну стреляют же!.. – девушка присела от страха, когда неподалеку от операционной кто-то взвыл. Пули прошили конусообразный потолок, затряслась лампа, прикрученная к цоколю-переноске.

– Варюша, успокоитесь, придите в себя, – доктор, словно убаюкивал её, пальцы уже не тряслись, скальпель аккуратно делал свою работу. – Всё хорошо, это нормальная, штатная ситуация… Если забыли, мы находимся на фронте, а не в районе Уральских гор. Всё будет хорошо!.. Пусть военные выполняют свою работу, а мы будем выполнять свою. Варенька, приготовьте эфир и хлороформ, если раненый придет в себя нам придется ввести и это обезболивающее… Варенька, не стойте, умоляю!.. Работайте, душа моя! Стреляют это обычное дело.

Это не было обычным делом. Медсестра кусала посиневшие губы, дрожало её кукольное личико, она забралась в шкаф, зазвякали флаконы.

Стрельба становилась оглушающей, она приближалась, ругались матом легкораненые, кто-то кричал, что в его винтовке остались только два патрона, нужно уходить…

– Зоя Ивановна, где ваши санитарки?.. Быстро уводите раненых! – надрывался мужской голос. – Эвакуируйте только тех, кто может передвигаться, иначе потеряем всех – охрана долго не продержится.

Откинулся полог в палатку всунулся санитар, с волос стекала кровь.

– Товарищ майор, Варвара… Почему вы ещё здесь?.. Быстро уходим!.. Немцы идут!.. – он побежал дальше.

Девушка прерывисто вздохнула, но продолжала искать нужную склянку.

– Варенька, что вы возитесь?.. Давайте скорее!.. – бормотал доктор. Он только что закончил вскрывать брюшную полость. – У больного внутреннее кровотечение… Посмотрите, что тут творится. Быстро ставьте укол, а потом сушите рану – марлей, бинтами – всем, что найдёте! Варенька, я заклинаю вас… Не стойте, работайте!.. Это же госпиталь… Как вы не понимаете, есть же какие-то международные нормы, общепринятые положения, не позволяющие применять насилие к раненым. Давайте, голубушка, шевелитесь, выходите из анабиоза.

Медсестра шумно выдохнула на пару мгновений закрыла глаза, она поставила укол, стала разрывать упаковку марли, личико девушки покрывалось нездоровой синью. За брезентовым полотнищем затихли крики, оборвалась стрельба.

Павел Петрович, закусив губу, продолжал священнодействовать – подобных операций на своём веку он провёл множество: в Финляндии; на Хасане; Халхин-Голе; на текущей, Богом проклятой войне – все пациенты выживали. Военврач Старостин делал всё возможное.

– Варенька, сушите скорее, время не ждёт. Ни в коем случае нельзя останавливаться. Так, вот здесь перетяните… Вот этот сосуд прижмите… Держите крепко… Я приступаю к удалению.

Вновь откинулся полог палатки – в операционную заглянул немецкий автоматчик, на возбуждённом лице мелькнуло недоумение, он заколебался…

– Выйдите вон!.. Сюда нельзя! – бросил врач, не отрываясь от работы.

Пехотинец посторонился и в палатку вошёл офицер в полевой форме – гауптштурмфюрер – он был рослый, осанистый, в светлых глазах проблескивала ирония, в правой руке он держал парабеллум, большой палец левой руки был небрежно втиснут за ремень. Офицер осмотрелся с недоумением, пожал плечами, с любопытством уставился на сотрудников госпиталя.

– В чём дело?.. – недовольно произнес Старостин. – Я же сказал, сюда нельзя! Немедленно покиньте помещение! Посторонние во время операции не допускаются!

Офицер улыбнулся, качал головой, видимо, понял, что именно ведут доктор. Он подошёл к операционному столу, держась подальше от скальпеля и окровавленного тела. Гауптштурмфюрер вытянул шею, поцокал языком и переглянулся с автоматчиком, застывшем у порога, солдат равнодушно пожал плечами.

Доктор Старостин раздражённо сморщился, окровавленные бинты и марля летели в корзину, медсестра зашивала сосуды трясущимися руками, не поднимала голову.

– Вы совсем ничего не понимаете? – Старостин бегло глянул на офицера – более долгого взгляда тот не заслуживал. – На каком ещё языке должен с вами обращаться, чтобы вы поняли? Поимейте хоть кроху уважения к раненому и медицинскому персоналу!

Варюша всхлипнула, офицер с жадностью поедал их глазами – за всю свою военную жизнь он ни с чем подобным не сталкивался.

Доктор удалил селезёнку, выбросил её в ведро. Рана уже не кровоточила, можно было зашивать.

– Варенька, давайте… – самообладания ещё хватало, но голос врача дрожал. – Не стоите!.. Вы уже подготовили нитку с иголкой?.. Зашивайте, пока действует обезболивающее.

– Господи, мамочка дорогая!.. Я сейчас не выдержу… Павел Петрович, миленький… – девушка с трудом шептала. Она потянулась к соседней тумбочке, где были выложены медицинские принадлежности…

Офицер выстрелил раненому в живот, оскалился – тело дёрнулось, кровь снова заполнила только что высушенную рану. Скрипнула Варвара, прижала ладошку ко рту, отпрянул доктор, сморщился, он часто заморгал, попытался что-то сказать, выразить решительный протест, но слова застряли в горле. Второй выстрел повалил его, смерть наступила мгновенно.

Заплакала Варюша, попятилась, наткнулась на полевой шкафчик и опустилась на колени. Девушка захлёбывалось в рыданиях, она не могла смотреть в лицо убийцы, это было выше её сил.

Гауптштурмфюрер с интересом разглядывал медсестру, Варюша плакала, шмыгала носом, закрывая лицо, перепачканными кровью руками. С губ офицера не сходила ироничная усмешка, он выстрелил в неё дважды, дождался пока мёртвое тело завалится ему под ноги, потом развернулся и быстрым шагом покинул операционную.

Положение складывалось отчаянное – полки Рехтина и Шабалина откатывались на юг и пока ещё сохранялась видимость организованного отступления. Тягачи, надсадно урча, вытаскивали из колдобин уцелевшие орудия, фашисты наседали, почувствовав – ещё немного и они сломают хребет обороняющимся подразделениям. Наиболее сильный удар наносился в стык полков, мотоциклисты неслись по полям, по просёлочным дорогам, разрезая жидкую оборону Красной Армии. Приходилось отходить без боя, чтобы не попасть в окружение.

Взвод Шубина отступал в первых рядах – приказ никто не отменял: в бой не ввязываться; сохранить личный состав. Уставший до предела красноармейцы брели по дорогам и тропам, тащили раненых, иногда подскакивали полуторки с красными крестами, раненых грузили в кузов и отступать уже было легче.

Противник расширил плацдарм на несколько километров и продолжал это делать. За речкой Беленькой, у деревни Рогозина, отступающие части стали закрепляться. Здесь находился недостроенный оборонительный рубеж: траншеи; окопы; заброшенные блиндажи. Пару недель назад именно отсюда советские войска перешли в контрнаступление, стиснув, насколько возможно, горловину выступа. Теперь возвращались – потрёпанные, обескровленные, потерявшие две-трети личного состава.

С небес спустилась манна небесная – командир дивизии выделил из своего резерва взвод пулемётчиков и пехотную роту. Местность была пересечённая: овраги; балки; осинник рос клочками; посреди открытых участков зелень или берёзовые перелески. Подкрепление оказалось очень кстати, без него бы оборона обрушилась.

Противник продолжал атаковать без обеда и тихого часа. Мотоциклисты метались между деревьями, обрабатывая позиции пулемётным огнём, подкрадывалась пехота, хоронилась за деревьями, натиск был жёстким. Немцы пошли развёрнутой цепью, ведя непрерывный огонь. За их спинами работали пулемёты МГ-34, не давая красноармейцам высунутся. Фашисты подтянули миномётную батарею и начался кромешный ад – первые мины легли метрах в тридцати от окопов, минометчики сделали работу над ошибками и следующая волна накрыла траншеи.

Люди бросались на дно окопов, затыкали уши, сыпалась земля и брёвна. Обстрел оборвался, началась атака, заработал станковый Максим – прижал немцев к земле. Большие потери были не нужны – потеряли уже достаточно. Офицеры берегли людей, наши пулеметы сдерживали натиск. Бойцы швыряли последние гранаты, продолжаться бесконечно так не могло, боеприпасы были на исходе, первую атаку худо-бедно отбили.

Противник накапливался в оврагах и за деревьями.

Не смолкали пулемёты, ахала миномётная батарея, расположенная на задворках вражеских позиций. Миномётчики пристрелялись – почти каждая упавшая мина наносила урон защитникам рубежа.

– Товарищ лейтенант, почему мы тут сидим? – схватился за голову крепыш – сержант Завьялов, всегда невозмутимый и здравомыслящий, но сегодня злой и издёрганный. – Мы нормальное боеспособное подразделение – двадцать восемь штыков, не считая вас.

– Завьялов, заткнись!.. – огрызнулся Шубин. – Думаешь мне не тошно?.. Был приказ – ни шагу вперёд! Замёрзнуть и ждать особого распоряжения!

– Да отцы командиры уже забыли, что мы тут сидим, – не мог угомониться Завьялов. – А может там и в живых-то никого не осталось. Их тоже минами накрыло.

– Лейтенант Шубин, к командиру полка! – заорал посыльный, высовываясь из-за разбитого блиндажа.

Шубин понёсся по траншее как угорелый.

Работала миномётная батарея, весь передний край тонул в пороховом дыму, блиндаж комполка Рехтина был заглублён в землю. Глеб скатился по ступеням, чуть не сбил спешащего на встречу порученца. Потолок в землянке ходил ходуном, сыпалась земля.

Командир полка был жив, начальник штаба майор Лисовский тоже, помощник начштаба по разведке капитан Муромцев отсутствовал. На лейтенанта разведки уставились бледные лица. Майора Лисовского донимал нервный тик – подёргивалась бровь, он судорожно тёр стёкла очков. На столе лежала развёрнутая карта крупного масштаба. Рехтин периодически смахивал с неё ладонью землю.

– Дождался Шубин!.. – приходилось почти кричать, дорожали стены, подпрыгивал потолок. – Пришёл твой звёздный час. Молодец, что дождался. Все твои люди целы?

– Так точно, товарищ полковник!. Со мной двадцать девять.

– Смотри сюда… – палец надавил карту и чуть не сломался в суставе. Полковник сморщился от боли. – Смотришь, лейтенант?.. Вот здесь находимся мы… Здесь противник… Речушка Беленькая и село Рогозино уже в тылу у немцев. За нашими спинами, в восьми верстах железная дорога, от Мазино до Вязьмы. Сдать этот район мы не можем, тогда покатимся, если немцы перережут железнодорожную ветку – вообще беда. Станцию надо держать хотя бы ближайшую неделю, это важный объект. Ни шагу с места, где мы стоим, уяснил? За нами голые поля, сам понимаешь. Противник бьет по слабым местам в стыке, по тем участкам, где не было пулемётных заслонов. Он прорвался и углубился. Гитлеровцы ворвались в госпиталь и всё там уничтожили, представляешь – вместе с ранеными, врачами, санитарками. Часть людей успела выбраться, но их немного. В данный момент у соседей положение лучше нашего – выпросили у комдивов пару рот, миномёты и уже теснят противника. А на нашем участке всё скверно – немцы снова могут прорваться. Уяснил положение? Бери своих людей, обходите вот здесь… – палец нарисовал дугу. – Пройдёте тылом, оврагам, лесом и незамеченными должны нарисоваться в тылу противника… Ориентировочно, вот здесь – миномётная батарея, вот здесь – пулемётный расчёт. Ваша задача – всё это уничтожить. Мы поймём, когда вы выполните задачу и пойдём вперёд.

– В наш последний и решительный… – меланхолично пробормотал начштаба Лисовский.

– Примерно так… – согласился комполка. – Насчёт первого не знаю, но пойдём решительно. Действуйте быстро, лейтенант. Не знаю сколько мы ещё продержимся – пару атак попробуем отбить, а дальше как повезёт… Офицеров не осталось, скоро с Виктором Анатольевичем пойдём воодушевлять личным примером. Действуй, лейтенант! Дорога дальняя, только твоя разведка может просочиться в немецкий тыл незаметно.

– Слушаюсь, товарищ полковник. Всё сделаем! – дрогнул голос – ответ вышел какой-то не убедительный.

Теперь стало ясно зачем комполка берет полностью укомплектованный взвод – выполнить задачу и дружно лечь в сырую землю! Волнение командира передалось бойцам, он командовал сорванным голосом:

– Сержант Завьялов, с первым отделением – по траншее на западный фланг! Сержант Аничкин, со вторым отделением – прикрывать товарищей! Потом наоборот. Контрольная точка встречи – у старой водонапорной башни.

Взвод был облачён в маскировочные комбинезоны, вооружён по максимуму. По траншее бежали так, что пятки сверкали, потом катились со склона холма, который круто обрывался в пропасть. По этой причине немцы и не могли обойти полк, но дозор оставили – его сняли за две минуты, без единого выстрела.

Вожаков брезгливо оттопырив губу, вытирал окровавленный нож о френч убитого пехотинца, рядом дрожали в конвульсиях ещё двое.

Водонапорная башня давно развалилась – её строили в допотопные времена, когда в местной речушке ещё была вода. С обрыва спустились, используя верёвку. Те, кто первыми приземлились – побежали занимать наблюдательные посты. На востоке гремел бой, обессиливший полк ещё отбивал атаки превосходящих сил противника. Глеб торопил: «Не время бегать с ленцой, да трусцой».

Взвод в размеренном темпе бежал по лесу, работали передовое и фланговые охранения, карта местности стояла перед глазами: примерное расстояние; крупные ориентиры. Слева околица деревушки Сырково, обросший лопухами плетень, пока ещё ничейная земля, куда не добрались вражеские разъезды.

На опушке, у просёлочной дороги, находился один из упомянутых разъездов – два мотоцикла. Шестеро немцев в шлемах и прорезиненных площадях зорко смотрели вдаль.

«Кретины, в другую сторону надо смотреть!»

Их атаковали беззвучно, всего тридцать метров открытого пространства, неслись как олимпийские бегуны на короткие дистанции. Стрелять из леса было рискованно – всё же дистанция. Немцы среагировали, когда разведчики уже пробежали половину расстояния, повернули перепуганные морды, схватились за оружие. Их в упор нашпиговали свинцом, не оставив ни малейшего шанса. Режим тишины уже не имел значения, на востоке грохотало так, как и в аду не снилось.

Время поджимало, надо успеть. За спиной остались окровавленные тела в элегантных площадях. Рачительный ефрейтор Карогуля сетовал на бегу:

– Жалко мотоциклы… Такое добро пропадает… Сколько можно было дел на них провернуть!

– Будет время – обязательно вернёмся, заберём.

Взвод миновал небольшое поле, удача не подвела – постов больше не было. Марш-бросок по лесу – летели как птицы, перемахивая через канавы – народ молодой, здоровый, полный сил и азарта. За лесом простирался земляной вал, обросший кустарником, бежали по обратной стороне и только раз задержались – по проселочной дороге, прорезающей вал, катил грузовик, набитый ящиками с боеприпасами, его сопровождали мотоциклисты. Колонну атаковать не стали – не боеприпасы уничтожать надо, а те адский устройства, что их выстреливают.

Больше чужаков в районе вала не было. Снова понеслись как на пожар, метров триста вдоль склона, ещё одна просёлочная дорога, за валом лесистая местность, там в отдалении шёл бой. Шубин был уверен, что не ошибся с координатами – кувырками через вал, дальше, к лесу.

Тыловое охранение застали врасплох – потекли автоматным огнем – пусть поднимают панику, уже неважно. Снова в лес, бежали кучкой – так было удобнее отдавать команды, дружно залегли, рассыпались.

Где-то на лесной дороге ревели моторы, полк Рехтина держался, это поняли по ожесточенной пальбе. Лейтенант напряжённо вслушивался: слева миномётная батарея; справа, на возвышенности, откуда очень удобно вести огонь, несколько пулемётных расчётов.

– Аничкин, бери свое отделение, подойди с тыла к минометной батареи. Уничтожить расчёты, забросать гранатами миномёты. Держаться до нашего прихода, если мы, конечно, раньше не подойдём. Завьялов, бери своих, идёте со мной. Выставить охранение, двигаться без шума.

Взвод разделился, поползли по-пластунски, огибая развесистые кустарники, скопления валежника и бурелома. Возвышенность на опушке немцы подобрали грамотно – разместились на ней со всеми удобствами, работали по секторам.

Глеб прикинул на глаз – секунд пятнадцать, чтобы бегом взобраться на косогор, ещё примерно столько же на ликвидацию автоматчиков, окопавшихся у подножья. Очевидно, часть резерва в бою участия не принимала, ждали своего часа, загорая в пахучем клевере.

Налетели как стая волков – расстреляли в упор растерявшихся немцев. Большинство даже встать не успело, другие метались, валились как подкошенные.

Красноармейцы перепрыгивали через тела, бежали в верх – не такая уж и коломенская верста, автоматы перегрелись, жгли руки, но этого никто не замечал – азарт пьянил.

Пространство между опушкой и полком Рехтина погружалось в чёрный дым с редкими прорехами – чадил подбитый бронетранспортёр с белыми крестами на бортах.

На возвышенности находились четыре пулемётных расчёта с фактически неограниченным запасом боеприпасов. Двое успели подняться, схватились за автоматы. Дюжий детина, с мускулистыми конечностями, поднял пулемёт, попытался развернуть на нападавших. Им не хватило пары секунд, чтобы открыть огонь – пулемётчиков убили в упор. Всё действительно продолжалось не больше пятнадцати секунд – детина шмякнулся к первым, за ним попадали остальные.

– Антомонов, Вожаков, забрать пулемёты! – приказал Шубин: – Все вниз, помогать Аничкину. Завьялов, оставить двоих – пусть наблюдают за обстановкой, в случае опасности – немедленно сообщить.

У него имелись свои громилы – натуральные русские богатыри. Антомонов и Вожаков без всяких усилий уволокли тяжёлые пулемёты с удлинёнными стволами. На левом фланге, где работало первое отделение, гремели взрывы, захлёбывались автоматы. Полторы сотни метров пробежали за считанные секунды.

Аничкину было тяжело, он терял людей. Поставленную задачу его отделение выполнило – забросало гранатами миномётную роту – шесть миномётов, но она имела охрану из десятка пехотинцев. Фактор внезапности сработал, но горстка красноармейцев не могла работать на несколько направлений сразу.

Миномёты валялись в раскуроченном виде, в стороне ящики с минами, пара из которых, была открыта. Из расчётов никто не уцелел – валялись растерзанные тела, многим оторвало конечности. Отделение оказалась на открытом участке и попало под огонь охраны. Немцы прибежали от леса, их было около десятка упал обливаясь кровью сержант Аничкин, погиб ефрейтор Карогуля, рядовые Мошкин, Орефьев, Кравчик – отличные парни.

Бойцы, залегли, взбешённые немцы рвались взять реванш. Подкрепление оказалось кстати – красноармейцы стреляли на бегу, включились пулемёты – Вожаков и Антомонов держали на весу МГ 34 – не было времени отбрасывать сошки и ложиться. Вожаков помогал себе первосортной бранью, с нижней губы стекала слюна. Половина вражеского отделения полегло в первые секунды, остальные пустились наутёк, их расстреляли вслед, без жалости.

На переднем крае шёл бой, что они могли оттуда слышать? Поймут ли, что Шубин справился с поставленной задачей? А как подоспеют – выручать уже будет некого.

В первое мгновение немцы, видимо, не сообразили, что остались без огневой поддержки – продолжали рваться к окопам.

– Все в лес крикнул! – Шубин. – Быстро в лес!.. Уходим, убитых потом заберём.

– Товарищ лейтенант, Котова подстрелили!.. – закричал Серега Герасимов. – Обе ноги перебило. Его тоже потом?

– Раненого с собой… Сделайте волокушу из плащ палатки.

Поредевший взвод покатился в лес осинник был разрежен – не разгуляешься, многие деревья – голый сухостой. Кричал от боли подстреленный Котов – бывший слесарь инструментального цеха из Подмосковья. Пороховая гарь окутала опушку, из дыма вырвался красноармеец Калягин – один из тех, что остались на пригорке, он семенил зигзагами, махал рукой: «Товарищ лейтенант, немцы с позиций валят по наши души. Они уже близко, их много они Душенина застрелили. Уходить надо».

Поздно разбегаться. Сердце выпрыгивало из груди, кричать уже не было сил: «Отойти в лес на двадцать метров. Занять оборону. Пулемёты на фланги, открывать огонь только по команде».

Возбуждение, граничащее с паникой, охватило красноармейцев, они уже потеряли многих товарищей – то ли ещё будет. А полк не чешется, пока ещё созреет… Разведчики вбежали в осинник, рассыпались, заметались, ища укрытия. Шубин упал за кочку рядом с расщеплённой бурей осиной, судорожно принялся рвать клык затвора, в наличии остался только один магазин на семьдесят один патрон, и ТТ со снаряжённой обоймой – продержаться какое то время можно, если не геройствовать.

Из дыма выросла пехота противника – солдаты бежали с выпученными глазами, пока не открывая огонь, они ещё не знали, что произошло на опушке, их было не меньше трех десятков. Мысли заметались, немцы приближались к истерзанной минометной батареи, минометы представляли собой жалкое зрелище – валялись, засыпанные глиной с искорёженными опорными плитами, вперемешку с мёртвыми телами обслуги. Бойцы покойного Аничкина, не жалея гранат, избавились от всего, что оттягивало подсумки. Но мины в орудийных ящиках не пострадали, лежали отдельной кучкой.

Озарение сверкнуло как молния.

Немцам оставалось метров тридцать до раскуроченной батареи, они уже всё поняли, надрывно заголосил офицер, залегли солдаты.

– Вожаков, Антомонов, огонь по минам!

Пулемётчики сообразили, заработали дружно. Они уже приспособились, заняли неплохие позиции. Пули калибра 7,9 мм стали рвать снарядные ящики, полетели щепки, этого хватило, чтобы сдетонировало содержимое. По счастью, свои успели отбежать, немцы находились гораздо ближе к эпицентру. Мины рвались сначала по одной, по две, потом надо пушкой поднялся огненный вихрь, взлетели пламенные брызги.

Взрыв оглушительной силы потряс округу. Самые сообразительные заткнули уши. Шубин распластался за деревом, сжал ладонями виски, уткнулся носом в землю. Разлетались осколки, косили кустарники, ломали деревья, вал ударной волны ворвался в лес, бил по затылкам.

Противнику досталось больше. Тех, кто находился близко – просто порвало, остальных контузило. Поднялся рослый обер-гренадер, его шатало, мозги набекрень, он не понимал, что делает, сделал неуверенный шаг, пялясь в пространство, подломилась нога, он рухнул на землю. Многих так же качало, практически все немецкое войско впало в прострацию.

Шубин что-то кричал, не слыша своего голоса, плевался землёй, звуки прорывались в голову короткими волнами. Пулемётчики перенесли огонь, ударили по толпе, внося дополнительную сумятицу. Красноармейцы бросились в контратаку.

«Неужели я приказал?», – Шубин решительно не помнил. Но с фашистами, напоминающими пьяную толпу, надо было что-то делать.

Несколько человек пустились бежать, остальные приняли бой. Это было полным безумием – их забили прикладами, штыковыми лопатками. Орал как подорванный Вадик Мостовой, набивая свинцом грузного унтерфельдфебеля, Серёга Герасимов с разбега запрыгнул на здоровяка с оторванным погоном, повалил, стал с остервенеем душить, зазвенело как на колокольне. Подпрыгнул низкорослый Шлыков, треснул немца лопаткой по каске, глаза противника сбились в кучку, он выронил автомат, второй удар отточенной гранью пришёлся в шею, третий уже и не потребовался.

Сапёрные лопатки носили с собой не просто так и не только для рытья окопов. Это было грозное, холодное оружие.

Перед глазами маячило позеленевшее от страха лицо – немец потерял каску, редкие волосы торчали дыбом, он дрожал на полусогнутых конечностях, вытаскивая из патронташа снаряжённый магазин. Когда сообразил, что не успеет, зашёлся криком. Приклад разбил глазную впадину, брызнула кровь, немец повалился, продолжал изрыгать что-то невразумительное.

«Шут с ним, все равно не жилец».

Глеб метнулся в сторону, избегая скользящего удара, двинул носком по интересному незащищённому месту, а когда противник присел от избытка ощущений, снова сработал прикладом.

Уцелевшие пустились наутёк, вскинул руки офицер – в глазах метался ужас пополам с недоумением: откуда взялись эти звери в человеческом обличии?

«Надо же, успел сделать свой «Хендэ-Хохе».», – урчал Бурмин, награждая офицера тяжёлым ударом в зубы. Рот наполнился кровью, офицера рвало.

Подбежал растрёпанный Антомонов с пулемётом, стал стрелять вдогонку убегающим, положил ещё парочку, после чего разжались онемевшие руки, упала под ноги сложная конструкция.

– Товарищ лейтенант, Вожакова убили, – доложил сержант Завьялов. – Шальная пуля, мать её… Подставился парень.

Шубин задыхался от бессилия, выкрикивал команды: «Собрать оружие, боеприпасы! Всем отступать к лесу! Хватит изображать из себя пехоту».

Потери были тяжёлые, погибли: сержант Аничкин; ещё человек восемь; двое или трое получили ранения. Где полк, мать его за ногу? Русские по традиции долго запрягают, зато потом неслись, сшибая всё на своём пути.

Громовое «Ура!» огласило затянутый дымом передний край, захлопали не стройные ружейные залпы, ожил Максим. Без огневой поддержки наступающим стало туго, они несли большие потери, пехоту разбросало по обширной территории. Возможно прибыло небольшое подкрепление и потрёпанный полк перешёл в контратаку.

Нарастало громовое «Ура!». Фашисты попятились, потом побежали, бросая оружие. Основная масса отступала в стороне по кратчайшей дороге, они не реагировали на вопли командиров – паника охватила хвалёное войско. Падали убитые и раненые, многие не выдерживали – вскидывали руки, вставали на колени, но это не спасало от пуль.

Из дыма выбегали красноармейцы, казалось их много, эту лавину ничем не остановить, хотя, фактически их было не больше двух или трёх сотен.

Разведчики курили, задумчиво глядя как бойцы полковника Рехтина загоняют фашистов в лес, по ним не стреляли – разглядели, что это свои.

– На такое, как на огонь, можно смотреть бесконечно, – меланхолично пробормотал Герасимов, утирая кулаком кровь с рассечённого виска. – Не скажу плохо за Красную Армию, но в наши дни зрелище нечастое, согласитесь, товарищ лейтенант?

– А кому за это сказать спасибо? – простонал Бурмин, откинув голову и глядя молитвенным взором в небо.

Положение более менее стабилизировалось, командование резервного фронта выделило пару стрелковых полков, чтобы прикрыть опасные участки. Полностью вернуть утраченное не удалось – фашисты оттеснили советские войска на семь, а где то на десять километров. Горловина выступа расширилась, но критичных последствий это не влекло. Обе стороны активно использовали авиационную разведку, в штабах переписывали карты, работали связисты и сапёры. На участок прорыва между позициями стрелковых полков снова вернулись советские войска.

– Молодец, лейтенант! – комполка пожал Шубину руку, долго тряс, не хотел отпускать. – Ты сегодня наш ангел-хранитель. Без преувеличения говорю. Как выберемся из заварухи, буду представлять тебя к награде и ходатайствовать о присвоении очередного звания. Если бы не ты, со своими орлами, весь полк бы потеряли, а главное территорию. Жалко конечно ребят, что погибли, но, согласись, это малая кровь. Всех оценим по заслугам: и живых; и мёртвых. Полк закрепляется на рубеже Лежняки – Дубровка. В строю теперь полтысячи бойцов, несколько орудий и даже танковый взвод. Машины, конечно, старые – Т-26, но лучше, чем ничего, они, по крайней мере, проверенные, не ломаются на марше, как хвалёные тридцатьчетверки – у тех ресурс движков низкий. Подтягивай, лейтенант, своих хлопцев на рубеж. Можете отдохнуть остаток дня. Немцам влепили, сегодня они точно в атаку не пойдут. Доберётесь пешком-то?.. А то вид у твоих орлов какой-то не орлиный, – комполка подмигнул и заспешил к поджидающему его газику. Водитель призывно просигналил и умчался по лесной дороге.

Бойцы курили, мрачно глядя на своих погибших товарищей – тела укрыли плащ-палатками. Со стороны позиций, которые наши, все таки удержали, брели на север небольшие подразделения. Бойцы неприветливо косились на отдыхающих разведчиков, мол всё понятно – особая каста, куда до неё простым смертным.

На запад, по проселочной дороге, шли полуторки, поднимая тучи пыли. В районе траншеи, заваленной телами, работала похоронная команда – мёртвых красноармейцев укладывали на носилки, волокли к прицепу, отсоединённому от грузовой машины, там выгружали, не особо церемонясь. Похоронных команд не хватало – люди гибли тысячами. Каторжному труду этих бойцов, от которого не долго тронуться рассудком, позавидовать было трудно. Прицеп наполнялся телами убитых, немцев было меньше, но тоже хватало – этих далеко не носили – сбрасывали в ближайшие канавы, обливали горючкой и сжигали.

Хлопнул выстрел, люди встрепенулись… Нет, всё в порядке – боец из похоронный бригады пристрелил раненого немца.

Через полчаса разведчики вышли в район уничтоженного госпиталя. Навстречу тянулись гужевые повозки с ранеными, усатые красноармейцы не первой молодости стегали кнутами худых кляч. В одной из повозок показалось знакомое лицо, сразу и не узнали – Багдыров в был бледен как затвердевший бетон, он лежал на боку, голый по пояс, обмотанный бинтами, дышал со свистом и улыбался скорбной улыбкой, сломанная рука была закована в гипс.

– Вот так встреча, товарищ лейтенант!.. – слабым голосом пробормотал Рахат. – Я говорил, что не надо мне в госпиталь, теперь точно до свадьбы не заживет.

Из бессвязного лепетания явствовало, что госпиталь уничтожен прорвавшимся десантом. Спастись удалось немногим – десятку раненых, нескольким санитаркам, фельдшеру. Красноармейцы, охранявшее госпиталь, погибли. Та же участь постигла врачебный персонал, имевший звание комсостава и вступивший в бой с личным оружием.

Поначалу всё складывалось терпимо – немцы прорвались, но пока их сдерживало отделение Пьянкова. Части наших удалось эвакуироваться в лес. Немцам показалось мало, они решили всех добить – открыли массированный огонь по опушке. Погибли: военврач Савицкая; Левченко; фельдшер Бурмистров. У нескольких человек были винтовки, пистолеты, они отстреливались. Багдыров вооружился наганом мёртвого фельдшера, лично пристрелил зарвавшегося эсэсовца, потом едва не окочурился от боли, заполз под куст – пуля попала в бок. Он плакал, что почти никого в живых не осталось, что за сволочи такие и потерял сознание. Когда очнулся его бинтовала бледная медсестра Галина.

Немцы не стали терять время – недосугом было гоняться за каждым выжившим, пошли дальше. По видимому, они не знали, что нарвутся на госпиталь.

Задрожал Мостовой, уставился умоляющими глазами на лейтенанта, Шубин кивнул, колючий ёж вырос в горле. Мостовой, спотыкаясь, заспешил за перелесок.

Когда остальные спустились с горки, им предстало гнетущее зрелище – в воздухе пахло смертью, от палаточного госпиталя остались одни горелки. Сделав подлое дело, эсэсовцы облили палатки бензином и подожгли. Обуглились кровати, походная мебель, выгорели шкафы с медицинскими принадлежностями. Повсюду валялись мертвые тела: бывшие раненые; мед персонал.

В низине, где отсутствовал ветер, царило зловоние. На поляне, у опушки, тоже лежали тела, убитых пока не собирали, хотя похоронная команда уже прибыла и теперь готовилась к работе – как заведено, с вдумчивого перекура.

Вадима Мостового силой оттаскивали от того, что осталось от операционной. Бравый разведчик смахивал слёзы, дрожал подбородок, он вырывался, чтобы ещё раз убедиться, может ошибка и это другой человек.

– Мужики, помогите его оттащить, – упрашивал Герасимов: – Вадька, прекращай!.. Это война… Ничего не сделаешь… Не будь бабой.

Все отворачивались, прятали глаза. Мостовой уселся в грязь, опустил голову, потом сглотнул с усилием, словно проглотил куриное яйцо, засеменил в кусты, где его стало безжалостно рвать.

– Вот и сходил парень на свидание… – сокрушённо вздохнул Шлыков. – Эх, война, подлюка!.. Во что живых людей превращает. Ладно мы, мужики – нам сам Бог велел… А девчонкам-то за что?.. Им жить надо, детей рожать, за нас бестолковых боятся… Ладно, хоть не родственница, не успели ещё друг к другу прикипеть. Товарищ лейтенант, что мы тут шатаемся, душу травим? Пойдёмте скорее… Пускай похоронщики работают.

Последующие два дня на всём протяжении Ельнинского выступал велись позиционные бои. Противник наращивал силы, внутри плацдарма. Армейская разведка докладывала: отмечены движения воинских эшелонов; бронетанковых колонн; резервный и западный фронты тоже подтягивали войска; разгружались эшелоны на запасных путях. Линия фронта на рубеже Лежняки – Дубровка вызывала у командования вопросы, в виду растянутости и небольшого количества войск.

После совещания в штабе резервного фронта было принято решение: отвести войска на восемь километров к югу, где имелся пустующий укрепрайон. Никто не роптал, но солдаты втихую недоумевали – зачем положили столько жизней, чтобы удержать рубеж, отогнали врага на север, а теперь отходим без видимых причин. Причины очевидно были, но простым солдатам о планах высшего командования не докладывали.

Войска оттягивались, сокращались коммуникации. Оставшиеся в заслоне формирования, вели арьергардные бои с наседающим противником. К сентябрю линия фронта стала неподвижной – сапёры вкопали мины; оплели передний край колючей проволокой; по ночам ничейная полоса озарялась световыми ракетами, на отдельных участках она составляла в глубину не больше километра, на других тянулась на несколько вёрст.

Пополнение к разведчикам не поступало и не предвиделось.

«Побойся Бога, лейтенант, – с укором заявил Муромцев в ответ на прозрачный намёк. – На пехоту глянь, у них в ротах по тридцать бойцов и ничего, справляются».

Каждый вызов в штаб сопровождался чуть ли не коллективным молебном – только бы не разведка боем. В таких мероприятиях было мало пользы, но людей укладывали штабелями. Огневые точки, разумеется, выявляли, но уже на завтра противник перемещал их на другие участки и идущим в атаку ротам оставалось только удивляться.

На вторые сутки Шубина снова вызвали в штаб. Красноармеец Смоленцев украдкой перекрестил командира, тот сделал вид, что не заметил. В блиндаже командира полка находились трое: полковник Рехтин; начштаба Лисовский и незнакомый полноватый полковник с густыми бровями и тяжёлым взглядом. Сердце беспокойный ёкнуло, но, судя по петлицам, службу полковник проходил где угодно, только не в комиссариате внутренних дел.

Глеб отдал честь застыл на пороге. Майор Лисовский отступил в тень, сделался незаметным. Рехтин сочувственно поглядывал на лейтенанта – значит назревали неприятности, плохо красноармеец Смоленцев его перекрестил.

– Вот это и есть наш лейтенант Шубин… – скромно поведал комполка. – Зарекомендовал себя как исполнительный, дисциплинированный и добросовестный командир.

Полковник разглядывал его исподлобья, потом немного поколебавшись протянул руку:

– Полковник Гуртовой – начальник разведотдела 303-ей стрелковой дивизии.

Шубин пожал протянутую ему руку. Это не было похоже на предстоящую разведку боем, но, чёрт его побери, если он понимал, на что это похоже. Полковник покосился на Рехтина, как бы спрашивая: «Есть ли гарантия, что с этим парнем мы не попадём впросак?». Рехтин деликатно промолчал – гарантий не было, только шансы – где-то больше; где-то меньше. Любой военный знал, что на войне правит бал, его величество, случай.

– У лейтенанта Шубина прекрасный послужной список… – начал комполка.

Главный дивизиона разведчик раздражённо отмахнулся:

– Знаю, Макар Семёнович, ты уже рассказывал на какие подвиги горазд твой лейтенант. Послужной список у него видите ли… Война всего два месяца идёт – о каких послужных списках мы вообще говорим?

Этот тип Глебу не нравился, но он вроде и не девушка, чтобы нравится.

– Ладно… – вздохнул Гуртовой. – Выбор у нас не богат. Карту умеешь читать, лейтенант?

– Странный вопрос, товарищ полковник…

Гуртовой прищурился, но решил не накалять обстановку, жестом предложил приблизиться к столу:

– Ты в курсе, что происходило в последние дни. Дважды мы теснили неприятеля и отходили обратно. Линия фронта менялась, сейчас она проходит вот здесь… – карандаш обрисовал волнистую линию. – На старые позиции мы не вернулись, потеряли обширные территории, где, по счастью, отсутствуют значимые населённые пункты и объекты коммуникации. Вот здесь, на северо-востоке, между лесными массивами, деревня Баталово, не имеющая для нас никакого принципиального значения. До войны там работал колхоз «Заря коммунизма», имелась собственная машино-тракторная станция. Деревня разбросана между перелесками, в ней порядка восьми-десяти дворов… Хочешь что-то сказать, лейтенант?

– Это не наша зона ответственности, товарищ полковник. На том участке 847-ой полк товарища Шабалина, у которого, в ходе известных событий, погиб весь взвод полковой разведки.

Поморщился Гуртовой:

– Не было людей, а надо было взять ключевую высоту. Вот тамошними разведчиками и усилили остатки стрелковой роты. Высоту они, конечно, взяли… Слышал о таком понятии – пиррова победа? Ладно, к чёрту о грустном… У товарища Шабалина нет людей, по крайней мере тех, кто смог бы выполнить приказ. Вам нужно уйти вправо, за ничейные территории, там хватает естественных препятствий, вроде оврагов, балок и тому подобного – данный участок огибали даже мотоциклисты. Сама деревня Баталово вам не нужна. Интересующий нас объект расположен на южной околице, недалеко от леса. Это старое колхозное овощехранилище…

«Овощегноилище», – подумал Шубин.

– …Подойдя к деревне, вы его непременно обнаружите, ориентир – стальные ворота, колхозная надпись, в общем найдёте. Добраться до Баталово не сложно: вот здесь пролегает лесная дорога, на которой, кстати была уничтожена колонна нашей артиллерии, за что полковник Шабалин ещё не понёс ответственность, но думаю понесёт. До деревни доберётесь легко, немцев в населенном пункте возможно и нет, поскольку она находится в стороне от интересующих противника коммуникации. Нам известно, что Баталово обошёл с востока танково-гренадерский батальон вермахта и даже не выслал в деревню разведку. С первой частью задания справитесь легко. До недавнего времени под Баталово стояла наша часть – инженерно-сапёрный батальон и рота боевого обеспечения. Колхозное овощехранилище переоборудовали под склад боеприпасов, благо оно просторное и имеет несколько подземных ярусов. На нормы, для возведения подобных объектов, откровенно закрыли глаза, приспособили то, что соответствовало – по крайней мере, объект расположен в стороне от жилых домов. Считалось, что это временный склад для обеспечения боевых нужд нашей дивизии. Тогда не знали, что немцы пойдут на прорыв и этот участок окажется у них в тылу. Арсенал функционировал полтора месяца, секретность обеспечивалась, туда не проник ни один диверсант. Склад пришлось бросить, немцы взяли соседнее село Раздельное, образовалась угроза окружения…

Шубин уже всё понял, но помалкивал.

– Виновные наказаны, – помедлив сообщил начальник дивизионной разведки. – Но что случилось, то случилось. Отберите толковых людей, лейтенант. Вам необходимо проникнуть в указанный квадрат и уничтожить склад боеприпасов. Вопросы?

– Я допускаю, товарищ полковник, что арсенал, при подходе немцев, не успели эвакуировать, это объясняется той же внезапностью прорыва. Но почему его не ликвидировали? Требуется много времени, чтобы устроить подрыв?

– Я уже сказал, что виновные наказаны! – полковник повысил голос. – А те, кто избежал заслуженной участи – будут наказаны в самое ближайшее время. Вы просто исправляете чужие ошибки. Ваше дело маленькое. Людей подберёте самостоятельно, большой толпы не нужно – человек семь-восемь. Пойдёте с рацией, будете докладывать по мере выполнения задания. Брать с собой взрывчатку не рекомендую. На складе найдёте динамит, взрыватели и провода для подрыва. Ещё вопросы?

Командир полка деликатно помалкивал, не вмешиваюсь в беседу – в данном вопросе, свалившимся как снег на голову, он право голоса не имел.

– Что на складе, товарищ полковник? Поймите правильно, мы должны это знать.

– Как обычно, лейтенант, – делать недовольное лицо собеседнику удавалось лучше всего. – Патроны, гранаты, противопехотные и противотанковые мины, артиллерийские боеприпасы, взрывчатка. Доступ в хранилище беспрепятственный. Вам незачем спускаться до нижнего уровня. Подорвёте то, что расположено наверху, будет детонация. Это ясно?

– Так точно, товарищ полковник! Мы рассчитываем, что немцев деревне нет, а если всё же есть – стоит им обнаружить объект и вокруг него немедленно выставят оцепление. Как нам поступать в этом случае?

– Не знаю лейтенант… – полковник сверлил его глазами как буром. – Ты специалист в этих делах – не я. Приказ ты получил и должен его выполнить! Вернёшься ни с чем – пойдёшь под трибунал. Думай, принимай решение. Погибнет вся группа – всё равно ответите, но уже не вы, а ваше непосредственное руководство… – Гуртовой выразительно покосился на комполка. Рехтин не поменялся в лице, только скулы напряглись. Начштаба Лисовский погрузился в глубокую задумчивость. – Задача снимается лишь в одном случае – немцы распотрошили склад и всё вывезли, но в этом я сильно сомневаюсь.

Глеб решился:

– Разрешите откровенно, товарищ полковник!

– Ну рискни, лейтенант…

– В чём значение данного объекта?.. Почему такая категоричность?.. Это всего лишь один из складов, которых немцы захватили уже предостаточно. Они не испытывают недостатка в собственных боекомплектах трофейной артиллерии у них немного, чтобы использовать наши снаряды, тоже касается патронов. Гранат, противотанковых и противопехотных мины – да, но настолько ли это важно? Наши войска готовятся перейти в наступление и, при благоприятном развитии событий, данное хранилище снова вернётся к нам. Мы готовы выполнить задание при любом раскладе, но… осведомлен – значит вооружен.

Вопреки ожиданиям, Гуртовой не взорвался, он придирчиво разглядывал вытянувшегося по струнке лейтенанта:

– Въедливый ты, Шубин… Не знаю хорошо это или плохо… Ну ладно, ты должен знать на что идёшь… Слышал о гвардейских миномётах БМ-13?

– Конечно, товарищ полковник. Даже видел их в действии. Потрясающее оружие мощной силы, их ещё прозвали Катюшами.

– Да, ласковое прозвище… Эта штука называется реактивная артиллерия. Рельсовые направляющие устройство для наведения, запуска. И всё это монтируется на шоссе четырёхтонного «ЗИС-6». Оружие новое – только в июне поступило в войска и уже зарекомендовало себя с самой лучшей стороны. Один залп реактивными снарядами накрывает приличный участок местности, на нём не остаётся ничего живого. Повышенная огневая мощь, массированость, внезапность. Установки используются по дивизионам и незаменимы в обороне. Командованию дивизий и корпусов это артиллерия не подчиняется, она находится в ведение Верховного Главнокомандования. На одной установке шестнадцать реактивных снарядов, которые выпускаются попеременно. Разработка секретная, немцы в лепёшку разобьются, чтобы заполучить хоть одну такую установку. Поэтому дивизионы тщательно охраняются и работают из глубокого тыла, при этом постоянно меняют места дислокации. Допущена преступная халатность – на складе под Баталово, осталось партия реактивных снарядов М-13, партия небольшая, но дело не в количестве… Представь, если эта штука хотя бы в единственном экземпляре попадет к немецким инженерам… Мы этого не можем позволить, подобных казусов ещё не случалось. Артиллерийские снаряды попадая к месту доставки, бывают и не взрываются, со снарядами М-13 такого не происходит. Вся документация засекречена, но представь, если немцы разберут по деталям ракету… Всех тайн может не постигнут, но кое-что на ус себе намотают, согласись?

– Согласен, товарищ полковник. Сколько снарядов в арсенале?

– Это неважно… Достаточно, чтобы сделать два-три залпа.

– Какие они, эти снаряды?

– Не ошибёшься… Это сварные цилиндры, удлиненной формы, длина около полутора метров, диаметр тринадцать сантиметров, вес чуть больше сорока килограммов – с другими не спутаешь. Цилиндр разделён на три отсека: боевая часть; камера сгорания с топливом и реактивное сопло. У каждого снаряда хвостовик с оперением, масса взрывчатого вещества в боевой части почти пять килограмм, как у шести противотанковых гранат. Будьте осторожны, рванёт – мало не покажется. Снаряды М-13 хранятся в нижней части подвального помещения, под всем прочим добром. Имеются механические подъемники типа лифта. В хранилище с улицы ведет пандус, далее лестницы, подъёмные устройства и так далее… Сооружали на скорую руку, но эти сведения тебе, надеюсь, не пригодятся. Кирпичная часть хранилища возвышается над землёй. Повторяю – достаточно подорвать то, что находится сверху. Выполняй, лейтенант! Выступать лучше в тёмное время суток – немцы по ночам предпочитают спать.

– Товарищ полковник, – Шубин сглотнул. – Это будет серьёзный взрыв… В деревне, наверняка, остались люди, они могут пострадать.

Полковник посмотрел с не пониманием: «О чём это он?.. Разве можно сравнивать несравнимые вещи? Впрочем, если учесть, что колхозное хранилище расположено на отшибе…».

– Всё, лейтенант… Иди!.. – отмахнулся Гуртовой. – Готовь людей!

От общения с начальником дивизионной разведки остался неприятный осадок. Про чью интересно преступную халатность говорил товарищ полковник, слишком уж раздражался, когда о ней заходила речь.

Взвод построился на краю леса, красноармейцы угрюмо смотрели как по просёлочной дороге полуторка тащит полевую кухню с жестяной трубой – солдатский рацион разнообразием не отличался, но, в принципе, народ не голодал, все понимали, что отправлять голодного бойца в атаку – верх безумства.

Шубин ходил вдоль строя, всматривался в лица, пока помалкивал, задание предстояло деликатное, не для общего обсуждения.

– Новый приказ, товарищ лейтенант? – не выдержав молчания спросил сержант Завьялов.

– В разведку боем не пойдём, можете расслабиться.

От красноармейцев Бурмина исходила тоскливая аура, с ним было что-то не так. Боец каменел, не шевелился, смотрел в одну точку, подбородок, поросший серой щетиной, непроизвольно подёргивался. Шубин невольно замедлил шаг, Бурмин никого не замечал, взгляд, наполненный скорбью, был устремлён в пространство, он даже не покосился на командира, слезинка заблестела в неподвижных глазах.

– Что случилось? – нахмурился Глеб.

Бурмин не отвечал, казалось он даже не слышит.

– Хреново все у парня, товарищ лейтенант, – смущенно пробормотал стоящий рядом Герасимов. – Уж отнеситесь к нему снисходительно, что ли… Десять минут назад письмо получил от сестры из Киева – родители погибли. Черно поле жили, это в Киевской области, туда немцы пришли, власти гражданское население эвакуировали, колонна под бомбежку попала, почти никто не выжил, а вместе с родителями еще брат Бурмина был – инвалид по зрению, с ним дочка маленькая – всех накрыло.

Слезы текли по неподвижному лицу солдата, оно превращалось в камень. Шеренга удручённо молчала, сердце Шубина сжалось – каждое чужое горе на этой войне воспринималось как свое и уходило в копилку, которая начинала распухать.

– Держись… – пробормотал Глеб – что ещё скажешь.

Он двинулся дальше вдоль строя, остановился рядом с Мостовым, тот был спокоен, только в глазах, когда-то шустрых и игривых стояла печаль.

– Ты здоров? – тихо спросил Глеб.

– Так точно, товарищ лейтенант! – голос красноармейца не дрогнул. – Не сомневайтесь, я правда в норме.

– Ладно, вижу… Ну хорошо, товарищи красноармейцы… – Глеб обвёл глазами строй: – Мне нужно семеро добровольцев для выполнения приказа начальника дивизионной разведки полковника Гуртового.

Он называл фамилии, красноармейцы выходили из строя. Шлыков, Мостовой, Герасимов – с этими людьми он уже сработался, знал на что они способны. Немного помедлил, продолжал. Вышел, блеснув скорострельной улыбкой, Максим Друбич – жилистый, немалого роста, до войны учился сельскохозяйственном институте на Ставрополье, а до этого был комбайнёром, отслужил срочную службу у неспокойных сопок Маньчжурии. Вышел сдержанный, степенный Никита Брянцев – из Пскова, бывший артиллерист, единственный выживший из всей батареи на безымянной высоте под Смоленском, принявший бой против тридцати танков, в этом бою не получил ни царапины – до последнего стрелял из орудия, схлопотал контузию и был захвачен в тыл проезжавший мимо полуторкой. Вышел коля Савенко – в принципе, кудрявый, но сегодня стриженный под ноль, простоватый, но смекалистый, откуда-то из уральской глубинки. Шагнул замкнутый, себя на уме, Владимир Глинский – парень из Подмосковья, ранее работавший на заводе точного машиностроения, Шубин зауважал его после последнего боя, когда тот выхватил пулемёт из рук погибшего Вожакова и продолжал вести огонь, отгоняя фрицев.

– Сержант Завьялов, остаётесь за старшего. Исполняете все приказы и распоряжения капитана Муромцева. А вы, семеро, за мной!

– Товарищ лейтенант, меня возьмите, – тихо попросил Бурмин, парень повернул голову, в глазах показалось мольба. – Пожалуйста, возьмите… – голос задрожал. – Не пожалеете, товарищ лейтенант. Я этих фрицев голыми руками душить буду.

– Уверен, что пожалею… Бурмин, извини, не возьму. В следующий раз пойдёшь, а сегодня остаёшься.

– Товарищ лейтенант…

– Я сказал – останешься! Это приказ! – Глеб повысил голос. – Прости, Бурмин. Пойми, нам холодные головы нужны, а у тебя сегодня голова такая, что и нас погубишь и сам сгинешь . Всё, и не смотри на меня так.

– Товарищ лейтенант, вы нам точно все сказали? – прошептал Друбич, сползя на дно канавы. – Про склад у деревни Баталова, замаскированный под овощехранилище.

– Да, Друбич. Как цыганка, всю правду тебе сказал, ничего не утаил, – Глеб выплюнул травинку. – Тебя что смущает?

– Странно это, товарищ лейтенант. Ну забыли про склад, да и шут с ним. Немцы, надо будет – сами взорвут, у них этих боеприпасов до чёртовой мамы. Что им какой-то склад?

Шубин отделался молчанием, затянул потуже ремень на поясе комбинезона:

– Умные все пошли… Значит существует страшная тайна, знать которую нам не положено, – глубокомысленно заключил Герасимов. – А может всё проще?.. Кто-то из начальства опростоволосился, а теперь нами прикрывается…

– Так, разговорчики!.. – нахмурился Глеб.

– Виноват, товарищ лейтенант!

Временами казалось, что он распустил свое воинство, но лейтенант продолжал придерживаться выбранной тактики в отношении подчинённых – не стоит держать их на длинной дистанции, они такие же люди, да и ты не полковник, больше шансов, что в опасной ситуации прикроют тебе спину.

С обратной стороны к откосу привалился Глинский, всем своим видом проявляя безразличие, он в три затяжки высосал папиросу, зачем-то закопал окурок в землю, стал отцеплять от пояса фляжку.

– Володька, а ты что скажешь? – поинтересовался обустроившийся за ним Мостовой.

Глинский пожал плечами:

– Ничего…

– И правильно! – засмеялся Герасимов. – Меньше знаешь – спишь как мертвый.

Зашевелился Шлыков, вытянул ногу, почесал колено, он усердно боролся со сном, глаза слипались.

Небо из тёмно-синего становилось бледно-фиолетовым, ещё минут пятнадцать и оно обретёт розоватую серость, а там и утро, новый день, насыщенный непредсказуемыми событиями.

Группа покинула расположение час назад, застряла на минном поле, а всё остальное время одолевала буераки нейтральной полосы, растянувшиеся на два километра. Двигаться дальше было опасно – передний край противника не был монолитным и неразрывным; опорные узлы стояли в шахматном порядке; на господствующих высотах, на равнинных участках, с возможностью обстрела всех сторон света; между позициями растирались минные поля; ставили ряды колючей проволоки и спирали Бруно.

Несколько минут назад двое убыли в разведку, остальные остались в извилистой канаве. Слева не громко покашливал, обнимая радиостанцию в брезентовом чехле Никита Брянцев. Переговорное устройство весило около восьми килограммов, работало на нескольких каналах и осуществляло связь на расстоянии до двенадцати километров – бегать с этой штукой за спиной уже научились.

Нетерпение усиливалось, ничейную полосу хотелось бы пройти до рассвета. Глеб вскарабкался на косогор, стал всматриваться в мглистою перспективу: до ближайшего перелеска метров шестьсот – он либо пустовал, либо живые в нём хорошо замаскировались; тянулась вереница балок, с кустарниковой порослью; скальные породы выбирались на поверхность, но высотой не отличались, шли маленькими горками; на северо-востоке пробивался просвет между покатыми холмами. Согласно данным авиаразведки, скоплений противника там не было. Передвигаться по балкам было удобно, но не всегда они вели в нужном направлении.

Он что-то заметил, напряг глаза: шевельнулось пространство, кто то возник и снова пропал, за ним ещё один переполз пригорок и испарился. Вскоре скрипнул камень под локтем, посыпалась земля.

– Товарищ лейтенант, это мы… – в канаву скатился Коля Савенко, за ним Друбич, отдышались. Савенко зачастил, глотая слова: – Ваше задание мы не выполнили, товарищ лейтенант, не до этого было. Кажется немцы сюда ползут.

– Какие ещё немцы?.. – напрягся Глеб.

– Мы отползли метров на полтораста, – более внятно стал излагать Друбич. – Видим, на встречу кто-то перебегает и прямо на нас, четверых насчитали, потом они залегли и дальше ползком. Мы давай отползать и за ними косяка давим. Они теперь неспешные, в канаве посидят, переползут.

– Это не наши… – пробормотал Глеб. – Меня бы предупредили, если бы кто-то ушёл на ту сторону. Немецкая разведка.

– Почему бы и нет?.. – простодушно пожал плечами Николай. – Нам значит можно, а им нет?.. У них такая же фронтовая разведка, пробираются в наш тыл, чего-то вынюхивают, берут языков из числа командного состава. Помните позапрошлую ночью – старший лейтенант Селиванов пропал, ночью до ветра побежал, назад не вернулся. Искали парня, хотели дезертирство припаять… Может снова они, а товарищ лейтенант?

– Из Селиванова какой язык – смех один.

Из простоватых рассуждений вырисовывалась истина, это было некстати. Досадная задержка, но вряд ли удастся разойтись бортами, как кораблям в море.

Шубин шикнул, чтобы не шевелились и снова пополз наверх. Небо ещё прибавило серости. Между пригорками, на расстоянии примерно сто метров ползли люди, их силуэты выделялись вполне отчётливо – четверо и тишина. Ползли в направлении той самой канавы, где сидели разведчики. Трещина в земле была глубокой, извилистой, миновать её немцы не могли. Возникал вопрос: где именно они в неё спустятся?

Шубин сполз обратно, стал шёпотом ставить задачу, бестолковых в группе не было.

Бойцы растянулись, вступали осторожно, чтобы камешек под ногой не скрипнул. Дистанция на два линейного. Застыли, образовав цепь, обернулись к командиру – Шубин в третий раз вскарабкался на гребень. Время ускорилось, понеслось сломя голову.

Небо стремительно светлело, совершенно не считаясь с нуждами разведки. Чужаки уже были метрах в пятидесяти, перемещались один за другим по всем правилам маскировки – немцы использовали камуфляж, фактически сливающийся с местностью. Если не сменят направление, то скатиться в канаву метров в двадцати от Шубина.

Глеб отвёл в сторону руку с отставленными двумя пальцами – должны понять, он вроде человеческим языком объяснил. Сполз в канаву, припустил по пади, сел на колено. Через пятнадцать метров рядом скорчился Максим Друбич, в полумраке поблёскивали его глаза. Зашевелилось пространство, подтягивались остальные.

Это были немцы, они переговаривались глухим шёпотом, других доказательств не требовалось. Впереди глубокая канава, в ней можно передохнуть, настроить рацию. Определённо шли не за языками.

Их встретили со всем подобающим гостеприимством. Скатился первый, он был одет в пятнистый комбинезон, подобранной по фигуре, амуниция грамотно крепилась к ремню, ничего не гремело, не стесняло движения, каска, обтянутая сеткой, крепилась ремешком к подбородку. Солдат присел на корточки, осмотрелся, показался второй, спустился почти бесшумно, присел рядом с первым, за ним ещё двое.

Работали выверено, без лишних движений.

Несколько мгновений диверсанты водили носами, прислушивались – даже автоматы были обмотаны материей, чтобы не выдал предательский металлический звук. У того, что спустился последним, за спиной весёлый, вместительный, прямоугольный ранец.

– Покурим Манфред? – донесся свистящий шепот.

– Да, можем покурить.

Но это вряд ли. Знакомое ощущение – комок пустоты внизу живота. Глеб первым выкатился из-за изгиба траншеи, швырнул нож в живот, резко повернувшегося, диверсанта. Всё произошло стремительно, навалились остальные, заработали ножами. Теснота как в коммуналке – не развернуться, тем более не выстрелить. Раненый схватился за рукоятку, торчащую из живота, задышал с посвистом. Шубин помог, ударил по руке, выдернул нож, немец с шумом завалился. Глинский, закусив губу, молча бил в живот второго, тот вздрагивал икал, уже не реагировал. Третий схватил за горло Мостового – протяжно завыл, дыша как марафонец, Мостовой не растерялся, ударил головой, а когда фашист отпрянул под руку скользнул Коля Лисовенко и сунул нож немцу в бок, выдернул и снова ударил. Четвертый с ранцем смог увернуться, полез на склон канавы, Друбич навалился, дёрнул за ранец, поступок оказался плохо продуманным – повалились оба, при этом Друбич оказался внизу, мускулистая туша немца чуть его не раздавила, фашиста стащили с утробным смехом, он судорожно рвал из кобуры парабеллум. Никита Брянцев пнул его по руке – убивать последнего диверсанта пока не стали, остальные трое уже отмучились.

Выжившего схватили за шиворот, прижали к стене. Герасимов стащил с него рюкзак, внутри помещалась сравнительно компактная рация, больше ничего. Немец презрительно кривился, щурил глаза.

– Всё спокойно, товарищ лейтенант, – сообщил сверху Шлыков. – Никого… Светать будет скоро. Поспешить бы…

Никто из разведчиков не пострадал, только Мостовой поглаживал, стиснутое немцем, горло, да Друбич с опаской прощупывал рёбра, прислушиваясь к ощущениям.

Немца приезжали к бугристому скату, приставили нож горлу, пленник закатил глаза, задрожали пальцы.

– Имя, фамилия, номер части! – потребовал Глеб.

– Копфлер, обер-ефрейтор Мартин Копфлер 212-ый гренадерский батальон 78-ой пехотной дивизии.

– Кто командир батальона?

– Оберст-лейтенант карл Цигель.

– С какой целью направлялись к переднему краю?

– Вы должны гарантировать мне жизнь! – хрипел, отдуваясь пленник. – Я всё расскажу, если вы сохраните мне жизнь.

– Он ещё и торгуется… – покачал головой Шубин. – Наверное лавочникам работал.

– Так он же высшая раса, ему положено, – зевнул Герасимов. – Говори, не томи…

Из под кожи, под нажимом лезвия показалась кровь, пленник задёргался.

– С какой целью вы шли в советский тыл?

У оберст-лейтенанта Цигеля был приказ: выявить артиллерийские позиции ваших войск и передать их координаты.

– Почему идёте перед рассветом? Собирались в светлое время болтаться по нашему расположению?

– Мы получили такой приказ, выступили затемно. У оберст-лейтенанта были координаты высоты, где нет наших войск. На ней предстояло закрепиться и наблюдать за местностью, это в километре от переднего края. Высота необитаемая, с неё открывается хороший обзор. Данные об этом объекте были получены позавчера группой лейтенанта Рупера, которой поручили доставить офицера из вашего расположения. На этой высоте мы должны были провести некоторое время, наблюдая за перемещениями войск и совершая вылазки в тёмное время. У меня нет полной осведомлённости, я всего лишь рядовой солдат. У нас не любит ходить к русским в ночное время – можно напороться на мину, которую не видно в темноте. Мы имеем навыки совершать вылазки, днём.

– Это видно. Ваше командование готовит новый прорыв?

– Мы точно не знаем, но вчера 78-ую дивизию усилили моторизованным полком, который прибыл из Ярцево. Офицеры говорят между собой, что со дня на день готовится удар с целью опередить русских, которые собираются срезать наш плацдарм.

– Перечислите номера частей, командный количественный и качественный состав войск, сконцентрированных на этом участке фронта. Не забудьте упомянуть части стоящей во втором эшелоне.

Этот немец, изнывающий от страха, был действительно обычным рядовым. Большинство тактических и стратегических секретов ему были неведомы, он путаясь, обливаясь пОтом, перечислял то, что знал, но даже эти скупые данные заставляли насторожиться.

Ликвидировали немца без предупреждения – легким проникновением, нажав на чувствительный участок подвздошной области, он просто вздрогнул и застыл, не успев осознать, что всё уже кончено.

Шубин приказал связаться с полком, передать всё, что удалось узнать.

Любые сведения из достоверных источников были необходимы как воздух.

Связисты не спали даже в предрассветный час, донесение приняли, поблагодарили, посоветовали заострить внимание на выполнении основного задания.

– Краса, всех бы так, – одобрительно пробормотал Шлыков, оглядывая напоследок кучку тел. – Пусть ждут, пока теперь эта публика с того света с ними свяжется. Глядишь, наши день-другой, да выгадают.

Небо на востоке стремительно серело, рассвет уже близился, когда группа добралась до дальнего леса и затаилась в овраге. Сил потратили немало, требовалось восстановление. От перекура воздержались – не лучшее дело для уставшей дыхательной системы. Десять минут на раскачку и снова в дорогу. Преимущественно ползком и короткими перебежками.

Рассвет был неизбежен, благо восходящее светило тонуло в облаках. Справа в лесу работали моторы, там расположилась автомобильная часть, сновали люди, доносилось гортанная речь. Немцы оказались жаворонками – уже поднялись. Несколько человек с азартными криками играли в мяч, это вызвало дружное возмущение разведчиков.

– Футболисты, хреновы… – бурчал Никита Брянцев. – Да они же играть не умеют. Смотрите, товарищ лейтенант, как по мячу мажут.

Густой осинник оказался неплохим укрытием, немцы избегали таких мест, но всё равно бойцы крались на цыпочках, обходя скопления сухостоя. Карта местности постоянно стояла перед глазами. Разгорался день, не особенно солнечный, серые облака затянули небо.

Похоже удалось вклиниться между позициями моторизованных батальонов. Организация фланговых охранений оставляла желать лучшего. Впрочем дважды углублялись в лес, чтобы не нарваться на мобильные посты: в первом случае это были мотоциклисты; во втором гужевая повозка с двумя солдатами вермахта и пары прыщавых парней в чёрной форме с грязно-серыми повязками. Они сидели на телеге, посреди просёлочной дороги и от нечего делать ковыряли в носу. Зрение позволило прочесть надписи на повестках.

– Добровольные помощники вермахта, суки! – высказался Шлыков, когда разведчики отползли в балку. – Продались фашистам, твари антисоветские! Может по тихому прикончим, а товарищ лейтенант? Заодно настроение себе поднимешь.

– Шоколадку лучше съешь, – посоветовал Шубин. – Представь, что она сладкая. Ты вроде опытный боец, Пётр Анисимович, а предлагаешь величайшую глупость. Меньше их не станет, а за спиной у нас активность нездоровая начнётся, когда пропажу обнаружат. Мы кто тут тебе – народные мстители?

– Так я же в сердцах, товарищ лейтенант. Всё понимаю, – вздохнул разведчик. – Бесит, что эти поганцы так спокойно топчут нашу землю.

Обрывистый овраг пересекли по одному, зарылись в высушенную землю, богатую прелой, прошлогодней листвой. Ветер доносил отрывистые крики.

Друбич был отправлен на рекогносцировку местности, вернулся через десять минут бледный, как говяжий студень.

– Там окраина деревни, товарищ лейтенант, – доложил он свистящим шёпотом. – Колючка натянута, часовые с собаками, до чёртовой страсти этих часовых. Фрицы на скорую руку соорудили лагерь для наших военнопленных – не меньше полутысячи наших ребят, за колючкой сидят, оборванные, много раненых, немцы над ними потешаются. А ещё полицаи с плётками ходят, наших бьют, выслуживаются перед хозяевами…

Прогремела очередь, было слышно как засмеялись несколько человек.

– …Хлеб им бросают, смотрят – возьмут или нет, голодом морят нашего брата. Неужели это стерпим, товарищ лейтенант?

– Стерпим, Друбич, ещё и не то стерпим. Надо переслать нашим координаты этого квадрата, пусть учтут, когда в наступление пойдем.

Непроходимая чаща встала перед глазами, другой дороги не было, слева тоже гудели моторы и надрывались немецкие глотки. Скорость снизилась, пришлось расчищать тропу.

Поле, заросшее одуванчиками, преодолели по-пластунски, попутно выяснив, что ещё недавно здесь выращивали картошку, чуть дальше свёклу с кормовой репой.

До объекта осталось порядка двух вёрст.

Разведчики выбрались из оврага, растворились в зарослях боярышника на опушке. Лесной массив был неоднородный – густые участки чередовались с редколесьем, трава и кустарники вставали волной, потом обрывались.

Случайно наткнулись на просёлочную дорогу – она проходила правее метрах в сорока. В данное время дорога не использовалась, но недавно здесь шла военная техника – колёса и гусеничные траки продавили грунт. Дорога извивалась волной, проваливалась в низины, карабкалась на косогоры. Лесная идиллия не могла скрыть приметы войны.

Деревья расступились, чернели воронки от прямых попаданий авиабомб, валялись деревья, вырванные с корнями. Участок просёлочной дороги был полностью разрушен. Причина стала понятна чуть позднее – под удар попала колонна малогабаритных тягачей, Т-20 «Комсомолец», перевозящее противотанковые орудия 45-го калибра. Это была одна батарея: четыре орудия; четыре тягача. Груды металла была разбросана по склону. До леса колонне не хватило тридцати метров, оставалось лишь догадываться как произошло это печальное событие.

Возможно, удар не был преднамеренным и часть самолётов просто свернула в сторону, обнаружив заманчивую мишень. Колонна попыталась спастись, но не успела, было несколько прямых попаданий, остальное сделал взорвавшийся боекомплект. Малогабаритные «Комсомольцы» превратились в горы мятого железа, на брони чернела засохшая кровь, валялись перевёрнутые орудия, у большинства оторвались лафеты, вспучились броневые щетки.

Это было то самое место, о котором говорил полковник Гуртовой, говорил не понаслышке, он явно сюда приезжал. Красноармейцы растянулись за кустами и стали осматриваться, приказа выйти из леса никто не отдавал.

Прямо по курсу простиралось открытое пространство, лес изгибался влево. Опушка, заваленная сушняком, вилась в северо-западном направлении. Из леса, метрах в трёхстах левее, выбегала грунтовка и вилась вдоль лещины, за которой обосновались люди Шубина. Между ними и просёлком протянулась узкое пространство с голым глинозёмом и редкими пучками зелени. Правее, землю рассекали трещины, через одну был даже переброшен мостик. От ограды, за дорогой уцелело немного: торчали врытые в землю столбы; секции забора валялись в переломанном виде. Прямо по курсу возвышались ржавые стальные ворота с аркой, надпись по гребню давно выцвела и не читалась. Не сохранилось никаких примет, что здесь находился важный объект военного назначения. Режим секретности, как видно, поддерживался.

Территория овощебазы расположилась на краю деревни Баталово, за воротами пустырь, усыпанный мусором, слева и справа утлые сараюшки, за ними строение солиднее – наполовину кирпичное, наполовину бревенчатое, ржавый остов тяжёлого самосвала, на обратной стороне пустыря свалка металлолома, видное место в которой занимал остов небольшого подъёмного крана.

Овощехранилище находилась по центру за воротами, именно таким его Глеб и представлял. Основная часть сооружения заглублена в землю. К хранилищу отворот вел укатанный грунтовый подъезд, виднелся край бетонного пандуса. Ворота были откатные, из стальных листов, когда-то выкрошенные синей краской, массивная конструкция передвигалась по направляющим и сейчас была закрыта. Над землёй возвышалась небольшое строение из серого кирпича с наклонной крышей. Ворота находились в центральной части сооружения. Окна в здании отсутствовали – сплошная кирпичная кладка.

Глеб задумался: «Место для арсенала подобрали правильно, за неимением более подходящего – затевать строительство нового объекта не было времени. Как временное хранилище вполне пригодно. Прихрамывает техникой безопасности, но не до этого – война, главное что склад подземный».

В округе не было ни одной живой души, как-то даже не верилось.

– Шлыков, Глинский, видите канаву справа?.. – Шубин указал пальцем. – Обойти овощную базу, проверить – есть ли немцы в деревне.

Захрустели ветки под ногами. Канава, через которую были переброшены мостки, пролегала метрах в пятидесяти правее, рядом с дорогой, на которой немцы разбомбили батарею сорокапяток. Пришлось ждать, видимо, разведчики искали безопасные подходы к деревне.

– Чувствуете, товарищ лейтенант, гнильцой попахивает, – прошептал Мостовой, он давно уже подозрительно принюхивался. – Сколько лет здесь уже нет никакой овощной базы, хранилище пустовало, потом арсенал работал, а запах до сих пор остался, ничем не выветрить.

– Да врёшь ты всё… Я ничего не чувствую, – пошмыгал носом Коля Савенко.

– Так ты же из деревни, Николай, – объяснил Мостовой. – Ты коровий навоз не почувствуешь, даже если наступишь в него. А вот у нас, имеющих чувствительное, интеллигентное обоняние…

– Да иди ты!.. – огрызнулся Николай. – Со своим обаянием… и всё такое… Я в шахтёрском посёлке жил, у нас там ни одной коровы не было. За мясом на колхозный рынок ездили.

– Может лучше обсудите как попасть на объект, – перебил их Шубин.

– Можно и это обсудить, – покладисто согласился Николай. – А нечего тут обсуждать, товарищ лейтенант. Дорожка прямая – встал и дошёл. Я так считаю… Мы только время теряем. Надо бежать в эту чёртову халупу, взрывать пока немцев не видно, да поскорее обратно, ноги уносить.

А ведь Коля в сущности прав.

Вернулись разведчики, посланные в деревню, присели за кустом.

– Хорошая кстати, дорожка, товарищ лейтенант… – сказал Шлыков. – Главное в районе мостков успеть спрятаться, если по дороге кто-то едет. В саму деревню не заходили, но немцев там точно нет. Но были – куры не кудахчут, свиньи не хрюкают, понятно куда они делись… Видели пару старух – занимаются своими делами, мальчонка мелкий с собакой пробежал.

– В прошлое попали, – предложил интересную версию Герасимов. – 21-го июня текущего года. Эх, если бы…

Внушала опасения просёлочная дорога… Слева вроде обычная дорога, в меру поросшая чертополохом, она терялась в редколесье, вела по-видимому в село Раздельное, что в четырех верстах к западу. В селе, как ни крути, должны стоять немцы – на то оно и село…

Глеб что-то чувствовал, одолевали сомнения, но не мог понять природу своих колебаний. Кто-то из великих сказал, что всё надо подвергать сомнению. Может оно и так.

– Брянцев, Шлыков, Друбич, остаются здесь. В случае опасности будете прикрывать – принимать огонь на себя. Савенков, в канаву, чтобы видел дорогу. Мостовой, Глинский страхуете нас с Герасимовым. Будет худо – поднимайте переполох, уводите погоню в лес.

Как же он надеялся, что до этого не дойдёт.

Соблазн прыжками перемахнуть пустое пространство был велик, но лейтенант сдерживался – когда-нибудь провалит экзамен, на кону которого жизнь. Он ушёл вправо, протиснулся через кустарник и через минуту сполз в канаву. В лучшие времена здесь текла речушка, сейчас осталось только иссушенная падь. Герасимов не отставал, приходилось пригибаться. На галёрке остались Глинский с Мостовым задержались в районе мостков.

До восточного угла склада добрались секунд за двадцать, пролетели как угорелые мимо сараюшек, добротного кирпично-бревенчатого строения, свалки металла. Остановились на углу, прижались к кирпичной кладке. Герасимов тяжело дышал, но сохранял спокойствие, ему удавалось даже ирония в глазах.

– Смешно?.. – нахмурился Шубин.

– Есть немного, товарищ лейтенант. Не могу избавиться от мысли, что внизу нас поджидает море сгнившего картофеля. Вот там мы и дадим с вами дуба от газовой атаки.

– Да типун тебе на язык.

За углом всё было спокойно. Картина сменилась, выезд из дальнего леса заслонила постройка бывшей конторы. Помалкивала Южная опушка, хотя, если присмотреться, можно было различить тройку любопытных носов.

Глеб переступил за угол, добежал до ворот – замок на подвижной части отсутствовал, возможно его никогда и не было – признаки преступной халатности были налицо. При наличии охраны – не беда, но вот в текущей подвешенной ситуации… Как же это по русский, чёрт возьми! Он навалился на ворота – бесполезно, железо перекосило и заклинило.

– Чего стоишь?.. – зашипел он. – Особое приглашение требуется?

Навалились одновременно, ворота заскрежетали, затряслись, перекосились ролики в направляющих, громоздкая конструкция отъехала сантиметров на тридцать и встала, окончательно перекосившись.

– Довольно, товарищ лейтенант. Пролезем, – прошептал Герасимов.

Красноармеец вспотел, зубы стучали, он постоянно бросал взгляды за спину лейтенанта, словно что-то чувствовал. Шубин первым протиснувшем в узкую щель, поскользнулся на гладком пандусе, схватился за створку, ворота издали пронзительный скрип, затрещал комбинезон, что-то порвалось – непорядок, в таких условиях затруднительно выполнять боевую задачу.

– За мной не ходи! – приказал Шубин из темноты. – Осмотрись, оставайся на стрёме. Следи за тем, что наши сигнализируют. Найди подходящий инструмент – ломик, кайло – надо дырку расширить. Мы же не дистрофики влазить в эту щель.

– Хорошо, товарищ лейтенант. Соображу что-нибудь. Удачи вам там, в подземелье! Будьте осторожны. Как бы наши при отступлении ловушек не настаивали.

Это было резонное опасение. Вывести содержимое склада не успели, но могли установить растяжку, срабатывающую при неосторожном движении – пара противотанковых гранат и детонирует всё хозяйство, а от комвзвода разведки останутся только атомы.

Он оторвался от створки, осторожно включил фонарь – аккумуляторную батарею выдали новую, ещё не пользованную. Усилился запах гнили, такое ощущение, что помимо испорченных овощей здесь хранили и трупы, но это вряд ли – гниль была растительного происхождения.

Крыша висела фактически над головой, перекрещённые деревянные балки, хорошо подпрыгнув, можно было достать потолок. Очевидно, мешки с сельскохозяйственной продукцией сбрасывали вниз по пандусу. Машина, тем более грузовая, сюда бы не заехала. Пространство было суженным, давили на мозг плохо оштукатуренные стены.

В дальнем конце, позади наклонной шахты с пандусом, выделялось что-то вроде многоярусных антресолей, они были забиты штабелями однотипных ящиков – точно не картошка. В подобной таре могут храниться мины, иногда артиллерийские снаряды. У арсенал был такой вид, словно к нему годами не прикасались.

Шубин подался вперед, вытянул шею – в темноту спускались стальные тросы, очерчивались контуры подъёмных устройств, сваренная из стального профиля клеть – значит минимум работ для переоборудования хранилища в арсенал всё же проводился.

Проблескивали предупреждающие надписи «Не курить!», «Не пользоваться открытым пламенем!». Пандус изнутри был огорожен стальными перилами, справа вниз уводила секционная металлическая лестница. Времени на осмотр было немного.

За воротами заскрипело железо, закряхтел Герасимов – он нашёл ржавый ломик, но заклинившие ворота не поддавались.

Поскрипывали рифлёные ступени под ногами. Хранилище было глубоким, расширялось, в нижней части застыли сварные клети – электричество давно отключили. В углах валялась промасленная мешковина, обломки деревянной тары. Ниже хранилище не спускалось, третий ярус был последним.

Глеб присел на корточки, вытянул руку с фонарём – проход между загородками тянулся метров на двадцать. В дощатых отсеках громоздились штабеля контейнеров с оружейным хозяйством, хранилище было объёмным, могло вместить большие запасы. Особого порядка здесь не наблюдалось, но, по крайней мере, разные виды боеприпасов хранились отдельно. Сырость не чувствовалось, вентиляция ещё работала.

Луч света вырывал из темноты инвентарные номера, пломбы на запорах. Что хранилось на нижнем ярусе было непонятно.

Какая-то странная дрожь овладела лейтенантом, он присел на корточки, подался вперёд, вытянув фонарь.

– Товарищ лейтенант, немцы!

Ахнуло пространство над головой. Звук разлетелся на множество осколков, забился под крышей. Дьявол! Фонарь выскользнул из руки, пропали драгоценные секунды, потраченные на его поиск. Сердце защемило. Какого лешего – значит именно это он и чувствовал.

Шубин помчался наверх перемахивая через ступени, тряслись стальные поручни, он запнулся, отбил колено на гладком пандусе, звякнул металл – Герасимов отбросил ломик. Сергей в нетерпении приплясывал за воротами, схватил Глеба за рукав, вытянул наружу, чуть не оторвав клок комбинезона.

– Что случилось, Серёга?.. Какие немцы?

– Обычно немцы, какие ещё? Глинский с Мостовым так яростно семафорили, а ещё Шлыков на той стороне в кустах лезгинку исполнил. Да вы сами послушайте, это точно не наши.

Окраину деревни оглашал гул моторов, к мотоциклетному треску примешивалось рычание мощных двигателей. Ох, недаром не нравилась ему эта лесная дорога на западе – имена оттуда проистекал шум. Глеб присел на корточки, Герасимов что-то пробормотал, потянул за рукав.

Шум усиливался, колонна уезжала из леса на южную окраину деревни. Пока их заслоняло кирпично-бревенчатое строение на западной стороне. Мотоциклисты вот-вот вырвутся на пушку, объявятся во всей красе. Только не отчаиваться.

Разведчики понеслись прыжками на восточную сторону. Поваленный забор, заросли бурьяна. Из канавы показалась вспотевшая физиономия красноармейца Галинского – вырос как маяк на обрыве – мимо не проскочишь. Прыгнули одновременно, Глинский с Мостовым успели отскочить. Посыпалась земля за воротник, болтающийся капюшон зацепился за корягу, Глеб рвал материю, а где-то рядом стонал товарищ, отбивший ноги. Мостовой чуть не снёс себе макушку о настил мостков.

Рёв становился надрывнее, вгрызался в уши. Это был не просто патруль, объезжающий владения. Первый мотоцикл показался из-за бревенчатой постройки, он катил по дороге вдоль опушки. Экипаж был полностью укомплектован, из коляски выразительно торчал ствол пулемёта.

– Бежим, товарищ лейтенант! – горячился Герасимов. – Чего задаром пропадать? Успеем мостки проскочить.

Не успели, хотя и бежали со всей мочи. Злость с бессилием так и рвала автомат со спины – что же вы, черти, так не вовремя. Герасимов первым добрался до мостков, понял, что дальше бежать глупо, распростёрся в грязи, Глеб накрыл его с собой. Настил, богатый на просвет, висел над головой – можно было рукой коснуться– спрятаться негде. В русле, пересохшей речушки, валялись только камни.

Они сидели на дне канавы, сквозь мостке виднелось небо. Шум подходящий колонны становился всё громче, поневоле затряслись поджилки, предательский страх проник во все поры. Бежать дальше – точно заметят.

Машины въезжали на территорию арсенала. Последняя надежда, что проедут мимо разбилась вдребезги. Ситуация складывалась сложная.

Мостовой и Глинский успели проскочить, они уже поди в лесу. Основная колонна свернула на базу, не доехав до моста, вперёд ушёл единственный мотоцикл, подъехал к мосткам и остановился.

Шубин не дышал, палец поглаживал спусковой крючок, волнение ушло – раньше надо было волноваться, Герасимов тоже успокоился.

Водитель мотоцикла не глушил мотор, тот кашлял и дребезжал. Спешился сидящий сзади солдат, поднялся на мостик, заскрипели брёвна, посыпалась глина на голову – широкий силуэт перекрыл небо, стоило ему сместиться в сторону, вытянуть шею… Герасимов прочёл его мысли, изобразил злорадный оскал.

Радоваться было нечему – ликвидация нескольких солдат противника не могла компенсировать проваленное задание. Немцы выкрикивали что-то непонятное за шумом мотора, видимо решили, что ехать дальше бессмысленно – там нет ничего. Солдат на мостках несколько раз повернулся, подрагивали брёвна. Палец напрягся на спусковом крючке. Сквозь широкую щель виднелся угол каски, ствол автомата, висящего на груди.

Сидящие в мотоцикле засмеялись – их товарищ, видимо, собрался справить нужду, но передумал – надо же… Секунды тянулись как подбитая гусеница. Немец спрыгнул с мостков, зашагал к мотоциклу. Водитель покручивало рукоятку газа, дожидаясь пока товарищ устроиться с сзади, мотоцикл круто развернулся, зацепив колесом накат, затарахтел к базе.

Шум на объекте не унимался, там перекликались люди, немцы осваивали новую территорию, это было обидно до глубины души. Подоспей разведчики на час раньше, ничто бы не помешало разнести арсенал.

– Ну и дела, товарищ лейтенант… – озадаченно почесал макушку Герасимов. – Ладно хоть не заметили нас.

Немцы деловито переговаривались, покрикивали командиры. Основную группу в кустах пока не выявили – у ребят хватало самообладание не рассекретить себя. Центр деятельности немцев сместился к овощной базе. Глеб приподнялся, как-то серо стало за воротами от обилия чужих мундиров.

– Ишь, слетелись навозные мухи на бесплатное лакомство!

Он пополз по канаве, закусив губу, Герасимов не отставал. Когда справа поднялась стена бурьяна, Шубин перешёл на бег, выкатился из канавы, снова пополз, усмиряя несмолкаемую долбёжку в груди, облегчённо вздохнул, оказавшись за деревьями, дождался Герасимова. Перебежали лесную дорогу, до которой ещё не добралась фашистская техника, вползли на косогор, погрузились в заросли боярышника.

Товарищи встретили их облегчёнными вздохами, все находились здесь, рассредоточились на краю леса. Орешник закрыл их от посторонних глаз.

– Решили вам хана, товарищ лейтенант, – простодушно поведал Шлыков. – Собирались отомстить за вас, так и поклялись, мол живыми отсюда не уйдем. Видели как вы в хранилище проникли, а потом многие делали, когда немцы объявились. Это не ошибка, товарищ лейтенант, в хранилище действительно арсенал?

– Да, товарищи красноармейцы, хранилище до отказа набито боеприпасами, а хоронить нас ещё рано. Пётр Анисимович, давайте наблюдать.

Ничего другого не оставалось. Горстка людей слилась с местностью, навострила глаза и уши. Это не был второстепенный разъезд, колонна прибыла из захваченного ранее села Раздельное с целью закрепиться в деревне.

В Баталово нагрянули не менее пяти десятков военнослужащих, имея два двухтонных грузовика Опель Блиц, обшитый броневой сталью «Кюбельваген» и пару мотоциклов BMW с пулемётными расчётами. Тягаться с этой мощью было бесполезно.

Грузовики въехали на территорию базы, за ними «Кюбельваген», из которого вышли два офицера гауптман и обер-лейтенант. Парочка с любопытством осмотрелись, старший по званию зажал нос, его товарищ бросил что-то потешное и оба засмеялись – вражеские офицеры пока могли себе позволить приподнятое настроение. Откинулся борт грузовика, неспешно выгрузились солдаты, стали строиться в две шеренги, из второй машины никто не вышел, она обогнула хранилище, медленно двинулась к деревне, очевидно там имелся проезд.

В районе хранилища осталось не меньше тридцати вояк, не считая офицеров и мотоциклистов. Это было странно и подозрительно – не тот объект, чтобы привлекать крупные силы. Получили сигнал от местных жителей и решили проверить? Офицеры лениво переговаривались. Подбежал худой, как швабра, унтер-офицер в очках, отдал честь, выслушал инструкции, после чего умчался обратно.

Часть солдат отправилась к бревенчатым строениям, несколько человек встали под окнами, остальные вошли внутрь. Небольшая заминка, тревожные крики, но они в одночасье сменились смехом – упитанного гренадера испугало кошка, метнувшаяся под ноги. «Партизанен – партизанен!», – потешались солдаты. Гренадер схватил камень швырнул в отбежавшее животное, испуганная кошка сделала кульбит, провалилась в заросли бурьяна. Отмахнулся офицер от своих бестолковых подчинённых, постучал кулаком по голове.

Несколько солдат, растянувшись цепью, побрели в обход хранилища. Трое подошли к воротам, попытались сдвинуть их с мёртвой точки, толстяк втянул живот, но не смог пролезть. Подошёл офицер – элегантный, франтоватый он небрежно постукивал перчатками по ладони.

– Товарищ лейтенант, может ударим из всех стволов? – заволновался Друбич. – Они же войдут и всё увидят. Положим кто тут есть, потом подбежим с гранатами, глядишь и сдетонирует.

– Не подбежишь Максим, – отверг безумную идею Шубин. – Их тридцать, нас восемь. Два десятка ещё в деревне – сразу вернуться, когда буча поднимется. Даже если подбежим, забросаем гранатами прежде чем погибнуть, не факт, что рванёт. И вообще товарищи, лучше не злите меня! – рассердился Глеб. – Мы умереть пришли за тридевять земель или задание выполнить?

С задание всё было плохо, заговаривать отчаяния уже не удавалось.

Здоровяк, с засученными рукавами, поднял ломик, брошенный Герасимовым, повертел его в руках, как карандаш, и приспособил в заклинивших воротах. Он тужился, что-то покрикивал, навалились сослуживцы – откатная створка завибрировала, поддалась и со скрежетом доехала почти до упора. Образовалась чёрная пасть хранилища.

Немцы работали слаженно и методично: двое проникли внутрь, отсутствовали три минуты. По чёрному нутру овощехранилища блуждали блики фонарей, потом послышались напряжённую голоса, солдаты вернулись. Один побежал к офицеру, придерживая болтающуюся амуницию.

Гауптман нахмурился, выслушав доклад, опасливо покосился через плечо докладчика, поколебался, сделал шаг к хранилищу, потом передумал, стал пятиться, что-то бросил второму офицеру, тот гаркнул командирским голосом, команду повторил унтер-офицер. Подбежали несколько солдат, встали у хранилища с автоматами на изготовку, потянулись другие, образовали периметр.

Глеб уныло наблюдал за происходящим, старался успокоиться. Отчаянные меры уже не помогут, есть и лучшие способы геройские уйти из жизни.

Гауптман на цыпочках подошёл к зданию, вытянул шею и снова не хватило смелости. Он торопливо зашагал «Кюбельвагену», запрыгнул в салон. Водитель сдал назад, на всякий случай поставил машину на западном краю базы. Гауптман не выходил, очевидно, связывался с командованием – в правой части капота крепилась гибкая антенна. Он связался не только с командованием – минут через пять вернулся грузовик из деревни – делать в посёлке оказалось нечего, всё самое интересное происходило здесь.

Оцепление уплотнилось, немцы держались подальше от приземистого строения с наклонной крышей. Опять проехал мотоцикл, продребезжал по мосткам, остановился за канавой, спешились члены экипажа, все кроме пулеметчика в люльке. Он припал к прицелу МГ-34, зондирую взглядом лесную опушку, словно собирался стегнуть по ней очередью, в профилактических целях. До пулемётчика было метров сто, ему ничто не мешало обнаружить нечто необычное в орешнике.

Разведчики активно потели, мурашки поползли по коже, впрочем, долго на этом месте мотоцикл не простоял. Покурив, солдаты расселись по местам и экипаж приступил к патрулированию восточной околице.

Разведчики зашевелились, перевели дыхание, крепкие слова прорвались из горла.

– Что же делать, товарищ лейтенант? – слабым голосом спросил Мостовой.

– Лежать… – процедил Глеб. – Мы никуда не уходим.

Ситуация складывалась печальная: очередная партия немцев вернулась из хранилища, явно под впечатлением. С лесной дороги съехал небольшой пикап с задраенным кузовом – прибыли саперы вызванные гауптманном, их было восемь человек – в тёмных комбинезонах, с полным набором оборудования.

Всех посторонних отогнали прочь. Сапёры по одному спустились под землю. У ворот уже выросла усиленная охрана, не хватало собак и мешков с песком. Что-то подсказывало, что всё это скоро появится. Сапёры отсутствовали минут пятнадцать, потом покинули подземелье, старший отчитался перед гауптманном.

Шубин пристально всматривался в лицо немца – тот вдумчиво излагал свои соображения командиру. Особого душевного подъёма в их лицах не было – приятная мелочь не больше. Видимо, реактивные снаряды для БМ-13 хранились в глубине, за остальными контейнерами, и саперы до них пока не добрались, но обязательно доберутся. Хоть какое то время у разведчиков есть.

Сапёры всё проверили, ловушек не было, опасность случайного подрыва исключалась. Место для арсенала было неподходящим, но всё же боеприпасам и людям ничто не угрожало. Сапёр сделали свое дело и удалились.

Шубин посмотрел на часы – день пронёсся пулей. Потухли краски дня, начиналась тревожная предвечерняя пора. Солнце заходило за деревья на западе, удлинялись тени, наезжали на здание, напичканное боеприпасами.

Солдаты возились с воротами, починили их и оставили открытыми. Прибыл старый советский самосвал, привёз мешки с землёй, вывалил у ворот. Солдаты принялись возводить пулемётные гнёзда, смотреть на это без злости было невозможно.

Из села Раздельное прибыла на грузовике дополнительная охрана, солдаты выгрузили генератор, смонтировали прожекторы для ночного освещения.

– Вот суки!.. Придумали себе развлечение… – злобно прошипел Никита Брянцев. – Как в театре – к представлению готовятся.

За полчаса до сумерек чуть было не случилось страшное: началась зачистка местности, прилегающей к хранилищу; грузовик, с затянутым брезентом кузовом, возник на восточный околице; машина шла по буеракам, для бурьян; остановилась метрах в ста к востоку от памятных мостков; спешилась пехота – человек пятнадцать и принялась прочёсывать округу.

Степень опасности разведчики оценили не сразу. Поначалу казалось, что в лес фашисты не пойдут, но потом прозвучала команда и те, что находились на правом фланге, стали бегом смещаться влево.

Насколько же сильна вера в пресловутый русский «авось».

Бойцы среагировали, когда до немцев осталось пятьдесят метров. Солдаты бежали размеренную рысью, с постными лицами – где бы взять такие же маски?

– Не стрелять! – шептал Шубин. – До последнего не стрелять!

Наши покатились с косогора, залезли под шиповник, натягивая на головы капюшоны. Казалось, что это конец – до противника считанные метры.

Немцы вошли в лес, держа на перевес карабины, продвинулись в чащу метров на пятнадцать, дальше заходить не стали – посчитали бессмысленным занятием. Несколько человек раздвинули ветки, долго всматривались. День тускнел, освещение в лесу было неважно, да и под ноги немцы не глядели.

Шубин застыл с колотящимся сердцем – между кустами стоял немецкий солдат, сосредоточенно хмурился, пристальный взгляд скользил по деревьям и подлеску. В шаге от него распростёрся Коля Савенко, напоминающий в своём комбинезоне горку листвы, Николай не шевелился, сжимая в отведённой в сторону руке, рукоятку ножа. Немцу стоило сделать только шаг и разведчик перерезал бы сухожилие на его голени. Ощущение при этом самые яркие, а дальнейшая смерть сущее избавление. Немец заколебался, потом подался назад, сомкнулись в ветки.

Николай так и не пошевелился и правильно сделал. Большинству разведчиков всё же удалось убраться за косогор, Шубин и Савенко отступили последними. Глеб скорчился за деревом, стараясь занять как можно меньше места, он не дышал, баюкал большим пальцем правой руки серебристую рукоятку ножа. Ветки соседнего дерева висели над головой, это было слабым утешением, но всё же лучше, чем ничего.

Немец прошёл, задев плечом дерево, дистанция нулевая. Солдат устал бороться с упругими ветками, тяжело дышал, от немца исходил специфический аромат – пот, табак, неприятный запах изо рта. А ещё в первой половине дня он принял немного шнапса и теперь от него несло сивухой, которая усиливала прочие выделения. Запершило в горле, желание откашляться было сильнее желания прикончить этого упыря.

Немец остановился, потянул носом – тоже почуял что-то неладное, он постоял секунд пятнадцать, втягивая воздух – с обонянием у парня всё было в норме. Советский разведчик в тылу врага тоже не лавка парфюмера – то, что русскому хорошо, для немца чуждо и опасно. Он, видимо, сам не понял, что почуял, сделал не уверенный шаг и двинулся дальше – цепь прошла.

Находиться в русском лесу немцам не нравилось: кто-то жаловался, что здесь колючие растения; другого не устраивали корни, плетущееся под ногами и вообще в этом лесу им не по себе; не проходит ощущение, что за каждым пеньком спрятались русские.

Разведчики выжидали до последнего спешить было некуда, мысли не клеились. Немцы от хранилища уже не уйдут, пока полностью его не вычистят. Проникнуть в подземелье под покровом темноты тоже не получится.

– Товарищ лейтенант, как насчёт другого входа в подземелье? – прошептал подползаем Мостовой. – Может есть а?

– Да ну… – огрызнулся Глеб. – Это погреб для хранения урожая, а не секретный подземный бункер. Видел два кирпичных колпака на пустыре – немцы ходят рядом с ними. Это вентиляционные отдушины, больше ничего. Сомневаюсь, что мы проползаем по ним.

– Да, печально всё это, – с грустью заключил Мостовой. – Может что-нибудь придумаем, а, товарищ лейтенант?

Разведчики вернулись на старые позиции. Немцы удалились на четыреста метров и теперь прочёсывали западный лес. Сумерки уплотнились, солнце зашло, потемнело пространство вокруг, появлялась долгожданная прохлада, вполне способная под утро стать пронизывающим холодом.

Повторная зачистка не проводилась, но расположились немцы основательно.

В темнеющем воздухе покачивались фигуры часовых, генератор перевезли в здание и он издавал оттуда утробное рычание. Периодически водители запускали двигатели, потом глушили.

Время тянулось, от земли уже холодило, было сомнительно, что немцы затеют работы – ночную активность они проявляли только в крайних случаях.

– Двое остаются здесь, – принял решение Глеб. Это Брянцев и Шлыков. Пост меняется через два часа. В случае опасности – немедленный сигнал. Остальным отползти в лес, собраться в овраге. Будем ночевать, товарищи.

Этой ночью он был комком нервов – всякое случалось на войне, но такое тягомотное ожидание и ничегонеделание, пожалуй, было впервые. Брянцев по его указке, связался с частью, доложил обстановку.

«Вы обязаны выполнить задание любой ценой, – последовал незамедлительный ответ. – Единицы хранения не должны достаться неприятелю. Принимайте все возможные меры».

Другого ответа Шубин и не ждал. Товарища Гуртового, над которым, видимо, тоже сгустились тучи, не волновали обстоятельства: задание определенно – выполняйте! Не важно как, пусть даже ценой собственной жизни.

Товарищи сопели, завернувшись в плащ-палатки, их головы сейчас ничто не занимало, ребята просто выполняли приказ. Прикажет командир идти на смерть – ну ладно, не хочется, конечно… но если нет других вариантов…

Несколько раз за эту ночь он ловил себя на обжигающей мысли – других вариантов скорее всего не будет. Часть группы отвлекает внимание, вступает в боевой контакт. Двое или трое проникают внутрь, используют противотанковые гранаты, не забыв перед этим попрощаться друг с другом.

Он выполз на опушку – ночь была безлунной, беспросветная облачность затянула небо. Противник присутствовал на базе – создавалось впечатление, что солдаты там только прибыли. Ночное время наиболее подходящее для тёмных дел: сонливость; потеря бдительности; слабая реакция. Но сегодня всё было наоборот: горел приглушённый рассеянный свет; в районе базы сновали тёмные силуэты; перекликались часовые; лязгал металл; охрану хранилища теперь осуществляли пулемётчики и они не спали. Немцев впечатлил объем брошенных, советскими войсками, боеприпасов и это ещё без учёта партии реактивных М-13.

Глеб был уверен – до этой партии фашисты ещё не добрались. Но едва начнётся новый день, они займутся инвентаризацией и в дальнем углу хранилища обнаружат весьма интересные вещи.

Несколько раз он порывался поднять людей, поставить последнюю задачу, приступить к её реализации. Сомнения в подчинённых не было, при необходимости пойдут и на смерть, а спросонья даже лучше, хоть не такая тоска, лишь бы командир покурить разрешил перед боем. Но всякий раз Шубин унимал этот порыв.

Плотность постов была такая, что и полпути не пройти – все жертвы будут напрасны. Зайти с тыла тоже невозможно – немцы замкнули кольцо вокруг хранилища. Разгорится перестрелка на задворках и вход на склад станет неприступным.

Тени смещались, в ночном воздухе по дороге в оба конца прогуливались часовые. Устроить огненную свистопляску в западном лесу, чтобы оттянуть основные силы противника – но двое или трое такую свистопляску не устроят, да и немцы не такие уж дураки, чтобы купиться.

Он промаялся полночи, искусал все губы, накрутил себя до крайности. Впервые лейтенант разведки чувствовал себя в глухом тупике. Умирать не хотелось, да и где гарантия, что смерть будет не напрасной? Уже к рассвету он свернулся калачом в овраге, обнял свой ППШ и провалился в зыбкую субстанцию, отдалённо напоминающую сон. Неопределённость томила. Пара часов в этом мареве вполне достаточно – на том свете будем отсыпаться, там всё равно больше нечего делать.

Утром он вырыл себе норку под лещиной и приступил к наблюдению. Рассвет набухал, видимость улучшалась, на фронте всё было тихо – ни одна из сторон не вела артиллерийский огонь.

В районе базы уже царила нездоровая активность: постов стало меньше, но часовые продолжали бдительно нести службу; по дороге проследовал пеший патруль – несколько опухших и зевающих во весь рот немцев; завёлся грузовик, изрыгнув в пространство смрадную двуокись.

Из бревенчатого здания управы вышел гауптман, обозрел владение – увиденное не вызвало у него нареканий, он покурил на крыльце, вразвалку отправился к «Кюбельвагену», у которого возился водитель. Запищала радиостанция, послышалось невнятное бормотание. Гауптман вскоре покинул салон, заговорил с обер-лейтенантом. Подбежал унтер-офицер, выслушал с подобострастным видом указания, умчался выполнять.

– Ну что, товарищ лейтенант, не ушли немцы?

Неподалёку угнездился неплохо выспавшийся Герасимов. Шубин раздражённо покосился через плечо, Герасимов смутился.

– Я так, товарищ лейтенант, для порядка спросил. Выспались, настроение боевое! Будем делать все, что прикажет Родина.

Неподалёку хрюкнул Мостовой – в принципе ничего плохого, если у группы приподнятое настроение. У самого, правда, хуже некуда и голова раскалывается от бессонной ночи.

Обер-лейтенант, в сопровождении пары солдат, спустился в хранилище.

Глеб напрягся, поймал себя на мысли, что ведёт себя как ревнивый муж, психующий, когда кто-то подходит к его жене. Облегчённо выдохнул когда небольшая компания вышла обратно. Часовой задвинул откатные ворота.

– Товарищ лейтенант, есть идея, – зашептал Брянцев. – Начнут выносить боеприпасы – открыть огонь по контейнерам, глядишь и рванут… – и сам же отказался от своей идеи. – Хотя не знаю, может и не получиться – патронами ничего не сделаешь, или тут рванёт, а под землю не дойдёт.

Как он устал от этих пустопорожних рекомендаций… Глеб уже жалел, что ночью не решился на штурм.

Из западного леса показались две грузовые машины в сопровождении мотоциклистов, въехали на территорию базы. Охрана сжала кольцо вокруг грузовиков, орущие конвоиры принялись выгружать советских военнопленных. Разведчики недовольно зароптали, сомнения не было – немцы доставили на объект попавших в плен красноармейцев – дармовую, хотя и весьма сомнительную, рабочую силу.

Доходяг и раненых не брали – все пленные находились в нормальной физической форме – молодые, угрюмые мужики, в оборванном обмундировании, многие без головных уборов, даже без сапог. Представителей комсостава вроде не было, политработников, судя по петлицам, тоже – подобные категории долго в плену не жили, из них выпытывали всё, что они знали, а потом ликвидировали.

Пленных толкали, били прикладами, насилу выстроили в две шеренги – охранники не церемонились. Красноармейцев было около трёх десятков, – они исподлобья косились на немцев, во взглядах сквозили обречённость и безразличие.

Гауптман медленно прохаживался вдоль строя, с любопытством разглядывал их лица – видно ещё не насмотрелся за два месяца. За ним по пятам семенил приземистый фельдфебель – переводчик. Офицер что-то говорил, фельдфебель переводил

Пленные отворачивались, кто-то сплюнул под ноги. Это не осталось незамеченным, последовал резкий окрик, подбежал солдат, выдернул красноармейца из строя, тот качнулся, понял, что сейчас произойдёт и принял решение – все равно терять нечего: он ударил солдата кулаком в живот и злорадно оскалился, когда тот согнулся пополам. Закричал гауптман, двое вскинули карабины, захлопали выстрелы. Боец качнулся, упал лицом в землю. Под шальную пулю попал ещё один, лысоватый с выпуклыми глазами, он схватился за простреленное плечо, осел с исказившемся лицом. Кто-то из товарищей нагнулся, чтобы ему помочь, но подбежал охранник, ударил в плечо прикладом.

Шеренга зароптала, строй сломался, пулемётная очередь прошла над головами и все застыли. Долговязый обер-гренадер передёрнул затвор, выстрелил в раненого. Гауптман удручённо покачал головой – к работе ещё не приступали, а раб сила уже тает. Он продолжал не громко вещать, фельдфебель переводил.

– Что творят, суки!.. – выругался обычно сдержанный Глинский. – Вконец оборзели! Убивать их надо, иначе не поймут. А эти тоже хороши – какого хрена в плен сдались?

– Вадька уймись! – поморщился Шлыков. – Как у тебя всё просто…

– Не сдавайся и всё…

– Они и не сдавались, их просто взяли в плен. Чуешь разницу? Контузия, внезапное нападение, кончились боеприпасы и даже счёта жизнью не свести и кулаками не отбиться.

– Товарищ лейтенант, что делать будем? Давайте вдарим из всех стволов и в атаку пойдём? А эти бедолаги нам помогут, пока они здесь, кто-нибудь да выживет.

Решение по прежнему не вызревало, идея Шлыкова равнялась самоубийству – только в зоне видимости три пулемётных поста, а бежать полтораста метров – немцы просто от хохота помрут, когда станут отстреливать нас на открытом участке.

Пленным внушили, что от них хотят, других желающих расквитаться с жизнью пока не было. Кучка оборванцев под прицелом пулемётчиков потянулась в хранилище. Люди пропадали в темноте с низко опущенными головами. Через пару минут они стали выносить продолговатые снарядные ящики, окрашенные в тёмно-серый цвет. Красноармейцы отдувались, подкашивались ноги. Охрана бдительно следила за каждым их шагом. Задним ходом подъехал грузовик, вышел водитель, вразвалку обогнул машину, отомкнул задний борт. Двое красноармейцев вскарабкались в кузов, им подавали ящики, они оттаскивали к переднему борту.

Снарядов было много, переноска продолжалось минут тридцать. Потом пошли контейнеры с минами. Без казусов не обошлось – у кого-то дрогнула рука при подъёме в кузов и, видно не просто дрогнула, а намеренно. Ящик, сбитый из досок, развалился, мины рассыпались. Виновник успел отскочить, злорадно засмеялся. Немцы заполошно закричали, кто-то бросился на землю, другие пустились наутёк. Автоматная очередь пропорола воздух – пленный пошатнулся рухнул как столб, второй не шевелился, угрюмо смотрел на вражеского солдата. Этого тоже хотели пристрелить, но офицер что-то проорал и пленного оставили в покое.

Несколько минут вокруг кузова царила суета, кричали конвоиры, красноармейцы собирали мины. Труп оставили на месте, да бы дисциплинировал других. В машину вошло не больше тридцати ящиков, водитель развёл руками – не он придумал такую грузоподъёмность. Борт закрыли, грузовая машина, в сопровождении двух пехотинцев отбыла в неизвестном направлении.

Гауптман снова с кем-то связывался. Проявление раздражения, возникла заминка, пленных стали загонять в кузов, они набились как серди в бочку. У заднего борта пристроились автоматчики, взяли красноармейцев на прицел. И этот грузовик покатил по лесной дороге, поднимая пыль. Его сопровождали мотоциклисты.

Шубин перевёл дыхание – лучше не думать, что происходило. Возможно рабсила потребовалась на другом объекте, привлекать своих солдат к перегрузке гауптман не спешил, ходил кругами по охраняемой территории. Ворота хранилища оставались открытыми, чернела дыра, словно пасть гигантского животного.

Эх, засадить бы в неё из чего-нибудь!

На этом месте Шубин задумался, зашевелились извилины под черепной коробкой, заработала мысль. Это была необычная идея – безумная, невероятная имеющая мало общего с возможностями людей, оказавшихся в тылу врага, но идея была навязчивой и через минуту поглотила лейтенанта целиком.

В районе базы установилось затишье, часовой закрыл ворота, но это не имело значения.

Шубин стал отползать, бросая своим:

– Всем назад. Есть дело. Савенко остаться, наблюдать за противником. Никита, ты был артиллеристом, должен разбираться. Разбитая батареи сорокапяток, которую мы видели на дороге.

– Так точно, видели, товарищ лейтенант! – у Брянцева от удивления вытянулась челюсть. – Разнесли её фрицы. В походном положении были орудия, «Комсомольцы» их перевозили, под удар попали, там все тягачи разбитые всмятку, вы же помните.

– К чёрту тягачи, Никита. Вспоминай про орудия… Ты на какой батарее служил.

– Противотанковые сорокапятки 32-го года, – Брянцев сглотнул: – Наводчиком служил в 332-ом артдивизионе. Это те же орудия, товарищ лейтенант. У нас выбор, сами знаете, небольшой. Те, что мы видели были слегка модернизированы, считайте 34-го года выпуска, тогда вносили небольшие изменения. Товарищ лейтенант, вы что-то задумали? Там же всё расквашено…

– Думаю, Никита, вспоминая тягачи разбитые пушки оторвались, но некоторые целые, нет?

– Да, парочка была в безнадёжном состоянии, но остальные то…

– Мужики, вы тоже вспоминайте.

– Товарищ лейтенант, там точно одно орудие было в приличном состоянии, – заволновался Мостовой. – Щиток погнуло, лафет тоже, но ствол и замок были целые. Я ещё подумал, что эту штуку можно дальше использовать. Может я чего не заметил, точно не скажу. Товарищ лейтенант, а к чему всякие разговоры? У немцев тягач попросим?.. Сами сюда притащим? – Мостовой замолчал, начал соображать.

Остальные тоже задумались, сделали серьёзные лица. Вот уж, воистину самый глупый выбор делается самым умным видом.

– Возможно вы правы, товарищ лейтенант, – Брянцева одолела какая-то волнительная дрожь. – Одна из пушек точно была в пригодном состоянии, хотя я сильно не всматривался. Но лафет, раздвижные станины вроде целы. Если замок с затвором не пострадали если ствол не погнуло, то выстрел думаю можно сделать.

– Одного выстрела будет мало, – рассудительно изрёк Глеб. – А теперь поправьте меня, если я ошибаюсь… От уничтоженной колонны до этой опушки метров четыреста – три минуты бега рысью. Нас восемь здоровых мужиков – можем горы свернуть, ну хорошо, шесть – один останется на посту, здесь; другой уйдёт в дозор, охранять наше мероприятие. Шестеро здоровых мужиков тоже сила… Дорогу, на которой разбомбили колонну, немцы не используют – мы их там не видели. Тягловая сила – это мы. Пусть даже повреждён лафет и колёса. Это действительно орудие модернизации 34-х годов – деревянные колёса заменены металлическими фордовскими, с гибким каучуком…

– Полуавтоматика… – зачем-то добавил Брянцев. – Затвор запирается автоматически после помещения снаряда в казённик.

– По дороге меньше четырёхсот метров, – продолжал Глеб. – Плюс дополнительный отрезок метров шестьдесят. Пробиться через кустарник, затащить на косогор и установить на позицию, при этом немцы не должны услышать, как мы пыхтим и материмся. В шестером и не дотащим? Масса изделия четыреста с небольшим килограммов – пустяк на шестерых.

– Ну не то, чтобы пустяк… – почесал затылок Мостовой.

– Чем стрелять будем товарищ лейтенант? – недоверчиво спросил Герасимов. – Там валялись неразорвавшиеся снаряды, точно, валялись…

– Да, валялись! – вспомнил Брянцев. – Из ящиков высыпались. Не знаю, помогут ли нам бронебойные, но можно попробовать за неимением чего-то другого. Покопаемся, – хмыкнул Брянцев. – Для этой пушки выбор небогатый – бронебойные, осколочные, картечь.

– А теперь вопрос на засыпку, Никита, ты один у нас артиллерист, как на духу: если установим пушку за лещиной, подготовим к стрельбе, сможешь попасть в открытые ворота? Надеюсь все понимают, что в этом случае содержимое хранилища с детонирует наверняка?

Мостовой аж зажмурился – представил, как наяву, поёжился:

– Товарищ лейтенант, я постараюсь, сделаю всё возможное… – Никиту от волнения прошиб пот. – Но в таких условиях, если не закрепим лафет и станины, не могу гарантировать, но сделаю всё, что смогу. В идеале следует иметь возможность произвести два… три выстрела.

– Посмотрим, постараемся предоставить тебе такую возможность.

– Товарищ лейтенант, а нас точно не заметят? – осторожно спросил Друбич. – Я, знаешь ли, будущее не предвижу.

Глеб требовательно осмотрел каждого подчинённого:

– Пошли товарищи… Савенко, на месте. Мостовой, в головной дозор.

Разведчики в возбуждении принялись заправляться, подтягивать амуницию. Идея, предложенная командиром была из тех, что рождается только в воспалённом мозгу – но нигде не было сказано, что все должны умереть.

Дорогой немцы действительно не пользовались. Мостовой ушёл вперёд, остальные побежали колонной вдоль дороги и только на последнем отрезке пути высыпали на проезжую часть.

Был полдень, жарило солнце, в небе ни облачка, только стрижи носились как перехватчики. На участке, где погибла колонна, посторонних не было. Разведчики осторожно вышли из кустов. Воздух пропитался гарью, чернели горы подбитых тягачей, валялись перевёрнутые пушки. К запаху гари примешивалась вонь от сгоревшей резины, что-то приторное, сладковатое.

Замки двух пушек оказались полностью разбиты, у третьей обгорели каучуковые шины, на стволе красовалась вмятина, переломилась стальная станина лафета. Четвертая фактически не пострадала – перевёрнутая, она валялась в кювете, порвалась стяжка, перевернулся тягач, транспортировавший орудие, пушку развернуло и отбросило в сторону.

Брянцев довольно урчал, ощупывая её, чуть не облизывался. Потом сообщил дрожащим голосом, что не видит особенных повреждений – затвор целый; ствол в порядке; деформировано левое колесо и одна станина. Пушка превратилась в хромоножку, но это ерунда, шесть здоровых мужиков дотащат, по семьдесят кило на брата – какой пустяк. Отыскались четыре снаряда: два бронебойных; два осколочных, их аккуратно сложили в вещмешки. Заряда оптимизма хватило ненадолго, на пушку навалились как «лебедь рак и щука», пока сообразили как работать слаженно – семь потов сошло.

Орудие было тяжелее, чем представлялось сначала. Впрячься в одну упряжку тоже оказалось невозможно. Разведчики рвали жилы, обливались потом, кряхтели. На асфальте было бы проще, но не на этих буграх и буераках. Постоянно разваривались раздвижные станины – их было невозможно закрепить, за них и волокли – четверо спереди, двое сзади. Пушка двигалась рывками, иногда удавалось проволочь метров двадцать, потом отнимались руки и в глазах метались розовые черти.

– Покурить бы надо, мужики, – стонал Глинский. – Без перекура никакая работа не ладится.

Но вскоре приспособились – каждый занял свое место; стали тянуть одновременно, не путались друг у друга под ногами, даже дыхания вошло в такт. Пушку протаскивали на тридцать метров, делали передышку, тащили дальше.

Появление Мостового с южной стороны оказалось так не кстати – он мчался сломя голову, махал руками: «Уходите, машины едут!».

Разведчики выругались – вот что значит закон подлости. Сутки, по этой дороге никто не ездил – и вдруг понадобилось.

«Уходите! – махал Мостовой. – Они за поворотом. Скоро появятся. Сюда едут. Это штабная машина и бронетранспортёр.».

Что происходило? Транспорт направлялся явно к хранилищу. Откуда – теперь уж точно не из села Раздельное. Как это связано с опасным содержимым арсенала, вход в который разведчики не контролировали уже целый час?

– Спускайте пушку в кювет, быстро! – скомандовал Шубин.

– И с песней! – нервно засмеялся Друбич.

На этот раз получилось ловко – навалились с одного конца, перевернули в канаву водостока – нечего ей делось посреди проезжей части. Увидите – в ста метрах от колонны ей тоже делать нечего, но это не исправить, уже не могли. Бранясь как сапожники, красноармейцы перемахнули через косогор, дружно упали в лощину за дорогой.

Автоколонна уже приближалась. Дорогу прокладывал грозного вида БТР 251 расписанный в камуфляжные цвета. Из десантного отсека торчали головы солдат. Кабину венчал пулемёт, оснащённый стальным щитком сзади к БТРу плотно прижался, словно боялся отстать и потеряться, штабной Опель с высокой колёсной базой и усиленной решёткой радиатора. В салоне сидели несколько офицеров.

Колонна поднималась по покатой горке, она уже миновала уничтоженную колонну, неумолимо приближалась к брошенному орудию – не заметить перевёрнутую пушку в кювете было сложно.

Её заметили. Водитель бронетранспортёра сбавил ход, но останавливаться не стал. Солдаты повернули головы, провожая орудие равнодушными взглядами. В салоне опеля тоже заинтересовались – к стеклу, сплющив нос, прилипла чья-то физиономия. Стрелять приказа не было, а ведь могли одним залпом уничтожить всю колонну и взять БТР на абордаж. Техника проследовало без остановки и вскоре скрылась за деревьями.

Красноармейцы терпеливо ждали.

– Что-то не так, товарищ лейтенант? – пробормотал Максим Друбич, уловив напряжение в воздухе. – Не знаю… – признался Шубин. – Ну как-то странно… Должны были хотя бы полюбопытствовать. Внизу колонну разбомбили – это понятно, дальше по дороге валяется пушка из этой колонны – почему валяется, как она туда попала?

– Да, это не объяснимо, – согласился Герасимов. – Но мало ли, товарищ лейтенант. Война, такое дело – пушки валяются. Им просто в голову не пришло, что с этой пушкой что-то не так.

– Да, наверное, – согласился Глеб. – И всё же полежим ещё немного, вдруг вернутся.

Немцы не вернулись, тревогу не подняли. Ладно, дело хозяйское.

По команде разведчики спустились в цвет. Мостовой умчался на пригорок – высматривать врага. На этот раз работали уверенно, беспокойство подгоняло. Тащили орудие через не могу, кряхтели от усердия. Недалеко от опушки орудие потащили в сторону. На раз-два взяли, перекантовали через водосток, дальше в кустарник.

На шум прибежал взволнованный Коля Савенко, доложил, что на посту и вблизи поста всё нормально, только прибыли на опеле какие-то шишки с высокими фуражками, спустились в хранилище. Екнуло сердце – неужели обнаружили что-то не знакомое – вызвали по рации высокопоставленных специалистов.

С Колей Савенко пошло веселее – небольшое подспорье, но всё полегче. Пушку тянули по пригорку, раздвижная часть цеплялась за корни, за жилистые стебли кустарника, у бойцов, в буквальном смысле, отнимались руки.

– Зато живые, – пошутил Герасимов.

– Даже не знаю, что лучше… – мрачно отозвался Глинский. – Ей богу, мужики, порой кажется, что легче умереть, чем вытерпеть это.

Тяжкую ношу закрыла стена шиповника. Осталось подтащить орудие к лесному орешнику. Снова всё испортил Мостовой – на этот раз он пробился с севера, через дебри растительности, и был не на шутку взволнован.

– Товарищ лейтенант, БТР возвращается с базы. Офицеров сопроводил, теперь назад едет.

– Так мы же за кустами. Нас не видно, – простодушно начал Савенко и заткнулся, заметив вокруг обескураженные лица.

Шубин застонал, опустился на колени.

БТР, изрыгая чад и копоть, проследовал мимо в обратном направлении, стал спускаться с горки.

– Я ничего не понимаю, – продолжал упорствовать Николай.

– А что тут понимать? – буркнул Брянцев. – Десять минут назад, следуя на север, немцы видели пушку в кювете, прекрасно видели, даже притормозили, сейчас её там нет. Вот она, при нас.

– Что делать, товарищ лейтенант? Ведь не тупые же они.

– Только на это и остаётся уповать, – пробормотал Шубин. – Вдруг не додумаются, – он встрепенулся: – Так товарищи, поздно посыпать голову пеплом. Подобную ситуацию мы не могли предусмотреть. Пушку бросаем, уходим туда… – он мотнул головой на запад. – Дистанция пятьдесят метров, держимся кучно. Мостовой, наблюдать за немцами на бронетранспортёре. Шлыков, осуществляешь связь между нами и Мостовым. Всё, рассыпались!

Затряслись ветки, люди разбежались. Основная группа спустилась в ложбину, выставила охранение. Злость превращалась в разбухающий пузырь, хоть срывая её на всех подряд – столько жил из себя вытянули, чтобы доставить на позицию эту проклятую пушку… Барабанная дробь стучала в ушах. Разведчики сидели на корточках, держа оружие наготове, прислушивались – напряжение дрожало в воздухе.

Прошла минута, другая, пернатая мелочь прыгала по веткам, распевала свои птичьи песни. Со стороны базы доносились монотонные лязгающее звуки, пиликала губная гармошка на фальшивой неприятной ноте. Герасимов шумно выдохнул, как будто всё уже закончилось, хотя возможно и так – если бы что-то случилось, то уже бы знали.

Разведчики начали шевелиться, переглядывались. Коля Савенко вытянул шею, смешно заморгал.

– И что-то?.. – гулко прошептал Друбич: – Вроде тихо всё…

– Сиди, молись… – буркнул Шубин и начал потихоньку привставать.

Затряслись ветки с переспевшими ягодами шиповника – на встречу, сквозь кустарник, ломился возбуждённый Шлыков.

– Товарищ лейтенант, немцы проехали мимо представляете мне Вадька Мостовой знаками изобразил, он даже прыгал от радости. Просто проехали, даже хоть не сбавили и дальше по своим делам за поворот ушли.

– Да ну… – недоверчиво пробормотал Глеб, струйки пота текли по спине, как будто он час просидел в парной.

С точки зрения психологии подобное развитие событий вполне допустимо – пейзажи сливаются в глазах, на мелкие детали, вроде пушки в кювете, просто перестаёшь обращать внимание. Память размывается, особенно если голова занята чем-то другим. Была пушка, не было пушки, но кто-то может вспомнить и удивиться. Спешка была неуместной.

Подтянулись остальные. Лейтенант приглушённо отдавал команды. Шлыков вернулся на дорогу. Снова ждали, тянулись минуты, нужно было наверняка удостовериться, что опасность миновала.

По одному вышли на склон, осмотрелись. Брянцев с облегченным вздохом привалился к пушке, обнял её как родную, другие присаживались на корточки, проваливались в оцепенение. Но уши продолжали работать, вычленяли все нехарактерные для леса звуки – в квадрате было тихо. Но усиливались сторонние шумы – с базы донеслись возбуждённые голоса, словно там нашли что-то интересное, но невозможно находиться в нескольких местах одновременно.

Наконец отогнулись ветки и на поляне, вкрадчиво ступая, появился Вадим Мостовой, с загадочным, как у сфинкса, лицом. Губы у парня потрескались до крови, он их постоянно облизывал.

– Они не вернулись, товарищ лейтенант, – доложил красноармеец. – Проехали мимо без остановки. Кто-то из солдат веселую историю рассказывал, они смеялись. Поэтому наверное и не заметили, ушли за поворот. А я сидел, ждал – вдруг вернутся.

– Теперь не вернутся, время прошло, не вспомнят, – Шубин не заметил, как улыбка расплылась душей: – Пронесло, товарищи. Но это не значит, что мы по-прежнему не должны уделять внимание мелочам. Все здесь отдохнули?.. Набрались сил?.. – он с иронией осмотрел свою команду. – А теперь взяли оружие и легко потащили! Осталось тридцать метров, при этом ни звука. И не дай бог, если что-то звякнет!.. Савенко, остаёшься с нами. Мостовой, на опушку!

Снова продолжили прерванное безумие. На этот раз работать пришлось в тишине. База находилась рядом, а часовые прохаживались по дороге вообще под боком. Мостовой сообщил текучим шёпотом, что можно работать, немцы пока далеко и вообще заняты. Патруль проследовал мимо – пока ещё он обойдёт деревню…

Каждый знал свое место, орудие передвигали плавными рывками, старались не кряхтеть, не ругаться.

Пушка проткнула ветки лещины, но далеко не высунулась, орудие имело короткий ствол, оно фактически оказалась на склоне. Пришлось сдвигать станины, работать сапёрными лопатками, потом возвращать колёса. Выросты, ямки – это была безнадёжная кустарщина, но что ещё делать? Орудие перекосилось, ствол все равно смотрел вверх. Брянцев бормотал, сдувая с носа капли пота, что это дело поправимое, конструкция орудия позволяет определённый разбег, угол поворота шестьдесят градусов, угол возвышения до минус восьми и он сейчас всё сделает.

Никита плавно вращал моховики, высунув язык. Впереди Друбич и Глинский раздвигали ветки, а он шипел: «Левее… Теперь правее… Сделайте дырку, не вижу ни черта!».

Ствол поступательными рывками принимал горизонталь, убирался угол возвышения.

– Товарищ лейтенант, орудия наведено нацель! – звенящим шёпотом сообщил Брянцев. – По крайней мере один выстрел мы произведём. Ворота открыты, я вижу их. Даже если закроют, мы их всё равно пробьём. Мужики, давайте осколочный снаряд.

Снаряд бесшумно загнали в казённик, сработала с легким щелчком автоматика затвора.

– Одного выстрела может не хватить, – сомневался Шубин. – Я даже уверен, что не хватит. Никита, мы должны предусмотреть возможность произвести несколько выстрелов. Подкладывайте коряги, всё, что угодно.

– Товарищ лейтенант, ну это же смешно…

– А мне вот не до смеха… Соображай! Орудие после выстрела должно дать минимальный откат. Тебе придётся вернуть на место свои углы.

Снова завозились, подтаскивали к отряжены, толстые ветки. Брянцев не сдерживался, сыпал матерками. Глеб заполз под куст, выкопал амбразуру между корнями и переплетёнными ветками. Сердце выскакивало из груди. Слава Богу пленных в этот час не пригнали – вести огонь по своим он бы отказался на отрез, вопреки всем приказам, откуда бы они не поступали.

На пустыре стояли две грузовые машины и знакомый Опель. Плотность немецких сил явно была избыточной. Часовых разбросали по всему видимому пространству, пулемётчики находились на местах. Судя по их напряжённом позам, в Опеле прибыли важные чины. На пустыре, рядом с воротами, возвышалась горка снарядных ящиков, возле неё возился сапёр в чёрном комбинезоне. Из здания управы появился знакомый гауптман, перебежал пустырь, спустился в хранилище.

– Товарищ лейтенант, подождите минутку – мы ещё не готовы, – кряхтел Брянцев.

Это просто невозможно, хоть за воздух держись. Начиналась нервная дрожь, стучали зубы.

Справа на восточной околице деревни показался патруль – трое солдат в мышиной форме, брели вдоль плетня, обросшего бурьяном. Через несколько минут они одолеют мостик, проследуют вдоль опушки, пойдут на второй круг.

Солёный пот разъедал глаза, постоянно приходилось моргать. Внутри хранилища что-то происходило: пробежал обер-лейтенант и тоже растворился в глубине склада; часовой с любопытством покосился ему вслед, переглянулся с товарищем.

Брянцев и Шлыков с Друбичем продолжали возню, что-то рыли, ползали на коленях. Остальные рассредоточились по краю опушки, наблюдали за происходящим. Из хранилища вышли два незнакомых офицера в звании не ниже майора: один был пухлым и невысоким; другой повыше и постройнее, на лицах читалась озадаченность. Пухлый вынул сигаретную пачку, сослуживец что-то бросил, майор поколебался, покосился на чёрную пасть хранилища и сунул пачку обратно в карман от греха подальше. Парочка стала оживлённо беседовать.

Возникли знакомые персонажи – гауптман с обер-лейтенантом, примкнули к компании. Высокий майор задавал вопросы, гауптман односложно отвечал. Двое солдата осторожно вынесли снаряд – светло-серый, продолговатый, даже со стороны было видно, что он состоит из трёх цилиндрических сегментов, а к хвостовику прикреплено оперение.

Вокруг солдат, которые передвигались как замороженные, вился крикливый унтер, следил, чтобы не уронили. Снаряд осторожно опустили на землю, рявкнул гауптман, вояк как ветром сдуло. Офицер опустились на корточки, стали разглядывать незнакомый снаряд. Гауптман окрикам подозвал сапёра.

«Докопались все таки, черти!», – процедил Шубин.

Этого следовало ожидать – шило в мешке не утаишь, рано или поздно это должно было произойти.

Патруль миновал восточную улицу и приближался к мосткам, солдаты вели размеренную беседу. За спиной Глеба давились сиплым кашлем разведчики, устанавливающие орудие – организатор работ из красноармейца Брянцева был, конечно, так себе.

– Товарищ лейтенант, мы люди сознательные, не любопытные, всячески осознаём необходимость и значения военной тайны, – забормотал Серёга Герасимов. – Но признайтесь, то, что сейчас вынесли немцы, это и есть причина почему мы здесь?

– Да… И кажется мы вовремя подоспели… В подвале, на нижнем, ярусе хранятся реактивные снаряды М-13 для гвардейских минометов БМ-13. Какое количество не знаю, да это и неважно. Допущена халатность, арсенал остался на захваченной территории. Разработка секретная – не один образец не должен попасть в руки немецких инженеров. Теперь понимаете серьезность нашего дела? Если хоть один снаряд они сумеют увезти и разобрать на части…

– То в уничтожении арсенала уже не будет смысла, – хмыкнул Герасимов: – Всё понятно, товарищ лейтенант, головоломка собралась. Чёрт!.. А ведь они заинтересовались этой штукой!

Офицеры подозвали сапёров в звании унтер-офицера, тот подбежал, отдал честь. Несколько минут он рассматривал снаряд, читал надписи, потом поделился своими соображениями – парень, по видимому, оказался грамотным. Лица офицеров стали одухотворёнными. Подтянутый майор что-то переспросил, сапёр продолжал растолковывать, офицеры обрадовались, стали оживлённо переговариваться.

Пухлый щелкнул пальцами, подбежали солдаты, он стал проводить с ними беглый инструктаж. Задним ходом подъехал грузовик, один из солдат забрался в кузов, стал сгребать в кучу разбросанную по полу мешковину.

«Сейчас увезут, – мысленно ахнул Шубин. – Тогда всё… А как же техника безопасности при обращении с опасными взрывчатыми веществами?».

Сегодня немцам было не до неё.

Пухлый майор, определённо имеющий дело с артиллерией, торопил людей, спешил доставить по назначению найденное изделие. Впрочем благоразумие возобладало – он отправил несколько человек в хранилище, очевидно, пересчитать имеющиеся в наличии РС, после этого офицеры продолжили беседу. Опустился на корточки сапёр снова углубился в изучение снарядов.

– Брянцев, готово? – прошипел Глеб.

– Сейчас, товарищ лейтенант… Уже почти всё.

Вооружённый патруль не спеша пересёк мостик и остановился на дороге, офицерам на базе было не до них. Один из солдат украдкой закурил, быстро выкинул сигарету, растоптал окурок, товарищ бросил что-то шутливое, оба заулыбались. У третьего был вид, словно он хочет по нужде, беспокойно переминался, делал недовольное лицо – ему действительно приспичило. Солдат быстро глянул на занятых офицеров, что-то бросил товарищам и засеменил через поляну к опушки. Карабин весел за плечом, узловатые пальцы судорожно расстёгивали ширинку, как-то с опозданием пришло понимание – он движется прямо сюда. Бойцы ошеломлённо смотрели как солдат подходит к кустам – не складный, угловатый, с асимметричным лицом, покрытым пятнами загара.

Шубин лишился дара речи – всё не слава богу. Гренадер приближался, сдвинув на затылок форменную кепку. Ему уже ничто не мешало обнаружить ствол противотанкового орудия в прорехах листвы. А этот копуша, Брянцев, ещё не закончил.

Все застыли с открытыми ртами, патрульный что-то крикнул товарищу, он лишь отмахнулся, раздвинул ветки, сослуживцы отвлеклись. И в этот момент Шлыков схватил фашиста за шиворот и втащил в кусты, тот даже не пикнул – моментально посинел и выпучил глаза. Подскочил Друбич, ударил прикладом в висок – немец сложился пополам, второй удар пришёлся по горлу, выбил дух. Обернулись патрульные, им почуял сошьём.

– Ганс, ты как там? – крикнул рыжеволосый обер-гренадер.

Спасла находчивость – Шубин издал урчащий звук. Солдаты сделали понятливые лица, рыжий крикнул:

– Поторопись!

– Ну и ну… – выдохнул Герасимов. – Товарищ лейтенант, вам не кажется, что это становится доброй традицией – вырубать фрицев, справляющих свои естественные потребности?

– Шевелится зараза! – сказал Шлыков. – Сейчас его прикончу.

– Оставь в покое, – процедил Шубин. – Потом прикончишь. Брянцев, готов?

– Так точно, товарищ лейтенант!

– Так пали!.. Чего ждешь?

Напряжение жгло как открытый огонь.

– Не могу, товарищ лейтенант. Эти два кретина ворота загородили. Мать их, ну не раньше не позже! Будь они не ладны… Нет, подождите… кажется уходят.

Патрульные сделали несколько шагов, снова встали, ждали товарища. Последний вздрагивал, пускал пузыри, впился обломанными ногтями в прелый гумус. Солдаты загружали в кузов реактивный снаряд, пухлый майор бегал по кругу, выкрикивая ценные указания.

Подпрыгнула пушка, изрыгнув осколочный снаряд. Разъярённый вопль вырвался из восьми глоток – слишком долго он там копился – теперь можно.

Брянцев промахнулся – снаряд вошёл в кирпичную кладку, слева от ворот, брызнули кирпичи, разлетелись осколки. Ударная волна развалило мешки с землёй, сорвала с места пулемёт. Солдаты, что находились поблизости, полегли, пронзённые осколками. Мгновенно воцарилась паника – забегали люди. Здание фактически не пострадало, только обвалилась часть кладки.

Огонь из орудия сопровождался яростной стрельбой ППШ – семь стволов, патронов не жалели. Патрульные на дороге не дождались своего товарища, по падали один за другим.

– Заряжай!.. Огонь!.. – надрывался Глеб.

Брянцев справился – пушка выстрелила вторично, кусты заволокло вонючим дымом и снова неудача – осколочный снаряд пробил наклонную крышу, посыпался шифер, затрещали и сломались кровельные перекрытия. Бойцы разочаровано взвыли.

Двое немцев, крадущихся вдоль боковой стороны здания, попали под обвал, закричали от боли в переломанных рёбрах, другие залегли открыли огонь из карабинов, ожил МГ-34. Перебежал низко пригнувшись пухлый майор, он собирался прыгнуть в кабину грузовика, но нога сорвалась подножки и он покатился по глинозёму, держась за простреленное бедро.

– Брянцев, огонь! Третий выстрел, теперь бронебойным снарядом!

Откат вышел мощным, Глинский едва успел отпрянуть.

А вот этот выстрел был что надо, в самую черноту хранилища – заорали немцы по падали на землю. Подтянутый майор прыжками понёсся к Опелю, не добежал, повалился ничком, закрыв лицо руками.

Словно замер весь мир на несколько мгновений. Застыли оторопевшие разведчики – такое действительно не каждый день увидишь. Контейнеры с орудийными снарядами на верхнем ярусе хранилища распотрошили ещё не полностью, там было боеприпасов до чертовой матери.

Дрожь прошла по зданию как толчок от землетрясения, качнулись стены, словно внутри набухал пузырь, он рос, ширился как чирей на коже и вдруг прорвался вместе со стенами. Стали рваться боеприпасы – по одному, по два. Развалились остатки кирпичной кладки, стало потряхивать все сильнее и сильнее – это рвались боекомплекты.

Взметнулась ввысь струя дыма, вырос гигантский огненный шар. Детонация дошла до самого дна, лопнул шар, струи огня полетели во все стороны, раздался оглушительный взрыв, от которого мгновенно заложило уши. Осколки разлетелись по огромной территории – от леса, до леса. Ударной волной, невероятной силы, снесло постройки, людей, машины. Часть этой волны накрыла опушку, где находились разведчики.

Бойцы зазевались, наблюдая за происходящим – раньше надо было убегать. Словно мощное цунами ударило по краю леса – спастись от волны было невозможно, она ломала кустарники, гнула и выворачивала деревья. Люди пустились бежать, их подхватило, понесло.

Шубин не успел выбраться из под орешника, а ведь грамотный вроде человек. Его словно ураганом подхватило, протащило через орешник, швырнуло на косогор, он покатился по склону, не имея возможности остановиться, заорал дурным голосом. Рядом катились товарищи, летели оторванные ветки, пучки кустарников, переломанные молодые деревья. Ударные волной отбросило пушку с честью выполнившую свою работу, она понеслась по склону, повалила дерево и только чудом никого не изувечила.

Голова трещала, все внутренности как будто перемешались. Разведчики стонали, в шиповнике, надрывно кашлял Вадим Мостовой, сыпал нецензурщиной.

– Что это было, товарищи? – жалобно озирался Коля Савенко: – Как пианино по башке, ей богу, а она не казённая.

– Пианино не казённое? – простонал Герасимов.

– Дурень, башка не казённая!

Глеб попытался подняться, на половину оглохший, дезориентированный, ноги подкосились, затряслись поджилки, в голове царил полнейший разлад. Он помнил, что надо бежать, спасаться, но совершенно не мог вспомнить куда и от кого.

Рядом в траве извивался насаженный на сук немецкий солдат – угловатый, с пятнами на физиономии. Он катился вместе со всеми, сломал себе руку, когда пытался ею затормозить, а в завершении всего нарвался спиной на острый сук – бедняга извивался, ревел благим матом, сучил ногами, наконец ему удалось освободиться, откатиться в сторону. Он машинально опёрся на сломанную руку, завизжал. Парню можно было посочувствовать – волосы дыбом, в лице ни кровинки, в глазах метался нечеловеческий ужас.

Поднялись оба Шубиным, с каким-то диким непониманием уставились друг на друга – а этого каким ураганом сюда надуло? Немец закричал, схватил лейтенанта за ворот здоровой рукой, но быстро получил прикладом в глаз и распростёрся под ногами, добивать его Глеб не стал – пусть другие добивают.

Он брёл по склону на негнущихся ногах, потом его оставили силы и лейтенант зарылся в траву. В дебрях шиповника копошились люди, испускали душераздирающие стоны. Брянцев фактически висел, зацепившись штаниной за сучок на дереве. Рядом ползал на коленях Серёга Герасимов с кровоточащим лбом, пытался отцепить от дерева товарища. Ругался Вадим Мостовой, отрывая от себя прилипшие ветки. В дальних зарослях тоже что-то ныло и ворчало – далеко же разнесло людей.

– Вот это да, товарищи!.. – заикался Коля Савенко. – Я ни разу в жизни не видел настоящего фейерверка, а теперь увидел. Неужели бывает такое?.. Рассказать кому – не поверят.

– Да уж, мужики… Погудели.

Из зарослей вывалился Шлыков, похожий на лешего, уселся подогнув ноги, принялся выскребать грязь из волос.

– Товарищ лейтенант, а деревня-то хотя осталась? – слабым голосом спросил из зарослей Глинский.

– Какая на хрен деревня!.. – простонал Друбич.. – Ничего не осталось. Товарищ лейтенант, вы бы хоть предупредили, что так шибанет. Откуда нам было знать? Это просто кошмар!

– Это ещё не кошмар, товарищи, – язык заплетался, речь выходила странной. – До настоящего кошмара ещё минут пятнадцать, когда подтянутся немцы и пойдут на нас с облавой. Все живы? Быстро приходите в себя. Надо уходить. Три минуты на сборы. Собрать оружие, головные уборы, все потерянные вещи, рация цела?.. Кто последний видел рацию?

– Я где-то видел, товарищ лейтенант, – пролепетал избавленный от древесных когтей Брянцев. – Но это было давно. Надо вон в тех кустах посмотреть.

Мир качался, тянуло к земле. Многое изменилось в окружающем пространстве, в том числе на опушке леса – от орешника остались жалкие обломки, валялись деревья, оборванные ветки, перед глазами простиралась выжженная пустыня, везде плавал дым.

От ворот сельскохозяйственный базы не уцелело ни одной секции, всё валялось в грязи, вперемешку с оборванной растительностью – обломками досок, битым кирпичом. От построек вокруг хранилища фактически ничего не осталось, разбросанный горбыль, кирпичи, валялись искорёженные автомобили. Офицерский Опель развалился на куски и ещё испускал дымок.

Повсюду валялись окровавленные тела и части тел, многие горели. Распространялся удушливый смрад. Деревня, слава богу, была далеко, вряд ли в ней пострадали люди, но вероятно и там попадали сараи и по вылетали стёкла. Посреди выжженного пространства, там, где находилось овощехранилище, чернела огромная воронка, фактически кратер. Огрызки кирпичной кладки торчали на всем видимом пространстве.

Голова приходила в норму, звон в ушах становился терпимым, зрение тоже возвращалось. Глеб привстал навострил уши – кроме побитых разведчиков никто не удалял и в этом не было ничего странного – суммарная мощность взорвавшихся боеприпасов была колоссальной. Этот взрыв было видно и слышно откуда угодно, а в селе Раздельном наверняка тряслась земля, выли собаки и падали плохо закреплённые конструкции.

Немцы понаедут уже через несколько минут и будут преследовать до последнего, простить такую выходку они не захотят.

Он уже что-то слышал – сквозь звон в ушах прорывался автомобильный гул, скоро машины выйдут к лесной дороге и начнется. Бегать в нынешнем состоянии противопоказано, но не сидеть же на месте. Глеб попятился, перебирая ногами, чтобы не упасть.

Группа в полном составе поджидала внизу, все как один подбитые, ощипанные, но блаженно улыбающиеся.

– Всё, кончено, товарищ лейтенант? – икнув спросил Герасимов.

– Да, немцы едут. Уходим!

– А этого куда? – Шлыков кивнул на фрица, который оказался живучим, что-то бормотал, давясь кровавой кашей, но подняться уже не мог.

– Хочешь с собой возьми, – пожал плечами Глеб. – Да пусть валяется… Мы великодушны.

– О, это да! – согласился Герасимов и посмотрел в сторону бывшего склада.

Контузию пережили серьёзную, ноги разъезжались, земля уплывала из под ног, но все держались, шутили из последних сил . По диагонали вышли на лесную дорогу. Часть пути отмеряли по проезжей части, останавливаясь через каждые двести метров и делая минуты тишины.

На севере явно нарастала угроза, это чувствовалось не только ушами, но и всей расшатанной нервной системой. Доносился гул, различались отдельные крики.

– Ну всё, нам хана!.. – с какой-то неуместной гордостью заметил Серёга Герасимов. – Наделали дел, теперь нас немцы просто так не отпустят – все силы в районе поставят в ружьё.

– Отобьёмся! – сказал Шлыков. – Лично мне уже ничто не страшно… – и обнажил прокуренные зубы.

– Постарайтесь воздержаться от радости, – предупредил Глеб. – Задание мы выполнили, объект уничтожен и секреты современного советского оружия разлетелись по закоулкам. Но неужели никому не хочется жить? Ладно, молчите… Вижу, что хотите. Смотрите по сторонам, этой дорогой немцы тоже пользуются. Именно по ней проехал памятный Опель в сопровождение БТРа. Зажмут с двух сторон – не сдюжим. От разбитой батареи уходим на юго-восток, туда, – он ткнул пальцем. – Немного сменим курс. В этой стороне много лесов. Ближе к линии фронт вернёмся на нашу тропу. Бежим без остановки, пока не прикажу отдыхать. Сразу предупреждаю, это будет долгий марш-бросок.

Сердце билось как кузнечный молот, дикий кашель сотрясал внутренности. Значительный участок местности остался за спиной, дважды они пересекали лесные дороги и чуть не угодили в облаву – с двух сторон приближались грузовики, набитые солдатами. Пришлось оперативно уходить с курса, чтобы не попасть под раздачу.

Немцы среагировали быстро, очевидно получили приказ высокого начальства: диверсантов поймать и уничтожить! Грузовики и БТРы рыскали по округе, перекрывали дороги, на ключевых высотах устанавливались посты. Даже гордость брала за такое внимание. Но сил уже не было – трудная работа выжила все силы. Попадали в траву с размаха, задыхались как астматики.

– Всё, я сдох, – простонал Коля Саленко. – Уже полностью, не могу больше.

– Да это ерунда, что сдох, – захлёбывался смехом Герасимов. – Главное, что живой! Ей богу братцы, как вспомню, что мы натворили – такой смех разбирает. Как здорово, товарища лейтенант, что вы вспомнили про пушку. Без неё мы бы неделю кругами ходили вокруг базы. Теперь, если что, и помирать не страшно – есть что вспомнить на том свете. Сколько мы фашистов уничтожили, а, товарищ лейтенант?.. Пару взводов?.. Офицеров порвало к чёртовой матери! Весь транспорт всмятку!..

Никита Брянцев повалился в траву вместе с рацией – не было сил стащите ее с себя. К нему подобрался Максим Друбич, помог снять ношу – восемь килограммов дополнительного веса, удовольствие среднее. Радиостанцию переносили по очереди, но иногда не было времени смениться и кому-то приходилось волочь ее из последних сил, пока не объявят привал.

– Моя очередь, – вздохнул Друбич и пытливо уставился на рацию в вещевом мешке, словно прикидывал – что от нее открутить, чтобы избавиться от лишнего веса.

– Волоки!.. – выдохнул Брянцев.

– С нашими свяжись, – напомнил Глеб. – Сообщи, что задание выполнено, объект разнесли к едрени фене! Пусть больше не психует дивизионное начальство. Немцы успели вывезти только небольшую партию артиллерийских снарядов и мин – до самого главного руки у них не дошли.

– Сделаю, товарищ лейтенант! – пообещал Брянцев. – Я же и пластун, и связист, и артиллерист.

– И на дуде игрец… – засмеялся Шлыков. – Ходить тебе, Никита, в любимчиках.

– Спроси, могут ли они в крайнем случае прикрыть нас артиллерией, – добавил Глеб. – Мы не бог весть какие важные птицы, но всё же, доброе дело сделали.

В чаще было тихо, за немцев не беспокоились – не такие уж они любители забираться в дебри.

Эфир трещал и фонил, приходилось кричать. Уверены ли разведчики, что склад уничтожен полностью и немцам не достались определённые экземпляры вооружений? Разведка была уверена на все сто, единственный экземпляр успели погрузить на грузовик и после того, как он рванул – от машины осталось мокрое место.

«Благодарим за службу, товарищи! – пришёл ответ. – Родина оценит по заслугам ваши дела. Понадобится коридор для прорыва – шлите координаты, артиллеристы сделают всё возможное для вашего прикрытия».

– Не дела, а деяния! – засмеялся Герасимов. – А может не пойдём никуда, товарищ лейтенант? Построим шалаш в этой глуши, отдохнём, пока наши немцев на выступе месить будут… Мы свое сделали – можем отдохнуть. Связь имеется, правда продуктов кот наплакал.

Десять минут спустя от провизии остались только грустные воспоминания. На сухой паёк набросились с жадностью – пересоленная пшенка показалось пищей богов, безвкусные галеты уходили влёт, хрустел сверхпрочный шоколад с пониженным содержанием сахара и повышенной горечью – удастся ли ещё когда-нибудь поесть? Жизнь на войне такая короткая, невозможно предположить, что будет через пять минут.

Через пять минут по курсу показалась опушка, за ней просёлочная дорога с зарослями чертополоха, далее тянулись буераки, бородатые луговые травы, похожие на ковыль. Метрах в четырехстах – лес, уплывающий в низину, и обойти никакой возможности – поле слева, поле справа. От дороги, пролегающей вдоль опушки, отпочковывалась ещё одна, что вела через буераки к дальнему лесу.

– Рванём, товарищ лейтенант? – предложил Друбич, подтягиваю лямки вещмешка. – Если выйдем на дорогу, да припустим, что есть сил, то минуты за четыре добежим до леса, а там ищи нас, свищи.

Шубин кусал губы, не решался. Возможно зря они сменили направление – местность незнакомая и чтобы попасть к своим придётся основательно уйти на юго-запад. Но может быть и к лучшему – немцы мыслят прямолинейно, считают, что диверсанты будут выбираться по кратчайшему пути и перекроют именно те дороги. Возможность прорваться здесь была реальная.

– Никаких припустим! – строго сказал Глеб. – Поспешим – людей насмешим. На дорогу не выходим. Перебежками по буеракам с постоянным осмотром местности. Подниматься только по команде. Пошли!..

Четверо запетляли змейками, прыжками, одолевали канавы, потом укрывались в ямках, следили за местностью пока бежали другие – хуже нет, маячить на юру. Две-трети поля осталось за спиной. От взопревшего комбинезона несло, как будто семеро в нем уже сдохли.

Отдалялясь дорога на северной стороне поля, ещё одна тянулась справа, изрытая до крайности, пригодна лишь для транспорта особой мощности, она терялась в лесу, добраться до которого спешил Шубин. Если интуиция не подводила – половину пути до своего расположения можно было пройти по этой чаще, не особенно рискуя.

Коля Савенко первым обнаружил как из леса выбирается грузовик, набитый солдатней.

– Ложись, фрицы! – истошно заорал Николай, благо немцы, за рёвом собственного мотора, не могли его услышать.

Разведчики повалились как бежали, остальные даже подняться не успели. Друбич напоролся животом на вросший в землю остроугольный камень, но особо не пострадал – спасла многослойная одежда, но боль была адская. Парень задыхался, лихорадочно себя ощупывал.

– Замри!.. – прошипел Глеб. – Ты живой?

– Не знаю товарищей лейтенант. Рока не ощупаю, не пойму. Да что же за гадство такое.

– Замри говорю!.. А то немцы тебе живо лекарства выпишут.

Ситуация усложнилась – до дороги было тридцать метров, группу разбросало за жалкими пучками травы, в ямах и трещинах, где укрыться мог разве что суслик, за недоразвитыми бугорками, а фактически все лежали на открытом месте. От умения и хладнокровия зависела теперь жизнь всей команды. Учиться на ошибках было расточительным удовольствием.

Друбич накрыл собой автомат, превратился в бугорок, из под которого поблёскивали глаза, боль в животе ещё не унялась, но боец терпел.

Дробный рёв мотора накрыл округу – мощности грузовику хватало, чтобы справляться с неудобной Российской дорогой.

Трёхтонная махина медленно переваливала через бугры, повизгивала губная гармошка – невероятно источник раздражения для русского уха. Стволы пулемётов торчали в небо, солдаты в кузове сидели плечом к плечу, на касках поблёскивали эмблемы со спаренными молниям.

«Подразделения усиления СС, – мысленно подметил Шубин. – Какого дьявола им тут надо? Помогают своим из вермахта? Осуществляют зачистку прифронтовой полосы от вредного гражданского элемента?»

Лица под касками особой живостью не отличались – кто то дремал; другие равнодушно смотрели перед собой – любителями российских пейзажей эти вояки явно не являлись, и в опасность в собственном тылу не верили.

В кабине зевал гауптштурмфюрер в лихо задранной фуражке, украшенный человеческим черепом.

«Это не облава, – сделал новую зарубку Глеб. – Иначе не спали бы на ходу. А лес-то по курсу получается не такой уж безопасный, не настал ещё их час».

Грузовик с солдатами проволокся мимо, скрепя бортами. Возмущался в кабине водитель: «Где дороги, доннер-веттер? Как русские тут жили? Почему приходу Великой Германской армии не построили нормальные дороги?». Невозмутимо покачивались стальные солдатские шлемы.

– Надо же, какие мы страшные! Аж не могу, сами себя боимся… – бубнил окопавшийся в соседней канаве Герасимов.

Грузовик тащился невыносимо медленно, преследовало ощущение, что сейчас он остановится, солдаты рассыплются в цепь и пойдут облавой, сметая все на своем пути. Мурашки забегали по коже от такой мысли. Трёхтонная махина достигла северной опушки, прорычала преодолевая глубокую канаву, потащилось дальше на восток.

Предчувствие как всегда не подвело – до леса оставалось метров сорок, когда на северной опушке, оставшийся за спиной, снова появился неприятель. Откуда их здесь столько? Вся круга кишела немецкими войсками, а полковая разведка, по собственной неосторожности, забралась в их расположение.

Это были два бронетранспортёра – они шли с запада, поднимая клубы пыли. В десантных отсеках сидели солдаты – эти черти были глазастые. На дистанции в семьсот метров разглядели что-то подозрительное.

Красноармейцы залегли, но их уже заметили – загрохотал крупнокалиберный пулемёт, очередь прошла над головами, другая перепахала землю на правом фланге, взметнула облако пыли. Бронетранспортёры ушли с дороги и бодро покатили через буераки. Это были не грузовики, которым нужны ровные дороги – бронетранспортёры вермахта могли осваивать любое бездорожье. Вести ответный огонь на такой дистанции было глупо.

Шубин приказал добираться до леса, под пули не подставляться. Подскочил нетерпеливый Вадик Мостовой, хотел одним махом отмерить оставшиеся метры, но не тут то было – исполнил замысловатый танец, рухнул грязь, слава богу живой.

– Отставить!.. Не вставать! – прохрипел Глеб. – До леса только ползком. Занять оборону на опушке…

Сжималась удавка, уже не оставалось времени и пространства для манёвра. Бронетранспортёры приближались, грузовик с эсэсовцами скрылся в другой стороне, но обязательно вернётся наш ум. С таким обилием живой силы и техники горстке разведчиков уже не справится.

Один из БТРов вырвался вперед, запрыгал по рытвинам, швыряло солдат в кузове. Характер местности, по которой катила бронетехника, сильно усложнился – ямы стали глубже. Пулемётчик сбил прицел – теперь он стрелял абы как, его огонь перестал быть точным – этим надо было пользоваться.

Разведчики поднялись всем гуртом, повалили в лес: четверо добежали, покатились за пригорок, руша молодой подлесок; остальных накрыл шквал свинца – как чувствовали, рухнули плашмя, заползали за укрытие. Пулемётчик исправил положение, отыскал разбежавшееся мишени.

Глеб скорчился, закрыл голову движение инстинктивно помочь не могло – пули вспахали землю, буквально взорвался бугорок из слежавшейся глины, земляные ошметки ударили по телу. Шубин срывал остатки голоса: «Не вставать!.. Ждём пока пулемётчик будет перезаряжать!».

Часть группы, окопавшаяся в лесу, открыла ответный огонь, боеприпасов не жалели – не самый подходящий момент для экономии. Восторженно закричал Шлыков, сбил пулемётчика. Фигура в чёрном комбинезоне повисла на борту, пулемёт, оставшийся без присмотра, задрался стволом вверх. Машина завиляла, ушла с курса, стало замедляться. Водитель второго бронетранспортера предусмотрительно притормозил.

Разведчики продолжали вырабатывать боезапас. БТРы встали – терять свою технику немцы не собирались, предпочитая терять живую силу. С брони посыпались пехотинцы, стали разбегаться как тараканы, пулемет заткнулся. На второй машине пулемет отсутствовал – ещё лучше. Шквал огня прижал пехотинцев к земле.

– Бегите! – проорал из леса Шлыков.

– Вперёд, не спать! – продублировал Шубин.

Он первым влетел под спасительный полок, ударился плечом о раскоряченную осину, земля не держала, прокатился кубарем по инерции. Откуда брались силы? Существовал ли предел человеческим возможностям? Голова кружилась, он кашлял обнимая дерево, пополз куда-то на коленях, нашёл оброненный ППШ, тот, к счастью, далеко не улетел. Истошные вопли прорвались сквозь пробки в ушах, звуки вибрировали, сыпались. Он то ли орал, то ли думал, что орёт: «Держаться! Не отходить! Не прекращать огонь!». Словно чувствовал дрожью в поджилках, что не все вернулись с поля.

– Товарищ лейтенант, Брянцева нет! – крикнул Герасимов.

Шубин тер глаза до кровавых чертей. Они метались как заведённые, плясали кадриль, прыгали через костёр. Поле перед опушкой заволокло дымом, красноармейцы орали на перебой, звали товарища. Поднялся Друбич, чтобы бежать, спасать, но Мостовой схватил его за ногу и тот впадение чуть не раздробил себе лицо. Брянцев молчал – ну где же там? – страшные мысли лезли в голову.

БТРы не двигались – кто-то возился в головной машине, соскользнуло тело мёртвого пулемётчика, распростёрлась под колёсами. Пулемёт застучал, но ненадолго, видимо, кончилась лента.

– Мужики, я жив! Контузило малость… – донеслось с поля.

Брянцев пришел в себя, он приподнялся, полоснул очередью как раз в тот момент, когда поднялась жидкая цепочка пехотинцев и повалился обратно – цель залегла. Одна из пуль нашла свою цель – фигура в сером мундире повалилась на колени, солдат схватился за лицо, кровь стекала между растопыренными пальцами, сделал несколько маятниковых движений и рухнул замертво.

Остальные в бешенстве стреляли – уже не по лесу, а по Брянцеву, который скорчился метрах в тридцати от опушки, плотность огня была пугающей. Пыль на маленьком участке местности встала непроницаемой стеной. Послышался слабый вскрик – вся группа заорала в ярости. Снова кто то привстал, но не решился броситься в поле – там не было шансов для живых.

– Товарищ лейтенант что с Брянцевым? Мы не можем его там бросить! – крикнул Друбич.

Даже в мыслях не было кого-то бросать. Глеб закричал, чтобы прикрыли, сам приготовился к броску: разве сделает кто-то лучше, чем ты сам?

В этот момент из завесы пыли выскочил живой и невредимый Никита Брянцев с выпученными глазами. Он мчался зигзагами, пригибая голову, зачем-то озирался – можно подумать что-то видел сквозь дым.

Товарищи взорвались криками, словно это был футболист, прорвавший оборону противника и стремительно гнавший мяч к воротам соперника. Брянцев упал в шаге от опушки – живой, просто сдали нервы.

Фашисты открыли наугад массированный огонь.

Он корчился в грязи, весь чёрный, только глаза блестели сумасшедшим огнём, его схватили за шиворот, втащили за пригорок. Шубин облегчённо перевёл дыхание. Брянцев вёл себя как-то странно – нервно смеялся, дергался, можно понять человека – как выжил в таком аду, уму непостижимо и сам ещё, видно, не осознал на каком он свете. Впрочем, после того как встряхнули, начал приходить в себя. Друбич замахнулся, чтобы ответить товарищу оздоровляющую пощечину, но передумал, опустил руку и правильно – ещё мозги вышибет.

– Ну ты живучий, Никита! – завистливо пробормотал Мостовой. – Как там вообще можно было выжить? Чего кричал-то?

– Камень в лоб попал, – у красноармейца заплетался язык, а на лбу действительно расплывалось синяя шишка. – Думал пуля. Ей богу, перепугался!

– Ну если бы пуля, ты бы уже не испугался, – рассудительно изрек Герасимов.

Плотный огонь прижал их к земле. Пыль рассеялась – немцы приступили к тщательной обработке опушки из стрелкового оружия. Пехота не поднималась – умирать не хотели. В траве мелькали каски, кто-то переползал. Офицер понимал, что сил для броска недостаточно, противник понёс потери: трое лежали неподвижно; четвертый стонал на всю округу, срывался в бред, умолял привести к смертному одру его любезную Клару.

Пулемёт на бронетранспортёре получил повреждения, несовместимые с дальнейшей работой. Машины сначало стояли неподвижно, а потом вдруг пришли в движение, стали разворачиваться, двинулись в направлении лесной дороги, которая втягивалась в осинник, в ста метрах на запад.

Жар ударил в голову – обойдут по лесу, запрут в капкан – неприятности продолжали назревать.

По одному поднимались немецкие пехотинцы, совершали перебежки. Далеко справа катилось облако пыли – возвращался грузовик с солдатами ваффен СС. Машина сменила направление – ушла с дороги и теперь двигалась наперерез, быстро сокращая расстояние.

Разведчики продолжали вести огонь, но явно приуныли – из союзников у группы полковой разведки остался только осинник, иссечённый лесными дорогами. Но что-то подсказывало, что это не та чаща, где можно спрятаться.

– Отступаем в лес! – прокричал Шубин. – Но не все сразу. Продолжаем стрелять!

Бойцы поодиночке сорвались с места, и стали пропадать в лесу. Рывок был впечатляющий – подлесок таранили массой, за кустами растительность расступилась, среди унылых осин белели березки, уплотнился папоротник, по нему бежали как по болоту.

– Бежим как крысы, товарищ лейтенант! – бормотал Савенко. – Только и делаем, что убегаем.

– Предлагаешь перейти в наступление? – окрысился Шлыков. – Ты уж беги Коляша, пока бежится.

За спиной, немного правее, работала техника – гусеничные БТРы-251 уверено осваивали бездорожье. Вопрос: кто кого обгонит носил временный характер. Мощность двигателя – сто лошадиных сил, а у человека одна, да и то человеческая. Идея, сверкнувшая в мозгу, была как вопль отчаяния.

– Пётр Анисимович, гранаты есть?

– Так точно, товарищ лейтенант! – красноармеец берёг дыхание, грудь упругой вздымалась. – Две РГД, одна лимонка, а ещё одна противотанковая, немецкая.

– Молодец Пётр Анисимович! Герасимов, введи группу прямо, никуда не сворачивай. Действуй по обстановке. А мы со Шлыковым прогуляемся к дороге…

– Есть, товарищ лейтенант! – Герасимов встрепенулся: – Эй братцы!.. А ну шире шаг!.. Чего плетётесь как контуженые?

– Так мы есть контуженные, – простонал Мостовой, ломая в ужесточении сухие ветки. Не командуй Серёга, быстрее всё равно не сможем.

Двое ушли в сторону, перебрались через овраг, бросились в гущу шиповника перед дорогой. Проезжая часть находилась совсем рядом, но лес на этом участке просто неодолимой стеной, деревьев практически не было, только неприлично разросшийся кустарник. Глеб пробивался, закрывая голову рукой – острые ветки рвали ткань комбинезона. Параллельным курсом мял кустарник Шлыков – режим тишины уже не требовался.

БТРы подходили, гремели как адская наковальня.

– Товарищ лейтенант, оставайтесь здесь, – Шлыков вылетел из кустов как пробка из бутылки, стал судорожно шарить в подсумке и пополз к дороге. – Брошу гранату под колёса – меня не заметят, не беспокойтесь. А вы стреляете по кустам на крики. Не лезьте на дорогу.

– Давай Пётр Анисимович – выдохнул Глеб. – Да прояви осторожность – сам не подорвись. Нет у нас времени тебя вытаскивать.

– А что, я похож на самоубийцу? – Шлыков оскалился в улыбке. – Ещё чего не хватало, пусть немцы дохнут, а у меня ещё планы на жизнь имеются.

Его маленький рост играл на руку – Шлыков вкручивался в заросли как буравчик. Шубин вырыл каблуком ямку, утвердил в ней колено, чтобы иметь опору, приготовился к стрельбе. С боеприпасами становилось тревожно – в автомате осталась половина магазина, да в подсумке последний, запасной.

Рёв закладывал уши – бронетранспортёры шли вплотную друг другу, дорога узкая, пространство для манёвра отсутствовало. Скорость была невысокой – не больше чем у бодрого пешехода, но у разведчиков в зарослях и такой не было.

Спокойствие охватило лейтенанта, словно лежал он на пляже, где то под Анапой, смотрел на закат.

Немецкая техника практически поравнялась, гремела как Мартеновский цех. За кустами не видно ничего – он зримо представил как Шлыков выползает на дорогу, закатывает гранату под колеса, как мячик в лунку.

Прогремел мощный взрыв, что-то затрещало, истошно заголосили люди, позволившие заманить себя в ловушку. Бронетранспортёр встал, окутанный дымом, зловонная гарь рванула через кустарник – запершило в носу. Что-то лязгало, душераздирающе скрипело – подбитый БТР завертелся как раздавленная муха. Оглушённые солдаты сползали с брони.

Шубин не решился открыть огонь – боялся попасть в Шлыкова – где он? Голова закружилась от успехов или погиб от своей же руки? Впрочем долго волноваться не пришлось: затряслась лещина и на крохотную полянку выкатился чумазый леший с ослепительной улыбкой.

– Чего ждём, товарищ лейтенант? Я уже здесь.

Они одновременно открыли огонь, а когда засвистели ответные пули – повалились на землю, продолжая огрызаться экономными очередями.

На дороге царила суматоха: подбитый БТР потерял ходовые способности; немцы трещали как сороки, били наобум. Уцелевший бронетранспортёр предпринял попытку объехать своего пострадавшего сородича, но раздавил кустарник и провалился в яму. В десантном отсеке кто-то закричал как оглашенный, захлёбывался двигатель, колёса вращались в холостую, выбрасывали грязь.

Живой силе неприятеля приходилось прятаться за броней. Судя по крикам, механику водителю удалось вывести машину задним ходом. Каркал офицер, приказывал цеплять трос к пострадавшей машине, вытаскивать её из этого чертова леса – слышать такое было сущим наслаждением.

Перестрелка превращалась бестолковое занятие. Разведчики попятились – похоже они сделали всё, что могли: дорога заблокирована, по крайней мере эта. Лезть в чащу пешим порядком немцы не решались. Шальные пули срезали кору с деревьев.

Двигатель второго БТРа работал на износ, машина сдавала назад, выволакивая пострадавший бронетранспортер. Тащить до опушки, разумеется, они его не будут – всего лишь до того участка, где подбитую машину можно объехать, а такой участок может оказаться совсем близко.

Разведчики поднялись, бросились за деревья. Как-то смутно вырисовывалось верное направление, пробежали метров семьдесят по направлению к дороге, встали чтобы отдышаться. Гуща леса глушила звуки, казалось они ушли далеко, но что-то было не так. Вибрировал воздух, шел прерывистый фон – поди пойми откуда.

– Молодец, Пётр Анисимович! – похвалил Глеб. – Сделал в лучшем виде, придраться не к чему.

– А вы обращаетесь, товарищ лейтенант. Ещё не то сделаем. Главное в руках себя держать и чтобы голова от злости не лопнула.

Тень метнулась из-за дерева, оба резко повернулись и, ей богу, чуть не исполосовали пулями растерявшегося Друбича, тот застыл, поднял зачем-то руки, смертельно побледнел.

– Сдаешься? – крикнул Шлыков.

– Ага, сдаюсь! – Друбич облегчённо выдохнул. – Вот чёрт!.. Даже и не мечтал, что свои пристрелят.

– Ты сдурел?.. взорвался Шубин. – Чего подкрадываешься, как фашист?

– Сами вы фашисты… – обиженно огрызнулся боец. – Я вас пошёл искать – Герасимов отправил. Вы же старшим его назначили, так он теперь командует налево и направо.

– Считай, что нашёл, – усмехнулся Глеб. – Ну и где они? Тоже заблудились?

– Эй, мужики, я их нашёл! – крикнул Друбич.

Возбуждённые разведчики повалили из кустов, воинству явно требовалась радикальная смена образа – помыться, переодеться, замазать зелёнкой ссадины и царапины. Но вся компания улыбалась – пусть небольшая но победа и какая же радость охватывает людей, когда обходишься без потерь.

– Товарищ лейтенант, рядом враг! – отчитался Герасимов. – Тянется в южном направлении, слегка поворачивает на запад. Нам туда и надо… Часть пути пройдём спокойно. Далеко ещё до наших, а то мы совсем перестали соображать?

– Понятия не имею. Мы несколько раз теряли направление, смещались на восток. Линия фронта мало того, что дырявая, так ещё и петляет как попало. На той стороне уже не наша дивизия.

– Вёрст шесть, я так думаю, – осторожно высказался Шлыков. – Но это смотря какую дорогу изберём – может и больше.

– Рассчитываем на худшее. Рацию не потеряли – молодцы. Показывайте, где ваш овраг?

Он действительно был рядом, словно гигантским черпаком прорыли землю, углубившись метра на четыре. Глиняные откосы возвышались почти вертикально, дерн висел как козырек, мочала травы свешивались над головой. На дне произрастало что-то непонятное, в ворохе перекрученной зелени, из которой, словно руки мертвецов, торчали сухие стебли с ветками.

Овраг углублялся в лес, время его расширяло, падали деревья, вросшие корнями в края склонов; кустарник сползал вместе с осыпями, хватался корнями за новые участки земли, а если это не удавалось – чах, чернел и отмирал.

Восемь человек съехали вниз, обломив за собой внушительный пласт обрыва, замелькали сухие заросли, заросшие крапивой участки. Метров триста удалось пройти свободным, потом опять начались неприятности. Шубин что-то учуял, приказал остановиться. Бойцы замерли, затаили дыхание. Они были в этом овраге не одни – перекликались люди, бежавшие следом. Откуда они взялись? Вряд ли их преследовали сознательно. Откуда противник узнать, кто в этом овраге? Очевидно напоролись на разлом, спустились, чтобы опередить неприятеля, расставить ловушку, когда русские диверсанты выйдут из леса.

Крики приближались, разведчики с интересом смотрели на командира – ничто не мешало устроить засаду и перебить преследователей, но сколько их? Будет шум, а тишина – как ни крути лучший друг разведчиков.

– Товарищ лейтенант, вы только скажите – отправим немцев к праотцам! Их там не больше отделения.

– Всем наверх!.. – скомандовал Шубин. – Не настрелялись ещё? Скоро стрелять будет нечем… Зубами будем грызть фашистские глотки?

Вопрос с боеприпасами вставал остро.

Разведчики полезли на глиняную террасу, двое подтянулись на руках, стали помогать товарищам. Через двадцать секунд вся группа лежала на краю обрыва, ждала подхода неприятеля.

Дождались!

Немцы бежали тяжело дыша, они прекратили разговаривать – берегли дыхание. Шубин мысленно похвалил свое благоразумие – в стычке с этим подразделением они бы крепко увязли и понесли потери.

Фашистов было человек пятнадцать – публика серьёзная – маскировочные комбинезоны; шлемы, затянуты сеткой; вооружены до зубов – автоматами МР и пулемётами МГ-34; подсумки пухли от обилия боеприпасов; за спинами подпрыгивали кожаные ранцы. Солдаты были молодые, злые, хорошо накаченные и явно относящиеся к элите вермахта. Но один недостаток у них все же имелся – не любили смотреть по сторонам.

Немцы пробежали мимо, потерялись за изгибом оврага. Разведчики мрачно проводили их глазами, а Мостовой еще и помахал рукой вслед.

Откуда они взялись в этой местности – лучше не задумываться. Огорчений в жизни и так хватало.

– Теперь не жалеете, что уклонились от боя? – усмехнулся Глеб. – Забыли одно из правил разведки – никогда не вступать в столкновения с превосходящими силами противника, если можно его избежать. Теперь выбора нет – смещаемся дальше, на восток, чтобы не погореть на опушке.

Группа разбрелась по лесу. Шубин начал их скликать, ругался – где все! Народ подтянулся – Глинский со смущенным видом, застёгивал штаны; Мостовой стыдливо утирался рукавом – весь рот был измазан малиной; от Шлыкова несло куревом – ухитрился высмолить самокрутку.

– Я с вас изумляюсь, товарищи разведчики! – вздохнул Шубин. – А если бы пивная на дороге была? Зашли бы и посидели? С немцами бы поспорили о перспективах победы? Жаль разжаловать вас некуда и расстреливать неловко – заслуги как никак… Так, построиться, заправиться, подтянуть портки и пересчитать боеприпасы. Минута пошла!

Он хмуро осмотрел свое войско – народ смертельно устал. Выполнить поставленную задачу оказалось проще, чем добраться до своих – чем дальше они уходили, тем глубже погружались в настоящую клоаку, что и подтвердил отдалённый гул.

Бойцы навострили уши, как-то сухо столов горле. Гул шёл с востока, мерно нарастал, по-видимому вблизи была ещё одна дорога.

– Это грузовик, товарищ лейтенант, – сдавленным голосом сообщил Шлыков.

– Трёхтонный Опель… – добавил Коля Савенко. Можете не сомневаться, я конечно в институтах не обучался, но слух музыкальный имею с детства.

– Музыкальный?.. – не понял Герасимов. – Это что, контрабас едет?

– Дурак ты, – поморщился Савенко. – Говорю же, трёхтонный Опель.

– Ладно, отставить пререкание! – оборвал Шубин. – Вот как бы к нам полуторка ехала… Давайте оба, выясните, что там!

Разведчики умчались, остальные присели на корточки, стали ждать. Шубин раздраженно уставился на циферблат наручных часов. Самое разумное, что можно было сделать – не пороть горячку, отыскать сравнительно безопасное место, зарыться в землю и сидеть – сутки-двое. Полностью прочесать лесной массив немцы не смогут – только отдельные куски. Задание выполнено, больше ничего не требуется. Но как потом оправдываться перед командованием, давшем недвусмысленное указание – немедленно выходить в расположение. Не всё в этом мире подчинялось логике, даже в мирное время.

Машина продолжала гудеть, звук мотора нарастал, потом отдалялся, потом опять делался отчетливым.

Вернулись запыхавшиеся красноармейцы.

– Савенко прав, товарищ лейтенант, – выдохнул Герасимов. – Это грузовой Опель. Я вам больше скажу, это тот самый Опель с эсэсовцами, которые мы уже видели – вернулись, гады! Решили боковой дорогой проехать и южную опушку перекрыть. Значит приказ получили посодействовать вермахту. У них антенна на кабине – радиостанция имеется. В кузове примерно двенадцать рыл, ещё водитель и офицер в кабине – звание гауптштурмфюрер – капитан по нашему. Едут медленно. А ещё дорога безбожно петляет. Мы их видели, когда они поворот проходили, вот как вас сейчас видим. Дорога колдобистая, скорость низкая. Товарищ лейтенант, у них пулемёты, все гранатами обвешены. Вам, конечно, решать, надо что-то делать – если перекроют дорогу вообще из леса не выйдем. Они через пару минут мимо проедут.

Герасимов был прав, он словно читал мысли своего командира – если не противодействовать, зараза расползается по всей округе, а уходить ещё дальше на восток Шубин не хотел – так можно и до Вязьмы дойти.

Эта дорога была шире предыдущей, но ухабам нет числа – быстрее пешком пройдёшь, чем проедешь. Обочину подбирали искривлённые сосны с толстыми стволами. Глеб прижался к узловатому стволу, стал ждать. Из дупла соседнего дерева выбралась белка с пушистым хвостом – такое ощущение, что она только что проснулась от шума, забегали бусинки глаз – испуганное животное проделало впечатляющий прыжок на одну ветку, перемахнуло на соседнюю и растворилось в рощи хвои.

«Нам бы так!», – позавидовал Шубин.

Двигатель работал уже в непосредственной близости. Прав Савенко – каждая машина издает свойственный только ей шум – тренированное ухо всегда определит марку техники.

Машину тряхнуло, выругался офицер в кабине, что-то виновата забубнил шофёр – он не привык к таким дорогам, это просто дико для немецкого менталитета, лучше бы вообще никаких дорог не было, чем такие. Почему Россия? Не Франция, не Бельгия и Голландия, даже не Польша, чёрт возьми? Почему на этой проклятой земле сплошные загадки?

Прямо по курсу обозначился ещё один ухаб – объехать его было невозможно. Водитель максимально снизил скорость, показался внушительный капот со значком Опеля, большая и плоская решётка радиатора, благодаря которой машина имела приплюснутый кабаний нос, тщательно вытертое лобовое стекло, широкие дугообразные крылья, защищающие колеса.

Водитель небрежно высунул голый локоть – рукав кителя был засучен. Офицер откинул голову на подголовник смачно выпускал в открытое окно колечки табачного дыма. Солдаты в кузове занимались своими делами – курили, коротали время в непринуждённой беседе. Снисходительно посмеивался пречистый унтер-штурмфюрер, что-то втолковывая своим подчинённым. Это было то самое подразделение СС – на касках спаренные молнии, такие же поблёскивали у каждого солдата в правой петлице.

Передние колёса плавно погрузились в рытвину.

Глеб напрягся – самое время, почему спим? Но нет, товарищи правильно оценили ситуацию. Машина фактически встала – теперь не промахнёшься. Сзади к грузовику подбежали Глинский, Брянцев – бросили в кузов по гранате – обычные противопехотные – мощнее и не надо, и кинулись обратно.

Раздались отчаянные крики – не было времени выбрасывать подарки. Два взрыва слились в один, несколько тел выбросило из кузова взрывной волной, остальные полегли на месте. Машина встала так и не выбравшись из ухаба.

Заработали ППШ.

Унтер-штурмфюрер, выживший при взрыве, сделал попытку спрыгнуть на землю – попытка не удалась – мёртвое тело немца сползло с борта и распростёрлась под колёсами. Распахнулись двери кабины, водитель прыгнул на подножку, картинно схватился за простреленную грудь и повалился вниз головой. Мелькнула бледное лицо гауптштурмфюрера – он так и не докурил свою сигарету, словно проглотил ее и подавился, впрочем, хватило ума пригнутся, покинуть кабину. Пули вдребезги разнесли боковые стекла. Офицер пропал из вида, потом опять появился – уже в канаве обочины, стреляя из парабеллума, но лицо у него было такое, словно он уже умер.

Разведчики припозднились, пули крошили кустарник, офицера на линии огня уже не было, мелькнула только его задница – он убегал прыжками, как кенгуру.

Непорядок! – Глеб оттолкнулся от дерева, добежал до капота, стал стрелять. Немец петлял как заяц, увёртывался от пуль. Глеб с плюнул с досады, перепрыгнул через канаву, упер приклад в плечо. Офицер убегал, подбрасывая ноги, стрелял почти не оглядываясь – кончились патроны в обойме, он выбросил парабеллум. До спуска в низину осталось всего несколько метров, когда пули отыскали цель – подкосились ноги, эсэсовец рухнул в траву.

Ладно, хоть так!

Времени не было, но так хотелось убедиться, что этот негодяй умер и на земле стало чуть меньше заразы!

Шубин забросил автомат за плечо, двинулся дальше.

Гауптштурмфюрер подпрыгнул как кузнечик, головой протаранил кустарник – вот же гад, обманул! – Глеб перемахнул поляну, пробился сквозь зелень, не чувствуя как острые ветки хлещут по лицу. Офицер спасался бегством, хитрость ему не помогла – следующая очередь пропахала землю под ногами, он снова упал, а когда поднялся – советский лейтенант был уже рядом с поднятым автоматом.

Гауптштурмфюрер с трудом разогнул спину, он был белый как мел, подрагивал гладко выбритый подбородок, это был идеальный образец для нацистского плаката о превосходстве расы – высок, физически безупречен представителен, даже привлекателен для неразборчивых женщин. Впрочем, в данную минуту с него бы никто не стал рисовать плакат.

Офицер трясся в глазах, метался ужас – самообладание его оставило.

– Нет-нет!.. Подождите!.. Что вы собираетесь делать? – забормотал он. – Хорошо, я согласен сдаться в плен, если мне будут обеспечены подобающие условия. Почему вы молчите?.. Не стреляйте! – взвизгнул эсэсовец.

Глеб колебался – перед ним стоял безоружный человек, а стрелять по безоружным он не мог – пусть бесчеловечная фашистская сволочь, а всё равно претило. Расслабился палец на спусковом крючке, стал поглаживать спусковую раму. Шубин скрипнул зубами, фашистский офицер поедал его глазами, тоже расслабился, видно понял, что терзает советского командира – лично ему подобные терзания были несвойственны, хотя он услышал о них.

Немец справился с испугом, распрямились плечи, робкая усмешка коснулась губ.

– Вы наверное меня не понимаете? – сообщил он, откашлявшись. – Конечно, ведь в варварских странах не изучают язык Великой немецкой нации, но вы поступаете правильно. Будет ещё лучше, если вы позволите мне уйти и совсем уж замечательно, если прикажете своим людям сложить оружие. Ведь сопротивление всё равно бессмысленно и тогда я мог бы ходатайствовать перед штурмбанфюрером Лейдманом… Какого чёрта?..

Шубин сплюнул и нажал на спусковой крючок. О какой морали он тут вдруг задумался?

Офицер подавился пулей и упал, раскинув руки, нижнюю часть лица словно вывернули наизнанку, в глазах осталось насмешка – откуда он мог знать, что произойдет через секунду.

– Где вы гуляете, товарищ лейтенант? – спросил Герасимов, когда Глеб вернулся к своим.

– Грибы собирал, да нашёл там один, – ухмыльнулся Глеб. – Вот с такой шляпкой… Чего улыбаемся, товарищи красноармейцы? Нас мало, но мы в тельняшках. Раздухарились вы что-то братцы!.. Смотрите. Холодный душ может случиться в любой момент.

Лес помалкивал, затаясь – пока никого. Случившаяся стрельба не значила, что немцы должны срываться с места и лететь сюда как мухи на мед, но уходить надо было без задержки. Разведчики решили перевооружится – автоматы ППШ забросили за спины, повесили на грудь МР-40, набили подсумки запасными магазинами, гранатами с удлинёнными рукоятками. В близи машины валялись несколько тел, в кузове обнаружилось ещё восемь мертвецов – один из них на свою беду подал признаки жизни, застонал, забегали мутные глаза – воскрешение не состоялась – Шлыков всадил в него нож, потом брезгливо, оттопырив губу, вытер лезвие о мундир мышиного цвета.

Получили, суки! Ага, это вам не евреев гонять…

Двигатель Опеля продолжал работать, это было невероятно. Шубин обошел машину, глянул в кузов – борта держались, но их изрядно потрепало. В задней части кабины зияли вмятины, мощность гранат была небольшой, от того техническая часть почти не пострадала, боковые стекла в кабине были выбиты, но они не особо нужны в летнее время.

Глеб задумался: «Ещё одна безумная идея – сколько их уже было!».

– Едем, товарищ лейтенант? – спросил Герасимов, имевший вредную привычку читать мысли командира. – А что, больно надо пятки стаптывать?

Расстояние до своих фактически не менялось, словно на месте стояли. Может на машине сократится? Почему бы нет?

Глеб лихорадочно раздумывал: «Всем не нужно переодеваться, достаточно водителю, офицеру, сидящему рядом – офицерский китель почти чистый, добраться до леса, за которым линия фронта».

– Убитых выбросить из кузова, борта закрыть, если нужно подпереть, чтобы они не развалились по ходу движения. Будете лежать не высовываться. Герасимов, раздевайся – будешь водителем. Вы двое, пулей туда… – Шубин указал. – В лес и чтобы через три минуты обмундирование гауптштурмфюрера было здесь! Да снимайте по-людски, в крови не измажьте.

Глеб спустился в канаву, поднял немецкую фуражку, отряхнул о колено – головной убор в ходе боя не пострадал.

– Да уж… – озадаченно почесал затылок Мостовой.

– За работу!.. – скомандовал Глеб. – Если ещё хоть одну шутку не по адресу услышу – накажу! Быстрее мужики!

Безумие дают только машина покоряло лесную дорогу, тонула в ухабах. Эсэсовский китель давил – в нём было трудно дышать, какие-то злостные миазмы проникали в организм. Жали сапоги германского производства, такое ощущение, что они только со склада – ещё не разношены. Кровь всё же пропитала китель в районе левого нагрудного кармана, приходилось прикрывать это место, чтобы не бросалось в глаза. Офицерскую фуражку он надвинул на лоб, словно прятался от порядочных людей.

Герасимов нервно вертел баранку, чуть не упираясь носом в лобовое стекло. Мундир гренадера выбрали какой почище, шёл ему как корове седло, полевая кепи, насаженная на макушку, смотрелась смешно. Собственное обмундирование упаковали в вещмешки, Шубин назначил красноармейца Савенко ответственным за хранение.

Напряжение не спадало, двигатель от взрывов не пострадал, но с ходовой частью был явно непорядок – рессоры скрипели; подозрительно прогибалась ось. Машину то и дело – вело в сторону автомат МР-40, готовый к бою, покоился на коленях.

Лесная дорога петляла, будто пьяная – деревья отступали, оставляя на видимом пространстве чахлый подлесок, потом опять собирались у обочин, сжимали узкую проезжую часть. Показалась пересечение дорог. Герасимов занервничал, а Шубин просто не знал куда ехать. Курс юго-запад и не один из просёлков не соответствовал нужному направлению. Поехали прямо, эта дорога, по крайней мере, выглядела сносной.

Герасимов до боли стиснул баранку, починили суставы. Впереди, на ромашковой поляне был пост – пару мотоциклов, несколько солдат.

Патруль насторожился, услышав шум.

– Товарищ лейтенант, что делать будем? Это фрицы.

– Проезжая мимо, не дергай машину. Мы тоже фрицы – забыл? Если остановят, полезут в кузов – стреляем на поражение и рвем к чёртовой матери!

Мотоциклисты реагировали, в принципе, как положено – они не стали останавливать машину – в кабинете эсэсовцы – кому охота с ними связываться? А на то, что кузов пуст – могло быть миллион причин.

Опель неторопливо переполз колдобины, мимо проплыли мрачные лица германских мотоциклистов – они смотрели исподлобья, отворачивались – СС служащих вермахта не любили, побаивались и предпочитали не связываться со всемогущим чёрным орденом.

Глеб, скроил исполненную достоинствами мину, повернул голову и учтиво кивнул солдатам, те вытянулись по швам, но только машина проехала – снова приняли расслабленные позы.

– Проносит, товарищ лейтенант. Ей боженьки, проносит, – прошептал Герасимов, сдувая с носа каплю пота. – За своих приняли, представляете! Слушайте, товарищ лейтенант. Выходит, они весь лес оцепили, неужели по нашу душу? Наверное вы были правы, когда решили воспользоваться машиной. Пешком мы бы точно попали в капкан.

Шубин не был уверен в путешествие на машине – имелись свои нюансы.

Мотоциклетный пост отдалялся, солдаты разбрелись по поляне.

– Товарищ лейтенант, что это было? – забубнил за спиной Шлыков. – Тут в бортах дырки, но толком не разглядишь…

– Не вставайте… Немцев проехали, пока ничего страшного. Знаете как себя вести в случае опасности?

– Знаем, товарищ лейтенант. Лежим, в небо смотрим – оно сегодня такое ясное… Автоматы в зубах, гранаты наготове.

Массив разрывался, дорога спускалась в покатую балку, а там новое испытание – у дальней опушки стояли два грузовика, рядом выстроилась отделение солдат, внимая унтер-офицеру, который прохаживался вдоль строя и каркал как ворона.

Немцы повернули головы, провожая глазами пустой грузовик. Глеб небрежно выставил за окно руку стреляющей сигареты – кокарду с черепком эти люди просто обязаны разглядеть. Разглядели! Отвернулись, унтер продолжал инструктировать подчинённых.

Слева тоже замелькали мышиные мундиры – похоже лес, куда втягивались разведчики, немцы собирались основательно прочёсывать.

– Товарищ лейтенант, вопрос разрешите, – нарушил молчание Герасимов. – Мы поубивали эсэсовских вояк и захватили их машину, шум стоял на всю ивановскую, возможно поблизости других солдат не было и это нам сошло с рук – успели отъехать. Но кто-то же всё равно слышал и на убитых наверняка уже наткнулись или скоро наткнуться. Ведь поймут же, что это мы угнали машину, выяснят куда мы едем…

– Ты нарочно всем нервы мотаешь? – разозлился Глеб. – Хочешь, чтобы я успокоил тебя? Ну наткнулись и что с того – в округе орудует в основном вермахт, а мы СС – это разные ведомства. Сообщат по инстанции своему унтеру, тот командиру роты и так далее, свяжутся по рации с СС, а это, знаешь ли, не так просто – у них разные командования. Долго будут выяснять, что за подразделение и была ли у них машина. Личность гауптштурмфюрера сразу не определят, потому что у меня его одежда и документы. Так что успокойся, есть у нас время, хотя и немного.

Снова поехали в лес, дорога по прежнему петляла, пучки чертополоха пробивались сквозь глинистые проплешины. Двигатель начал барахлить, кашлял, чихал – машина двигалась рывками, потом заглохла. Ругаясь сквозь зубы, Герасимов терзал стартёр – двигатель неохотно завёлся, затарахтел – машина дёрнулась, медленно поехала.

– Серёга, ты едешь так, словно тебя только что пристрелили! – отметил в затылок Шлыков.

Благодаря пробоинам в бортах, преграда между кузовом и кабиной, как таковая, отсутствовала.

– Да у нас бензин кончился, – обнаружил Герасимов. – Ну и дела, товарищ лейтенант… Что делать прикажете?

– В кузове под лавкой валялась полная канистра, надо было сразу залить. Пётр Анисимович, ты здесь?

– Ага, тут я, товарищ лейтенант.

– Канистру там не выкинули?

– Здесь она, товарищи лейтенант. Удивительно как не загорелась, хотя она ведь в ящике – тяжёлая, товарищ лейтенант. Там точно бензин хлюпает.

– Останавливаемся? – спросил Герасимов.

– С дороги уйди, – Глеб распахнул дверцу. Дорога в обе стороны была свободна, немцы в этот лес пока не заходили, но скоро войдут. – Видишь, слева просвет между кустами – давай туда, незачем на дороге маячить.

– Точно!.. – обрадовался Герасимов, выворачивая баранку. – Заодно под капот загляну, такое чувство, что приводной ремень провис.

Ветки кустарника хлестали по кабине, машину нещадно бросало из стороны в сторону. За дикими зарослями открылась поляна – пышная лещина окружала открытый участок, сомкнулись ветки за бортом. Герасимов развернул неповоротливую махину, заглушил мотор и в изнеможении опустил руки. Пот стекал со лба, пропитывал немецкая сукно.

– Давай, Серёга, работаем! – заторопил Глеб. – Эй, в кузове!.. Канистру сюда, да нежнее и не вздумайте бросать.

Красноармейцы зашевелились – Брянцев с Мостовым передали канистру – она действительно оказалась тяжеленая. Ценная горючее поволокли к бензобаку.

– Э-ээ, куда? – спохватился Глеб, обнаружив, что Глинский собрался спрыгнуть. – Кто давал команду выходить? Всем лежать и чтобы ни одна макушка не светилась! Забыли, что мы в тылу врага?

– Так все кости уже растрясли, товарищ лейтенант, – заканючил Друбич. – Мы ж не дрова, а живые люди.

– Выполнять приказ! – отрезал Глеб. – Если хочешь и дальше оставаться живым. Все меня поняли? Через три минуты уезжаем…

– Ну это вы загнули, товарищ лейтенант, – хмыкнул Герасимов, открывая канистру. – Нужно в двигатель заглянуть. Не знаю сколько провожусь. Поможете залить?

Послышался незнакомый шум – все опять застыли, исчезли обиженные физиономии. Герасимов молитвенно закатил глаза.

Судя по шуму по дороге ехал бронетранспортёр, мерно гудел двигатель, перекликались солдаты в открытом десантном отсеке.

– Опять начинается, мать их рас так! – прогнулся Герасимов.

Шубин прижал палец к губам.

БТР без остановки проследовал мимо. Гарью заволокло значительный участок леса и снова навалилась тишина.

Бензин залили за пару минут, пустую канистру швырнули в кустарник.

– Айн момент! – сказал Герасимов и побежал проверять двигатель: со скрипом откинулась крышка капота, он забрался внутрь с головой и через минуту сообщил: – Так я и знал, товарищ лейтенант. Ремень провис, но ничего – сейчас подтянем. Пару минут…

Он вернулся в кабину, забрался под водительское сиденье, погремел инструментами в ящике, выбрал нужный, снова полез под капот.

Кузов помалкивал – уснули там? Шубин вышел на середину поляны, потянул носом – что-то было не так, донимало какое-то безотчётное беспокойство, от которого вся кожа чесалась и зудела. Чертова акустика в этом странном лесу! – вроде ветки хрустели под ногами, но как-то не явственно.

Немецкую речь услышали в последний момент, когда уже поздно было спасаться бегством.

Отогнулись ветки и на поляну переговариваюсь вышли трое пехотинцев в сером суконном обмундировании, при полной амуниции и вооружении.

Немая сцена была выразительной.

Солдаты оторопели, открыли рты, хорошо, что не стали хвататься за оружие в этом лесу они были не одни. После бронетранспортёра пошла пехота, цепь растянулась по массиву, голоса звучали слева, справа, трещали ветки под ногами, но остальные шли в стороне. На поляне оказались только эти трое.

– В чем дело? – нахмурился Глеб. – Гауптштурмфюрер СС Карл Шлезингер. Сломалась машина… Час назад мы нарвались на русских и транспортное средство получило повреждения, – напрасно он был таким многословным – немецкий язык Шубин знал, но акцент выдавал его с головой хотя кому какое дело.

Облава слева и справа уже прошла, остались эти трое. Немцы продолжали удивляться, недоуменно переглянулись – картина, конечно, странная – посреди поляны, в стороне дороги, стоял побитый осколками грузовик, хорошо ещё, что из кузова не выглядывали заинтересованные лица. Поляну украшал помятый офицер СС, застигнутый врасплох. Маска невозмутимости, которую он усердно на себя натягивал, ничуть не убеждала, на левом кармане темнела пятно – явно не очерню прикрывать, которая чтобы не вызвать дополнительные вопросы не было смысла.

Из под капота высунулась физиономия Герасимова, он что-то невнятно пробормотал и снова погрузился в работу – можно себе представить, что чувствовал в этот момент Серёга – лишь бы глупостей не натворил.

– Обер-ефрейтор Аксель Рюмке, господин гауптштурмфюрер, – щелкнул каблуками кряжистый блондин. – Прошу прощения, мы не знали, что вы здесь. Нам сообщили, что в районе действует ваша насос, но считалось, что это восточнее. Что случилось, господин гауптштурмфюрер? Где ваши люди?

– Скоро будут! – уверил Глеб. – Мои люди осматривают прилегающую местность, должны вернуться, когда роттенфюрер Курвиц устранит техническую неисправность. В чём дело обер-ефрейтор? Почему вы считаете, что я должен перед вами отчитываться? – Шубин волновался, от этого акцент только усиливался, солдаты подходили все ближе, продолжая удивляться.

«В могилу не терпится!», – догадался Шубин.

Всевозможные варианты вертелись в голове как лошадки на карусели. Тянутся кобуре глупо – у Герасимова там под капотом ни автомата, ни пистолета.

– У вас сильный акцент, господин гауптштурмфюрер, – не уверенно заметил блондин. – Мне кажется, ни в одной из наших земель нет такого произношения.

– Вы не поверите обер-ефрейтор, но в Дании, где я родился и провёл половину жизни, и будучи сыном германского дипломатического работника, так говорят очень многие. У вас есть ещё вопросы? Мне следует начать беспокоиться и связываться со своим начальством?

– О-оо, ни в коем случае, господин гауптштурмфюрер, – блондин оробел. – У нас приказ: прочёсывать лес и проверять всех, кто вызывает подозрение. Мне очень жаль, но вы должны показать нам свои документы, а мы осмотреть машину.

– Ладно, делайте, что вам приказано, – Шубин нарочно громко засмеялся и стал неторопливо растягивать правый нагрудный карман.

Блондин сверлил глазами кровавое пятно на левой стороне кителя – он чувствовал неладное, но не мог понять, что именно, с трудом оторвал глаза, шагнул к грузовику, чтобы по колесу вскарабкаться в кузов.

Тут из-за борта вырос Шлыков и швырнул нож – лезвие сделало один оборот и вонзилось чётко в цель, бросок был настолько силён, что нож вошёл в немца по самую рукоятку – блондин отбросило, словно взрывной волной, он начал извиваться, сдавленно завыл.

Одновременно из кузова выпрыгнул Глинский и швырнул автомат в другого гренадера, который уже вскинул свой карабин. Сработал фактор неожиданности – автомат ударил по руке, солдат вскричал от боли, выронил оружие, в следующую секунду Глинский налетел на него, сбил с ног, оседлал и схватил за горло.

Третий солдат не на шутку перепугался и потерял драгоценные секунды – он был упитанный, носил очки и все же вышел из ступора, встречал от страха и пустился наутек. Глеб побежал наперерез – он в эту секунду оказался к немцу ближе других. Слетела фуражка солдат обернулся – он уже чувствовал, что приближается конец, помертвело перекошенное лицо, очки повисли на одном ухе, он уже сообразил, что далеко не убежит, резко обернулся, вскинул карабин. Шубин подлетел, ударил по стволу и все таки толстяк успел нажать на спусковой крючок, вот же досада – прогремел одиночный выстрел, пуля ушла в небо, стальной кулак сокрушил челюсть, слетели очки, следом полетел на землю их хозяин. Шубин в бешенстве схватил упавший карабин, стал бить немца прикладом по черепу, пока там что-то не хрустнуло и сквозь раскроенную кость не хлынула кровь. Отпрыгнул, бегло смотрелся: «Немец молодец – нельзя о покойниках плохо, а ты, лейтенант, растяпа – не предотвратил выстрел».

Далеко за кустами тревожно загалдели немцы, разведчики ошеломленно хлопали глазами. Только Глинский успел соскочить на землю, Герасимов закрыл капот и вопросительно уставился на командира – добро пожаловать на борт!

Эх, не успевали они прокатиться с ветерком – немцы приближались.

То, что дальше сделал Глеб заставило разведчиков оторопеть – он передернул затвор немецкого карабина, выстрелил в воздух потом ещё раз, зашипел обращаясь к товарищам:

– Стреляйте в воздух, быстро в воздух, каждые несколько очередей и лезьте обратно в кузов. Будьте готовы ко всему. Давайте, не спрашивайте ни о чем. Герасимов, падай – ты убит!

Суматошная пальба порвала воздух – она продолжалась несколько секунд и вдруг прекратилась. Разведчики легли в кузов, приготовили гранаты. Герасимов свернулся под капотом, предусмотрительно сунув под себя автомат.

Немцы высыпали на поляну секунд через пятнадцать – их было много, они бежали с карабинами наперевес. Офицеров, слава богу, не оказалось, только мелких командный состав.

Взору вояк предстала занятная картина: грузовик с распахнутыми дверцами, под капотом тело, на поляне ещё несколько трупов в серых мундирах, нож из груди блондина предусмотрительно вынули. Попытался приподняться гауптштурмфюрер СС в порванном мундире, лицо его было искажено, слева на груди темнело пятно – офицер задыхался, судорожно вздрагивал.

– Они ушли туда, – голос его срывался, дрожащая рука указывала на восток. – Это русские диверсанты, их человек семь или восемь, одеты в защитные комбинезоны – они напали внезапно, ударили нам в спину. Догоните их!.. Все за ними!.. Это те диверсанты, которых мы ищем. Скорее!.. Мы можем их упустить.

– Все за мной!.. – крикнул унтер. – Рассыпаться цепью!.. Догнать!.. Вагнер, передайте по рации, чтобы перекрыли дорогу. Штанге, помогите раненому офицеру. – Ей богу, последнее было лишним – раненый офицер и сам бы справился.

Немцы вломились в кустарник. Продолжал покрикивать возбужденный унтер. Поляна опустела за несколько секунд. Шубин опустился на землю, его продолжало трясти конвульсии, подбежал не высокий солдат с заброшенной за спину санитарной сумкой, сел на колени, пристроил рядом автомат.

– Не шевелитесь, господин гауптштурмфюрер, сейчас я расстегну вам китель – нужно посмотреть рану, – он склонился достаточно низко, вытянул шею…

В неё лейтенант и ударил суставами сжатых фаланг резко, на выдохе со всеми вытекающими последствиями. Немец выпучил глаза, перекрылся доступ кислорода в легкие. Шубин оттолкнуло – некогда разбираться, схватил автомат.

Вокруг было уже тихо, крики убежавших фашистов замерли вдалеке. Приподнялся Герасимов, обвел глазами поляну – в целом одобрительно. Зашевелились остальные, стали робко выглядывать из кузова.

– Товарищ лейтенант, если не секрет: куда вы их послали? – спросил Друбич.

– А куда обычно посылают? – хохотнул Брянцев.

– Серёга, ты отремонтировал, наконец, машину? – перебил их Глеб. – Мы можем ехать?

– Можем! – тянул боец. – Только не уверен, что далеко.

Грузовик прорывался сквозь чащу, шёл зигзагами, дорога непонятно заплеталась. Прямого выхода к линии фронта здесь не было. Неоднократно возникала мысль: «Хватит искушать судьбу, лучше уж пешком».

Но не известно, что было лучше.

Дорога вырвалась из леса, прогремели мостки через маловодную речушку, приближался хвойный массив. Герасимов прибавил скорость.

На обочине прохлаждался бронетранспортёр с распахнутым люком – из двигателя, через вентиляционные отдушины, струился дым, видимо, мотор перегрелся – солдаты ведрами таскали воду из речки. С брони сполз лейтенант в комбинезоне, лениво отправился на перерез, махая рукой.

– Что ему надо, товарищ лейтенант? – заволновался Герасимов.

– Помощи хочет – перебьётся…

– Ну да, мы к нему не нанимались. Так я не торможу?

– Не тормози…

Офицер стоял у обочины с поднятой рукой.

Глеб высунулся из окна, придерживая фуражку, начал выразительно тыкать в циферблат наручных часов, дескать некогда, спешим – дело государственной важности.

Офицер насупился, исподлобья посмотрел им вслед, потом побрел к своему заглохшему бронетранспортёру.

Показалось развилка, Герасимов повернул налево – вдруг повезет! Снова замелькали надоевшие уже пейзажи: заросшие бурьяном балки; кривые сосны на краю обрыва. Неприятельских подразделений в этой местности не было – слабое, на всё же основание для оптимизма.

Через пять минут машина выехала из леса, встала на краю низины. Дорога убегала вниз, теряясь за покатыми сопками. Среди холмов раскинулась небольшая деревня – насколько можно было судить – дорога прорезала её насквозь. Сомневались недолго – пешая ходьба по открытым участкам была чистым самоубийством.

Группа давно сбилась с дороги – Шубин не имел понятия, где они сейчас находятся, но явно не на участке, где готовилось массированное наступление.

– Вы уверены, что надо ехать через деревню? – засомневался Герасимов, плавно начиная движение. – А если там немцы?

– Не вижу никаких немцев! – отрезал Глеб. – На этой околице их точно нет. Будут докучать – попробуем развернуться, – он машинально покосился через плечо – товарищи в кузове помалкивали – инструкция они получили, хотелось надеяться, мысленно их отработали. – Если повезёт – прорвёмся за деревней, бросим машину. На транспорте у нас хоть какие-то шансы… Все, Серёга, рули с достоинством! Смотри по сторонам…

Замшелая деревня не была центром мироздания – проплывали избушки, просевшие в землю; скособоченные изгороди. Населённый пункт казался вымершим, возможно так оно и было.

Население из прифронтовых полос в лучшем случае изгоняли, в худшем уничтожали или отправляли в концлагеря. Многие калитки были распахнуты, не лаяли собаки, не кричали петухи.

Эх, не спугнуть бы удачу!

– Дьявол!.. Здесь они, товарищ лейтенант! – выдохнул Серёга. – Вот же не везуха…

От здания сельсовета в центральной части посёлка остались одни головешки, уцелели клумбы с цветами – на фоне пепелища они смотрелись жутковато. Та же участь постигла и соседние избы – их сжигали огнемётами.

У дощатой постройки с надписью «Почта» стояли грузовики с затянутыми брезентом кузовами. Показались солдаты в мышиной форме, в переулке зачехлённые орудия, пара самоходных артиллерийских установок. Справа и того хуже – два средних танка панцер-3, раскрашенные в зловещие, камуфляжные цвета. У обочины прикорнул мотоцикл – в люльке курил пулемётчик, равнодушно смотря на проезжающий грузовик.

– Оплошка вышла, товарищ лейтенант! – прошептал Герасимов. – Вот тебе бабушка и Юрьев день. Будем разворачиваться.

В зеркало было видно, как отдаляется мотоцикл, здоровяк в люльке продолжал смотреть вслед, хмурил лоб, словно пытался что-то вспомнить – стоит развернуться, пойти обратно и он сразу вспомнит.

– Никуда не сворачивай, Серёга, будем прорываться, глядишь обойдётся.

За деревней тянулась серая скальная гряда – добраться бы до нее… Герасимов поднажал. Мелькали дома за зеленью ягодных кустарников, небольшое сельскохозяйственное предприятие, обнесённое забором. Снова танки, бронетранспортёры – немцы прятали технику подальше от чужих глаз. Для чего она тут накапливалась? Уже видна была околица, вытянутое амбарное строение, дальше дорога убегала в скалы. За небольшим каменным массивом темнел лес.

На выезде из деревни, за амбаром показался пост. Герасимов заскрипел зубами – это было именно то, чего они боялись. Впрочем поздно бояться – делать что-то надо. Ладно хоть шлагбаум не поставили.

У крайней избы стоял трёхтонный грузовик. Во дворе, за оградой из штакетника, сновали чужие мундиры. У обочины бронированный «Кюбельваген» повышенной проходимости для перевозки личного состава, советская полуторка с намалёванном на борту орлом вермахта, несколько мотоциклов. Вооружённых людей был явный переизбыток, хотя тревогу здесь, похоже не объявляли.

Немцы вели себя спокойно, на груди поблёскивали металлические бляхи – полевая жандармерия. Прохаживались субъекты в тёмных мундирах без знаков различия, таких же как у всех кепи и с белыми повязками, за плечами торчали карабины – очевидно самая сознательная часть бывшего советского общества.

– Прорываемся, товарищ лейтенант?

– С ума сошёл, Серёга? Они же нас исполосуют… Глянь, сколько их.

Глеб кусал губы, пост приближался – повернули головы мотоциклисты с бляхами, насторожились полицаи в черном облачении.

Голова работала как счеты в руках виртуозного бухгалтера: трое полицаев; шестеро мотоциклистов; пулемёт в люльке; трое у «Кюбельвагена» – на вид ничем не озабочены, но автоматы наготове, среагировать успеют; грузовик у ограды – там вроде никого; во дворе скопление, но эти не сразу откликнуться, хотя и резину тянуть не будут.

Прорываться нельзя, тогда вся эта рать ударит в спину его пассажиров – в кузове не останется шансов.

– Шлыков!..

– Здесь я, товарищ лейтенант! – стреляный воробей волновался не меньше прочих. – Беда приближается? Наши тут настойчиво интересуются…

– Слушай, это пост, много неприятелей, прорываться нельзя – вас всех в кузове посекут. Их надо уничтожить. Мы остановимся – пусть проверяют. Начинайте по сигналу, сами поймете каким он будет этот сигнал. Здесь полиция, жандармерия. Надо уничтожить их как можно больше, чтобы прорваться.

– Мы всё сделаем, товарищ лейтенант. Не переживайте.

А как тут не переживать?

На дорогу выбрался упитанный жандарм в прорезиненном плаще, поднял жезл.

– Можем сбить его, к чёртовой матери, товарищ лейтенант!

– Серёга, ты слышал о чём мы говорим? Промчимся мимо – нас в спину покрошат. Останови, но двигатель не глуши. По сигналу будь готов рвануть.

– Как скажете, товарищ лейтенант!

Рука водилы соскользнула с баранки, машинально погладила ствол зажатого между колен автомата, скрипнули тормоза.

Подошел жандарм с важным видом:

– Хайль Гитлер! – отсалютовал он.

Шубин согласно кивнул – и вам, дескать, здравствуйте! Рука невольно поползла к нагрудному карману – прикрыть проклятое пятно.

– В чём дело, фельдфебель? – Глеб сунул ему в лицо служебное удостоверение, держал ровно столько, чтобы тот не успел запомнить фото. – Мы спешим… У нас важное дело… Недавно мы попали под обстрел русских диверсантов и, сдается мне, вы их ищете не там где нужно.

– Куда вы направляетесь?

– Говорю же мы, попали под обстрел и были вынуждены сменить направление. До этого следовали в посёлок Беженка, в расположение Айнзац СС команды майора Циммермана.

– Вы сильно отклонились от маршрута, – покачал головой жандарм. – Беженка, это на запад…

– Я не спорю… Фельдфебель, прошу меня простить, но совершенно не имею настроения с вами разбираться. Буду признателен, если нам позволят проехать.

Жандарм колебался – он смерил взглядом водителя – Герасимов успешно вживался в образ, тоже хмурился и с осуждением поглядывал на жандарма. Переминались полицейские, с пропитыми лицами, чувствовали неудобство в присутствии эсэсовского офицера, их бы воля – давно бы пропустили. Подошёл напарник жандарма с такой же бляхой и отличительными знаками юнкер-фельдфебеля, что-то прошептал первому на ухо. Шубин мысленно ругнулся, а он уже понадеялся…

– Сочувствую, господин гауптштурмфюрер… – решился жандарм. – Но мы имеем приказ осматривать весь проходящий через пост автотранспорт. Уверяю вас, это займёт всего несколько минут.

Что-то беспокоило жандарма – он несколько раз поменялся в лице – возможно странный акцент сидящего в кабине эсэсовца.

– Если несколько минут, то чего вы ждёте, фельдфебель? Давно бы осмотрели – там всё равно ничего нет.

– Один момент, господин гауптштурмфюрер, – фельдфебель сухо улыбнулся и направился к кузову.

И снова снизошло спокойствие, совершенно незачем волноваться – обыкновенная штатная ситуация, житейское дело.

– Серёга, не гони… Пусть наши для начала усмирят эту братию. Шлыков, ты здесь? – прошипел Глеб через плечо. – К вам гости, встречайте.

Он наблюдал за жандармам в зеркало: тот вскинул ногу на колесо, вцепился руками в край борта, легко взметнул накаченное тело – занятно было наблюдать как меняется лицо человека – сначало равнодушно, потом удивлённо, затем в глазах забился панический ужас и даже блеснуло понимание, что это всё – продолжения не будет и лучше бы он пропустил эту машину.

Короткая очередь сбила жандарма с борта, как зазевавшуюся ворону. Поднялись шесть бойцов, ударили разом. Дикая боль вцепилась в голову и всё, что было дальше – воспринималось уже отрывочно.

Глеб тоже стрелял и Серёга Герасимов, переборовший волнение, не остался в стороне – хлестал по ограде крайнего участка, за которой началось хаотичное движение полицейских мундиров.

Второй жандарм пустился бежать – пуля отправила его прямиком в канаву. Попадали как игрушечные солдатики-полицейские – хватило одной очереди на всю компанию. Пулемётчик в мотоцикле уронил голову, кровь полилась на колени. Солдаты в отдалении схватились за карабины, но не сделали ни выстрела. В дыму кто-то перебегал, кричал дурным голосом.

Разведчики бросали гранаты, добивая тех, кто ещё подавал признаки жизни. Ударной волной перевернуло мотоцикл вместе с содержимым. Из крайней избы выскочили полицейские в расстёгнутых мундирах, припустились к калитки, но попали под плотный автоматный огонь.

– Серега, по газам! – прохрипел Глеб – кричать было трудно, голосовые связки перехватило.

Грузовик понесся, Герасимов лихорадочно переключал передачи, в спину не стреляли, по крайней мере первые сто метров, потом отрывисто захлопали карабины – выжившие оккупанты и их приспешники выбежали на дорогу.

Кто-то из красноармейцев бросил гранату, продавленную колею заволок дым.

– Прекратить огонь! – надрывался Шубин. – Всем лечь!

Пострадавших не было.

– Ну и дали мы им, товарищ лейтенант! – нервно смеялся Мостовой, но легче на душе не становилось и голова трещала.

Грузовик спускался с покатой горки. Вдоль дороги громоздились груды камней. Впереди обозначились скалы, небольшой каменный массив. Дорога уходила туда, а дальше видимо шла в лес, синеющий в далеке.

Когда машина вошла в поворот, разведчики обнаружили погоню – её не могло не быть, слишком много техники скопилось в деревне. Сквозь дым прорывались лёгкие пикапы на базе «Кюбельвагенов», трещали автоматные очереди. Но они пока отрывались. Дорога превращалась в каменистую, пыль вставала столбом, вдоль обочин мелькали булыжники, растрепанные пучки зелени, вырастали каменные глыбы.

– Уйдем, товарищ лейтенант! – бормотал Серёга, таращась в изрытое трещинами ветровое стекло. – Как пить дать уйдём! Эх, нам бы только до леса дотянуть!..

Лучше бы молчал… Он уже не мог сохранять движение по средней части дороги – грузовик швыряло из стороны в сторону, инерция тащила его куда попало – такие махины не предназначены для скоростных гонок.

В какой-то момент он заехал на обочину, пропорол колесо об острый камень, вросший в землю – шину на скорости порвало в лохмотья, дико заорали все кто находились в кузове – Опель загулял ходуном, съехал носом в кювет, а заднюю часть развернуло поперёк дороги. Кузов накренился, оторвался борт, и все, кто в нём находились, посыпались вниз, как щебень из самосвала.

– Серёга, мать твою!.. Мы ж не дрова! – выругался Брянцев.

Незадачливый водитель с бледным видом ощупывал грудь, душевно саданулся о баранку. Глеб успел упереться в панель, на миг откинул голову – откуда эта невыносимая головная боль? – рвала как взбесившаяся собака. Нет, всё нормально – оба покинули кабину через левую дверь.

В правый борт уже хлестали вражеские пули. Разведчики приходили в чувство собирали себя по кусочкам. Шлыков, приземлившийся на заднее место, с бранью набросился на Герасимова – самое время выяснять отношения.

Противник приближался, но пока его загораживал борт грузовика, перекрывшего проезжую часть.

– По дороге, скалы! – скомандовал Шубин. – Они там не смогут проехать, а если смогут, то потратят массу времени, оттаскивая с дороги пострадавший Опель.

Они неслись со всех ног, позабыв про боль и злость. Повсюду были скалы, изъеденные расщелинами, маленькое урочище посреди лесистой местности. Дорога петляла между вросшими в землю каменными отложениями. Впереди, в разрывах скал, выплывал лес – его отделяло от урочища двести метров открытого пространства. Дорога забирала вверх – бежать становилось всё труднее.

Смолкли выстрелы за спиной, но вряд ли это было хорошей новостью. Дорога просто издевалась – она фактически заползала на гору. Люди в изнеможении взбирались на косогор, кашляли, задыхались. Коля Савенко, волокущий за плечами радиостанцию, едва держался на ногах. В

ид открывался безрадостный – дорога перегибалась, дальше устремлялась вниз – те самые двести метров простреливаемого пространства, которые просто так не перебежишь. А с севера уже стреляли – пули рикошетили от камней. Ни в коем случае нельзя было бежать к лесу – их там просто перестреляют как куропаток. Пули уже свистели угрожающей близости.

Слева от дороги громоздился вал из камней, дальше каменистая площадка, за ней крутой обрыв – пропасть высотой метров шесть.

– Занять оборону!.. Дальше нельзя. Будем держаться. Потом попробуем рассредоточится в этих чёртовых скалах.

– Товарищ лейтенант, давайте я останусь, а вы бегите, – предложил Шлыков. – Их задержать-то надо на пару минут… Не уж то, не справлюсь? Потом укроюсь где-нибудь. Догоню вас.

– А можно без самопожертвований? – огрызнулся Шубин. – Извини, Пётр Анисимович, но тебя просто гранатами забросают, а потом и нас в чистом поле положат. Давайте, мужики, все в укрытие – покажем им!

Бойцы залегли между камнями, припали к прицелам – советские автоматы они давно сменили на немецкие, которые сильно перегревались и имели неважную кучность, зато нехватки в боеприпасах не было.

Немцы преследовали группу на двух пикапах – они упёрлись в застрявший грузовик – дальше проехать не могли, пришлось двигаться пешком. Фигурки солдат бежали по дороге, мелькали среди камней. Их было человек пятнадцать – не бог весть какое войско. Других пока не было, но это пока. Немцев подпускали ближе, ловя в прицел ненавистные мундиры. Офицер предусмотрительно держался сзади, покрикивал на подчинённых – вот он приподнялся, зорко уставился вдаль, прищурился на солнце, клонившееся к закату.

Разведчиков ожидали – снайперской винтовки у них, к сожалению, не было. Офицер осмелел, встал в полный рост, что-то крикнул своим – солдаты припустили в полную прыть, уже не прячась. Явно различались серые лица, давно нестираное, лоснящееся обмундирование.

По команде разведчики открыли огонь из всех стволов. Возможности обойти у противника не было, по крайней мере в текущих условиях, без предварительной рекогносцировки. Повсюду громоздились скалы и только ленточка дороги вела наверх.

Кто-то остался лежать в распростёртом виде, о него спотыкались, тоже падали. Огонь уплотнялся. Атакующие ушли с дороги, они укрылись среди камней в канавах. Двое остались лежать, один был ещё жив, пытался ползти, держась за живот – меткий выстрел с горы оборвал его страдания – офицер возмущался, призывал солдат исполнить свой священный долг перед фюрером и рейхом. Они опять пошли дружно встали и бросились наверх.

– Смотри-ка, безропотные! – удивился Шлыков, припадая к прицелу.

– А куда им деваться? – хмыкнул Герасимов. – У мяса не спрашивают – хочет оно в мясорубку или нет.

И снова беглый огонь остановил атаку, но немцы не отступили, они принялись обустраиваться на занятых позициях. Перебежал офицер с Вальтером – он по-прежнему держался в тылу. Неприятель был уже фактически рядом метрах шестидесяти и призрак рукопашный, который очень хотелось избежать, маячил в полный рост. Немцы были злы и отступать не собирались, они высовывались из-за камней, стреляли и снова прятались – их хладнокровию можно было позавидовать. Выдалась минутка и сразу в двух местах из-за камней подтянулся дымок – воевали с удобствами – кто запретит?

– Мужики, сдается мне они сейчас пойдут, не считаясь с потерями! – объявил Глеб. – Добегут немногие и вряд ли их останется больше, чем нас. Все помнят как надо драться?

Ответить ему не успели, а ведь был такой простор для остроумных высказываний…

Немецкий офицер разразился командами – тактика германской армии практически не менялась и она работала. Несколько человек открыли дружный огонь, остальные под их прикрытием покинули свое убежище и бросились наверх. Их расстреливали практически в упор. Но они лезли, не считаясь с потерями, орали что-то злобное. Бросились в атаку и те, кто их прикрывал – ещё несколько неподвижных тел остались на дороге.

Офицер оторвался от скалы, побежал не пригибая головы к соседнему укрытию и запнулся, натолкнувшись грудью на пулю. Смерть командира не остановила солдат – её просто не заметили. Уцелевшие подбежали к баррикаде с решительными лицами.

Шубин послал остатки магазина в противника и вскочил на ноги – столкнулись две ревущие кучки людей. Дальше он действовал на автомате с затуманенным сознанием, что-то кричал, призывал держаться – ведь этих бесов осталось совсем немного. Разведчики пятились злясь – всё таки напор был сильный Шубин ударил прикладом по руке с ножом – взвыл немец, усыпанный оспинами.

А дальше Глеб не помнил… Прекратился, пятился, размахивал прикладом, бил направо и налево, куда-то попадал. Драка вспыхнула – отчаянная – мельтешили конечности, ножи, приклады. Орал как припадочный Вадим Мостовой, разрежая обоим ТТ в атаковавшего его ефрейтора. Коля Савенко, сбросивший со спины рацию, мастерски орудуя лопаткой, перерубил кому-то ключицу.

Дерущихся охватило форменное безумие – бились так, будто на кону была победа в войне. Друбич размахнулся прикладом – немец увернулся, всадил ему нож в живот – красноармеец попятился, вытаращив глаза. Никто такого не ожидал. Немец торжествующе завопил, бросился вперёд, снова ударил ножом, выдернул, ещё раз ударил. Друбич осел на землю.

Немец замешкался и не заметил, как сбоку налетел Брянцев – он тоже орудовал ножом, брызнула кровь из пробитой шеи, немец навалился и обоих отнесло к обрыву.

Оружия больше не было – дрались кулаками. Никита получил в живот, чуть не задохнулся и всё же двинул в челюсть со всего размаха – немец потерял опору под ногами, куда-то поплыл. Брянцев схватил его за ремень, чтобы дать добавки, а тот схватил Никиту за руку и оба не заметили, как посыпалась глина, как провалился грунт на краю обрыва, а когда опомнились – обоим стало не до драки. Они падали в обрыв, отчаянно хватая за пучки, свисающего с обрыва, дёрна.

Загремели выстрелы – Глинский схватил валяющийся под ногами автомат, скосил пару озверевших гренадеров – они лезли прямо на него. Последний выживший упал на колени, вскинул руки, разбитые губы что-то шептали– это не имело значения. Глинский выстрелил в голову, передёрнул затвор, выругался, обнаружив, что магазин пуст.

Людей качало от усталости, они растерянно смотрели друг на друга – оборванные, грязные, носы и губы были разбиты в кровь практически у всех. Вадим Мостовой шмыгал носом, переворачивая мертвого Друбича, тряс его, заклинал очнутся, но Друбич был мёртв.

Шубин подошёл к обрыву, посмотрел вниз – оба: и немец, и Брянцев разбились о камни. Немец вывернул голову, из распахнутого рта вывалился синий язык. Брянцев упал неудачно, как не пытался извернутся в полёте, ударился затылком, глаза его были распахнуты, раскроенные затылок плавал в луже крови. Нет ничего тяжелее потери товарища. Был человек со всеми достоинствами и недостатками, собственным неповторимым внутренним миром и нет человека, и никогда уже не будет.

Но не было времени горевать, читать панегирике и затевать похороны.

В районе застрявшего на дороге Опеля уже шумели немцы – прибыло подкрепление, оставались считанные минуты.

– Все к лесу! – приказал Шубин.

И поредевшая группа устремилась к дороге.

В лесу они сменили направление. Овраги тянулись волнами, некоторые из них пересекли по траверсу, в самом глубоком передохнули пару минут и двинулись в западном направлении, сбивая погоню со следа. Отдых не пошёл на пользу – бойцы с трудом передвигали ноги, преимущественно молчали.

Призраки мёртвых были ещё здесь, временами забывали, что товарищей нет, искали их, окликали – почему отстаёте. Смириться с потерями было невозможно, а мысль о том, что оставили тела фашистам – просто убивала.

Погони не было, похоже коллективная молитва дошла до адресата.

На западе простиралась безлюдная местность. Разведчики уходили на восток пока могли идти, потом спустились в овраг, снова сделали передышку. Все словно замкнулись в себе, перестали разговаривать – нечеловеческая усталость делала свое дело.

Сумерки уже уплотнились, когда они вошли в безымянную деревню, четверть часа пролежали в кустах, наблюдая за местностью – всё открыто: за деревней лес, слева и справа озеро с камышами и топкими участками суши, в которые не хотелось соваться. Противников деревни не было. Населённый пункт казался заброшенным, дворов пятнадцать – убогие, покосившиеся избы; огороды, заросшие сорняками.

Доносились отдалённые раскаты – вполне возможно, что это была гроза, а не канонада – фронт помалкивал уже вторые сутки и это для лета 41-го было необычно. Возникали резонные сомнения, что лес за деревней граничит с линии фронта – ну где-то же должна быть эта линия! Могли советские войска отойти без боя, а немцы также без боя занять освободившееся плацдарм.

В деревне было безлюдно, разведчики жались к заборам, передвигались перебежками. Дома пустовали, видимо, немцы выгнали всё население из прифронтовой зоны. Впрочем живая душа деревне все же нашлась – шевельнулось занавеска в маленькой неприметной избушке, а когда разведчики вбежали на крыльцо, в доме кто-то испуганно вскрикнул.

Дверь отворил худой, морщинистый старик с поджатыми губами, посторонился пропуская гостей внутрь. В бедно обставленной комнаты: горела свечка; сидела маленькая, худая старушка с такой же как у старика маской обречённости на скукоженном лице, губы у неё ввалились, она не говорила, могла только шамкать. Старичок на её фоне смотрелся куда бодрее.

Шубин поздоровался, старушка приложила ладошку к уху – с ней все было понятно. Старик пробормотал сиплым голосом ответное приветствие, потом он присмотрелся к вошедшим, разглядел советские петлицы и губы у него задрожали:

– Наши!

Шубин ответил утвердительно.

Старик заплакал, он не притворялся, он действительно был рад своим. Потом что-то пробормотал, притащил колченогую табуретку, такой же стул, кинулся к печке где стоял чугунок с варёной картошкой. Шубин отказался, не забыв поблагодарить. Старик растерянно развёл руками – как же так, ребята, вы же наверное голодные, садитесь куда хотите, не стойте, я же вижу как вы устали. Боже милосердный, как давно мы не видели нашу Красную Армию.

Судя по иконкам в углу, уповать этим людям оставалось только на Бога.

Разведчики сели на пол. Вадик Мостовой недовольно ворчал, убыл на пост.

– Не уходите, ребята, – засуетился старик. – Можете у нас переночевать, мы со старухой потеснимся – много ли нам надо. Вы чай, разведчики. Я тоже, в империалистическую ездил с казаками в поиск, брали языков, устраивали рейды по немецким тылам. Эх, было время!.. Я уже тогда был немолодой – добровольцем пошёл, здоровье ещё позволяло.

– Да тебе, отец, и сейчас здоровье позволяет, – улыбнулся Шубин. – Можно спросить?..

Почтенное семейство Тереховым Фёдор Матвеевич и Прасковья Ильинична с 22-го года проживала в Бекасово. Раньше батрачили у кулаков, потом в колхозе трудились пока силы позволяли. Детей похоронили: первый сын сгинул на КВЖД в 29-ом; второй на Халхин-Голе, целой ротой командовал. Внуков не осталось, так и доживают – одни одинёшеньки.

Немцев на данный момент в деревне не было, как и прочих жителей – всех выгнали. Хорошо, что не СС приезжало, обычные солдаты – дали полчаса на сборы и с вещами куда угодно, но только на север и чтобы не путались под ногами. Чете Тереховых податься было некуда, решили остаться на свой страх и риск – пусть расстреливают, они отжили свое. Немцы прочесали опустевшую деревню, зашли в избу и ничего – посмеялись да ушли. А старики уже к смерти приготовились. После этого случая фашисты приезжали ещё несколько раз, но не задерживались – что им тут делать. Даже грядку не тронули, где Фёдор Матвеевич возделывал чахлую картошку и репу. Живности в деревне давно не осталось, собаки и те сбежали.

На вопрос далеко ли линия фронта, а то мы немного заблудились, старик озадаченно почесал плешивую макушку. В последний раз стреляли где-то к югу, кажется, вчера или позавчера. Словно дозоры столкнулись, пулемёты трещали, автоматы. Точно он сказать не может. Но наверняка линия фронта близко. Фронт понятие растяжимое – где-то много войск, где-то мало, где-то болото не дают развернуться, где-то сложный характер лесистой местности. На его памяти несколько раз снаряды в деревню залетали, но ничего. В огороде погреб вырыт, там можно укрыться.

– Спасибо вам, Фёдор Матвеевич! – поблагодарил Глеб. – Больше ничего не надо, мы пойдём. Нет, не уговаривайте… Остаться не можем – служба… Немцам не говорите, что нас видели, да вы сами понимаете.

Старик проводил их до калитки, напутствовал, рассказал как лучше пройти по лесу, а потом через заброшенные агрономическое хозяйство, расположенное дальше югу.

Кто же знал, что уже через двадцать минут придётся вернуться к этим гостеприимным людям. До южной околице разведчики даже не добежали. Темноту разорвал свет фар – целая колонна шла вдоль южной окраины деревни. Несколько машин остановились, остальные продолжали движение, трещали мотоциклетные моторы, в потемневшим воздухе сновали фигурки людей.

Бойцы рассредоточились вдоль ограды, стали ждать. Огни фонарей плясали в темноте.

– Да ну, товарищ лейтенант!.. Это всё по наши души? – засомневался Мостовой. – Не верю… Не такие уж мы значительные персоны.

– Ты правильно рассуждаешь. Думаю им нет больше резонна нас ловить, привлекая крупные силы – не машут кулаками после драки. Проиграли, так проиграли… Это что-то другое… Думаю немцы начинают занимать ничейные земли. Это первая ласточка.

– Хреново, – выразил своё мнение Савенко. – Может нашим сообщим?

– Не о чем пока сообщать.

Несколько минут разведчики наблюдали за происходящим: по дороге, вдоль южной околицы прошла ещё одна колонна, что-то лязгало, возможно везли орудия.

Шубин всматривался – где та просека за деревней, о которой говорил Фёдор Матвеевич? Темнота сгустилась – хоть глаз коли, не стоило туда соваться, уже двоих потеряли.

Немцы рассыпались цепью, начали прочёсывать деревню. Судя по выкрикам и общей неторопливости, беспокойство пока не было.

– Ох, приплыли, товарищ лейтенант! – подал голос Герасимов. – И за что нам такое наказание?

Прорываться вшестером через пешие порядки было делом безнадёжным. Отчаяние душило, но Шубин сдерживался. Отдал приказ отходить. Через минуту отворил знакомую калитку, забежал внутрь.

– Фёдор Матвеевич, это снова мы! – он долбился в дверь, а когда изумлённые старик открыл и не уверенно заулыбался, огорошил. – Всё плохо, Фёдор Матвеевич. Немцы в деревни. Придётся переночевать в вашем погребе. Примите на постой? Надеюсь Прасковья Ильинична не болтливого десятка?

Ночью все замёрзли, жались друг другу, спали урывками, дышалось в подземелье, мягко говоря, не очень. Зато проснулись живыми, что означало, что их не выдали. Погреб был узкий, глубокий, никакой еды в нём не держали, зато имелись пустые бочки, бидоны и прочая никому не нужная тара. Люк погреба располагался в глубине участка, вровень с землёй, его надёжно маскировал мусор и голые кусты малины. Немцы вечером к нему не подходили. Аккумулятор в фонаре основательно подсел, Шубин освятил лежащих на мешковине разведчиков – вид у группы был, прямо сказать, не боевой.

– С добрым утром, товарищи! – поздоровался Глеб. – Спешу сообщить, что мы пока на этом свете.

Лестница скрипела и прогибалась. Глеб осторожно поднялся, приподнял крышку люка.

Развязная немецкая речь больно резануло слух – так и не ушли супостаты!

Дверь в избу была распахнута, на крыльце стояли трое в пехотном облачении – только что вышли из избы. Они смеялись, оживлённо говорили, потом спустились с крыльца, не спешно отправились к калитке и вышли на улицу.

В отдалении работал двигатель, шумели люди – перспектива вырваться из деревни приобретала туманные очертания. Что со стариками? Впрочем, поволноваться Глеб не успел. На крыльцо вышел Фёдор Матвеевич в короткой безрукавке, посмотрел вслед оккупантам и сплюнул под ноги – жест красноречивый. Старик покосился в сторону погреба, взял из груды дров несколько поленьев, растворился в избе. Шубин облегчённо выдохнул – живы старики! Вермахт, как правило, с мирным населением не воевал, это была прерогатива СС.

Видать опять развеселили бравых вояк. Контактировать с семьёй он больше не собирался и старика ещё с вечера предостерёг приближаться к погребу. Просиживать штаны в подземелье было невозможно, через пять минут группа покинула убежище, переползла на соседний участок.

По деревенской улице, поднимая пыль, проехала колонна мотоциклов.

У соседей на участке было шаром покати, ставни и двери заколочены, задворки соседствовали с плетнём и океаном бурьяна. Здесь деревня обрывалась.

Красноармейцы спустились в небольшой овраг, пробежали несколько десятков метров – до южной околицы было рукой подать. Бойцы лежали в траве, уныло разглядывая представшую, их глазам, картину. Укрытие было безопасным, но вот всё остальное… Отсюда просматривалась просека, о который говорил старик. Она была фактически напротив – метрах в трёхстах, там маячили немцы, проехал мотоцикл. Немцев в округе было много – пеших и моторизованных.

Рядом с просекой несколько человек в майках играли в волейбол, оттуда доносились азартные крики, зрителей набралось немного, очевидно, матч был не самым ответственным. Справа, у опушки, серели палатки просматривались силуэты самоходных орудий, вдоль леса прогуливались часовые. Возникало удручающее чувство, что такая картина будет везде – и к востоку, и к западу.

– Только не говорите, товарищ лейтенант, что полезем обратно в погреб, – жалобно пробормотал Герасимов.

– Будем вырываться! – решил Шубин. – Николай, распечатывай радиостанцию…

Сообщение передали прямо из лога: «Группа вторые сутки не может выйти из вражеского расположения… Есть потери… Немцы в таком-то квадрате концентрируют силы. Разведчики не знают, где они находятся… При отходе пришлось сместиться на восток, ориентир деревня Бекасово. Где она, черт побери?».

Ответ пришел довольно быстро: «Такая деревня существует… Напротив 316-го полка 44-ой стрелковой дивизии генерал-майора Будаева… Далеко же вас занесло, товарищи. От деревни до передовых дозоров километра полтора-два…».

Шубин отправил второе сообщение: «Прошу оказать содействие… Координаты неизвестны, но разве в штабе не могут определить?.. Это кромка леса за южной околицей Бекасово… Вызываем огонь на себя… Поможет генерал-майора Будаев – будет ещё лучше… Если выживем – поспособствуем прорыву, если нет – подвергнуть уничтожению самоходный артустановки и две роты автомобильной техники, не считая скопления пехоты в полевом лагере… Жду ответа…».

Третий сеанс состоялся через пятнадцать минут замаялись ждать: «Все сведения получены… Командование дивизии дает добро… Через пять минут по указанному квадрату будет нанесём артиллерийский удар…».

– Ну готовьтесь, братцы! – обрадовал Шубин. – Вроде нашу деревню накрыть не должны, но кто их знает… Наши артиллеристы те ещё мазилы. Отстреляются – будем прорываться если выживем.

– Разрешите помолиться, товарищ лейтенант? – деловито осведомился Мостовой.

– Разрешаю! – кивнул Глеб. – Сегодня можно, но, чтобы в первый и последний раз! Всем в овраг… Свернитесь там как-нибудь. Николай, ты ещё способен нести рацию?

– Донесу, товарищ лейтенант! – красноармеец облизнул губы. – Честное слово, донесу. Привык к ней уже.

Без задержки не обошлось. Опушку накрыли только через семь минут, загремели взрывы, стреляли как минимум две батареи. Взрывы следовали один за другим и через несколько секунд всю округу затянуло дымом.

В дыму рвались снаряды, взмывали в небо языки пламени, падали деревья, бросились врассыпную часовые, игроки в мяч, прочая праздная публика. В стане противника вспыхнула паника, из дыма выскакивали люди, с воплями метались по просеке. Там, где была поляна, теперь клубился дым.

Артиллеристы продолжали вести огонь – горели машины. Механики вприпрыжку бежали к самоходном установкам, но уже и там падали снаряды.

Деревенскую улицу тоже зацепило – взлетели в воздух обломки плетней; утлых сараев; накрыло мотоциклетную колонну, которая не успела дотянуть до деревни, перевернулись два мотоцикла. Пилоты остальных, выворачивая руль, и пустились наутёк. Земля рвалась на всём обозримом протяжении, падали солдаты, не успевшие залечь. Пара снарядов взорвалась недалеко от укрытия разведчиков, их засыпало землёй.

Это светопреставление продолжалось минуты две, потом артиллеристы перенесли огонь западнее. Взорвалась палатка в полевом лагере, ударной волной снесло соседнюю.

Наши бежали в размеренном ритме, берегли дыхание. Тем, кто выжил в этом, аду было не до них, но ближе к лесу охватывало нетерпение, невольно ускорялись. Влетели в облако дыма, окутавшее подступы к лесу.

Мостовой стрелял на бегу – повалился немец, который сидел на коленях и пытался наставить на них автомат.

До просеки добежали в считанные секунды. Там кто-то ещё шевелился – особо не всматривались, стреляли на поражение. Снова лопалась от боли голова. Что это было? Предчувствие новой беды?

Артиллерия работала где-то дальше. Красноармейцы двигались по просеке, огибая пеньки и агонизирующие тела гитлеровцев. Метры острой болью отдавались в голове.

«Проскочим! – твердил себе Глеб. – Обязательно проскочим!».

Он обогнал пыхтящего Савенко, тот тащил на горбе рацию.

– Николай, брось эту штуку! – выдохнул Глеб. – Разрешаю!.. На мне вся ответственность… Не добежишь…

– Добегу, товарищ лейтенант! – Николай усердно пыхтел, отдувался – нельзя бросать казённое имущество. – Да вы не волнуйтесь, я сильный!

Откуда-то сбоку пролаяла очередь, споткнулся Мостовой, повалился лицом в траву. Разведчики встали как вкопанные, открыли бешеный огонь. Мучительно застонал, схватившись за живот, светловолосый обер-ефрейтор, завалился ничком. В ярости заорал Владимир Глинский подбежал к нему, продолжая стрелять уже в мертвого. Остальные бросились к Мостовому – парень ещё стонал, но уже закатились, покрываясь белёсый плёнкой, глаза.

– Вадька, не вздумай! – завопил Герасимов, падая на колени.

Шлыков схватил его подмышки, оттащил.

Всё было кончено – Вадик Мостовой был мертв. Стихли конвульсии, мутные глаза устремились в небо. Герасимов яростно закричал, грозя в сторону немцев кулаком, комок тошноты теснился в горле, готовый выплеснутся.

Они должны бежать! И снова побежали, хоть кто то должен выжить. В спину стреляли. Подтянулись вояки из полевого лагеря – не всех видать там отутюжили. Дистанция приличная – метров двести по просеки уже отмахали. Но стреляли из карабинов – у них высокая прицельная дальность.

Поначалу не поняли почему упал Савенко, вроде бежал вместе со всеми, потом как будто споткнулся. Глинский заметил это первым, стал кричать. Шлыков и Герасимов скорчились за пеньками, обросшими пучками зелени, врезали наугад из автоматов. Немцы лезли на просеку, но без особого рвения. Шубин пополз к упавшему сзади, пыхтел Глинский. Савенко не шевелился – пуля повредила рацию, в вещмешке сделала дырку, вторая вошла в затылок, сразу входное отверстие не заметили, а когда перевернули тело – отшатнулись. Верхней части лица у Савенко фактически не осталось – пуля прошила голову, натворила дел на выходе.

В ожесточении надавили на спусковые крючки. Заматерился Герасимов, в обычной жизни воспитанный и сдержанный. Немцы потеряли двоих, но продолжали перебежками осваивать просеку. Их прижали к земле дружным залпом, побежали дальше, сгибаясь под собственной тяжестью.

Просека оборвалась, далее была короткая лесополоса, ставшая спасительной. В лесу их разбросало: Шлыков остался рядом; остальные ушли куда-то в сторону, побежали параллельным курсом. В спину стреляли – фашисты настойчиво лезли.

Оборвалась лесополоса, потянулись амбары, загоны, силосные башни. Бежали по грязи, с трудом вытаскивая ноги из мутной жижи. Глинский и Герасимов двигались правее, их головы мелькали за соломенными скирдами. Кончилось заброшенная ферма, свернули за последнюю постройку из трухлявых досок.

Гудению моторов за спиной сначала не придали значения, но тут послышался тягучий свист и душа провалилась в пятки. Заработала передвижная миномётная батарея, видно дислоцировалось неподалёку. Придумать что-то хуже было уже некуда. Гремело слева, справа, сзади разлетались лепёшки застывшего навоза, клоки сена, развалился как картонная коробка, оставшиеся за спиной сарай.

Но они ещё бежали, рвались к лесу из последних сил, играли в догоняшки со смертью. Снова мерзкий свист наполнял воздух. Закричал Шлыков, толкнул лейтенанта, видно понял, где она упадёт. Оба повалились за мгновение до взрыва, который расцвёл в десяти метрах по курсу. Поднялись оглушённые, побежали дальше.

Теперь мины падали справа. В дыму мелькали фигурки товарищей. Что-то кричал Серёга Герасимов, тянул рукав оглушённого Глинского. Глеб обернулся, пробежав ещё шагов десять, словно чувствовал, что произойдёт нечто ужасное – мина упала в том месте, где находились разведчики. Шубин протёр глаза, не мог поверить, боль пульсировала под макушкой, несколько секунд он не мог прийти в себя. Потом покачиваясь двинулся туда, где упала проклятая мина – он должен был убедиться. Снова Шлыков навалился сзади, швырнул лейтенанта на землю.

Хлестнули автоматные очереди, немцы продолжали наседать. Минометный обстрел прекратился, но дым висел в безветренным пространстве.

– Пошли, командир, – проговорил Шлыков. – Хоть мы с тобой живы… Ребятам уже не помочь, только время потеряем.

Он не помнил как они добежали до леса – контузило основательно, поначалу Глеб даже не осознал, уши заложило.

Уже влетели в лес, когда охнул Шлыков, повалился, выронив автомат. Шубин упал рядом, стал отвечать короткими очередями, в подсумке оставался последний магазин.

Немцы шли по пятам, не вырываясь вперёд, как охотники за смертельно раненым зверем, зная что где-нибудь он заляжет. Несколько человек собрались перебежать. Он прижал их к земле – выгадал короткое время. Шлыков задыхался, лицо почернело от боли, правая нога была прострелена в районе бедра. Опытный боец он знал, что делать: стащил с себя ремень; затянул ногу выше раны, откинулся в изнеможении.

– Ты как, Пётр Анисимович?

– Да нормально, командир!.. – боец с трудом выпихивал из себя слова. – Если что не умру. Слушай, ты бы не гоношился, лейтенант… Дай мне автомат и уходи. Я всё сделаю.

– Что ты можешь сделать, Пётр Анисимович? – помереть? Так на это, извини, любой из нас горазд! – Глеб схватил подмышки, тащил в лес. Здесь, по крайней мере, не так свистели пули.

Раненый почти не шевелился, тяжело дышал, штанина промокла насквозь.

– Шлыков, помогай!.. – разъярился Глеб. – Не будешь помогать, как я тебя вытащу? Это не смертельное ранение… Терпи!

Красноармеец засмеялся утробным смехом, застонал от боли. Глеб поднял его, прислонил к дереву, благо тот не отличался ни ростом, ни массой, обхватил за пояс, потащил дальше. Товарищ прыгал на здоровой ноге, выл от боли.

– Брось, командир!.. Не донесёшь…

– Вот сейчас возьму и брошу!.. – огрызнулся Глеб. – Ты прыгай, прыгай!.. Боль не смерть – живее сделает.

Кое-как приноровились. Закончился лес, подтянулись буераки, заросшие сорной травой. Никакой, мать её, Красной Армии.

Шубин не справлялся зданием, темнело в глазах. Они удалились от леса на пятьдесят метров, когда на пушке за спиной разгорелась стрельба.

Догнали, таки супостаты. Всё имело свой конец.

Шлыков выскользнул из онемевших рук командира, сорвался в борозду – боль сводила с ума. Глеб задыхался, но сознание не терял. Где его автомат? – видать остался на дальней опушке, где бойца подстрелили.

За деревьями мелькали чужие мундиры. Шубин поднял автомат, прошёлся очередью. Хотелось бы больше, но кончились патроны. Он рухнул на бок, вставил последний магазин, снова открыл огонь. Немцев набралось для последнего рывка человек десять, их этот бег с препятствиями тоже утомил – шли тяжело, но на месте не стояли, вылезли из леса, залегли. Глеб стрелял, перекатывался, меняя позицию. Кажется подстрелил кого-то – раненый заорал так, словно его оперировали без наркоза.

Магазин закончился.

Немцы немного подумали, потом стали подниматься и двинулись вперёд. Глеб извлёк из кобуры ТТ, тщательно прицелился. Солдат, выступающий первым, всплеснул руками и упал. Остальные залегли.

– Живой Пётр Анисимович? – Глеб подполз к раненому.

– А толку?.. – простонал разведчик. – Тупо всё, командир… Даже умереть достойно не получится. У тебя хотя бы оружие есть… В рай хочу, командир, – сменил тему Шлыков. Говорят там хорошо.

– Кто говорит? – не понял Глеб.

– Ну не знаю… Люди говорят.

– Говорят те, кто не знает!.. – Глеб с натугой засмеялся. – А те, кто знает – уже ничего не скажут. Слушай, ты полежи пока, а я отлучусь, повоюю тут…

Он отполз, приподнялся стиснув рукоятку пистолета. Немцы снова встали, двинулись на него. Глеб повалил ещё одного, не удержался – выпустил все патроны, нажимая на спуск, но больше ничего не происходило. Немцы присели, видно поняли, в чём дело, поднялись. Кто-то засвистел.

«Расточительный ты парень, лейтенант, – подумал Шубин. – Надо было парочку патронов оставить – себе и Шлыкову».

И тут в спину немцам ударили автоматы. Те даже оглянуться не успели – вся шеренга дружно полегла.

Из леса показались знакомые лица – на кого они были похожи? А когда подбежали, впору было затыкать нос.

– Вот так рояль в кустах!.. – пробормотал Глеб, опускаясь на землю, ноги уже не держали. – Вас, вроде мина похоронила…

– Так мы с того света, товарищ лейтенант!.. – объяснил хищно сказались Глинский. – Боженька выписал краткосрочную командировку, чтобы вам помочь. Закончим и обратно.

– Никакая мина нас не похоронит!.. – хрипло засмеялся Серёга Герасимов. – Мы в силосную яму провалились, представляете. Бежали, а её же не видно, ну и ухнули как в болото. А как упали, на краю этой ямы мина и рванула. Так пока уши прочистили, пока выплыли, потом решили подождать пока немцы пробегут, чтобы с тыла по ним ударить. Шлыков, да ты никак ранен? – закричал Серёга. – А ну встал, горе луковое!.. Нечего тут бока отлёживать. Хватайте его, товарищ лейтенант. Втроём дотащим как-нибудь. В лесу отдышимся, волокушу сообразим…

Передовой дозор 44-ой стрелковой дивизии подобрал их в тот момент, когда разведчики метались по лесу в поисках из чего бы сообразить волокушу. Свои вещмешки давно выбросили, чтобы бежать было легче – кто же знал…

Фигура, закутанная в плащ-палатку выступила из-за дерева:

– Стоять!.. Кто такие?.. – прогремел грозный голос.

– Свои… Разведка – 303-я дивизии, – Глеб сглотнул, внезапно стало нечего сказать.

– Чем докажете? – насупился боец.

– Я сейчас кому-то по шее докажу!.. – закричал Герасимов. – Смотрите, товарищ лейтенант. У него же плащ-палатка – готовая волокуша. Боец, а ну снимай своё барахло! Видишь, человеку плохо, в бою пострадал.

– Назад!.. – боец вскинул автомат.

– Рябченко, отставить! – раздалось из кустов. – Это наши… Комбат предупредил, что могут подойти разведчики из 303-ей. Рябченко, снимай плащ-палатку.

«Меня быть тоже на палатку», – подумал Глеб, опускаясь на колено.

Голова кружилась, земля тянула как намагниченная. Неужели всё закончилось? Все меры, предпринятые гитлеровцами по усилению фронта, пользы не принесли.

Утром 30-го августа Советская артиллерия и реактивные минометные установки обрушили огонь на вражеские позиции. Началось наступление 24-ой армии. Бои велись упорные, с переменным успехом. За два дня войска продвинулись на несколько километров. Противник предпринимал отчаянные контратаки.

И всё же, к исходу дня, третьего сентября северная и южная группы войск максимально приблизились друг другу, сжав горловину Ельнинского выступа.

В связи с угрозой окружения, немцы начали отвод своих войск. Красная Армия преодолевала упорное сопротивление. Через день 100-ая стрелковая дивизия заняла село Чанцево – один из ключевых населенных пунктов на выступе. А 19-ая стрелковая дивизия ворвалась в Ельню и на следующий день вытеснила из нее неприятеля.

Восьмого сентября, части 24-ой армии полностью ликвидировали выступ и вышли на новый рубеж. Это значительно улучшило положение войск резервного фронта. Была снята угроза удара немцев во фланг западному фронту. Гитлеровцев изгнали со значительной части советской территории. Это была первая значимая удача Красной Армии в Великой Отечественной войне.

Успех 24-ой армии под Ельней объявили крупной победой. Многим частям и соединениям, участвовавшим в сражении, присвоили звание гвардейских.

Итоги Ельнинской операции безусловно подняли моральный дух советских людей. Впереди были крупные поражения, повторная сдача Ельни, Вяземский котёл, в котором Красная Армия потеряет миллион солдат. Полностью погибнет 303-я стрелковая дивизия, в которой проходил службу лейтенант Шубин. И на московском направлении у советского командования не останется никаких войск.

В столице на несколько дней вспыхнет массовая паника, придется экстренно укреплять Можайскую линию обороны, чтобы хоть как-то восстановить фронт. Бросать против танковых дивизий курсантов военных училищ и плохо вооруженных ополченцев, которые будут гибнуть тысячами. Но это случится через месяц.

А пока страна искренне радовалась нелёгкой победе под Ельней. И многие всерьёз считали, что это перелом в войне, за которым начнётся победоносное наступление Красной Армии.