К вечеру прошел дождь, сильно похолодало. Но ниже нуля ртутный столбик не падал, земля не стыла, и единственная дорога, ведущая в деревню, тонула в грязи.

Лейтенант Шубин перебежал за мокрую скирду, заваленную ветками. В воздухе висела плотная изморось. Последние октябрьские дни 1941 года выдались дождливыми, полоскало обильно, дороги превратились в кашу. Вопрос интересный – кому это на руку? И наступать, и отступать в таких условиях было трудно.

За спиной раздался шорох, многозначительно кашлянули. Лейтенант раздраженно отмахнулся: сидеть! Размяк народ в партизанах, дисциплина хромает на обе ноги. Приказы еще выполняют, но обсуждать уже не стесняются. И трибуналом грозить бесполезно. Где он, этот трибунал?

За спиной стало тихо, успокоилось войско. Все устали как собаки. Дороги, хоть и раскисшие, находились под наблюдением. Посты немецкой жандармерии дополнялись русскими полицаями. Пришлось ломиться сквозь чащу – через голый колючий шиповник, обилие валежника. В лесу холод не чувствовался, но когда вышли на открытый участок, стали подмерзать.

Деревня, если верить старой карте, называлась симпатично – Чижики. Скорее хутор, а не деревня, несколько дворов, вросшие в землю избушки, амбары на краю селения. Тянулся в небо журавль колодца. С населением было небогато, по дворам блуждали согбенные фигуры, в домах жгли оставшийся керосин. В таких селениях обитали никому не нужные старики.

Сквозь деревню проходила дорога – впрочем, одно название.

Леса отступили, на востоке виднелась развилка. Немцев в деревне поначалу не было. Пока Глеб изучал в бинокль подворья, сгустились сумерки. Разведчики могли сделать остановку, привести себя в порядок. Но пока он принимал решение, донесся треск мотоциклетных моторов, пришлось пятиться обратно в лес. По дороге проехали два тяжелых BMW R-75. В каждой машине, помимо пилота, сидел пулеметчик. Солдаты в касках, короткие шинели. Мотоциклы отличались проходимостью, но колеса вязли в непролазной грязи, для проезда приходилось использовать обочины. В замыкающей машине имелась рация – покачивался провод антенны.

Немцы въехали в деревню, заглушили моторы. Разведчики глухо выругались – вот и отдохнули, привели себя в порядок…

Гитлеровцы перекликались, блуждали по дворам, пугали местных жителей. Но сегодня не стреляли – настроение было благодушное. Уезжать из деревни они не собирались. Захлопали двери, посыпались дрова из поленницы.

Стемнело. Надвинулись черные тучи, опустились на лес.

– Что делать будем, товарищ лейтенант? – прошептал приземистый, стриженный под ноль Курганов, кутаясь в фуфайку. – Не май, однако. Дальше пойдем? Или этих перебьем да погреемся?

Четыре пары глаз вопросительно глядели на командира.

– Что главное в нашем ремесле, товарищи разведчики? – строго, как на экзамене, спросил Глеб.

– Я знаю, – встрепенулся Леха Кошкин, – вовремя убраться.

Бойцы заулыбались. Оскалился чернявый Арсен Вартанян.

– Двойка, боец. Главное – уметь ждать. Так что сидим и наблюдаем.

– У товарища лейтенанта чуйка проснулась, – догадался Курганов. – Ладно, мы люди терпеливые, будем ждать.

А ведь действительно сработала чуйка! Что забыли на хуторе четыре мотоциклиста, у которых есть командиры, поставленные задачи, и вообще им здесь не Бельгия с Голландией? Солдаты вермахта хозяйничали на хуторе. На задворках возник дымок – затопили баню.

Чутье не подвело, товарищи терпели, кутались в заношенные телогрейки. «Почему у пилотки уши не опускаются? – жаловался Кошкин. – Зима на носу, полярный холод, а мы одеты хуже, чем немцы». Через полчаса снова послышался шум: появился бронированный вездеход в сопровождении мотоцикла. Колонна проехала мимо, растворилась в деревне.

– Кошкин, выяснить, – приказал Глеб. – Одна нога здесь, другая там. Да не светись на юру, лесом давай…

Леха вернулся через восемь минут – устал, рухнул под осину.

– Гулянка намечается, товарищ лейтенант. Прибыла четверка офицеров, а с ними три бабы. Не спрашивайте, что за бабы, мне не доложили. Смеются, лопочут по-русски, делают вид, что им хорошо и они ничего не боятся. Видать, из Развального привезли – до села шесть верст. Шлюхи тамошние. Баню топят, ящики с харчами таскают, бутылки бренчат… Товарищ лейтенант, я их звания не разглядывал, но явно из штабных: ухоженные, брезгливые, с тропы – ни шагу. Это же подарок, товарищ лейтенант… Ну, если другие не подъедут.

– А чего они тут забыли? – простодушно спросил Шперлинг. – Ну, и гуляли бы у себя в Развальном. Там и охраны больше, и ехать никуда не надо.

– Квартирмейстеры? – предположил Кошкин. – А с ними пара чинов, чтобы присмотреться? Позже подойдет подразделение, встанут гарнизоном или штаб сюда перенесут…

– Сегодня вряд ли подойдут, – задумался Шубин. – Не стали бы тогда с девками гулять на ночь глядя. Утром подойдут основные силы. А сегодня гуляют, и к черту войну. Начальство далеко, район безопасный, в этом квадрате мы практически не светились. Сколько их всего?

– Четыре офицера, три барышни, – стал перечислять смышленый боец. – Четыре солдата в первой партии, два – во второй. Плюс еще водитель вездехода, он же денщик – такая вот орясина, проще перепрыгнуть, чем обойти. Семеро рыл рядового состава. В их числе капрал или унтер-офицер. Охранять будут господ офицеров. Только одеты они слабовато – шинельки на рыбьем меху, тонкие сапоги, будут больше греться бегом, чем охранять…

Стоило осмыслить ситуацию. Четыре офицера, пусть невысоких званий и должностей – просто божья милость. То, что квадрат перекроют уже утром, значения не имело, разведчики уйдут. Полдня разведка плутала в потемках, и так не хотелось возвращаться с пустыми руками!

– Приготовить ножи и саперные лопатки. Для начала расчистим поле деятельности. Действовать тихо, по плану. А план я вам сейчас обрисую…

К хутору подкрались с двух сторон, когда веселье в русской бане набирало обороты. Из бревенчатого сруба доносились крики, бренчала посуда, смеялись женщины. Процесс разложения командного состава германской армии шел полным ходом. Вояки чувствовали себя в безопасности. Но охрану выставили. Все это напомнило безумный пир во время чумы. Распахнулась дверь, гогочущая ватага высыпала на крыльцо, но не задержалась – все же не тропики. Сильная мужская рука шлепнула по женскому заднему месту. Послышался визг.

Часовой на окраине деревни кутался в отвороты осенней шинели и что-то напевал. Но самое важное событие в своей жизни он пропустил. Подкрался Арсен Вартанян, сбил часового с ног, несколько раз ударил ножом в горло. Подоспел Курганов, мертвеца оттащили в канаву.

Та же история повторилась на другой стороне деревни, но там Халевич работал в одиночку. Часовой ахнул, скинул с плеча МР-40 и набрал воздух в легкие. Халевич прыгнул с разбега, зажал немцу горло и давил даже после того, как они оба упали. Немец извивался, колотил ладонью по грязи, дескать, сдаюсь. Но подобные сигналы здесь не работали. Труп был тяжелый, подбежал Шперлинг, вдвоем разведчики оттащили мертвеца за дерево.

Еще одного часового Кошкин снял у калитки центральной избы. Тот прикрыл ладонями пламя зажигалки, эту штуку разведчик и вбил ему в зубы. А потом перехватил нож и добил ударом в живот.

Бойцы рассредоточились вокруг центрального подворья, перебрались через ограду. Двор окружали старые сараи. Шубин перелез на территорию с задней стороны, перебежал к бане, присел на углу.

Ждать пришлось недолго. По периметру курсировал рослый обер-гренадер с карабином «маузер» за плечом. Отточенное лезвие саперной лопатки разрубило ему ключицу. Глеб выдернул инструмент – брызнула кровь. Гренадер качнулся, схватился за рану. Второй удар был нанесен вертикально, тем же ребром. Треснула кость, потекло по лицу.

Солдаты вермахта слаженно действовали в составе подразделения, когда же они оставались наедине с опасностью, то терялись и впадали в замешательство.

Трамбовать мертвеца было некуда, Глеб оставил его на месте, прокрался, сжимая лопатку, вдоль сруба. Внутри гуляла почтенная публика, разражались взрывы смеха. Окна в парной отсутствовали. Имелось окно в предбаннике, где сидели люди, но настолько мутное и грязное, что им можно было пренебречь.

На крыльце центральной избы курил часовой. Сбоку вырос Кошкин, схватил немца за ноги, резким движением стащил с крыльца. Леха рисковал – тот мог закричать, но ударился головой и остался нем. Поединок продолжался за крыльцом, Кошкин сопел, нанося удары, немец сопротивлялся. Потом стало тихо, боец перевел дыхание. В темноте поблескивали шальные глаза.

– Товарищ лейтенант, это вы? – протянул он тягучим шепотом.

– Это я, – отозвался Шубин, поднимаясь на ноги. – Леха, мы не закончили…

– Ну да, один еще бегает, – подтвердил разведчик. – Хотя точно не установлено…

– Вроде всех охватили, – неуверенно заметил Курганов, отделяясь от сарая. – В бане еще денщик, ведрами гремит, напевает что-то, дрова подбрасывает…

Досадный пробел – не научиться считать до шести! Глеб и сам путался. На краю подворья показались двое – Шперлинг и Халевич. Не хватало Вартаняна. Бойцы озирались – не всем давалась в школе элементарная алгебра.

Вскоре все прояснилось: заскрипела дверь покосившегося сортира на другой стороне двора, оттуда вывалился, подтягивая штаны, шестой солдат. Нашлась пропащая душа! Караульный почуял неладное, растерянно заморгал. Отсутствовал товарищ на крыльце, а за ступенями валялось что-то бесформенное. Плюс подозрительные силуэты по периметру – явно не сослуживцы. Он попятился было обратно в сортир, но дверь уже захлопнулась, уперлась в спину. Сделал движение, словно собрался скинуть карабин с плеча, но оружие отсутствовало – оставил на крыльце перед посещением туалета.

Халевич метнул нож за мгновение до вопля. Но слишком далеко оказалась мишень – холодное оружие рассекло воздух и метко ударилось в грудь. Жаль, что рукояткой. Крик застрял в горле, запутались ноги. За спиной возник потерявшийся Вартанян, прыгнул на гитлеровца, повалил его носом в глину, стал колотить по загривку. Чувство меры не отказало. Арсен схватил его за ноги, потащил в темноту, где и продолжил экзекуцию до победного конца. Шубин облегченно выдохнул. По краю ходим, мужики, по самому краю…

Тени заскользили в вечернем воздухе, разведчики подкрались к бане. Снова незадача: заскрипела дверь, вышел приземистый упитанный солдат, выплюнул окурок. Разведчики застыли. О существовании седьмого, в принципе, знали, потому не растерялись. Денщик мурлыкал песенку, по сторонам не смотрел, что и позволило ему прожить лишнюю минуту. Он спустился с крыльца, помахивая пустым ведром, присел у поленницы и стал набирать дрова. Закончив, побрел обратно к крыльцу. Остановился, не увидев часового у избы, крикнул:

– Эй, Гюнтер, ты здесь?

Ответа не дождался, пожал плечами и вошел в баню. В узком тамбуре горела свеча, там топилась печка, стояла табуретка и больше ничего. Тяжелая дверь в предбанник была закрыта, за ней картаво лаял немец, повизгивала женщина. Шубин вошел за денщиком, придержал дверь. Тот заметил силуэт за плечом, резко повернулся и застыл, охваченный страхом. Сильные пальцы сжали горло.

– Спокойно, – прошептал по-немецки Шубин. – Поставь ведро. Осторожно опусти… вот так… – Подогнулись ноги, рыжеволосый упитанный малый в звании обер-ефрейтора опустил ведро. Звякнула металлическая дужка. – Вот и умница, спасибо… – Немец смертельно побелел, глаза полезли из орбит. Он произнес спутанную речь, после чего лейтенант сдавил горло еще сильнее. Мало приятного – наблюдать, как в твоих руках умирает человек. Немец тужился, покрываясь пятнами.

Глеб опустил бездыханное тело рядом с печкой, прижал палец к губам – в баню сунулся возбужденный Кошкин. Понятливо закивал, осклабился. Разведчики входили на цыпочках – страшные, как демоны, в облезлых фуфайках, в залатанных мешковатых штанах. Шубин на цыпочках подошел к двери, стал слушать.

Веселье текло своим чередом. Поперхнулась женщина, стала икать. Мужской половине собрания стало весело, они загоготали, кто-то ударил бабу по спине. Несчастная поперхнулась и перестала икать.

– Конрад, да ты прямо доктор! – восхитился немец. Участники гульбы уже здорово набрались и наелись. Забулькал шнапс, родился тост: – За скорую победу великой Германии, за то, чтобы не возиться с этими русскими до зимы!

Пирующие сдвинули стаканы, выпили. Потом кто-то предложил еще раз посетить парную. Не желают ли дамы присоединиться? «Дамы» запищали, что они уже не могут, там жарко, и если господа офицеры позволят им остаться, они будут премного благодарны.

– Я тоже останусь, герр майор, – бросил один из присутствующих. – Не понимаю этого удовольствия – сидеть и обливаться потом. Русские еще вениками хлещутся – зачем? А мы им уподобляемся…

Низкий голос согласился, что он тоже многого не понимает, однако в этой бане что-то есть. Не зря же союзники-финны так ценят свои сауны, которые мало чем отличаются от русских бань.

Скрипнула дверь. Трое удалились в парную.

– И что мы мнемся, как погорельцы? – не понял Курганов.

Шубин распахнул дверь, ворвался в предбанник с автоматом наперевес. Возникла немая сцена. Предбанник был просторный, и обстановка – самое то. Возможно, до войны сюда приезжали париться представители сельских парторганизаций, директора колхозов.

Дверь в парную была закрыта. На вешалке висела одежда – женские пальто, офицерское обмундирование, ремни с портупеями и кобурами. За дубовым столом сидели четверо – одетые весьма условно, разморенные, раскрасневшиеся. Сельские девки со спутанными волосами – не первые красотки на деревне, но уж что нашли. Выделялся жилистый тип под сорок, с залысинами и выпуклыми рыбьими глазами. Из одежды – только трусы, а у представительниц прекрасного пола – простыни на голых телах. Не сказать, что стол ломился от яств – три бутылки шнапса, две из которых уже «приговорили», консервы, солености, нарезанное кольцами вяленое мясо.

Компания оторопела, все застыли с открытыми ртами. Шубин вышел вперед, ствол ППШ уставился немцу в лицо. У того медленно отвисла челюсть.

– Ой… – прошептала крупная барышня со следами оспы на лице. Громко икнула ее товарка – худая, нескладная, но на лицо, пожалуй, самая симпатичная. Третья затряслась, первой вышла из ступора, стала зачем-то креститься – она была самой упитанной, видимо, неплохо ей жилось на немецких харчах.

Разведчики наводнили предбанник. Немая сцена затянулась. В парной упал тазик, раздался дружный гогот. Глеб покосился на дверь и накинул на скобу массивный стальной крючок. Бросил через плечо:

– Эй, на галерке – подкиньте дров, пусть люди погреются.

Злорадно засмеялся Шперлинг, отступил в тамбур и загремел ведром. Напрасно Шубин отвел глаза – немцу этого хватило! Он издал отчаянный рев, отшатнулся вместе с табуреткой. Не успел никто опомниться, как офицер прыжком подлетел к окну и вывалился наружу, выбив плечом раму! Брызнули осколки, затрещало дерево. Завизжали перепуганные девки. Цирковой трюк, как ни странно, удался. Голое туловище в полосатых «гусарских» трусах перевалилось через подоконник и рухнуло в битое стекло.

– Человек за бортом! – ахнул Вартанян.

Курганов оттолкнул его, выхватил из-за пазухи ТТ с навернутым глушителем «БраМит» – осталась еще парочка от прежней жизни, подбежал к окну, стал бегло палить. Голый немец далеко не ушел, пуля догнала его, швырнула на землю. Курганов выпустил следом еще две пули.

– Фу, спасли утопающего… – облегченно выдохнул Вартанян и засмеялся.

Бабы заголосили, кутаясь в простыни. Закричали офицеры в парной, стали биться в дверь. Она прыгала на петлях, но крючок держался.

В тамбуре колдовал Шперлинг, щедро подбрасывал дрова в топку. Дерево трещало, жадно горело. Из разбитого окна тянуло холодком. Но вряд ли на это обратили внимание. Возню в парной разведчики игнорировали – пусть парятся господа. Выйти немцы никак не могли – окна отсутствовали.

Взгляды разведчиков обратились к женщинам. Их разглядывали с любопытством, с легким презрением. Женщины выли от страха, обнимали друг дружку. Та, что после оспы, уже приходила в себя, перестала голосить, приняла покаянный вид.

– Вах, какие пэрсики, – поцокал языком Вартанян. Он намеренно коверкал русскую речь. – Командир, да это целое персиковое дерево!

– Не корчи из себя неруся, – поморщился Глеб. – Что там у тебя за плечами? Ереванский государственный университет?

– Так точно, товарищ лейтенант, – без тени акцента отозвался Арсен. – Окончил с отличием в 37-м году. Специальность – русский язык и литература. Два года проработал учителем в общеобразовательной школе города Гюмри.

– И я до войны работала учителем в сельской школе… – прошептала обладательница оспин. – И тоже русский язык и литература…

– Вам, фрау, давали слово? – нахмурился Глеб.

– Вот же суки, подстилки фашистские… – сплюнул Халевич.

Женщина осеклась, затряслась нижняя губа. Остальные потеряли дар речи.

– Ладно, мужики, раз пошла такая пьянка… – неуверенно изрек Кошкин, подходя к столу.

– Режь последний огурец, – засмеялся из тамбура Шперлинг. Он продолжал с усилием пихать дрова в топку. Печь раскалилась, огонь жадно гудел. Из парной раздавались жалобные крики задыхающихся немцев. Снова долбанулись в дверь, но прочная конструкция выдержала.

Кошкин захрустел соленым огурцом. Подошли остальные. Курганов извлек из-за голенища ложку, завернутую в тряпку, потянулся за консервной банкой. Шубин не возражал. Подкрепиться стоило – дорога была дальняя. И собственные остатки провианта целее будут. Не прошло и минуты, как народ жадно зачавкал.

– По маленькой, товарищ лейтенант? – предложил Вартанян, заговорщицки подмигнув.

– Перебьетесь. Разрешаю взять с собой – до лучших времен.

– С девичником что будем делать? – спросил Халевич. – Расстреляем?

– Ну ты и крут, Холерыч, – уважительно заметил Кошкин.

– Я Халевич, – обиделся боец.

– А я что сказал? – разведчик засмеялся.

Женщины затряслись.

– Пожалуйста, не надо… – заикаясь, произнесла худая. – Нас заставили, мы не хотели… У меня в Развальном голодный ребенок, больная мама, я должна их чем-то кормить…

– Нас силой заставляют, – выдавила пухлая. – Полицаи на прошлой неделе собрали всех молодых женщин, пригнали к управе, сказали, чтобы улыбались немцам, смеялись над их шутками, даже если не понимаем, о чем они говорят… Немцы отобрали пятнадцать девушек, устроили бордель в здании клуба, там постоянная очередь из немцев и полицаев… Говорят, что мы должны проявлять сознательность, добросовестно обслуживать борцов с большевистским режимом… Мы не по своей воле, поймите…

– Так я не понял, расстреливать не будем? – не унимался Халевич.

– Делайте, что хотите… – пробормотала крупная, и снова на ее глазах заблестели слезы. – Мне уже все равно, нас немцы испортили, мы больше никому не нужны…

– Матрена, что ты такое говоришь? – ахнула худая и снова стала икать.

– Проработаем по комсомольской линии? – предложил, сдерживая смех, Кошкин.

– Выйди на улицу, – приказал Глеб. – Там стой и охраняй, больше не заходи. Подъедут посторонние – сигнализируй.

– Эх, жизнь… – посетовал Леха, забрасывая автомат за плечо. – Гонят на холод как последнюю собаку. Вот так и проходит героическая юность…

Разведчики заулыбались. Женщины чувствовали себя неуютно. Простыни мало ассоциировались с одеждой. Ситуация образовалась нетипичная.

Шубин откровенно терялся. Он не был ярым гуманистом, сострадания к «оступившимся» не испытывал, но убивать проституток… Да и какие они проститутки? Немцы им не платят…

– Накажем имеющимися средствами? – деловито предложил Вартанян.

– Это какими? – не понял Халевич.

Разведчики насторожились. Пришел Шперлинг – он набил до отказа топку и с трудом закрыл дверцу. В парной сразу сделалось как-то тихо. Доносились лишь протяжные стоны.

«Слабаки», – подумал Глеб.

– Ну, все, хватит, – строго сказал он. – Оденьтесь, а то смотреть противно.

– Не то чтобы противно, – поправил Кошкин, показавшись в окне, – тошно.

– Уйди, – разозлился Шубин. – Делом займись.

Отворачиваться не стали. С вешалки стащили офицерские портупеи с пистолетами, женщинам бросили одежду. Они облачались в свои тряпки, попеременно закрываясь простыней, умоляли не убивать их. В пустые головы не приходило, что расстрелять могли и нагишом.

– Последний шанс, девчата, – объявил Шубин, с усмешкой оглядывая вытянутые физиономии. – Имеем парочку вопросов. Кого ублажали?

– Это офицеры из штаба полка… – забормотала Матрена. – Остальные появятся перед рассветом… Сюда должны перевезти штаб батальона или что-то такое… Мы не знаем, нам же не докладывают, а по-немецки мы плохо понимаем… Этого звали Клаус… – она кивнула на окно, за которым валялся труп в трусах. – Он немного понимает по-русски…

– Понимал, – поправил Шубин.

– Да, понимал… – Матрена закивала. – Нас заставили, староста Касьян Качалов специально отобрал девчат, когда ему немцы приказали… У них майор главный там… – Матрена кивнула на запертую дверь. – Плотный такой, у него рожа, как у бульдога, по-нашему вообще не понимает. Они сегодня добрые, только бьют по задницам больно… – Бледное лицо Матрены раскрасили пунцовые пятна. – Его зовут Генрих, фамилия, кажется, Оффенбах… Больше ничего не знаем, правда.

– Мы больше не будем, – добавила щуплая и икнула, как бы закрепив обещание.

– Больше, разумеется, не будете, – хмыкнул Вартанян, поднимая автомат.

Женщины запищали, сбились в кучу.

– Не пугай гражданок, – поморщился Глеб. – Судить их не будем, пусть их совесть судит. А когда вернутся наши, то и другие судилища заработают. Не отвертятся, всем воздастся.

Он откинул крючок и вошел в парную. Там царил раскаленный ад. Дышать горячим воздухом было невозможно. Шперлинг перестарался.

Голые тела еще подавали признаки жизни. Стонал сравнительно молодой немец с мутными глазами. Второго пришлось отодвинуть ногой: он полз к выходу, поднял голову, снова уткнулся в пол. Плотный фриц, в годах, с «монастырской» плешью, обрамленной седыми волосами, скорчился возле бака с холодной водой – видимо, пытался облиться, чтобы хоть как-то выжить в этом пекле, но это не помогло. Сил подняться не было, он картинно держался за сердце.

– Фу, жарко тут, – сунулся за Шубиным Вартанян. – Нормально попарились гости?

– Да, все довольны. Холерыч… тьфу, Халевич, – берите с Арсеном этого кренделя, тащите в предбанник, да нежнее, чтобы голову о порожек не разбил. Голова у него ценная, жалко, если потеряем.

– А ничего, что он голый? – насторожился Халевич.

– Мы еще и брезгливые? Вы за ноги тащите, отвернитесь, если такие стеснительные.

– А этих? – деловито осведомился Вартанян.

– А эти пусть лежат, они еще не закончили. Шперлинг, еще дров подкинь, прохладно становится.

Майора потащили за ноги, он лопотал бессвязные фразы, вращал глазами. Курганов отодвинул стол, освобождая место, женщин загнали в угол и приказали не дышать. Майор ворочался на полу, блеял и пускал слюни.

– Простыней прикройте, – поморщился Глеб. – Это действительно противно…

Майор вдруг дернулся, издал душераздирающий рев и схватил за ноги Курганова. Ахнули бабы. Боец не растерялся, врезал фрицу в челюсть мозолистым кулаком. Последствия оказались плачевными: посыпались зубы, треснула кость. Майор откинул голову, застонал.

– Тебя просили? – разозлился Шубин. – Теперь сам его допрашивай.

– Виноват, товарищ лейтенант, – смутился Курганов, – но я по-немецки три слова знаю, да и те… А сами бы вы как поступили? О, свят… – Курганов отшатнулся, когда немец с перекошенным лицом снова потянулся к нему.

С большим трудом удавалось сохранить серьезность. Даже женщины хихикали. Майор тяжело дышал, глаза воровато бегали. Вражеские интимные подробности худо-бедно укрыли простыней.

– Вы кто? – прохрипел офицер. Он сильно шепелявил, с губ сползала пена вместе с зубной крошкой.

– Операция «Милый друг», герр Оффенбах, – объяснил Глеб. – Вас приветствует советская разведка. Предлагаю поговорить.

– Мне не о чем с вами говорить… Я не разговариваю с русскими ублюдками… Немедленно меня отпустите, дайте одеться и освободите моих товарищей… Вы поступили подло и трусливо, заперев нас в этой чертовой бане…

– Вы правы, герр майор, мы поступили некрасиво, но кто сказал, что вы имеете право нас судить? Не хотите разговаривать? Дело хозяйское. Ребята, а ну, давайте его обратно в парную!

Сильные руки схватили немца за конечности. Майор задергался, исказилось лицо в нечеловеческом страдании.

– Нет, я вас прошу, не надо туда, я буду говорить…

– Надо же, – почесал загривок Шперлинг. – Даже не знал, что у русской бани такие целебные свойства.

Сначала немец говорил путано и невнятно, корчил из себя умирающего. Но уловки не сработали, о чем Шубин прозрачно и намекнул. Выяснился отрадный факт: герр Оффенбах полностью в курсе дислокации немецко-фашистских войск в соседнем с Вяземским Кружилинском районе. Иногда он пытался юлить, тогда перед разбитой челюстью возникал кулак, и беседа возвращалась в конструктивное русло.

Подразделения гитлеровских войск концентрировались в крупных поселениях. В Кружилино и Развальном стояли мотопехотные полки – полностью укомплектованные и готовые усилить идущие в наступление части. В деревне Грязево дислоцировались танкисты-гренадеры, там же на рассвете ожидали парашютно-десантный батальон СС. В деревнях стояли небольшие подразделения, усиленные танковыми ротами.

Шубин расстелил на коленях карту, делал пометки химическим карандашом. Появлялась пища для размышлений. База полковника Моисеевского, с которой прибыли разведчики, находилась южнее, в Чановском бору. Путь на восток был отрезан – едва ли полтысячи бойцов, обремененные обозами и ранеными, смогли втянуться, словно нитка в иголку, в узкий проход между селами, напичканными фашистами. Оставалась дорога на север, в Кружилинский район, а оттуда – на восток, где до границы Московской области было рукой подать.

Лейтенант исследовал карту, прислушиваясь к бормотанию майора, чертил карандашом примерный маршрут. Вроде все сходилось – из Чановского леса на север, вдоль протяженной Лосиной балки, отдых в деревне Шлыково, куда не заходили немцы, дальше – краем обширного бора, холмистая местность вблизи заброшенного бетонного завода, безопасный заповедник Куроносово…

Но что-то было не так, немец чего-то недоговаривал, ходил вокруг да около.

– Герр Оффенбах, вы все сказали? – вкрадчиво спросил Глеб. Немец закивал: да, да. Он уже чувствовал себя намного лучше.

– Ну что ж, придется вам еще погреться. – Шубин кивнул товарищам. Немец понял, что сейчас произойдет, пришел в неописуемый ужас. Это было хуже, чем смерть! Только не это! Он вцепился в пол, стал выкрикивать мольбы о пощаде. Потом сдался, пробормотал, что скажет все.

– Только правду, – предупредил Шубин. – Вы же открытая книга, герр майор. Станете врать – и добро пожаловать в русскую баню.

Сведения, данные майором, ввергли разведчиков в уныние. О местонахождении отряда полковника Моисеевского немцы прекрасно знали и готовили операцию по его уничтожению. Данные об отряде поступили недавно, иначе с партизанами давно бы расправились.

Карательные части стоят в деревнях Саженка и Завьялово к югу от Чановского бора и завтра вечером с наступлением темноты начнут разворачиваться в боевой порядок. Лес блокируют, уже готовы мощные прожекторы и целый склад осветительных ракет. У партизан останется единственная лазейка – отход на север. Но не зря в этот район прибывает парашютно-десантный батальон СС! Один из взводов будет выброшен сегодня на рассвете в район небольшого поля – между краем Чановского леса и Семяжинским хутором (последний был отмечен на карте). Взводу приказано окопаться и встретить отступающих партизан. Такие же подразделения будут сброшены восточнее и западнее – они в случае необходимости придут на помощь. Точное время высадки десанта майор не знает. Но это должно быть на рассвете.

От таких новостей становилось дурно. Притихли разведчики – почувствовали, что новости так себе. Призрак крупных неприятностей витал в воздухе.

Шубин внимательно разглядывал карту. Если майор не врал (а он, похоже, не врал), уже завтра днем положение отряда станет безнадежным. А его группа ушла в самую глушь и при этом без рации! До места выброски десанта – коломенская верста, до базы – еще дальше (да еще в другом направлении). Нужно срочно принимать решение, пока оставался хоть какой-то шанс.

– Бабы, живо оделись и пошли вон! – скомандовал Глеб. – Если узнаем, что продолжаете обслуживать оккупантов, пеняйте на себя. Живо, кому сказано! Пешком добежите до своего Развального, не развалитесь!

Женщины засуетились, стали натягивать пальтишки, задыхались от волнения. Матрена бормотала слова благодарности, уверяла, что они больше никогда, ни за что на свете! Никто не сомневался, что по прибытии в Развальное они побегут к немцам, будут каяться, оправдываться, но когда еще это произойдет! Партизаны уже уйдут.

Халевич сунул два пальца в рот, засвистел, как Соловей-Разбойник, и перепуганные девчонки пулей вылетели из бани. Кошкин с улицы докладывал: они уже на дороге, скачут так, что грязь летит из-под копыт, – а вдруг разведчики передумают?

– Последний вопрос, герр Оффенбах. – Шубин склонился над пленным: – Откуда вам известно местонахождение отряда?

– Военная разведка получала сведения из вашего леса, их оставляли в условном месте… Этот человек сам предложил свои услуги, он понял, что бессмысленно сопротивляться германской армии. К тому же через неделю-другую будет взята Москва… Это один из помощников полковника Моисеевского, он занимается хозяйственной частью, не знаю его фамилии.

Шубин едва сдерживал ярость. Вот уж воистину, сколько сюрпризов сразу… Он сел на табуретку, перевел дыхание.

– Все плохо, товарищ лейтенант? – осторожно спросил Вартанян.

– Не позволим довести до трагедии. – Лейтенант лаконично описал создавшуюся ситуацию. Разведчики помрачнели. Курганов грыз последний огурец – набирался сил перед дорогой. – Не знаю, мужики, что бы мы делали без сведений герра Оффенбаха. Столько сказал, что даже убивать жалко.

– Так не убивайте, – пожал плечами Вартанян. – Выпустим в лес голышом, пусть побегает, утром поймет, что здесь не Елисейские Поля.

– А это еще где? – не понял Халевич.

– В Париже.

– Там есть поля?

– А где их нет, – хмыкнул Арсен. – Высаживают рожь, овес, гречиху – все как у людей…

– Так, хватит глумиться над малообразованными, – перебил его Шубин. – Обратите внимание на карту. К пяти часам утра, желательно не позднее, мы должны прибыть в этот квадрат. – Он обвел пальцем место предполагаемой высадки парашютистов. – С этим десантом надо решать, он не должен закрепиться. Снять пулеметы с мотоциклов и взять с собой. Вартанян, у тебя толковая голова и быстрые ноги – возвращайся на базу, доложи Моисеевскому все, что мы узнали. Докладывать с глазу на глаз – никаких посторонних. Мы не знаем, кто работает предателем. Базу эвакуировать не позднее обеда, выступать в этом направлении, – он снова показал пальцем, – использовать передовые дозоры. Надеюсь, мы встретим отряд. Дорогу ты должен помнить. Старайся меньше отдыхать и держись подальше от немцев.

– Есть, товарищ лейтенант. – Вартанян немного побледнел. Перспектива в одиночку ломиться через ночной лес не окрыляла. – Я все сделаю, не беспокойтесь…

– Остальные выступают через десять минут. Шперлинг, Халевич, демонтировать пулеметы, собрать боеприпасы.

Возник вопрос: что делать с майором? Тот пришел в себя, но боялся встать, на что-то надеялся. Моральные принципы в подобных ситуациях не работали. Глеб кивнул Курганову. Тот вынул из-за пазухи пистолет с навернутым глушителем, взвел курок и выстрелил в затылок ничего не подозревающему Оффенбаху.

В парной все было кончено – голые тела не подавали признаков жизни. Один задохнулся жаром, у другого от предельных температур произошла остановка сердца. Жар стоял безжалостный – его не выдержал бы даже тренированный человек.

– Товарищ лейтенант, давайте еще раз посмотрим карту, – предложил Курганов. – К Семяжинскому хутору наверняка ведут проселочные дороги. Они раскисли, но это неважно. Вы забыли про вездеход? Он стоит без дела, бак наверняка заправлен, а немцы в ближайшие часы не бросятся его искать. Пусть проедем лишнее, дадим крюк, но все равно это будет быстрее, чем пешком ломиться через дебри – да еще с полной выкладкой и немецкими пулеметами.

А это была идея. Шубин задумался…

Громоздкая машина месила грязь, подминала под себя кустарники и неокрепшие деревца. Изделие фирмы MAN представляло собой нечто среднее между грузовиком и легковым автомобилем. Кузов и передние сиденья укрывал брезент. Мощные передние колеса, гусеницы – на задних.

Машина обросла грязью – даже одержимые чистотой немцы не успевали ее смывать. Грязь лепешками летела из-под колес. Шперлинг и Халевич обнимали длинноствольные пулеметы МG-34 – пусть не совершенное, но мощное оружие. Эти штуки весили по двенадцать килограммов, за минуту вырабатывали тысячу патронов, имели прицельную дальность почти километр и снабжались коробчатыми магазинами.

Шубин лично сел за руль. Сложностей с управлением не возникло, двигались на пониженной передаче. Карта района, как фотография, стояла перед глазами лейтенанта…

Вездеход оказался неплохим подспорьем. Без него бы не успели. Но дальше дорога уходила на северо-запад, и это было неприемлемо. Для выхода в указанный район требовалось совершить бодрый марш-бросок по дикому лесу. В эти края не забирались немцы, здесь не орудовали партизаны, отсутствовали населенные пункты.

Вездеход загнали в лес, сами спешились. Огни фонарей блуждали по скоплениям голого кустарника, по ковру из сырого хвороста. Дряхлые осины переплетались ветками. Разведчики шли осторожно, природных ловушек хватало. Берегли дыхание, несли по очереди громоздкие пулеметы. Глеб постоянно сверялся с компасом, на коротких привалах припадал к карте, высчитывая пройденное расстояние…

С того дня, когда мобильные соединения Группы армий «Центр» окружили под Вязьмой несколько советских армий, прошло больше трех недель. Поражение было сокрушительным, немецкая разведка сделала все, чтобы сбить с толку советских стратегов, пустить их по ложному пути. Направление главного удара оказалось вовсе не на дороге Смоленск – Москва, как ожидали наши. Танковые колонны ударили южнее и севернее, смяли редкие порядки Красной Армии и к 7 октября замкнули кольцо под Вязьмой. Вырваться удалось лишь небольшим группам.

Красная Армия потеряла сотни тысяч человек – убитыми и пленными. Немцы были в растерянности: куда девать всю эту беспомощную человеческую массу? Пленных расстреливали, угоняли на запад, держали в построенных на скорую руку концентрационных лагерях.

Можайская линия обороны оказалась не готова, и на всем протяжении от Вязьмы до столицы практически не осталось советских войск. В Москве вспыхнула паника, которая продолжалась несколько дней, пока власти не взяли ситуацию под контроль.

Положение на фронте было катастрофическим. Для латания дыр бросали едва сформированные дивизии московских ополченцев, курсантские отряды – они погибали полностью в первых же боях.

Лейтенант Шубин и несколько человек из его взвода полковой разведки неделю плутали по Вяземским лесам в поисках следов своей дивизии. В итоге нашли. 303-ю стрелковую дивизию ожидала та же участь, что и большинство окруженных войск. Но полковнику Моисеевскому удалось прорваться с несколькими сотнями красноармейцев, осесть в лесах восточнее Вязьмы. С ними были гражданские, много раненых. Лида Разина, которую Глеб уже и не чаял увидеть живой, оказалась в их числе. Санитарному поезду не удалось прорвать кольцо, большинство раненых погибло, но небольшая группа пробилась к лесу, где и встретилась с бойцами Моисеевского.

В последующие дни отряд пополнялся выходящими из окружения группами, прибыла сотня штыков под командованием батальонного комиссара Ухтомского. Но это уже была не регулярная часть. Пять сотен бойцов, бабы, дети, полторы сотни больных и раненых – это был какой-то неповоротливый табор.

Каратели сжимали кольцо, пришлось уйти на северо-восток, путая следы, – в Чановский бор. Там, в окружении болот, полковник Моисеевский выстроил себе новую базу. Связь с Большой землей поддерживалась – руководство группы было в курсе дел на фронте.

Попытки пробиться не имели успеха, и Москва отдала приказ засесть в лесу и заняться партизанской деятельностью. В тылу немецких войск работы хватало – громить склады и казармы, уничтожать коммуникации, колонны с горючим и продовольствием.

За три недели партизаны провели десяток акций. Был уничтожен едва сформированный взвод полиции; освобождена группа вяземских евреев, которых не успели расстрелять; ликвидирован склад ГСМ, взорвана подстанция, от которой питался военный аэродром в Сосновке.

Дважды разведчики Шубина устраивали засады на дорогах, брали высокопоставленных офицеров вермахта, допрашивали, а потом секретные данные отправлялись в Москву. Выжившие в котле Шубин, Кошкин, Шперлинг, Курганов стали костяком разведки полковника Моисеевского. Глеб добавил еще несколько человек, сформировал из них отделение – по принципу «лучше меньше, да лучше».

Полковник Моисеевский выделил своему начальнику разведки отдельную землянку, и теперь в нее частенько захаживала Лида. Сначала смущалась, норовила быстрее прошмыгнуть, прятала лицо под платком. Потом перестала таиться, но все равно смущалась, ловя на себе заинтересованные взгляды окружающих. Однажды осталась на ночь, а сбежала под утро, когда бодрствовали только часовые. Через сутки опять заглянула на ночь, и это вошло в привычку. Никто не осуждал, но глядели косо – больше завидовали, чем попрекали. «Нехорошо это, Глебушка, – вздыхала Лида, гнездясь под бочком. – Ведем себя бесстыдно, а ведь мы даже не женаты. Люди смотрят, что попало думают». «Так давай поженимся, кто бы возражал», – отвечал ей Шубин, борясь со сном. «А кто нас распишет? – смеялась Лида. – Полковник Моисеевский? Это не в его полномочиях. Забежим в загс ближайшего села, попросим полицаев отвернуться? Слушай, у нас же поп Василий есть, – осенило Лиду. – Позавчера прибыл из Елизаровки, фрицев перестрелял, когда они поджигать его церковь пришли, и с автоматом – к нам. Вот поп Василий нас и обвенчает, решено».

Это была шутка, подобного новаторства никто бы не оценил. Да и не считался бы этот брак настоящим. Но слушок о предстоящем бракосочетании пошел в народ, разведчики уже не косились на Лиду, украдкой пробирающуюся в землянку.

Партизанская вольница выдалась недолгой. Для проведения акций бойцы совершали затяжные переходы. Орудовать под носом у фашистов было самоубийством.

В последнюю неделю решительно не везло. Засада на колонну, перевозящую провиант, обернулась неудачей. Охраны оказалось больше, чем думали, в каждой машине работал пулеметчик. Наши откатились, потеряв четырех человек.

Контакт с партизанами соседнего района также не удался. Группа прибыла на встречу со связником в деревню Выселки и вступила в кровопролитный бой с озлобленными полицаями. Троих убила, семерых потеряла – что было равносильно разгрому.

Среди местных нашелся предатель, сообщил в комендатуру. Складывалось впечатление, что над отрядом Моисеевского нависли тучи. Линия фронта сместилась на восток, но представляла ломаную линию с переменными впадинами и выступами. Отступающие войска дрались с упорством обреченных.

В конце октября пала Можайская линия обороны, бои шли в семидесяти километрах от Москвы. На других участках ситуация менялась каждый день. Немцы обходили столицу с севера и с юга, бои велись практически везде с разной интенсивностью.

Конец октября ознаменовался проливными дождями, тотальной распутицей. На участках фронта, где не хватало проходимой техники, немцы буксовали. 43-я армия генерал-лейтенанта Голубева внезапно провела маневр и остановила продвижение противника на рубеже реки Нары, западнее захваченного Наро-Фоминска. Отдельные части вышли к реке и захватили плацдармы.

Два полка форсировали Нару и закрепились на ее берегу. Попытки противника сбросить их в реку успеха не имели. Красноармейцы держались под шквальным огнем, зарывались в землю. Потрепанные подразделения получили подкрепления и покидать район не собирались.

До позиций 704-го полка от базы было семьдесят верст. Моисеевский получил депешу из Центра. Смысл ее сводился к следующему: довольно партизанить, товарищ полковник, ваши усилия все равно сводятся на нет. Собирайте свой отряд и выводите его в расположение 704-го полка, пока тот находится в окрестностях Нары. Ситуация может измениться в любой день, войска отойдут, и тогда прорываться будет некуда.

Полковник принял известие с энтузиазмом. Кадровому военному, ему претило сидеть в лесах и обрастать мхом. Но местность на востоке кишела неприятелем. Рыскали «волчьи» стаи – отряды полицаев, ненавидящих все советское.

Шубин предложил: двигаться на восток севернее, где плотность вражеских войск была наименьшей. Предстоящий рейд был непредсказуем и чреват опасностями. Полтысячи боеспособных бойцов, а с ними орава баб, детей, тяжелораненых, три десятка подвод и ни одной единицы автотранспорта…

Для прорыва требовалась разведка местности. Шубин вызвался пойти, и уже двенадцать часов маленькая группа месила грязь, проклиная неподходящее для войны время года. Впрочем, дорога между деревней Лавочки и рабочим поселком Новобитным оказалась проходимой: здесь преобладал глинозем.

Новость, что отряд могут уничтожить уже завтра, стала громом среди ясного неба. Шубин спешил. Перекуры становились все короче, и уже было ясно, что поспать этой ночью разведчикам не удастся.

К Семяжинскому хутору группа вышла в начале пятого утра. Округа спала, признаки воздушного десанта отсутствовали. Разведчики лежали на опушке, оружие наготове. Справа в низине грудились крыши лачуг. Перед глазами метров на шестьсот простиралось поле, за ним опять чернел лес.

– Ну, и чего мы приперлись в такую рань? – ворчал Халевич. Он вставлял в пулемет ленту с патронами. – Немцы же не идиоты прыгать ночью. Не видно ни зги, как они сядут?

– Не говори, Холерыч, – зевал Кошкин. – Могли бы вразвалку догрести, куда спешить на этой войне?

– Курганов, Шперлинг, отбой, – скомандовал Глеб. – Двадцать минут на сон, потом меняемся. Если повезет, то еще по двадцать минут.

– Вот это дело, – обрадовался Курганов и мгновенно уснул. Не смущали его ни холод, ни мокрая земля, ни постоянный озноб, продирающий до костей.

Шубин тоже задремал. Во сне, как водится, явилась Лида – она всегда являлась, даже в те ночи, когда была рядом. Девушка что-то шептала, смотрела с печалью, потом сообщила вполне внятно: «У меня недоброе предчувствие, Глеб, нам недолго быть вместе». Он очнулся, истекая холодным потом, потом опять уснул.

Бывшая воспитательница Ключинского детдома теперь работала медсестрой – пригодились полученные знания. В отряде Лида не отходила от раненых, выхаживала тяжелых, лечила при тотальном дефиците медикаментов и каждую смерть воспринимала как свою. Часто плакала во сне, бормотала слова оправдания. Вчера перед уходом группы висела у него на шее, обливаясь слезами, умоляла вернуться живым…

Глеб очнулся от толчка в плечо. Кошкин что-то жарко бормотал. В уши вгрызался гул авиационного мотора. Небо покрывалось серостью, над полем плыли рваные облака.

Туша самолета обозначилась в их разрывах. Прямо на глазах из «брюха» летательного аппарата посыпались люди – черные точки. Поочередно раскрывались купола парашютов. Они качались в небе, часть десантников еще пряталась в облаках, но вот вынырнул последний, и вся компания возникла воочию…

Не обманул герр Оффенбах! Глеб впал в предательское оцепенение, зачарованно смотрел на висящие в небе парашюты. Казалось, они не движутся, зависли под облаками. Но это была иллюзия – десантники снижались, минуты через три весь взвод будет на земле. Тогда с ним не сладить!

– Халевич, с пулеметом в обход! – Лейтенант выбросил руку вправо, где метрах в трехстах посреди поля чернела вереница кустов. – Ударишь с фланга, но только после нас! Не давай им уйти к дальнему лесу, отрезай дорогу! Только не светись, ползи и смотри, чтобы эти твари тебе на голову не сели! Понял задачу?

– Так точно, товарищ лейтенант… – У бойца от напряжения свело скулу.

– Действуй, Холерыч, пулей – одна нога здесь, другая там.

– Я Халевич, товарищ лейтенант…

Чавкал мох под ногами – разведчик, пригибаясь, бежал вдоль опушки. Приклад громоздкого пулемета волочился по земле. Пользоваться вражеским оружием умели все – иначе не попали бы в разведку.

Остальные тяжело дышали, ждали приказа. Пятеро против взвода парашютистов – тот еще расклад!

– Мужики, рассредоточились, из леса не выходить… В первую очередь сбивайте тех, кто должен приземлиться – плевать на остальных, пусть пока висят. Сядут да залягут в поле – тогда их не возьмешь. Василий, сможешь работать этой штукой? – Глеб кивнул на второй пулемет, оснащенный жестяной коробкой для лент.

– Смогу, товарищ лейтенант… – Боец волновался, бледнел на глазах. – Раньше мог, а чего же сейчас-то не смогу?

– За дело, ребята. Да не сбивайтесь в кучу, расползитесь пошире…

Парашютисты неторопливо снижались, держась за стропы. Это было полностью укомплектованное, вооруженное до зубов подразделение СС. Шубин пытался их пересчитать, но всякий раз сбивался на втором десятке. Не меньше двадцати, а то и больше.

Руки дрожали. Он отполз за ближайшую березу, прижал ствол к рыхлой бересте, поймал в прицел снижающуюся фигуру. Показалось лицо: немец был невозмутим, как сфинкс, облачен в комбинезон и мягкие короткие сапожки. Автомат висел на груди. Парашютист зорко следил за округой, уже поджимая ноги, чтобы мягко соприкоснуться с землей.

Он и оказался первой ласточкой. ППШ выплюнул короткую очередь. Немец вздрогнул, свесилась голова, кровь моментально залила лицо. Десантник криво повалился на землю, подломились неживые уже ноги. Купол парашюта накрыл его, как саван.

Загрохотал пулемет, вступили в дело еще два автомата. Стрелять прицельно уже не получалось, да и ладно… Еще один парашютист поник головой, за ним третий. Разгорелась в небе сорочья ярмарка! Злобно каркал офицер, но где он находился, разведчики пока не видели.

Парашютисты бросали стропы, хватались за автоматы. Кто-то выплюнул трескучую очередь, но она никому не навредила. Еще один труп покатился по земле, увлекаемый парашютом.

На правом фланге заработал второй пулемет, усилил панику в неприятельских рядах. Халевич не жалел патронов и едва ли тщательно целился. На это не оставалось времени. Двое немцев столкнулись в воздухе, запутались стропы, и оба камнем устремились вниз, превратившись в мелькающую многоножку.

Перекатился Курганов, сменил магазин, снова открыл огонь, ловя в прицел мишени.

Паника не прекращалась. Десантники, как кули, плюхались на землю. На дальнем краю поля кто-то ухитрился приземлиться живым, отцепил лямки парашюта, побежал. Халевич достал его очередью – десантник покатился по кочкам.

– Товарищ лейтенант, в пулемете патроны кончаются! – сообщил неприятную новость Шперлинг.

– Экономь, это же не перловка!

Засмеялся Кошкин, выдохнул, снова припал к автомату. Половина десантников еще была жива! Они совершали в воздухе нелепые маневры, стреляли наобум, если имели возможность. Их выкашивали пули. Задергался приземистый эсэсовец, получив свинец в нижнюю часть живота.

Опасность заключалась в том, что выжившие садились на другом конце поля, метрах в четырехстах от опушки. Халевич дотянулся до парочки, но всех истребить не мог.

Шубин сменил на бегу магазин, бросился вперед, прыгая через кочки. Товарищи устремились за ним. Шперлинг волочил тяжелый пулемет. Выругался Курганов – нога соскользнула в борозду, – ударился плечом, поднялся, бросился ловить оброненный автомат.

Жидкая цепочка красноармейцев катилась через поле. Шперлинг пристроил пулемет к бедру, выстреливал последние пули. Выявили офицера! Жив еще! Судя по холеной морде, это был именно он. Лицо побелело, затряслись конечности. Лететь оставалось метров двадцать, можно было представить, что творилось в гордой арийской душе. Командир извивался, пристраивая к бедру автомат, но это пустое занятие – стрелять вниз, болтаясь в воздухе. Он висел практически над головой. Глеб вскинул автомат. Хорошо, что заметили: парашютист отцепил от пояса гранату, бросил вниз.

– Ложись! – крикнул Шубин дурным голосом.

Разведчики попадали, закрылись руками. Долбануло метрах в двадцати, не страшно. Но уши заложило. Поднялись, открыли огонь по спускающейся мишени. Офицер орал, выпучив глаза, пули рвали комбинезон.

Двое приземлились метрах в семидесяти от дальней опушки, отстегнули десантные ранцы, пустились бежать. Одного сразу повалил Халевич на фланге, другой схватился за простреленную руку и припустился еще сильнее, но следующая пуля перебила ему позвоночник. Еще трое побежали к лесу, отстреливаясь. До первого дотянулся Виталик Халевич – сраженный десантник кубарем покатился в кусты. Остальные продолжали отступать. Шперлинг вырвался вперед – голова отключилась, зато сил стало больше.

Пулемет захлебнулся. Кошкин набрал скорость, подобрал автомат мертвого эсэсовца, стал долбить на одном дыхании. Дурная затея – выбросил раскалившееся оружие. МР-40 – штука несовершенная: мощная отдача, эффективно стрелять можно только с упора, длинные очереди решительно противопоказаны. Воскликнул Шперлинг, упал – споткнулся, наверное. Двое десантников вбежали в лес, там их накрыл свинцовый рой. Немцы подмяли собой кустарник, забились в корчах.

И это все? Шубин обернулся, уткнулся взглядом в неподвижного Шперлинга. Как из ведра окатили. Что за новости? Но опять не до этого: сзади протрещала очередь, и он встал как вкопанный. Липкая змейка побежала по загривку – вроде не кровь, не может быть кровь такой холодной.

Лейтенант медленно обернулся. Осанистый роттенфюрер – не человек, а готовый плакат, восхваляющий превосходство арийской расы – белобрысый, голубоглазый, с мужественными чертами лица, – сидел на коленях, поедал глазами лейтенанта Красной Армии и давился кровью. Потом повалился носом в траву. Открылась бледная физиономия Кошкина за его спиной. Автомат дрожал, из ствола вился сизый дымок.

– В рубашке вы родились, товарищ лейтенант, – неуверенно заметил Кошкин. – Еще чуток, и этот выбил бы вам мозги…

– Благодарю, Леха, – выдохнул Шубин. – Назначаешься ангелом-хранителем.

– Товарищ лейтенант, – проговорил Курганов треснувшим голосом. – Кажется, Ваську Шперлинга убили.

Его перевернули. Лицо Василия заливала кровь. Пуля чиркнула по виску, разбила кость, и человеку этого хватило. Он даже не пытался бороться за жизнь.

Закружилась голова, Глеб опустился на колени. От дальних кустов бежал Халевич – он выбросил пулемет и теперь стаскивал со спины личное автоматическое оружие. Кошкин тряс Шперлинга, призывая очнуться. Курганов отстранил товарища, проверил пульс, оттянул веко, потом повернулся к командиру, развел руками.

– Понятно, – вздохнул Шубин. – Мужики, не собирайтесь в кучу, проверьте все поле.

Они блуждали как потерянные, переворачивали тела. Олег Курганов выпустил короткую очередь – добил раненого. Подрагивал плечистый десантник, глотал землю. Попробовал, называется, жизнь на вкус. Глеб застрелил его, не задумываясь.

Случай редкий – уничтожить два десятка матерых вояк, потеряв всего одного человека. И все равно тошно. С ним они прошли десятки километров, сколько раз он прикрывал спину, а потом улыбался – добродушно и бесхитростно…

Погибшего перенесли к лесу, перекурили, потом взялись за саперные лопатки, стали рыть могилу. Халевич бурчал, что пока нормально, земля не мерзлая, было бы хуже, если бы Васька умер после того, как ударит мороз. Иногда прислушивались, вытягивали шеи. Различался отдаленный гул авиационного мотора. Десант был явно не последний. Немцы знали, что отряд Моисеевского пойдет из окружения, и могли перекрыть сразу несколько направлений. А в этой лесистой местности сам черт ногу сломит.

Яму вырыли глубиной чуть больше полуметра.

– И так сойдет, – сказал Кошкин. – Пусть Васька лежит поближе к нам, так лучше ему будет.

Тело завернули в плащ-палатку, засыпали землей, утрамбовали, чтобы холм не выделялся. Воткнули в головах лопатку, повесили на нее пилотку. Слов не говорили, постояли, потом снова сели перекурить. От усталости отнимались ноги, плохо работала голова.

– Интересно, Арсен добежал до наших? – спросил Курганов.

– Добежал, – уверил Глеб. – Мы примерно представляем, каким маршрутом пойдет отряд. Будем двигаться навстречу. Это не иголка, мимо не проскочим. Запастись оружием. Свое мы уже извели, переходим на трофейное. Автоматы, магазины с патронами, гранаты. Обнаружите консервы или еще что интересное – забирайте. Десять минут на сборы, пошли!

На поле хозяйничала воронья стая. Когда появились люди, птицы недовольно поднялись в воздух, стали кружить с громкими криками.

– Да ладно, не каркайте, – ворчал Курганов. – Не будем мы их есть, вам оставим.

С сухими пайками у «элитных» десантников проблем не было. «Голытьба» из вермахта сдохла бы от зависти: качественная тушенка из свинины и говядины, консервированная форель, нормальный сладкий шоколад. Разведчики набили подсумки магазинами, разложили по карманам гранаты.

Утро было в разгаре. Группа выступила в юго-восточном направлении. Теперь их было четверо, выросла мобильность.

Затих за спиной вороний гам. Шли молча. Глеб сверялся с картой – и это превращалось в настоящую паранойю. Местность незнакомая, ориентиры практически отсутствовали.

По мостику перебежали пересыхающую речку, дальше пошли краем леса. Спешить было некуда – если отряд и выступил, то ушел недалеко.

Под сенью еловых лап Шубин расщедрился на длительный привал. Спали по двое, по двадцать минут, это хоть как-то прибавило сил.

Слева осталась деревня Должанка, дворов двенадцать. Дорога, пересекающая селение, утонула в разливах. Немцы в эту глушь не совались – Кошкина отправили в «командировку», и он, вернувшись, это подтвердил. По словам местных жителей, они вообще ни разу не видели живого немца.

Дальше шли по двое, параллельно, чтобы охватить значительный участок местности. Сошлись у покатого холма, заросшего лещиной. Поднимались по одному, со всей осторожностью. С холма открылся вид – довольно унылый в это время года. Природа прозябала под хмурым небом. Облетевшие леса разбегались во все стороны света.

Снова послышался гул, в разрывах облаков показался самолет – увы, не с пятиконечными звездами на фюзеляже. Он сбросил десант – восточнее района, где группа Шубина устроила врагу засаду. Серые пятна парашютов покачивались в воздухе.

– Мимо, – ухмыльнулся Курганов. – Перекрывают дорогу, но там Моисеевский не пойдет.

– Это так, – согласился Шубин. Он с опаской вглядывался в даль. – Если сядут, окопаются и никуда не двинутся. А если станут прочесывать лес, то однажды мы встретимся. Ладно, пока не вижу повода для беспокойства.

Последующие два часа группа осваивала размытые проселки, вышла к хутору. Он лежал в низине, окруженный плотным осинником. Хутор миновали – в нем отсутствовали посторонние.

После короткого отдыха снова вышли на проселок – под сенью деревьев, он имел сравнительно божий вид. Дорога петляла, шли по обочинам. Пролаяла автоматная очередь – все четверо бросились за деревья, попадали в грязь. Пострадавших не было, но измазались, как черти.

Откуда здесь немцы? Стреляли из немецкого оружия. Шубин приподнял голову. Кто-то перебежал, задрожал кустарник. На миг показалась встревоженная физиономия с подвижными глазами, спряталась за деревом.

– Не стрелять, – зашипел Шубин.

– А им можно? – надулся Кошкин.

– А они идиоты… Эй, вы кто?

– А вы кто? – отозвались по-русски.

– Я первый спросил!

– А нас больше! Выходи, пока не перебили!

– Головин, ты?

Кусты какое-то время озадаченно молчали, потом опять показалась физиономия:

– Это вы, товарищ лейтенант? Мы так и подумали, что это вы…

Рядом задыхался от беззвучного хохота Кошкин, но вставать побаивался. Партизан был явно не один, и не все в его группе отличались острым умом и сообразительностью.

– А чего стреляли тогда?

– Так это самое, товарищ лейтенант… – смутился разведчик, – время нынче такое, война идет… Ладно, выходите, чего вы там спрятались, как чужие?

Из чащи показались люди в засаленных фуфайках. Улыбки цвели на чумазых лицах. Это был передовой дозор отряда Моисеевского – не разминулись, есть на свете бог! Встреча вышла шумной и радостной. Партизаны хлопали друг дружку по плечам и спинам, отпускали беззлобные шуточки.

– Все наши здесь, товарищ лейтенант, – отчитался Головин. – Мы с ребятами впереди колонны идем. Весь обоз там, за нами, метрах в трехстах. Уж и не надеялись вас увидеть.

Шанс встретиться лоб в лоб был действительно невелик. Но отряд шел верно – через глушь, не захваченную немцами. По размытой дороге навстречу товарищам бежал сияющий Арсен Вартанян. Он дошел минувшей ночью до базы, передал командованию ценные сведения! Комдив действовал незамедлительно: база эвакуировалась в течение двух часов, и с тех пор отряд двигался в ускоренном темпе.

Внезапно Арсен осекся, стал озираться. В группе не хватало Шперлинга, и мрачные лица подсказывали, что это неспроста. Бойцы угрюмо отворачивались, Шубин неохотно поведал печальную историю. Невозможно привыкнуть к утратам, каждая смерть – словно от тебя самого кусок оторвали.

Партизанский отряд шел навстречу. Все смешалось – пешие бойцы, телеги, запряженные полудохлыми клячами. Раненых по-прежнему было много, и гражданские никуда не испарились.

Ахнула Лида Разина, спрыгнула с телеги, бросилась к Шубину, прижалась, испустив вздох облегчения. Потом подняла на него лучащиеся глаза, засмеялась. Девушка сильно изменилась за последние месяцы – похудела, истончились волосы, под глазами залегли устрашающие круги. Она почти не спала, все время проводила с ранеными. Но это была все та же Лида, влюбленная в него до потери памяти. Бойцы украдкой косились в их сторону, улыбаясь отводили глаза. Не выдерживали острые на язык, отпускали шуточки. Но это было нормально и привычно!

– Все хорошо, родная. Теперь я рядом, ничего не бойся.

Комдив размашисто месил грязь – в такой же телогрейке, что и все, перетянутый портупеей, в заношенной офицерской фуражке. Время не изменило командира погибшей 303-й дивизии: в его движениях сохранилась офицерская выправка, только в темных волосах добавилось седины. Рукопожатие комдива было твердым и дружеским.

– Рад, что живой, Шубин. Докладывай, только быстро.

Все его помощники и заместители находились поблизости: батальонный комиссар Ухтомский, капитан Лагутин, заместитель по хозяйственной части Арбузов. Они смотрели на разведчиков пристально и настороженно.

– Отойдем, Александр Гаврилович. Сведения конфиденциального характера, не для широких масс…

Они остановились в стороне от дороги. Мимо двигался обоз, на них поглядывали бойцы и гражданские. Вытягивал шею обиженный комиссар Ухтомский, готовый подозревать всех и каждого и даже самому себе не доверяющий. Комдив выслушал последние сведения, не меняясь в лице, только скулы побелели.

– Ты в этом уверен, лейтенант?

– Нет, товарищ полковник, не уверен. Но, думаю, это несложно проверить.

Предатель сам себя выдал с головой! Отказали нервы, он что-то почувствовал, когда Шубин отвел комдива в сторону. При этом оба смотрели куда угодно, только не на предателя.

Павел Савельевич Арбузов, крупный мужчина, страдающий одышкой, ведающий в отряде хозяйственными делами (и неплохо ведающий), слез с телеги, воровато осмотрелся и двинулся в лес – якобы по нужде.

Когда Шубин с комдивом, а с ними пара автоматчиков подбежали к колонне, Арбузова на подводе уже не было. Усатый возница махнул рукой: «До ветра подался Павел Савельевич».

Бывший завхоз Ясинского санатория для работников партийного звена быстро бегать не мог. Но старался изо всех сил – семенил, тяжело дыша, хватался за деревья, то и дело оборачивался. Когда его догнали, он стал хрипеть: «Отстаньте!» Так переволновался, что сразу выдал себя со всеми потрохами.

Потрясенный комдив сурово смотрел, как человека, которого он считал своим другом, волокут на дорогу, а у того от страха отнимаются ноги. Последовал приказ колонне: остановиться, выставить дозоры. При всем честном народе разбираться не стали, ушли в лес. Павел Савельевич отчасти пришел в себя, начал возмущаться: «В чем дело, товарищи? По нужде пошел, зачем схватили? Это недоразумение! Александр Гаврилович, что происходит?!» Но сломался, не выдержав мрачных взглядов, смертельно побледнел, стал размазывать слезы по небритому лицу.

– Все ясно с тобой, Павел Савельевич, – вздохнул Моисеевский. – Давай рассказывай. Будь же мужиком, не хнычь.

Арбузов каялся, что бес попутал, он не хотел, так вышло, просто минутная слабость. Он нуждается в прощении, ведь он много лет верой и правдой служит коммунистической партии. Потом дошло, что прощения не будет, начал неохотно излагать.

В деревне Жердево, куда неделю назад вошла группа снабжения под его началом, сидел немецкий агент – местный житель, но при этом секретный сотрудник полиции. Бойцы ходили по избам, собирали муку, картошку, домашнюю птицу, а этот тип подловил за сараем товарища Арбузова – дескать, просто поговорим… Были грешки у Павла Савельевича – еще в бытность завхозом санатория, к тому же родной брат перешел на службу в полицию и передавал родственнику пламенный привет. В общем, за пять минут ловкий парень завербовал завхоза, тот и опомниться не успел. А дальше дело техники: тайник под приметной березой за пределами базы, записка с ценными сведениями – число бойцов, структура базы, расположение постов и средств сигнализации…

Пришлось бы тяжко, но отряд выскочил из-под носа гитлеровцев, что вызвало у Павла Савельевича противоречивые чувства. Теперь он плакал, умолял принять во внимание его былые заслуги. Охота на живца не имела смысла: отряд сменил дислокацию. Сообщить что-то ценное Арбузов не мог. Он сам ничего не знал. И теперь это понял с потрясающей ясностью: конец пришел. Нужды в суде не было: преступник признался, как говорят прокуроры, под тяжестью изобличающих улик. Партизаны мрачно смотрели на своего бывшего товарища.

– Мне жаль, Павел Савельевич, – сказал комдив, – но ты сам решил свою судьбу. Не устраивай сцен, ступай к канаве.

На лицо предателя легла печать смерти, он все понял и смирился. Потухли глаза, кожа на лице приобрела трупный цвет. Арбузов тяжело поднялся, побрел к канаве. Подкосились ноги, подбежал боец, поддержал.

Он стоял, поникший, на краю своей будущей могилы отвернувшись, боясь смотреть товарищам в глаза. Бывший особист Сумкин выстрелил ему в затылок из револьвера. Грузное тело скатилось в канаву, осыпалась земля. Сумкин с невозмутимым видом сунул револьвер в кобуру. Он всегда был невозмутим и спокоен.

– Расходимся, товарищи, – заторопил полковник, – нечего тут смотреть. Лагутин, распорядитесь продолжать движение. Мы должны за несколько часов покинуть опасный район…

Первые часы прошли без происшествий. Разведчики Шубина, уже знакомые с местностью, прокладывали маршрут. Обоз двигался быстро – насколько позволяла раскисшая дорога. Остался за спиной безымянный хутор. Население его составляло три человека – одноногий дед и две бабки – одна слепая, другая оглохшая на оба уха. Бойцы обследовали все строения, больше никого не нашли. Стариков оставили в покое – не та публика, что помчится докладывать полицаям.

Отряд втянулся в глухие леса. Дорога вела в нужном направлении. Но вскоре начались напасти. Пала лошадь, и никакими уговорами не удалось ее поднять. Истощенное животное вертело головой и жалобно ржало. Лошадь прирезали, тушу разделали на месте, куски мяса побросали в ведра вместе со шкурой. Лошадиное мясо было жилистое, безвкусное, но зато можно раненых напоить бульоном. Больных с обездвиженной подводы распределили по другим повозкам.

Потом они стали буксовать в низине. Колеса по ступицу проваливались в грязь, повозки выдавливали при помощи мускульной силы. Потеряли колесо, пришлось избавиться от одной телеги.

По курсу загремели выстрелы, стало совсем тоскливо. Уж лучше бы все телеги развалились. Комдив отдал приказ: «Приготовиться к бою!»

Шубин с бойцами бросился во главу колонны. Наперерез метнулась Лида – растрепанная, паникующая, схватила его за руку:

– Глеб, что происходит?

– Все в порядке, не отходи от колонны, мы разберемся… – Он вырвался от нее, побежал дальше.

Ситуация складывалась невеселая. Лес обрывался, дорога спускалась с горки. Впереди простиралось поле, покрытое островками клочковатой растительности, за полем чернел лес. Дорога змеилась, втягивалась в дальний осинник.

Передовой дозор ступил на спуск и подвергся обстрелу. Стреляли из противоположного леса. Пострадавших не было. Дозорные рассредоточились, открыли ответный огонь. Шубин съехал по скользкой траве, цепляясь за корни. За спиной переругивались Вартанян и Валентин Резун – смышленый блондин с оттопыренными ушами и некрасивым шрамом на правой щеке.

– Ложитесь, не маячьте… – ругался Глеб. Пули хлестали где-то выше, сбивали сухие ветки.

Лейтенант залег за подвернувшимся деревом, достал бинокль. Теплилась надежда, что это свои – какой-нибудь «неучтенный» партизанский отряд. Но надежда быстро растворилась: на дальней опушке хозяйничали немцы. Сновали фигуры в шинелях мышиного цвета, некоторые были в защитных комбинезонах. На опушку вытащили крупногабаритный станковый пулемет. Гитлеровцы возились за деревьями, но что они там делали, Глеб не видел. Похоже, десантное подразделение встретилось с пехотинцами вермахта и перекрыло дорогу.

Отряд Моисеевского ждали! Значит, деятельность Павла Савельевича Арбузова не пропала даром.

Атаковать фашисты не собирались, оставалось этому порадоваться. Ничто не мешало заманить отряд в ловушку, дождаться, пока обоз спустится в низину. Хватило бы двух станковых пулеметов. Но немцы выдали себя – раньше времени открыли огонь. Из леса выбежали пехотинцы, залегли между кочками. Здоровый солдат волочил пулемет.

Проход заперли. Глеб кусал губы, лихорадочно обдумывал ситуацию.

– Вартанян, бегом к командиру, доложить! Создать возможность для быстрого разворота подвод! Пусть мобильные группы выдвинутся в дозор во всех направлениях!

– Есть, товарищ лейтенант. – Боец полез на склон, затрещали ветки.

Шубин продолжал наблюдение. Сил для атаки у немцев не было. Но перекрыть дорогу они смогли. Если подтянутся дополнительные силы, десантники зайдут во фланги и тыл неповоротливой колонны, отрежут ей обратную дорогу, тогда произойдет непоправимое.

Минометный обстрел начался внезапно. В уши ворвался надрывный вой, мина взорвалась у подножия возвышенности! Полетели в воздух лепешки грязи. Стреляли из противоположного леса. Откуда здесь минометная батарея? Еще две мины ухнули на склоне, выдрали куст, повалили короткое развесистое дерево. Еще несколько мин упали в поле.

Тревожно перекликаясь, бойцы передового дозора поползли на склон. Никого не зацепило, но приятного мало. Шубин махал им рукой: выходите из опасной зоны! Впрочем, обстрел прекратился, немцы не хотели наобум расходовать боезапас. Они видели лишь передовой отряд, а основные силы могли находиться где угодно. Значит, могут выслать разведку…

Партизаны откатились за косогор, продолжали наблюдать. Шубин поспешил к обозу, Резун побежал за ним. В колонне, до которой было триста метров, царила суматоха. Подводы уводили с дороги, партизаны искали укрытия за обочинами. Ругался комдив Моисеевский: «Ну, все сегодня не по плану!»

Шубин выложил свои соображения.

– Лейтенант, ты говорил, что дорога свободна, – скрипел зубами комиссар Ухтомский. – Что это значит? Откуда взялись немцы?

– Во-первых, я такого не говорил, товарищ батальонный комиссар. Немцы знают, где мы были и в какую сторону пошли. Один десант мы уничтожили, но их, видимо, было несколько. Пехоту доставляют на вездеходах из окрестных сел. Пока их немного. Разрешите действовать по своему усмотрению?

– Еще чего, – фыркнул Ухтомский. – Ваши действия внушают озабоченность, лейтенант.

– Действуй, – поморщился Моисеевский. – Тебе же не потребуется несколько часов?

Глеб послал своих людей во все концы, сам вернулся на склон изучать в бинокль соседний лес. Перемен в диспозиции не наблюдалось, но неизвестно, что происходило в расположении немцев.

Через пятнадцать минут с левого фланга вернулся Резун, обстоятельно доложил. На этого парня можно было положиться – он делал свое дело хорошо и быстро.

– Любопытный факт, товарищ лейтенант. Между спуском дороги в низину и тем местом, где сейчас наш обоз, есть развилка, от нее ответвляется еще один проселок. Проехать можно, но желательно огибать ямы. Дорога выходит на тот же склон, но метрах в двухстах левее. Немцев там нет, я убедился. Они могут и не знать про эту дорогу. Слева в поле видна цепочка кустов – как раз за ними и тянется колея в тот же лес.

– Не выход, Валентин, – покачал головой Шубин. – Думаешь, немцы не заметят нашу ораву за тонкой цепочкой кустов? Хотя постой-ка… – Лейтенант задумался. Не было времени думать – действовать надо!

Он изложил свои соображения полковнику:

– Это единственный шанс, Александр Гаврилович. Можно развернуть оглобли и податься на попятную, но на старую базу уже не вернуться. Противник знает про нее – благодаря стараниям покойного гражданина Арбузова. В любом случае немцы с хвоста не отвалятся, будут нервировать, пока окончательно не окружат. План сырой, непродуманный, но почему бы не попробовать? Дайте мне тридцать бойцов, радиостанцию, несколько телег, и мы пойдем по левой дороге. Немцы засекут нас в поле, но что они увидят? Партизаны, кони, груженые телеги… Создадим иллюзию, будто мы и есть основные силы. Как только переправимся в дальний лес, займем оборону. Фрицы пойдут – мы их встретим. Дайте больше оружия, гранат, пулеметы, мы учиним там такой тарарам! Они бросят на нас все силы, решат, что мы пошли другой дорогой. А мы их уведем на север. Я уверен: они будут нас преследовать. За это время вы пройдете здесь. Останутся небольшие заслоны – вы их сметете и растворитесь в лесу. Мы вас догоним, когда избавимся от хвоста. Это единственная возможность, Александр Гаврилович. И действовать надо быстро. Если немцы проведут разведку, забросают нас минами…

– Ты понимаешь, какому риску хочешь подвергнуться? – нахмурился полковник. Комдив тактично смягчал формулировку. Слово «самоубийство» было бы уместнее.

– Пусть так, товарищ полковник. Погибнут несколько десятков, но сохранится основной состав, гражданские, командование… Да все в порядке, Александр Гаврилович, не собираемся мы умирать. – Шубин изобразил неубедительную улыбку. – Поиграем, поводим фрицев за нос и догоним вас. Только рацию дайте – нужна связь. Заберу своих разведчиков, их одиннадцать человек вместе со мной, и еще пару десятков подбросьте – желательно молодых, обстрелянных, надежных. И еще, Александр Гаврилович, личная просьба… – Глеб замялся. – Это касается Лиды Разиной. Если со мной что случится, проследите за ней, поддержите как-нибудь…

– Насчет этого не волнуйся. – Полковник кивнул. – С Лидией Андреевной все будет в порядке. Но ты уж возвращайся, не дури там, Шубин. Привык я к тебе…

Лида почувствовала приближение беды, приникла к своему избраннику. Он шептал ей, что это обычное задание по отвлечению внимания, побегают они по лесу и вернутся. Или он должен постоянно держаться за ее юбку? Он главный по разведке, без него эти лоботрясы ничего не сделают!

– Я знаю, как вы собираетесь побегать, – дрожала девушка. – Видела, как твои разведчики грузили на подводы пулеметы с гранатами… Кого ты обманываешь, Глеб? Вернись, умоляю тебя, слышишь?

На душе было скверно, но предчувствие смерти пока не приходило. А ведь многие ее чувствуют – бледнеют, худеют, теряют желание что-то делать, и глаза у них становятся ко всему безучастными.

Немцы подняли шум, обнаружив подводы за кустами! То, что их мало, ничего не значило, это мог быть хвост партизанской колонны.

Пулеметная очередь распорола воздух, разбросала ветки калины. Заработала минометная батарея – метрах в тридцати от замыкающей телеги стали рваться мины. Возницы стегали лошадей, молодые бойцы, увешанные оружием, бежали вдоль обочины. На подводах валялись мешки с одеждой, ненужный хлам – чтобы создать хоть какое-то правдоподобие обоза.

Жертв избежали, одному партизану осколок срезал мочку уха, но он отмахивался – ерунда, до свадьбы заживет, зажимал рану комком бинта.

Неизвестно, что подумали немцы, но решили принять меры. Дорога уходила в лес, петляла в северо-восточном направлении. Лошади тянули подводы, но уже теряли силы. Люди тоже были не железные.

Шубин оглядел свое небольшое войско. Тридцать молодых здоровых ребят – надежные, морально устойчивые, изучившие премудрости партизанской войны. Они спокойно смотрели на лейтенанта, ждали приказа. Большинство – бывшие военнослужащие, вышедшие из окружения. Как ни крути – цвет войска полковника Моисеевского. Жаль губить такую гвардию. Но что делать? О том, что может погибнуть сам, Шубин даже не думал.

Местность была непростой – вереницы оврагов и балок, плотная растительность. Партизаны стащили с телег пулеметы, разобрали магазины, гранаты. Помимо немецких MG?34 и отечественных «дегтяревых», имелся еще станковый «максим», к сожалению, без щитка. Его обслуживали двое.

Шубин скомандовал:

– Всем рассредоточиться на краю оврага, установить пулеметы через равные интервалы. Резервной группе из шести человек держаться на правом фланге, контролировать поле, по которому могут подойти дополнительные силы противника.

Возницы погнали по дороге пустые телеги, им было приказано отдалиться метров на четыреста и там ждать.

Противник показался уже через пять минут.

Шубин недоумевал: «Неужели поверили?»

Гитлеровцы с карабинами наперевес шли по лесу – шли плотно, с бледными лицами, перебирались через завалы, лезли, пригнувшись, под стволами надломленных деревьев. За ними скользили десантники с автоматами – опытные, осторожные, экипированные по первому слову.

Пехотный офицер скомандовал:

– Вперед, быстрее, не толпиться! Выйти на дорогу и догнать обоз!

Но до дороги немцы не добрались. Их встретил шквал огня – первую шеренгу смело начисто. Пехотинцы висли на ветках, зарывались носом в валежник. Четыре пулемета работали плотно, не оставляя шансов вырваться из-под огня и залечь.

Офицер орал из укрытия, чтобы не останавливались, к черту смерть, да здравствует фюрер! Некоторых подчиненных он убедил, они поднялись, но далеко не ушли, всех разбросало по узкому участку. Выжившие открыли огонь, и партизанам пришлось сползти с косогора. Пули кромсали глинозем, выбивали целые пласты.

Шеренга поднялась, снова пошла вперед. Среди серых шинелей мелькали защитные комбинезоны десантников. Их поддерживал огнем пулеметчик, окопавшийся среди корней вывернутой осины.

– На позиции! – надрывался Шубин. – Огонь, братцы!

Но уже не было прежнего энтузиазма. Стрельба ослабла. Заклинило затвор ручного «дегтярева», отчаянно выражался пулеметчик, дергая заевшее устройство. Раскалился и захлебнулся «максим» – не подумали про воду для охлаждения ствола. Два бойца скатились на дно оврага, замерли, разбросав руки.

Пули свистели в угрожающей близости. Шубин моргал, избавляясь от тумана в глазах. Контуры теряли резкость, сливались с деревьями. Началась позиционная война.

Отряды врагов разделяли пятьдесят метров насыщенного свинцом пространства. Немцы, прячась за телами своих убитых, подползали все ближе и ближе. Еще одно тело скатилось на дно оврага – тот самый паренек с отсеченным ухом. Ахнул стрелок-пулеметчик, зарылся окровавленной головой в лишайник.

Кто-то бежал справа по оврагу, перепрыгивал через гниющие паданцы. Молодой чубатый боец из числа оставшихся в резерве.

– Товарищ лейтенант, красноармеец Шаламов… – партизан шумно выдохнул. – Там десантники, ну, эти, которые в комбинезонах, кажется, собираются обойти нас со стороны поля… Что делать, товарищ Шубин?

– Пулемет у вас есть?

– Да, есть, пока еще не пустили в ход. Лежим тихо, как мыши.

– Подойдут – бейте в упор. Чем больше их положите, тем меньше у нас будет забот. Без них пехота – уже не сила. Будут давить, отходите к лесу…

– Я понял, товарищ лейтенант… – Кучерявый побежал обратно.

Создалось хрупкое равновесие. Немцы залегли, ожидая подходящего для атаки случая. Шубин ловил в прицел бледные лица, но и фашисты ловили в прицел его бледное лицо…

Очередь чуть не ошпарила. Смерть пока что ласково погладила по головке. Сорвалась нога, Шубин кубарем покатился вниз, в объятия мертвого партизана с распахнутыми глазами. Нет, еще рано – ты лежи, парень, а у нас еще дела… Лейтенант подхватил упавший автомат, полез обратно на склон.

На правом фланге разгорелась суматошная пальба. Ручной «дегтярев» долбил, как сумасшедший дятел. Горланили парашютисты, попавшие в ловушку. И впереди стало неспокойно. Поднялись пехотинцы, заскучавшие в буреломе, пошли вперед, выставив карабины.

Сначала простучал пулемет, повалив самых резвых, а потом поднялись партизаны – с кулаками, с саперными лопатками, повалили в контратаку. Словно рояль поехал с лестницы!

Шубин бежал вместе со всеми, боясь споткнуться, вскидывал ноги, как цапля, сжимал саперную лопатку. Картинка дрожала перед глазами. Лицо лоснилось от соленого пота. С этой лопаткой он воевал уже четыре месяца, грань истончилась – постоянно приходилось подтачивать. Уж и не вспомнишь, когда использовал инструмент по прямому назначению…

Бились чем попало. Бледный солдат плясал перед глазами, пытался выдернуть ногу из скрещенных веток, выл от бессилия. Вскинул автомат, но Шубин опередил его, метнув лопатку с короткой дистанции. Оружие сделало кувырок и треснуло немца по лбу. Криво вышло, отклонилось ребро от цели, иначе раскололо бы лобную кость. Но удар ошеломил фрица, брызнула кровь. Дрогнул автомат, и пуля прошла мимо.

Глеб набросился на него, сбил с ног, подобрал отлетевшую лопатку и на этот раз ударил на славу, прямо в оскаленный рот. Шубин проделал кувырок через плечо – прямо почувствовал, что опасность близко. Штык вонзился в землю рядом с ухом. Лейтенант выдернул пистолет из расстегнутой кобуры, дважды надавил на спуск. Свалился на колени подстреленный ефрейтор, схватился за живот.

Глеб присел за деревом, передохнул секунду. Рукопашная подходила к концу. Партизаны дрались, как гладиаторы. Пятились уцелевшие враги, несколько человек пустились бежать. Кто-то из немцев стоял на коленях и тянул вверх руки, словно нащупывал перекладину турника. Подлетел Курганов, рубанул лопаткой в основание шеи…

– Отходим! – прохрипел Шубин. – Все на дорогу!

Бойцы попятились, хватая оружие, скатились в овраг. Дальний склон был сравнительно пологим – много усилий не потребовалось. По пади бежал резерв – те, что подловили у опушки десантников. Бежали налегке – с пулеметом расстались. И не все – только четверо, но в лицах столько удовольствия, что можно и не спрашивать, чем закончился бой.

Улыбался чубатый Шаламов с «индейским камуфляжем» на физиономии – словно намеренно размазывал кровь. Судя по тому, что он бежал первым, это была чужая кровь. Все выжившие повалили на дорогу. Лица возбужденные, пот градом – словно в футбол выиграли!

Ложный обоз давно ушел, грязи на дороге было в меру – не так уж размываются лесные проселки, прикрытые густыми кронами деревьев. Шубин поторапливал: подрались хорошо, теперь хорошо побегаем, пока немцы в шоке!

А фрицы действительно впали в замешательство: не ожидали, что так получится. Слышно было, как далеко в лесу уже надрывали глотки офицеры – готовилась вторая атака.

Шубин молил несуществующего бога: «Сделай так, чтобы эти твари сняли все силы с основного направления!»

Он бежал последним, постоянно оглядывался. Конечности немели от напряжения. Немцы еще только готовились – они не знали, что партизаны оставили позиции. Бойцы бежали в размеренном темпе, тяжело дышали, сапоги обрастали липкой грязью. Увы, уже не прежние тридцать человек. Осталось два десятка, не больше, остальные сложили свои головы в этом бою.

До укрытой колонны добежали за несколько минут. Четыре телеги, призванные имитировать партизанский обоз. В головной подводе лежала обложенная соломой рация – самый ценный груз. Возницы изнывали от нетерпения, ржали лошади – для ответственной миссии полковник Моисеевский выделил наиболее крепких.

– Вперед! – скомандовал Шубин. – Стегайте своих горячих!

Заскрипели изношенные телеги. Партизаны двинулись рядом, держась за борта и поминутно озираясь. Закачался русоволосый паренек, подстреленный в руку, неуверенно улыбнулся, стал сползать на землю. Его подхватили под мышки, перевалили в повозку.

– Где бинты? – завертел головой Арсен Вартанян.

Шубин не выдержал, запрыгнул в головную подводу, стал разворачивать рацию. Аппарат был тяжелый, соединял в себе возможности радиосвязи и голосового сообщения. Лейтенант схватил трубку, стал настраиваться на нужную частоту. Телега тряслась, настройки срывались. Он пытался сосредоточиться, выбросить все из головы. Сквозь эфир прорвался голос – русский, матерки через слово! Радист Семенчук – интеллигентный очкарик, который в сложных ситуациях забывал о своем воспитании и становился хуже портового грузчика!

– Шубин, это вы? – орал Семенчук.

– Мы, Борис. Уходим в лес на северо-восток, потеряли треть бойцов, немцев тянем за собой. Доложи обстановку в отряде.

– Нормальная обстановка, рабочая! – Радист радостно засмеялся. – Слышали, что вы там устроили. Командир приказал провести разведку дальнего леса. Посыльные уже вернулись, говорят, чисто. Вы, как тот крысолов со своей дудочкой, увели за собой всех супостатов. Отряд уже выступает, спускаемся в низину…

– Будьте осторожны, немцы стягивают в район подкрепления! Проходите быстро, пока там нет никого! Все, конец связи.

Он бросил трубку и посмотрел в небо. Говорят, зима скоро…

Это был не самый легкий день. Работали в нечеловеческом напряжении, сдавали нервы, усталость тянула в сонное болото. Посмеивался неунывающий Кошкин: воевать в спящем виде еще не приходилось. Хотя что тут такого – партизан спит, служба идет.

За спиной гремели взрывы, надрывался станковый пулемет: немцы обрабатывали из минометов окрестности дороги и памятный овраг. Нашим это было на руку, нужно было уйти как можно дальше. Левая дорога все больше отклонялась – тоже неплохо, немцев надо уводить в глухомань…

С пронзительным треском переломилась колесная ось замыкающей телеги – повозка фактически развалилась. Несчастная лошадь выбилась из сил, присела на задние ноги, жалобно всхрапнула.

Партизаны набросились на возницу:

– Ослеп, что ли? Зачем заехал в яму?

– Так не видно же, – оправдывался побледневший мужик. – Все едино, грязь да грязь…

– А как остальные-то проехали? – разорялись бойцы.

– Товарищ лейтенант, давайте его накажем, – нервно смеялся Вартанян. – По всей строгости и со всей принципиальностью!

– Отставить галдеж! – крикнул Шубин. – Бросайте эту телегу, она все равно не нужна!

Он упорствовал, до последнего хотел сохранить обоз. Но долго ли немцы будут верить их уловке? Не пора ли бросать подводы и спасать людей? Но нет, еще немного, еще чуть-чуть…

Немецкий мотоцикл выскочил из-за поворота, как черт из табакерки! Полный комплект – пулемет в люльке, три здоровых лба в плащах и шлемах. Для партизан эта встреча стала неожиданностью. Кусты и деревья глушили звуки – какая-то глухая зона.

Партизаны бросились в лес. Шубин выскочил из телеги и вместе со всеми распластался в грязи, не понимая, что происходит.

Немцы заорали, пилот потерял управление, переднее колесо загуляло по колее. Ударил пулемет – и весь шквал свинца достался головной лошади в яблоках. Бедняжка повалилась на бок, затряслась. Все произошло очень быстро. Пострадала только лошадь. Мотоцикл тряхнуло, стрелок выпустил рукоятку, приклад собственного пулемета двинул ему по челюсти.

Мотоцикл сменил направление, съехал в кювет – еще немного, и он бы стал утюжить засевших там партизан! Подлетел Шаламов, бросил гранату и откатился. Взрыв прогремел справа от люльки, на обочине. Брызнула грязь с обрывками травяного дерна. Мотоцикл повалился на левый бок, двоим зажало ноги, они закричали благим матом. Пулеметчик вылетел из люльки и приземлился на крошечной поляне.

– Вот это да, – пробормотал Кошкин.

Зажатые мотоциклисты надрывали глотки. Снова отличился Шаламов: подбежал к ним, опустошил половину магазина. Обжег руки о раскаленный металл мотоцикла. Бросился к пулеметчику, который еще подавал признаки жизни.

– Отставить, Шаламов! – спохватился Глеб. – Не трогай его, пусть лежит! Пятеро, вперед на дорогу, занять оборону! Остальным – уйти в лес!

Но «первая ласточка» оказалась и последней. Мотоциклетный патруль, похоже, оторвался от своих, в одиночку заехал в лес.

Партизаны рассредоточились за деревьями. Ворчал Халевич: так, мол, и обделаться недолго.

Шубин поспешил к пулеметчику. Тот, по-видимому, отделался переломами, прерывисто дышал. Дотянуться до оружия он не мог – руки не слушались. Время поджимало – некогда справляться о житье-бытье. Шубин не зверствовал, разговаривал спокойно. Пусть враг, но человек был в шаге от смерти и заслуживал хоть какого-то снисхождения.

Пулеметчик переживал шок, плохо понимал, что происходит, и ничего не скрывал. Он шептал слабым голосом, отвечая на вопросы. Его зовут Вальтер Шульберт, отдельный мотоциклетный батальон в составе армейской группы, действующей северо-восточнее Вязьмы. В здешние леса направлены два мотоциклетных взвода – десять экипажей. Был ночной марш по распутице из села Черкасово. Партизанскую базу собирались ликвидировать южнее, но появились данные, что она сменила место пребывания и перебирается на север. Бой в данном квадрате разгорелся полчаса назад, и мотоциклисты гауптмана Вайхмана снова выдвинулись в другой район. Замыкается кольцо на участке местности площадью шесть квадратных километров. Помимо мотоциклистов, действует полностью укомплектованный мотопехотный батальон. Где находятся в данный момент его соратники, Шульберт, к сожалению, не знает, его экипаж получил приказ курсировать в данном районе, уничтожать партизан, оторвавшихся от основных сил…

Увидев ствол на уровне своего сердца, пулеметчик возбудился, зачастил, как печатная машинка. Он еще не все сказал, он так много знает, его нельзя убивать! Пуля пробила сердце и оборвала последний крик. В следующий раз договорим…

Шубин командовал посаженным голосом: бросить телеги, забрать рацию, всем уходить на северо-восток и не растягиваться! Есть шанс, что кольцо еще не замкнулось. А если и замкнулось, не впервой прорываться. Бойцы один за одним исчезли за кустами. Двадцать две души, не считая возниц, которые не бог весть какие воины, – приличная сила, даже есть с кем пару раз в атаку сходить…

Лейтенант пропустил бойцов, волочащих рацию, пристроился в хвост колонны. Предстоял непростой бросок по сложнопересеченной местности…

По карте он уже не ориентировался, только знал, что надо прорваться. А немцы были рядом, их присутствие кожей чувствовалось…

На противника нарвались, когда бегом пересекали поляну. Угодили в то самое оцепление! Не было времени проводить разведку. Пулемет ударил из-под развесистой березы на краю поляны. Следом вступили в бой автоматы. Упали трое бойцов. Смерть прошла рядом: один из погибших упал в метре от Шубина – немолодой возница, заросший свинцовой щетиной.

Партизаны залегли.

– Гранаты к бою!

Не стоило смущаться, что цель далеко. Бросали активно: этого добра набрали предостаточно. Летели советские РГД, кувыркались немецкие «колотушки» с удлиненными рукоятками. Гранаты взрывались с недолетом, только одна, пущенная кем-то рукастым, долетела до леса. Вряд ли немцы ожидали столь слаженных действий от кучки людей. Грохот стоял невообразимый. Ударные волны гнули деревья и рвали кустарники.

– Выкусили?! – хрипел Кошкин, перекатываясь в соседнюю борозду. – Как мы их, товарищ лейтенант! Пусть чертям в аду тошно станет!

– Ада нет, боец!

– А это что? – Кошкин засмеялся животным смехом.

Поляну заволокло прогорклым дымом. Партизаны ворвались в лес и снова увидели перед собой ненавистные мышиные шинели, бледные, охваченные страхом лица.

Схватка была недолгой: стреляли в упор, бились прикладами. Кучку фашистов уничтожили быстро и умело, побежали дальше. Немцы находились и слева, и справа, пусть друг в друга стреляют! Так и случилось: за спиной разразилась яростная пальба.

Отряд недосчитался еще двоих, осталось семнадцать. Погиб молодой парнишка с простреленной рукой. Халевич волочил ногу и скрипел зубами – не уследил за своей конечностью. Но помощи не просил, как-то двигался сам. Мускулистый Тищенко тащил за плечами рацию, шумно отдувался.

Снова поляна, снова засвистели пули, теперь стреляли сбоку, но нельзя было останавливаться. Отстреливались на бегу, швыряли гранаты. В лесу Шубин пересчитал бойцов по головам – потеряли еще двоих.

Дальше был густой ельник, до которого не добрались немцы, – деревья росли непроходимой стеной, прорываться через нее было то же самое, что через неприятельские порядки. На непроходимых участках опускались на колени, ползли на четвереньках.

«А ведь оттянули на себя противника! – пульсировало в голове. – Есть за что погибать».

Но смерть не приходила – умирали вокруг, а лейтенант Шубин оставался живой: с одной стороны неплохо, а с другой уже просто стыдно. Партизаны двинулись по лесу, выстроившись в изломанную колонну. Ветер доносил обрывки немецкой речи, гудели машины – значит где-то рядом была дорога, пригодная для автотранспорта. Вздымались баррикады из валежника.

– Вот уж точно – чем дальше в лес, тем больше дров!.. – проворчал Халевич, перебираясь через горы гнилушек.

– Тем больше партизан… – рассмеялся Вартанян. – А дрова можно и на опушке собирать!

Внезапно заработал громкоговоритель и все встали как вкопанные, – установка находилась неподалёку, имела приличную мощность, казалось, что говорят за соседней берёзой.

– Русский партизанен!.. К вам обращаться представитель немецкий командование! Прошу ваше внимание!.. – разносился по лесу картавый голос, с чудовищным акцентом, да ещё и приправленные ржавым металлом.

– Внимание, внимание, говорит Германия!.. – пробормотал Кошкин.

Шубин приложил палец к губам, махнул ладонью: «Всем лечь!».

– Русский партизанен, просим немного внимания!.. – продолжал настойчиво вещать громкоговоритель. – Сопротивление бессмысленна… Вы окружены зольдатам Великая Германия!.. Предлагаем сдаться, во избежание бессмысленный жертвы или вы будете уничтожать! У вас нет никакой шанс! Поднимите руки и бросьте оружие и выходите! Германия великодушная страна, вы не быть расстреляны… Вам обращаться внимательно отношение, горячий питание, хороший медицина для раненых. Вас будут содержать в достойные условия. Все желающие перейти на в сторону Великой Германии смогут это сделать. Повторяю, сопротивление бессмысленно, вы окружены немецкий зольдатам и быть немедленно уничтожен.

– Хрень какую-то несёт!.. – зевнул Шаламов. – То ли по-русски, то ли по-каковский… Я половину слов не понял.

– Да заткнись ты! – хрюкнул Кошкин. – Дай послушай, что люди говорят. Товарищ лейтенант, они ведь где-то рядом…

Установка работала неподалеку. Шубин приподнялся, повернул нос по ветру, возникла мысль: пока работает пропагандистская машина, бдительность противника будет не на высоте… Какой-то кураж навалился, дурь в голове… Значит так, а если по другому…

Динамик продолжал вещать, живописал прелести почётного плена, соблазнительные перспективы в случае перехода на сторону Великой Германии.

Шубин показывал знаками: «Вперёд, но только тихо!».

Очевидно, немцы не догадывались, что партизаны находится так близко. По лесу петляла просёлочная дорога: проезжая часть заросла травой и грязи на ней практически не было; носом к югу стоял кабриолет повышенной проходимости «Кюбельваген» – машина до гениальности простая, экономичная и практичная, данный экземпляр имел привод на все колеса, иначе не забрался бы в эту глушь; установка находилась на заднем сиденье.

Молодой немец в форме обер-лейтенанта завершил проникновенную речь, выбил из пачки сигарету, с наслаждением закурил. Рядом сидел ефрейтор в очках, перебирал бумаги на переднем сидении, зевал. Полноватый водитель – ефрейтор что-то бросил офицеру, тот снисходительно улыбнулся, постучал по сигарете указательным пальцем, стряхивая пепел. За «Кюбельвагеном» стоял мотоцикл охраны с тремя солдатами – они тоже курили и не смотрели по сторонам…

Им первым достался весь вал свинца, – гитлеровцы дружно попадали с мотоцикла и больше хлопот не доставляли. Партизаны высыпали из леса, подошли к машине, немая сцена удалась на славу: обер-лейтенант потерял дар речи, вытянулась расстроенная физиономия; замолчал ефрейтор, поджал губы и побледнел; водитель подавился пока зевал, стал икать.

– Вы чего такие серьёзные? – засмеялся Кошкин. – Веселитесь? Весело же, правда? – он выпустил очередь над головой немцев.

Те вышли из ступора, загалдели. Стрелять в беспомощную публику было не очень достойно, но Шубин перешагнул через принцип: выстрелил в грудь офицеру; ефрейтор начал подниматься – зачем спрашивается, сидел бы и отдыхал, – пуля швырнула его обратно, водитель вывалился из машины и колобком покатился в лес, да так шустро, словно ему срочно приспичило; огненный вихрь устремился за беглецом.

– Мужики, кончайся палить! Он мёртвый… Оглохнем же!.. – заорал Шубин, затыкая уши.

Снова шум: из-за поворота выбежали трое солдат и поздно сообразили, что погорячились – не надо было выбегать; пули разбросали по дороге их окровавленные тела.

– Все в лес!.. Что смотрите? В лес я сказал! – Глеб, провожая глазами своих бойцов – маловато их осталось.

Сорвался было с места, чтобы догнать, но вдруг замер – ох уж этот кураж и дурь в голове, которую не извести никакими войнами!.. Он, словно зачарованный, уставился на громкоговоритель, одновременно прислушиваясь – мир не взрывался и не летел вверх тормашками – девять трупов в округе и больше никого. Лейтенант поспешил к машине, схватил громкоговоритель, присоединённый шнуром к продолговатому металлическому ящику, – на последнем было несколько кнопок и два тумблера, повернул правый, – установка издала мерзкий звук резьбы гвоздем по стеклу… Эх, не приходилось ещё выступать перед широкой аудиторией! Прикусил язык, чуть не вырвалось «Раз-раз…». Что за блажь напала? – поди разберись… Импровизировать пришлось на ходу:

– Солдаты и офицеры Великой Германии! – огласил притихшую округу торжественный голос, немецкая речь лилась неплохо, небольшим акцентом можно было пренебречь. Это срочное сообщение! Немедленно оставьте свои дела! К вам обращается командир пехотной дивизии генерал-майор Гальдер! Мы переживаем суровый час: на фронте происходит катастрофические изменения; русские войска, получившие резервы из Сибири, прорвали наши позиции в районе Можайска и Наро-Фоминска, и в данный момент замыкают кольцо окружения. Мы несём тяжёлые потери… Сегодня ночью русская авиация безжалостно бомбила Берлин, нанесла удар по рейхстагу и канцелярии фюрера. Солдаты в этот трудный для рейха час мы должны сплотиться и действовать как один организм. Мною получен приказ: срочно отвезти все войска к Вязьме и Ельне, вы должны немедленно оставить свои позиции и уходить на запад! В противном случае это будет расценено как неподчинение приказу!

Он бросил микрофон и устремился к лесу. Откуда столько детства в голове? Из кустов на отчаянного лейтенанта таращились изумленные глаза бойцов.

– А что это было, товарищ лейтенант? – с невольным уважением протянул Вартанян. – Мы как-то не шибко рубим в немецком…

– Пошли, пошли! – заторопил их Глеб. – Потом расскажу…

Позже всем личным составом катались по поляне, держась за животы, вытирали слёзы веселья.

– Думаете сработает? – спросил Шаламов.

– Нет конечно, немцы же не конченые дураки. Но растерянность и заминка могут случиться…

Дальше шли веселее, обменивались шутками и впечатлениями – рассмешил их командир. Стрельба за спиной стихла, перестали реветь тяжелые грузовики, день подходил к концу. Группа вышла на дорогу, на обочине которой торчал указатель «село Степаново, два километра» и попятились обратно. Дорога имела наезженный вид, село пришлось обходить лесом, потом с риском для жизни миновать открытый участок – немцев в районе не было, но на юго-востоке работала артиллерия.

На поляне, среди облетевших осин, сделали привал. Серьезных осадков в этот день не было, несколько раз моросил дождь, но быстро затихал. Люди садились, принимали удобные позы: Тищенко сгрузил на землю рацию, упал рядом; Шубин развернул потрепанную карту, – дело двигалось к вечеру, но ещё не смеркалось. Село Степанова находилось в двенадцати километрах от крутой излучины Нары, где держался 704-ый полк в составе 43-ей армии. Видимо с ними и была связана несмолкающая канонада. Вот ведь как бывает: незаметно за беседой отмахали уйму верст и чуть не вышли к линии фронта, но где же сейчас полковник со своими обозниками? Шубин всматривался в карту, чертил ногтем предполагаемые маршрут. Группа отклонилась километров на десять, уводя за собой противника – у Моисеевского открытая дорога к той самой излучине. У партизан есть рация, могут связаться с командованием, там четыре полка и те устроят коридор. В каком районе люди Шубина могут с ними соединиться? Личный состав самозабвенно дымил махоркой, Глеб завёл шарманку с уже подсевшими аккумуляторами – рация работала, но треск помех надрывал уши – выйти за пределы радиуса действия они не могли. От волнения вспотели ладони: он крутил настройку, ловил волну – так неопытный водитель пытается удержать сцепление, чтобы машина не заглохла.

«Шубин, это ты?», – ворвался в эфир искажённые помехами голос Моисеевского.

«Так точно, товарищ полковник! – он чуть не вскочил от радости, остальные навострили уши. – Вы целы? Как отряд? Где вы находитесь?».

«Сначала ты давай…», – голос собеседника дрожал и не лучился энтузиазмом.

Лейтенант излагал лакониично, понятными фразами: «Группа понесла потери, но половина отряда уцелела. Готовы соединиться со своими товарищами. В случае необходимости, можно выступить на встречу».

«Плохи дела, лейтенант, – обескуражил его полковник. – Поначалу всё шло по плану, но потом немцы разгадали наш маневр – перерезали проход».

«Это как, Александр Гаврилович? – Шубин похолодел. – Мы же всех увели…».

«Всех, да не всех!.. – огрызнулся полковник. – Хоть ты и мастер своего дела, а всех не уведёшь. Мы только в низину спустились, после того как ты там тарарам на левом фланге затеял, думали проскочим. Почти весь обоз на виду был, когда «Рама» в небе объявилась, – низко, зараза, летела. Лётчик нас видел, – хорошо, что на этом разведчике ни бомб, ни пулемётов. Дальше всё понятно? «Рама» улетела, лётчик ещё в воздухе обо всём доложил. В общем, развернули обоз и обратно на склон, едва мы успели в лес втянуться, как штурмовики налетели, рассыпались по лесу, те там стреляли, – несколько бомб сбросили, человек пятнадцать потеряли и гражданских, и бойцов, в общем, терпимо… Две подводы повредили, но мы их на ходу отремонтировали… В общем сам понимаешь, пришлось возвращаться. Имелся запасной вариант – в Уманские леса, это восточные Чановского бора, там немцы ещё не освоили территорию, туда и направляемся. Будем продолжать партизанскую деятельность».

«Как же так, Александр Гаврилович?», – потрясённо бормотал Глеб. Были у него предчувствия, но чтобы вот так, решительно поставить крест…

«Успокойся, Шубин, ты не виноват. Ты выполнил свою задачу до конца. Мы пока не контролируем полёты разведывательной авиации противника, – полковник не весело засмеялся. – Всё в порядке! Мы ушли со старого маршрута, сейчас движемся в Уманские леса. Немцы нас потеряли, – пару раз летали «Рамы», но мы успевали уходить с дороги. Стычек с противником пока не было».

«Дайте свои координаты, Александр Гаврилович! Мы идём к вам!».

«Даже не думай, Шубин! – рассердился комдив. – Дело сделано… Значит так и будет… Пока до нас дойдёшь – всех людей положишь и сам сгинешь. Что я тогда твоей невесте объяснять буду?».

«Как она?».

«Думал не спросишь, – полковник позволил себе ироничный выпад. – Полный порядок с твоей Лидой Андреевной – раненых обхаживает, их теперь прибавилось. Расскажу, что ты живой – в пляс пустится. Это приказ, Шубин: выходи к нашим! Ты не партизан, ты командир Красной Армии! Так и должен воевать. Остался небольшой бросок, выйдешь в расположение 704-го полка. До темноты пройдите сколько сможете, потом вставайте, а утром решительный бросок. Пойми, лейтенант, я бы рад тебя снова увидеть, но надо же и разум иметь, согласись! Повоюем и без тебя, у меня четыре с половиной сотни бойцов, остались боеприпасы, есть хороший медицинский персонал… Свидимся Шубин!! Конец связи…», – помехи забили эфир.

Глеб растерянно посмотрел на трубку, потом осторожно пристроил ее на рычаг. Из всех возможных вариантов развития событий, именно этот он и не предусмотрел, но все же это лучше, чем гибель или поражение.

– Мы обделались, товарищ лейтенант? – прямым текстом спросил Резун.

Сравнение было в точку – обделались, причём по крупному: погибла половина отряда товарищи все слышали, а если не слышали, то поняли…

Разведчики жадно курили, старательно отводили глаза – проснулся стыд: в чём он виновен? – да ни в чём и полковник Моисеевский это прекрасно понимал. Но цель не достигнута, есть потери, – а он старший, он нес ответственность за выполнение задачи. При этом полковник был решительно прав – блуждать по лесам смысла нет, проще до своих дойти, сохранить хоть часть людей. Нарушит приказ – обделается повторно и останется только пустить пулю в висок. Он объяснил бойцам сложившееся положение, наступило продолжительное молчание – народ переваривал.

До темноты прошли ещё четыре километра, дважды увёртывались от мотоциклетных разъездов; обогнули деревню, куда тягачи подтаскивали тяжёлые орудия; пропустили колонну трёхтонных грузовиков, перевозящую зачехлённый груз – явно военного назначения. Всё увиденное Шубин фиксировал в блокноте, писал на коленке, а иногда и лежа. Даже по лесу приходилось перебегать. Халевичу становилось все хуже, он серьёзно повредил ногу, но терпел, соорудил костыль из рогатины, кряхтел, но не отставал. На ночлег остановились в овраге, спрятанном в глубине осинника, двигаться по темноте не имело резона – кошачьим зрением никто не обладал.

Овраг был завален опавшей листвой – не сказать, что подходящее одеяло, но если нагрести, то ничего. Сгустилась темнота, Шубин выставил посты, определил график дежурства. Люди зарывались в прелую траву, кто-то жевал остатки пайка, пил воду из фляжек. Как ни странно, они не мерзли – не характерно для последнего дня октября. Наверху свистел ветер, но в овраге было тихо, даже уютно, исчезла изморось в воздухе. Набраться сил на день грядущий точно не мешало, Шубин зарылся в пахучую хрустящую подстилку и быстро уснул.

А пробуждение было смерти подобно: Шубина трясло от холода, снег хрустел на зубах, свело лицевые мышцы – он их почти не чувствовал, – вот и зима пришла, самое время по календарю. Бойцы просыпались, дрожали зубы выбивали маршевую дробь; кто-то в стороне делал физ-зарядку, чтобы согреться. Уже рассвело, небо было серым, сыпал мелкий колючий снег, температура за ночь упала, по ощущениям, заметно меньше нуля.

– Мама дорогая, да что же это такое? – Курганов кутался в драную фуфайку. – Как неожиданно-то чёрт возьми… Мужики, почему в нашей стране зима приходит неожиданно? Не готовы мы ещё к её приходу, – пусть убирается, вон!

– Зато мы мастера предсказывать погоду на вчера, – сумничал Резун – он сидел скрестив ноги по-турецки и растирал замёрзшие уши.

– Ну ладно убиваться-то! – передернул плечами Вартанян. – Мороз и солнце – день чудесный!..

– А солнце где? – не понял Резун.

– Скоро будет! – уверил Шубин. – А если ещё поспим, то и закат красивый встретим!

Очнулся Лёха Кошкин, с ужасом уставился на происходящее:

– Товарищ лейтенант, это что? Почему именно сейчас?

– Я же говорю, зима будет! – внезапно напомнил Резун. – И откуда в России зима? Южная сторона, тропики, абрикосы круглый год…

Разведчики упражнялись в остроумии, Шубин приложился к фляжке, пока вода не замерзла, потом сделал вылазку на гребень оврага: представшая его взору картина как-то не вдохновляла – выпал снег и похоже на долго. Он лежал тонким слоем, обсыпав ветки деревьев, еловые лапы; в воздухе переливаясь, тихо падали снежинки; природа замерла в тревожном ожидании. Ещё и война эта, будь она не ладна!

На юго востоке снова началась артподготовка, – немцы проснулись и побежали к своим орудиям. Недобрые предчувствия появились на душе. Ещё вчера была распутица, дороги разбухли от грязи, – наступать в таких условиях было сложно, и всё же немцы наступали, невзирая на погоду и прочие факторы. Что же будет теперь, когда грязь застынет и передвигаться по дорогам станет легче? Что происходит в отряде Моисеевского? Как там Лида? – беспокойство не отпускало и ошибка, совершенная вчера, становилось предельно тяжелой; оставалось двигаться в неизвестность.

Часть пути отряд прошёл по дну оврага, нарастал артиллерийский гул, различались даже отдельные пулеметные очереди. До линии соприкосновения оставалась пара лесных массивов. Судя по карте, на местности, граничащие с Нарой, преобладали болота. Оборвался овраг, разведчики переправились через лесок и двинулись по дну покатой балки, усыпанной порошей, потом несколько неприятных минут провели в скрученном виде. Под боком показалась дорога, а на ее обочине грузовик с пехотинцами; глухой кустарник на склоне балки оказался не лишним, – спрятал отряд.

Солдаты прыгали вокруг машины, стучали сапогами. Им говорили про русскую зиму, но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать! Перебои со снабжением были налицо – тонкие шинели; обувь без утеплителя; полевые кепи, у которых опускались уши, но голова от этого ещё больше мерзла. Трое побежали к балке справлять нужду, они выстроились цепочкой и, как по команде, приступили к делу. Разведчики лежали за кустами метров в десяти, скрежеща зубами – ничто не мешало им положить всю троицу, а потом разобраться и с остальными пассажирами грузовика, но это пахло погоней – по дороге почти непрерывно двигался немецкий транспорт…

– Это и есть русская зима, Курт? – спросил один, застёгивай штаны. – Холодно, чёрт побери и снег падает! У нас в Аугсбурге снег можно увидеть только по великим зимним праздникам, но там это радость, а не каждодневный кошмар.

– Это русская осень, Пауль! – поправил его сослуживец. – Она ещё будет продолжаться целый месяц, а потом начнётся русская зима – долгая и ужасная. Надеюсь к этому времени мы возьмём Москву и прогоним большевиков за Урал.

– Иисус с тобой, Курт, – испугался товарищ. – Две недели – не больше, иначе мы точно затоскуем. Мне уже не по себе. Где обещанные тёплые шинели, шапки и зимние носки?.. Куда ты смотришь, Курт?.. Что там в кустах, партизаны?.. Сходи проверь, но только мы тебя ждать не будем.

Солдаты залились похабным смехом, подтянули штаны и поспешили к машине, – грузовик выстрелил густым выхлопом и стал выбираться на дорогу. Разведчики пригнувшись, побежали дальше, к чернеющему в пятистах метрах лесу. Канонада гремела всё явственнее, группа из пятнадцати человек была как бельмо на глазу, – странно, что её до сих пор не обнаружили. Но Халевича было жалко смотреть: костыли уже не спасали, раненого поддерживали товарищи. В лес втягивались две дороги: одна имела укатанный вид по ней шли грузовики с пехотой; вторая выглядела неважно, там могла проехать только гусеничная техника, покрытие ещё не затвердело – колеса давили корку льда, проваливались в грязь. Дорога петляла по мрачному осиннику, вела неведомо куда, чутьё подсказывало, что это направление представляет интерес. До леса можно было добраться ползком, прикрываясь земляным валом естественного происхождения. Снова они лежали, тряслись от холода, ждали пока в лес втянутся неповоротливые вездеходы, буксирующие орудия 75-го калибра; потом ждали пока затихнет гул; по одному уходили в лес, собираясь за лохматым косогором.

Мотоциклетные пост у проезжей части обнаружили загодя, ничем себя не выдав. Пулеметчик сидел в люльке, нахохлившись засунув руки в рукава шинели; двое других приплясывали возле мотоцикла, обменивались вымученными остротами. Препятствие можно было и обойти, потеряв минут десять – а поговорить? Шубин махнул рукой: «Всем отступить!». Разведчики попятились назад, присели в укрытие.

На дело лейтенант отправился сам, взял с собой Шаламова, Резуна и Курганова, репетировать времени не было. Резун не скрываясь пошел по дороге в расстегнутой фуфайке, держа на виду пустые руки – оружие он отдал товарищам, а пилотку с красной звездой сунул в карман, чтобы не пугать немцев раньше времени. Патрульные насторожились, вскинули карабины; насупился пулеметчик, вынул одну руку, пристроил на рукоятке пулемета.

– Нихт шиссен! – кричал Резун, размахивая руками, при этом он улыбался до ушей. – Нихт шиссен, господа немцы! Ихт бен, полицай! Не видите что ли?

Немцы расслабились, но карабины не опускали, с опаской разглядывали улыбчивого незнакомца. Резун приблизился к посту, поднял руки, продолжая что-то лепетать и не к месту вставлять знакомые немецкие слова. Немец остановил его криком, наставил карабин; подошёл второй, стал обыскивать. В этом деле, как в любом фокусе, требовалось отвлечь внимание: трое подкрались сзади и набросились на гитлеровцев с ножами. Пулемётчик выпучил глаза, из перерезанного горла хлынула кровь; второй получил лезвие в позвоночник, потерял способность двигаться и умолк, он лежал на животе, давясь месивом из снега и грязи, смиренно ждал смерти, которая не заставила себя ждать – удар прикладом вмял затылочную кость в мозговые ткани; третий с отличительными знаками ефрейтора тоже получил прикладом по голове и сложился пополам.

Дальше работали ещё быстрее: подбежали остальные бойцы, извлекли пулеметчика из коляски, поволокли в лес, быстро вернулись, схватили второго.

– Что ироды, встретили, первый снег? – злорадно бурчал Резун.

Шаламов сел на мотоцикл и заехал на нем в лес – машина шла проворно, давила съезжавшейся бурелом, в метре от канавы Шаламов спрыгнул с сиденья, мотоцикл клюнул носом и провалился в яму, где вскоре заглох. Основная часть отряда оставалась в укрытии, – бойцы задумчиво наблюдали за происходящим: Резун с Кургановым схватили оглушённого немца за конечности и доставили к той же канаве, именно там, на фоне ещё крутящегося переднего мотоциклетного колеса, и состоялась беседа. Немец хныкал, просил не убивать – это было так привычно, до зевоты – у всех в отряде многодетные семьи больные матери или отцы, всех насильно мобилизовали, а они ведь так любят русский народ и русскую культуру… Полезные сведения тоже поступили: в районе действуют 229-ый и 231-ый мотопехотные батальоны, общим числом девятьсот человек, ждут прибытия гаубичной батареи и свежей пехоты для оттеснения прорвавшихся на русских. Именно на этом участке находится стык частей и серьёзных постов нет. Тянутся враги в восточном направлении, контролировать большинство из них вермахт не в состоянии. Обещали доставить роту полицаев для несения патрульно-постовой службы, но пока их нет. Овраги для немцев не проблема, – большинство упирается в болото, за которыми начинаются позиции русских, прорваться здесь они не смогут. Местные говорят, что это опасные болота, но пройти там, в общем, можно, если не боишься – рисковые парни из разведки вроде ходили…

– И чего лежим, снеговики? – проворчал Шубин, вытаскивая нож из трепещущего туловища. – Особого приглашения ждём? Все на дорогу и вперёд!

С лесной артерии метров через триста пришлось уйти – не понравилось, что впереди говорят по-немецки; метров сто проползли на брюхе. Спасительный овраг поджидал за зарослями, присыпанный снежком. «Красивые» партизаны скатились вниз, залегли, переводя дыхание.

«Только бы без потерь!», – молился про себя Шубин.

День разгорался, – столбик термометра слегка приподнялся перебравшись через отметку ноль, и снова началась грязь; жижа, припорошенная снегом, чавкала под ногами; овраг петлял, над головами склонялись деревья. На встречу из-за глиняной глыбы выскочил человек в комбинезоне, на голове ушанка со звездой; лицо, похоже, славянское. За ним второй, третий – чуть не перебили друг друга. Шубин вскинул автомат, и те вскинули тоже.

– Не стрелять! – ахнул Глеб. – Свои! – и демонстрируя мирные намерения поднял автомат над головой.

Встали как вкопанные, – и те, и другие. Незнакомцев было меньше – всего четверо: молодые, обмундированы в красноармейскую форму (с натяжкой её можно было считать зимней). Партизаны кто в чем, но звезды на шапках и пилотках у многих были на месте. Незнакомцы опустили стволы, но настороженность осталась.

– Ну наконец-то! – всплеснул руками Кошкин. – Очнитесь мужики! Всё нормально, к вам идём!

– Видим, что к нам… – неуверенно произнёс скуластый парень, который, видимо, был старшим. – Только к нам ходят с разными целями… Может вы фрицы переодетые или полицаи, – кто вас знает?..

– Стали бы тогда с вами цацкаться? – фолликул плечистый Тищенко. – Нас пятнадцать, а вас четверо…

Красноармейцы насупились, украдкой переглянулись…

– Всё спокойно! – скомандовал Глеб. – Мы свои… Да и вы не чужие – я своих за версту чую. Лейтенант Шубин, полковая разведка 303-ей стрелковой дивизии полковника Моисеевского. После Вязьмы попали в окружение, ушли в партизаны…

– Так разбили же дивизию Моисеевского… – неуверенно заметил стоявший сбоку прыщавой боец.

– Я сейчас тебя разобью! – пообещал Кошкин. – Ну разбили – подумаешь, люди же остались, вот в лесах и мочат фрицев. Эй народ, – кончай глазеть! Может на кулаках разберемся?

Ладно, – скуластый забросил автомат за спину. – Вижу, что наши – помяли вас, видок имеете похожий – полицай бы в чистом шли. Да и не решились бы к нам в тыл, полицаи-то – трусы они. Лейтенант Фомин, разведка 704-го полка, 222-ой стрелковой дивизии…

– К немцам идёте?

– Нет, к тёще на блины! – засмеялся приземистый красноармеец.

– Можете не ходить, и так всё расскажем.

– Ну уж нет, извини… Почему мы должны тебе верить? – нахмурился Фомин. – Подожди… Как ты говоришь твоя фамилия – Шубин? – лейтенант наморщил лоб, память работала не очень быстро.

– Если вспомнишь, то это я и есть, – подсказал Глеб. – Ладно мужики, чего время-то зря терять?.. Отряд Моисеевского шёл к вам, – ваше командование в курсе… Наша группа отвлекала внимание, но, в общем, всё сложилось некрасиво, долгая история… Моисеевский остался в Вяземских лесах, а мы здесь… Делать-то, что будем, Фомин? Не хочешь разворачивать оглобли, выдели хоть человека! Далеко до наших?

Фомин кусал губы: интуиция у парня работала, – он всё понимал, но мания тотальной подозрительности охватила ещё сильнее – её ещё называли бдительностью.

– Рязанов, отведешь людей! – решился Фомин. – Следи, чтобы не расползлись. Доложишь непосредственно комполка, а с нами пойдёшь в другой раз.

– Вот чёрт! – выругался боец. – Удружили, товарищ лейтенант! Так и знал, что опять дулю подсунете. Да и вы тоже… – он с неприязнью покосился на Шубина. – Ладно, отведу – сами всё равно не дойдут, только пусть знают, что по болоту пойдем – это им не прогулка по соснячку.

– Спасибо, лейтенант! – поблагодарил Шубин и протянул руку, Фомин поколебался, но ответил на рукопожатие.

Овраг уперся в болото и группа надолго завязла – тропу устилала гать из веток, значит не в первый раз полковая разведка шла к немцам. Снег практически растаял, двигались осторожно, используя слеги, спина Рязанова покачивалось перед глазами: иногда он оборачивался, торопил. Низина простиралась километра на два, справа гремели взрывы, трещали пулемёты, но болото жило своей мирной жизнью; да легкий ветер шевелил кроны; пузырились и вспучивались смертоносные окна. Из болота выбрались еле живые – кашляли, помогали Халевичу, ставшему белее извести.

– Дальше снова за мной, в колонну по одному, – предупредил Рязанов. – Минное поле тут…

Местность вздымалось волнами – ровные участки чередовались буграми, чернели вкрапления скал. По минному полю ползали на четвереньках, боясь даже глянуть в сторону; потом был жухлый бурьян; обрыв, на который недавно сошел оползень. Голова трещала, путалось сознание, лицо Рязанова становилось маской, – он смотрел исподлобья, недобро.

Наконец показались люди в Красноармейской форме и их улыбки не лучились гостеприимством. Младший командир в ушанке предложил сдать оружие: дескать, все понимаем ребята, но так положено – не стоило в чужом монастыре махать своим уставом; с оружием расстались неохотно, но не роптали. Тропа запетляла между обрывами, – партизан сопровождали автоматчики. В стороне постреливали пушки, гавкало автоматическое и стрелковое оружие; за холмами показалось деревня и в голову пришло забытое, странное название – Чушки. Тропа вела к западной околице, здесь было грязно – снег ещё не растаял. Утлые строения: амбары; овины; продолговатая постройка производственного назначения; во дворе стояла полуторка; сновали бойцы в засаленных телогрейках, – по соседней улице, в направлении переднего края, пробежало отделение солдат. Ясность в голове отсутствовала, но хватило ума понять – прием не радушный, наверное так и надо – враг повсюду.

Партизаны растерянно переминались; кто-то усомнился, что сейчас их накормят споют колыбельную и уложат спать. Подошёл хмурый представитель комсостава в простреленной фуражке, спросил кто тут старший; руки не подал, смерил лейтенанта подозрительным взглядом, предложил следовать за ним. Были сумрачные переходы, странный запах, небольшое помещение без окон, похожее на кладовку. Горела тусклая лампа, видимо, подключенная к автомобильному генератору. Первое, что запомнилось в собеседнике – два кубаря в бордовых петлицах; у него были тёмные волосы, тёмная кожа; он много курил, стряхивая пепел в гранёный стакан; смотрел недобро, с прищуром; предложил присесть – и на том спасибо. Глеб с трудом держался на ногах, в голове царил беспорядок.

– Старший лейтенант госбезопасности Рамзаев Анзор Рахманавич, особый отдел 704-го стрелкового полка, – сообщил командир. – Теперь давайте поговорим о вас…

– Мои документы лежат перед вами, – кивнул Глеб.

Особист пристально всмотрелся в его сохранившуюся офицерскую книжку, зачем-то понюхал её, проверил на сгиб.

– Неплохая подделка! – произнёс он уважительно. – Чувствуется некая дефективность, но в целом неплохо, неплохо… – в тёмных глазах заблестели злые огоньки. – Ваши кураторы похоже научились изготавливать приличные документы, – с такими не стыдно ходить в советский тыл.

– Что вы несёте, товарищ старший лейтенант госбезопасности? – вспылил Глеб. – Вы в своём уме? Это настоящие документы! Я настоящий лейтенант Шубин! Меня прекрасно знает полковник Моисеевский, с которым мы виделись ещё вчера… Вам не чем заняться? Война идёт, мои люди могут принести пользу в бою! Вы должны радоваться такому подкреплению!.. – возмущение вылилось в протяжный кашель – за такие речи можно было схлопотать военный трибунал и подобная идея Рамзаева, похоже, посетила.

Он пристально смотрел в глаза собеседнику, поигрывал кулаком с разбитыми костяшками – значит не раз использовал и нервы у товарища так себе, но пока решил задержаться. Очевидно, имелись основания…

– Ну допустим, гражданин Шубин. Можно услышать вашу версию событий?

Рассказ занял не больше пяти минут. Рамзаев снисходительно усмехался, качал головой, задал ещё парочку вопросов, надеясь подловить врага на несостыковках. Ответ его позабавил, он демонстративно скрыл улыбку.

– Интересная история, гражданин Шубин, весьма интересная… Но знаете, я бы назвал её сырой и непродуманной! Не было времени проработать? Охотно верю – дешёвые прогоны, как выражаются в классе социально близком к пролетариату. Вы выглядите расстроенным, понимаю, – ожидали, что вам устроят пышный приём, а всё произошло ровно наоборот. Надеялись, что вам дадут в руки оружие и поставят в строй? Ваши кураторы такие наивные… Мы прекрасно знаем, что означает понятие «троянский конь»…

Шубин возражал, доказывал; закружилась голова, охватило предательская безысходность; он настаивал – свяжитесь по рации с полковником Моисеевским, он подтвердит мои слова, но одновременно преследовало тоскливое чувство, что это никому не нужно. Зачем разбираться, если верное мнение уже готово? Рамзаеву плевать, что рядом идет война, что самого его могут убить – важнее незыблемые установки.

Особист поднялся, размял кости, прошёлся вокруг стула, на котором сидел лейтенант Шубин. Глеб напрягся, ожидая удара, но Рамзаев проявлял профессиональную осторожность, он вызвал охранника и задержанного отвели в подвал. Здесь же находилась и вся группа, вышедшая из окружения. Единственное оконце под потолком было заколочено; цвела и благоухала плесень; подвал подрагивал всякий раз, когда в отдалении рвались снаряды; горела тусклая лампочка. Люди сидели на полу, привалившись к стенам: одни дремали, другие думали о своём.

– Что за дела, товарищ лейтенант? – к Глебу подсел Лёха Кошкин – парень перестарался отстаивая свою правоту: под глазом переливался фиолетовый фонарь… – Они что, обалдели? В подвал бросили, даже не покормили. Я одному в глаз хотел засветить, да не успел – он сам мне засветил. Вы объяснили им: кто мы такие? И что они сказали?

– Пока ничего… Ждать надо… – Глеб прислонился к стене и закрыл глаза.

– Расстреляют!.. Что ещё с нами делать? – невесело усмехнулся Курганов.

– Ты дурак? – взвёлся Шаламов. – За что расстреливать? Жизнью рисковали, через немцев шли, столько хороших ребят полегло!

– Товарищ лейтенант, ведь ежу понятно, что это недоразумение!.. Как-то неправильно всё, перевёрнуто, – бормотал Вартанян. – Полк едва держится, немцы наседают – в любой момент прорваться могут. А здесь абсурд махровым цветом. Даже в голову не помещается, что такое возможно…

– Это у тебя не помещается! – съязвил Резун. – А для других – это серая обыденность. Они до войны так себя вели и теперь продолжают…

– Так, а ну прекратили эту агитацию! – встрепенулся Шубин. – Сидите отдыхайте! Что вам не нравится? Сказал же, разберутся!

– Вот злыдни! – скрипел зубами раненый Халевич. – Хоть бы покурить дали – всё отобрали, черти, даже часы!

Время текло, загибаясь причудливые знаки бесконечности. За дверью сменялись часовые, которые больше пользы принесли бы на переднем крае; по есть не дали, даже в питье отказали. Несколько раз партизаны подходили к двери, просили покурить, но те в ответ либо отмалчивались, либо ругались: мол, самим нужно, а вас всё равно расстреляют.

Шубин ненадолго провалился в сон, очнулся видимо день сменился ночью, но в подвале все осталось по-прежнему: горела лампочка; маялись люди. Злость прошла, вернулось спокойствие. Четыре месяца он бегал от смерти и вот, кажется, дождался… Иначе представлял её лейтенант; но уж если кто-то свыше решил проявить такую злую иронию, значит так тому и быть.

Миновала целая эпоха, пока за ним пришли, а может несколько часов – время в неволе преобразилась в замысловатую петлю. Немцы ещё не сбросили полк в бурные воды Нары, подрагивали от разрывов земля. На пороге, выкрикивая его фамилию, стоял красноармеец с трёхлинейкой, а не солдат вермахта с губной гармошкой. В кладовке за столом сидел давешний Рамзаев; делал вид, что увлечен чем-то личным делом, перелистывал страницы, присесть не предложил, поднял глаза, в которых явственно читалось раздражение.

– Вам повезло, лейтенант! Извиняться не буду, сами понимаете какая сейчас ситуация… Радистам штаба полка удалось связаться с партизанским отрядом товарища Моисеевского – упомянутый товарищ обладает непререкаемым авторитетом в командных кругах нашей армии. Хотя, лично моё мнение – лучше бы он свой авторитет поддерживал не в лесах, где невозможно его контролировать, а на передней линии обороны, но это моё мнение. Полковник подтвердил вашу личность, сообщил ваши приметы, что вы собой представляете, а также некоторые характеристики ваших людей. Да, вы у нас герои, товарищ лейтенант!..

Пол закачался под ногами, пришлось опереться о стену. Как сделать счастливым советского человека? – что-нибудь отними, а потом верни обратно…

– Вам нехорошо? – глаза особиста прохладно блестели. – Но ничего, вас покормят, а вот насчёт сна обещать не буду. Вы свободны, лейтенант! Можете вставать на довольствие. Повторяю, извиняться не буду… В соседнем полку несколько дней назад произошла схожая история – диверсионная группа пробралась в наш тыл под видом красноармейцев, вышедших из окружения… Добренькие были в том полку сотрудники особого отдела – диверсантов приняли в часть, – на следующий день был полностью уничтожен штаб батальона; перерезаны линии связи, перекрыты коммуникации; потом они открыли огонь из ДОТа, перебив два десятка красноармейцев. Наши позиции взяли практически голыми руками – двумя ротами. И если бы не артдивизион на другом берегу Нары, немцы сбросили бы в реку всех, кто успел переправятся. Заслуженного наказания виновные не понесли – тамошние особисты и комполка погибли в тот же день и считаются героями. Хотя, лично я бы их назвал преступными разгильдяями.

– Я понимаю, товарищ старший лейтенант госбезопасности. Как дела у полковника Моисеевского?

– Продолжает борьбу с оккупантами… Отряд рассредоточился в лесах севернее Вязьмы и уже отбил две атаки карателей; собираются менять район. Кстати, полковник Моисеевский просил передать лично для вас, – сказал, что вы поймёте то, о чём вы сильно переживаете, в полном порядке.

Испарина выступила на лбу, Шубин облегчённо вздохнул.

– Это что за условные фразы, товарищ лейтенант? – особист прищурился. – Позвольте узнать, что имелось в виду?

– Это личное, товарищ старший лейтенант госбезопасности…

– Неужели!.. Ладно, допустим… Успеваете на два фронта, лейтенант? И чем вы так угодили полковнику? По его словам, я могу вам доверять как самому себе.

– Ну не знаю… Вы не доверяете себе, товарищ старший лейтенант госбезопасности?

– Вы слишком дерзки, Шубин! Ладно, идите… – отмахнулся Рамзаев. – Продолжайте службу, но учтите, в следующий раз может не повезти. Зайдите к комполка, майору Донскому, – он хотел вас видеть…

Позиции полка начинались в пятистах метрах от западной околице. До реки здесь было не больше километра. Домики деревни, с умилительном названием Чушки, сползали к воде; деревня была не маленькой – она растянулась по прибрежной зоне. Понтонный мост, соединяющий правый берег с деревенской пристанью, подвергался артиллерийским ударам, но стоял – саперы постоянно его латали, плацдарм держался и даже получал подкрепление. На правом берегу работала советская артиллерия. К западу от деревни, местность рассекали канавы и овраги, что было выгодно обороняющемся и невыгодно немцам, – подкрепление и боеприпасы поступали по этим ходам. Противник наносил ущерб только в случае прямого попадания. Недавно подвезли новые ватники, портянки – на всех не хватало, но часть бойцов все таки утеплили. Все пространство за деревней было изрыто воронками – противник неоднократно переходил в атаку, но наши держались. Естественные складки местности идеально сочетались с траншеями; по ходам сообщений постоянно кто-то бегал – перетаскивали ящики с патронами, отправляли в тыл раненых. Между лесом и передним краем чернело несколько подбитых танков. Артиллерия в полку практически отсутствовала, но имелось достаточное количество противотанковых ружей, а у стрелков-бронебойщиков возможность постоянно менять позиции.

Артобстрел прекратился, Шубин спрыгнул в траншею, отряхнулся и зашагал к блиндажу.

– Разрешите, товарищ майор!

– Да, входите… Кто там?

У майора Донского было угловатое, гладко выбритое лицо; кряжистое туловище; верхнюю часть головы покрывала седая поросль, словно снежком присыпало. Он сидел за столом, сколоченным из досок; смотрел на карту; на столе стандартные офицерский набор: пачка папирос, алюминиевая кружка, коптилка из снарядной гильзы. На плечи комполка была наброшена шинель, левая рука висела на перевези…

– Лейтенант Шубин по вашему приказанию…

– А, вот ты какой! – перебил его майор. – Входи, присаживайся! Комполка Донской, Игорь Тимофеевич… Выглядишь, лейтенант, как партизан…

– Так я и есть, товарищ майор!

– Ну да, не учёл, – комполка отрывисто засмеялся – у майора было тяжёлое лицо и живые блестящие глаза. – Знаю, что с вами случилось, не дуйся на особистов, любят гнобить нашего брата.

– Я понимаю, товарищ майор. Уже забыл.

– Вот и славно! – комполка смущённо крякнул. – Знаю Александра Гавриловича Моисеевского хотя и не ровня мы с ним, не сделать такую карьеру как твой комдив. Поговорили мы с ним, когда связался с твоей базой – оплошка у вас вчера вышла, когда немцев за собой повели, но зато как красиво это сделали. Не твоя вина, лейтенант. В общем, порекомендовал мне тебя Александр Гаврилович, расписал во всех красках. Принимай взвод разведки, – не бог весть, конечно, – бойцы выбывают один за другим, набирать приходится из того, что есть. А о своей приписке можешь не волноваться – документы твои сохранились, сведения о тебе уйдут в штаб армии, так что ты не бродяга, не дезертир. В личное дело напишут как надо – инкогнито не останешься, не бойся.

– Взвод разведки, товарищ майор? – озадачился Глеб. – У вас же Фомин есть? – вчера виделись. Человек вроде не дёрганый и поступает взвешенно…

– Да, ты же не знаешь… – майор помрачнел. – Не вернулся вчера Фомин с задания – убили его. Трое их было: Фомин, Раков и Шульжин, ушли в немецкий тыл километра на четыре; хотели выявить артдивизион, который нам давно поперек горла – не выявили ни черта, только себя выдали. Стали отступать, немцы за ними Ракова сразу убили, Шульжин с Фоминым ещё пару вёрст пробежали, потом Фомина в спину – беда в общем… У Шульжина ноги длинные – убежал, вернулся один, весь побитый и потерянный. Получается, что остались без командира разведки. Он, кстати, я перечислил места, где точно не стоит этот клятый дивизион, сузил, так сказать, район поисков – хоть какая-то польза от этого рейда.

– Понятно, товарищ майор. Я с ним поговорю…

– Приводи в порядок своих орлов. Я прикажу, чтобы всех поставили на довольствие, получите обмундирование, оружие. Сам решай с кем пойдешь в разведку. Сиротинушек Фомина – шесть ртов осталось; они в овраге, рядом с полевой кухней обитают – знают, черти, где лучше расположиться. Собственно на этом их привилегии и заканчиваются… – Донской вяло засмеялся. – Гибнут, как пехота под пулемётом…

– У меня тоже выбор небогатый, товарищ майор. Пятнадцать со мной пришло, все бывшие красноармейцы, но разведчиков – раз, два и обчёлся: Резун, Курганов, Кошкин, Шаламов, Вартанян, ещё Халевич, но он ногу повредил – какой с него прок, только хромать и может… Остальные бойцы хорошие, но не разведчики. Забирайте их в регулярные подразделения.

– Хорошо, в общем, формируй команду, вмешиваться не буду. Да не тяни, к ночью вы мне понадобитесь. Взаимодействуем напрямую, поскольку, ну нет у нас людей – штаб полка выбит на 80%, остались ты да я, да мы с тобой… Начштаба погиб неделю назад, сейчас его обязанности выполняет неопытный капитана Оленин. Полковой комиссар Шафранов получил осколочное ранение, когда вдохновлял бойцов, да так увлекся, что из траншеи вылез – тут его и накрыло; увезли в тыл, – совсем был плох Борис Михайлович. Старший политрук Митрофанов за него – человек правильный, но молодой, авторитетом у бойцов не пользуются. Заместителю начштаба капитану Анютину тоже не повезло: обе ноги оторвало минной, пока до хирургии довезли – умер от потери крови. Должность вакантная, ставить некого. Я сам, как видишь, майор, а нахожусь на полковничьей должности. А теперь ликбез, лейтенант, – склоняйся над картой, не стесняйся. Вчера мороз ударил, потом потеплело, сегодня снова холодок, – глядишь через-день другой мороз устоится и нам кирдык придёт – дороги затвердеют и немец попрёт… Ты три недели в своих лесах сидел – не представляешь, что в мире происходит. Немцы в шестидесяти километрах от Москвы, тяжко там… Южнее нас в прорыв на Тулу идут, теснят Красную Армию. На нашем участке пока сравнительно неплохо; держится 43-я армия, но части разрозненны, тем более к северу от нас, в районе Вахрушева, немцы формируют броневой кулак, – если пробьют оборону, то и мы покатимся, чтобы в котёл не попасть, но пока приказа о подходе не было, так что стоим. Мы держим оборону западнее Нары на фронте шириной два с половиной километра; характер местности способствует обороне, но если немцы будут также бить, то, сам понимаешь… За четыре дня получили подкрепление с той стороны: до ста штыков пехоты и взвод станковых пулеметов. Всё это, понятное дело, уже перемолото, но мы пока сила, в строю порядка шестисот бойцов – хватает даже на контратаки. Имеем с дюжину пулемётов, примерно столько же противотанковых ружей и три орудия 76-го калибра. Звучит неплохо, но если противник усилит давление, да ещё начнёт увлекаться фланговыми ударами… Сегодня артналёт продолжался полчаса, вчера минут сорок, – это изматывает, мы теряем людей, снаряды рушат укрепление. Нам нужны координаты их дивизиона. Пока отдыхай, собирай людей; днём нет смысла идти – Фомин уже сходил… Но к ночи будь готов! Местность на той стороне уже знаешь, запомнил поди, когда сюда шёл. Поговори с Шульгиным, он опишет маршрут своей последней вылазки с Фоминым. День думаю продержимся – немцы перестали атаковать в лоб, прощупывают нашу оборону разведкой боем. Постоянно приходится переставлять огневые точки. Уяснил задачу, лейтенант? Ступай, не буду тебя задерживать!

После обеда немцы впали в легкое помешательство, по образному утверждению Вартаняна, подвергнув позиции полка массированному артналёту: снаряды рвались с недолётом; слева справа вырывали столбы с колючей проволокой, – она кружилась в воздухе, создавая фантастические завихрения; на месте маленького березняка, к северо-западу от деревни, остались лишь поваленные деревья, но и те продолжали подвергаться ударам, превращаясь в труху. Попаданий с ущербом было немного, значит стреляли по площадям с большого расстояния, либо корректировщик страдал слепотой.

– Мужики, берегите кухню! – кричали бойцы поварам, ныряя в траншеи.

Полевая кухня была зачехлена маскировочной сетью, на что шальным снарядам было глубоко плевать – без кухни дальнейшая война теряла смысл и «высшие силы» её сберегли. Кашевар получил контузию, но навыки свои не утратил. Потом на дальнюю опушку выехали немецкие танки Т-4 и стали бить по позициям прямой наводкой: взлетело недовольное вороньё, закружило над полем; танковые снаряды ломали бруствер, сыпалась земля за шиворот красноармейцам. Противотанковые ружья молчали – не было смысла бить с такой дистанции. Из леса выбежали пехотинцы, залегли; ударил крупнокалиберный пулемёт – защитники пока не высовывались. С советской страны ударила батарея орудий 76-го калибра, – пушки произвели два залпа, после чего обслуга стала приводить орудие в походное положение, последние пушки берегли. Снаряды, в танки не попали, но легли рядом. Машины попятились в лес и пропали из вида. «Вот там и сидите!», – радостно кричали красноармейцы. Пострадавшего Халевича отправили в медсанчасть. «Я скоро вернусь! – уверял боец. – Без меня не начинайте!».

Когда Шубин со своими разведчиками спустился в овраг, там их уже поджидали «ветераны» – Глеб знал только одного из них – Рязанова. Бойцы неохотно выбросили папиросы, построились в шеренгу. Всей компании не мешало бы помыться, постираться, а заодно и побриться.

«Элита! – подумал Глеб. – привилегированная часть воинского сословия».

– Вольно! – пошутил он. – Давайте знакомиться. Лейтенант Шубин!

Большого восторга бойцы не проявляли – смотрели косо, отводили глаза, – ещё вчера был жив их командир, живы товарищи; теперь их стало меньше, прислали нового командира, по слухам из партизан к чему, понятно, они не относились серьёзно. Шубин подходил к каждому, разглядывал, ждал пока боец изволит представиться. Рязанова он знал долго – перед ним не задержался.

– Шульжин, – буркнул следующий. – Александр Иванович, ефрейтор, призванный из Тамбова, – он выдержал взгляд лейтенанта, поморщился. – Был тренером футбольной команды завода «Локомотив», слесарь четвертого разряда.

– Кармерзы Гамбар Велиевич, – с акцентом выдавил следующий – чернявый, рослый, с выдающимся носом; явно весельчак, но не сегодня. – Из Гаджи я, это азербайджанская ССР. Приехал после армии в Москву поступать в речное училище, но только документы подал, как война началась…

– Ничего, поплаваешь ещё… – увидел Глеб и подошёл к следующему бойцу. Парень был плотно сложен, мозолистый кулак зажимал ремень автомата.

– Буевич Егор! – у разведчика был низкий голос. – До войны трактористом работал в село Боршана Витебской область.

– Коки не просто так отрастил? – Глеб прищурился.

Боец смутился:

– Всякое случалось, товарищ лейтенант…

– Червичка Олег Антонович, родом со Жмеринки. Автомеханик, – отрекомендовался жилистые боец простодушного вида. Он говорил по-русски, но имел мягкий, южный акцент.

Глаза настороженно следи за новым командиром…

– Жмеринка, это где? – уточнил Шубин.

– Вы не знаете? – боец сделал круглые глаза. – Так тож Винницкая область. Есть большая Жмеринка, есть малая Жмеринка, есть город Жмеринка…

– Хватит, товарищ! Я запомнил…

Шубин подошёл к последнему в шеренге бойцу, склонил голову, стал с любопытством его разглядывать – этот боец был единственным, кому не стоило бриться, но вовсе не по той причине, что он уже побрился. Ушанка плотно сидела на голове, прятала волосы, проглядывало только небольшая челка; боец был среднего роста, но какой-то хрупкий и даже мешковатые штаны и бесформенная фуфайка это не скрывали. Он смотрел внимательно с неуместной строгостью, плотно сжимая тонкие губы. Лейтенант не сразу догадался в чем дело, просто не мог представить такого. Боец помалкивал, ему наверное нечего было сказать, в серых не мужских глазах стала накапливаться злость.

– М-да… – протянул Курганов. – Ну до чего же по истрепались наши мужчины.

– Товарищ лейтенант, я не сильно умею сказать, – витиевато начал Резун. – Но имею только один вопрос: что это такое, прости Господи?

– Томилина Анастасия Игоревна, – ровным отчуждённым голосом произнесла девушка. – Москва, физико-математический факультет государственного университета, к сожалению не закончила.

– Рязанов, есть объяснение? – Шубин резко повернулся.

Боец равнодушно пожал плечами:

– Да всё нормально, товарищ лейтенант, не обращайте внимания, мы уже привыкли – Настя свой человек.

– Абсурдистика какая-то! – сделал суровое лицо Вартанян. – Государственный университет, – это конечно здорово, но девушка, что вы делаете сегодня вечером?

– Познакомиться хочешь? – представительница слабого пола смерила разведчика неприязненным взглядом.

– Нет, поржать!

Новоприбывшее прыснули со смеху, старые же гвардейцы сохраняли спокойствие, даже, как показалось, надулись. Шубин чувствовал себя одураченным, – это было невероятно, он ничего не имел против женщин, даже на войне медики, санинструкторы, радистки, шифровальщицы, поварихи – без них было бы совсем скучно, но что им делать в разведывательном взводе?..

– Товарищ лейтенант, вас что-то смущает? – девушка пристально смотрела ему в глаза.

– Нет, товарищ красноармеец, ни в коем случае, – он вышел из оцепенения. – Всё штатно, на войне именно так и бывает. Курганов, остаёшься за старшего – познакомьтесь, перекурите, а я отлучусь на несколько минут…

– Разрешите, товарищ майор? – Шубин протиснулся в блиндаж, чувствуя как краска отливает от лица. – Прошу прощения, что явился без вызова, но есть серьезный вопрос… На флоте, например, бытует мнение, что женщина на судне к кораблекрушению… Мы, люди не суеверные, но всё равно я вынужден поставить вопрос ребром!

– А, вот о чём! – майор переглянулся с незнакомым капитаном, тот смастерил снисходительную усмешку. – Кстати, познакомьтесь – капитан Оленин, временно исполняет обязанности начштаба полка. До укрупнения подразделения командовал 4-ым батальоном.

– Здравия желаю, товарищ капитан. Я хотел поговорить об одном из членов моей группы…

– У тебя на физиономии написано, о ком, – сухо засмеялся майор.

– Надеюсь, я вправе решать с кем не воевать, а с кем нет?

– Да, это твоё законное право… Но послушай меня: во-первых, мы не на корабле, – Настя Томилина дочь полковника Томилина погибшего в начале сентября героической смертью…

Это действительно была героическая смерть: Томилин командовал механизированной бригадой, попал в окружение, бился как лев, оттянув на себя два мотопехотных полка вермахта. Когда закончилось горючее и боеприпасы, они отбивались стрелковым оружием, перешли в рукопашную. Полковник лично подорвал гранатой Т-3, после чего его прошила пулемётная очередь…

– Товарищ майор, я не умоляю заслуг полковника Томилина, но…

– Дослушай же! – рассердился майор. – Я знал его лично, был знаком с семьёй, Настю помню с детского сада… Думаешь мне очень нравится, что она здесь? Думаешь я не настаивал, чтобы она уехала в эвакуацию? Это то же самое, что бороться с ураганом… Под бомбёжкой в Подмосковье погибли мать Насти, бабушка, стал калекой младший брат, – я всех их хорошо знал. Она записалась на фронт… Да каюсь – я взял её под своё крыло, но совсем не для того, чтобы оберегать от опасностей. Если Настя погибнет – я буду первым, кто об этом узнает. Кто, спросишь, её взял? – читай выше, про ураган. Девушка спортивная: занималась бегом, лыжами, стрельбой, лазила по горам, нормы ГТО для Насти – семечки. Да, она дерзкая, но меру знает, с мужиками не вертит, обламывает всех кто лезет. Вся её жизнь на нынешнем этапе – желание отомстить. Но она никогда не порет горячку. Думает головой, хочет быть равной с мужчинами и ей это удается – она выносливее многих мужиков, никогда не лезет на рожон…

– Товарищ майор, но это же просто баба…

– Так не мочитесь в её присутствии, – подал голос капитан Оленин. – Отойдите куда-нибудь; материтесь реже, разве сложно?

Похоже они все были заодно, – ни с чем подобным Шубин ещё не сталкивался.

– Нормальная ситуация, лейтенант! – уверил Донской. – Присутствие бабы будет дисциплинировать твое войско, по крайней мере людей Фомина это дисциплинировало.

– Это вы ещё моих не знаете! Красоваться перед ней будут; лезть, очертя голову, куда ни попадя…

– Так объясни им, что у них нет шансов. Кстати, у тебя, Шубин, его тоже нет. Что так смотришь? Ах да, слышал, слышал… Пусть считают Настю равной, меньше думают, что это баба – никакая она не баба! Выдай ей пулемёт «Дегтярёва» и смело бери с собой. Ну хорошо, – смягчился полковник. – Давай так, не понравится – гони её к чёртовой матери из взвода! Пусть в пехоту идёт. Договорились?

– Я понял вас, товарищ майор. Разрешите идти?

– Не разрешаю! Проходи садись, внимание на карту! Мы, с Евгением Михайловичем, как раз совещаемся… Честно говоря, утомил нас этот артиллерийский дивизион – лупят без продыха, не можем понять откуда. Нужны его координаты… Орудия тяжёлые, бьют с дистанции в несколько километров по навесной траектории. Сомневаюсь, что после каждой отработки артиллеристы меняют позиции – замаются таскать, да и тяжёлая техника нужна постоянно. Считай это первым заданием! Узнаешь координаты, пусть с погрешностью двести-триста метров, – нашим батареям за Нарой будет чем заняться. Выходи поздно вечером, тропу через болото знаешь, действуй по обстановке. Возьми людей сколько нужно. Добудь мне эти чёртовы координаты! Хотя бы привязку к местности, а топографы разберутся. Понимаю, что это не панацея, но хотя бы временная передышка. Вот отстреляются немцы вечером и с Богом, в путь! Только рацию не бери – далеко с ней не уйдёшь…

Эта ночь на новом месте въелась в память, как печать в бумагу. Шли впятером: Шубин, Вартанян, Кармерзы, Шульгин и это недоразумение по фамилии и Томилина. Саперы ежедневно обновляли карту минных полей, дежурно ворчали ведя разведчиков до болота: шастают туда сюда – никакого покоя! На болоте использовали фонари, без фонарей – галимое самоубийство. К ночи похолодало, прошел небольшой снегопад, но снежный покров ещё не установился. Надобность в маскхалатах отсутствовала: температура то падала в минусовую зону; то немного поднималась. Болото не застыло – потрескивала корка льда под ногами.

Вечерний обстрел завершился полчаса назад и группа без поддержки выступила в рейд. Шубин неустанно озирался: женская фигура не отставала – Анастасия размеренно сопела, за спиной у нее висел худенький вещмешок, сверху его придавливал ручной пулемет с дисковым магазином, – эта женщина действительно была выносливой, хотя чувствовалось, что ей тяжело, – она почти не разговаривала, даже со своими. Шубин ещё не успокоился – злость пока бурлила в нем – видит бог, при малейшей оплошности он выгнал бы её из взвода…

Полночи они шарахались по занятой противником территории, отсиживались в балках, ведя наблюдение; подкрадывались к плетням на околицах деревень. Оккупанты не спали, по крайней мере спали не все: сновали автомобильные и мотоциклетные патрули; в перелесках горели костры, у которых грелись солдаты. Обилие оврагов шло на пользу, – группа уходила все дальше; искать дивизион тяжёлых орудий под носом у наших войск было как-то смешно. На коротком привале сгрудились в овраге, закурили, только Анастасия сидела в стороне, восстанавливая дыхание и снова практически не разговаривала. К ней не лезли – было бы странно донимать злую женщину с пулемётом…

– Небольшой математический расчёт, товарищи, – сказал Шубин. – Огонь по нашим позициям ведется по фронту, то есть батарея расположенная напротив нас – слева, справа, под углом, дополнительные сложности, всякие триангуляции, параллаксы и тому подобное. Бьют тяжёлые орудия – это минимум шесть километров от передовой; судя по насыщенности огня, дивизион из трёх батарей, в каждой батарее три-четыре орудия; координаты получают по рации. Следует пройти ещё пару верст и приступить к поискам, ширина и глубина зоны, примерно два километра. До семи утра следует вернуться – начнёт светать. Сейчас почти в полночь…

– То есть, беда! – со вздохом прокомментировал Шульгин.

Засмеялись Вартанян и Кармерзы, потом заткнулись и стали с подозрением разглядывать друг друга, вернее силуэты, выделяющиеся в полумраке.

– Это смешно? – удивился Шубин.

– Позвольте поправлю! – прозвучал женский голос. – Я разговаривала с артиллеристами, они осмотрели пару неразорвавшихся снарядов – это тяжелые пушки, так называемая модель-18; перевозить их непросто, обычно они работают со стационарных замаскированных позиций. Калибр 105 мм, скорострельность шесть выстрелов в минуту, масса в боевом положении без малого шесть тонн. Орудия противотанковые, пробивают броню наших Т-34, но могут использоваться и против пехоты; максимальная дальность выстрела девятнадцать километров; но наши считают, что это ерунда. Подобное оружие устанавливают на дистанции семь-восемь километров – это самое эффективное расстояние. Вот и считайте, товарищ лейтенант…

Разведчики молчали, загадочно проблескивали в полумраке серые глаза.

– Идите-ка вы сами, Анастасия Игоревна, на семь-восемь километров! – раздражённо пробормотал Глеб. – Лучше бы она молчала…

– Прикажете – пойду!

– Настя умная, – уважительно сказал Шульгин. – Вам бы прислушаться, товарищ лейтенант. Если это так, то у нас ещё меньше времени…

Шубин прислушался, сам не понимая зачем…

Полтора часа разведчики шли по пересеченной местности, в покатых балках переходили на бег. Шубин перестал оглядываться, Настя держалась особняком, но ни разу не отстала. В этой женщине было что-то странное, – своим спокойствием она могла довести до белого каления. Вражеских разъездов стало меньше, это был глубокий тыл; войска отсиживались в населенных пунктах; на опушках выделялись очертания палаток, в низинах стояла бронетехника – там горели костры, сновали тени. Мысленный определитель пройденного расстояния сработал за оврагом, где разведчики сделали привал. Между перелесками раскинулась небольшая деревня; влево, вправо убегали бескрайние поля – это ни о чем не говорило, для орудий могли вырыть ров. Время шло, Шубин нервничал, голова уже раскалывалось; из всех доступных проектов, результат мог дать только авантюрный…

– Вартанян, за мной! – скомандовал он. – Остальным остаться в лесу! Не вернёмся через час – действуйте самостоятельно…

В деревне стояли самоходные артиллерийские установки – громоздкие махины, отдаленно смахивающее на танки, орудия были зачихлены, – их час еще не пришел.

«Надо было днем идти, – мелькнула абсурдная мысль. – И увидели бы своими глазами откуда стреляют».

По ночам батареи молчали. Разведчики наблюдали за колонной из-за жухлого бурьяна: там горели фонари; покрикивали люди в офицерских фуражках; сновали патрули в черных шинелях с нарукавными повязками – явно не немцы. За одним из таких в офицерской фуражке удалось проследить, – он покинул место расположения и бодрым шагом двинулся к деревне; за ним семенил невысокий солдат с карабином; офицер зашел на второй с околице участок, хлопнул калиткой; солдат остался на улице, стал переминаться с ноги на ногу…

– Спать пошёл, товарищ лейтенант! – возбуждённо задышал Вартанян. – Поможем человеку, чтобы кошмары по ночам не мучили?

В доме должны были находиться хозяева – обычное дело – офицеры встают на постой в приличных избах, мнение жильцов их мало интересует. Заходить с улицы Шубин постеснялся – у часового могли возникнуть вопросы, а убивать всех подряд не время. К участку подкрались с огородов, перелезли через плетень, скрипнула входная дверь – две тени спустились с крыльца и быстро двинулись в постройку на другой стороне двора. Хозяева, – поесть, попить господину офицеру приготовили, воду нагрели, уборку сделали – можно и с глаз долой, чтобы не нервировать высокое начальство. Постройка, очевидно, была летней кухней. Шубин перебежал за бочку, всмотрелся: на летней кухне задёрнулись занавески, скрипнула кровать и стало тихо; за оградой маячил силуэт часового, – он постоял на виду, потом сместился вправо, за рябину…

– Арсен, останься здесь. Я схожу в дом…

– Вы уверены, товарищ лейтенант?

– Да, меньше народа – меньше шума.

Глеб на цыпочках поднялся на крыльцо, толкнул дверь, – она оказалась незапертой – потрясающая беспечность. Дверь приоткрылась, Шубин проник в сени; потянул ручку двери, ведущей в комнату. Послышалось недовольное ворчание – господин офицер, в свете керосиновой лампы, изволил умываться, – он снял китель, закатал рукава исподнего, скинул с плеч подтяжки и, отфыркиваясь, мыл лицо и грудь; брякал краник умывальника…

– Ну что ещё? – проворчал немец не оборачиваясь.

Шубин ударил его по затылку сцепленными в замок руками: покосились ноги, офицер ударился зубами о ржавую раковину. Глеб оттащил его, бросил на пол, а чтобы не верещал – немного придушил. Потом состоялся допрос с пристрастием и причинением страданий – не было времени соблюдать протокол. Дважды лейтенанта душил собеседника; сломал немцу указательный палец, которым тот пытался выдавить глаз разведчику; приходилось постоянно зажимать ему рот. Наконец немец выдохся, стал сипло отвечать на вопросы.

Гауптман Хольт Шерман, временно исполнял обязанности командира дивизиона САУ Панцер-Егер – майора Вольтке вызвали в штаб дивизии, завтра должен вернуться. Может гости лучше с майором поговорить? Шубин спрашивал внятно: название деревни – название незамысловатое Мухино. Глеб немножко разжал пальцы и поинтересовался:

– В этих краях работает дивизион тяжелых орудий модель-18? Его местоположение?

Гауптман захлёбывался, – он бы и рад помочь, но САУ только сегодня прибыли в район; есть приказ не расчехлять орудия и завтра, скорее всего, место дислокации сменится. Он не знает, что и где расположено в этом районе. Самое неприятное, что гауптман Шерман действительно ничего не знал, – он был настолько испуган, что выложил бы все, не задумываясь – снова потеряли время! Злость давила, – Шубин зажал горло офицера и держал пока тот не отмучился, потом начал стаскивать с него штаны с подтяжками, сапоги…

– Не стреляй, это я! – прошептал Глеб, открывая дверь.

Вартанян шевельнулся за бочкой:

– Ого, новый гардероб, товарищ лейтенант?.. А это что? – он поймал вещь мешок, набитый чем-то мягким.

– Моя одежда, отвечаешь головой. И это моё… – он загрузил на подчинённого ППШ и ремень с подсумками. – Следуешь тенью, если кто-то попытается обидеть твоего командира – немедленно заступаешься!

– Слушаюсь, товарищ лейтенант!

Вдоль западной околицы проходила дорога с щебёночным покрытием – большая редкость для сельской местности; по ней курсировал немецкий автотранспорт; за обочиной стояла караульная будка; проезд перерождал шлагбаум. Службу несли сотрудники вспомогательной полиции с повязками на руках, одетые в кепи и чёрные шинели, их было четверо, вооружены карабинами и ручным пулеметом. Минуту назад здесь проехал Опель полуторка, – водитель показал документ; полицай сделал вид, что всё понял, махнул рукой: «Поднять шлагбаум». Пост освящался фонарём; полицай услышал шум, насторожился: в зоне света показался немецкий гауптман, – он бодро шагал, откидывая назад руку, на поясе или висела кобура с Вальтером. Полицаи растерялись – не так уж часто увидишь пешего офицера. Немец сменил направление, двинулся к посту, вынул из внутреннего кармана документ и пролаял:

– Гауптман Хольт Шерман! Где я нахожусь?

Знатоков немецкого языка на посту не оказалось. Полицаи переглянулись, сделали недоуменные лица, но на всякий случай стояли по стойке смирно; сверить фото в документе с оригиналом никому и в голову не пришло.

– О майн гот! – Шубин витиевато выругался, стал мучительно вспоминать русские слова, безжалостно их коверкал. – Меня высадить эта машина! – он кивнул в темноту, вслед ушедшему грузовику. – Они сказать, что это где-то здесь, я командировка к местам дислокацион, штаб дивизион, ферштейн?

– О, я-я, герр гауптман! – с готовностью закивал розовощёкий полицай.

– Как название этот деревня?

– Мухина, герр гауптман…

– О, это есть правильно! – Шубин цокнул языком и пощелкал пальцами, – Мухино, зер гуд! Эмм… – он снова страдал от незнания русских слов. – Тяжёлый орудия дивизион, я есть направлен в его расположений!

– Немчура хренова! – пробурчал таящийся во мраке полицейский. – Пойди пойми чего хочет, а потом виновными сделают если не поможем…

– Я кажется догадался, герр офицер! – встрепенулся худощавый караульный. – Мужики, у них же батареи там, озеро помните, ров ещё глубокий – его пленные рыли, их потом постреляли к чертям собачьим! Часовые стоят – не пускают никого. А дважды в день начинают палить, хоть уши затыкай. Может ему туда надо?

Полицай принялся объяснять: дескать, правильной дорогой идёте, господин гауптман, только нужно повернуть обратно, метров двести по дороге, повернуть направо, спуститься в низину; там будет озеро, обросшее камышами. Вот на дальнем его берегу и находится ров, где дислоцируется нужное вам подразделение. Только осторожнее идите, господин офицер, – часовые не любят, когда по ночам ходят – могут и выстрелить…

Офицер вникал туго, но вроде понял, сухо поблагодарил, отдал честь.

– Хайль Гитлер! – воскликнула вся компания, а заморыш ещё добавил: – Смерть жидам и комиссарам!

Офицер развернулся и растворился во мраке, – он прошёл метров сто, обернулся – на посту в зоне света ничего не менялось; зашевелилось что-то на обочине, показался смутный контур.

– Свои, товарищ лейтенант! Надо же, живым вернулись и никого не убили…

– Мы просто поговорили, Арсен. Люди там оказались отзывчивые, объяснили дорогу – в другой раз убьем. Давай уходить отсюда, а то поедут какие-нибудь черти.

Он быстро переоделся в кустах за проезжей частью; попутно изложил все, что удалось выяснить…

– Товарищ лейтенант, разрешите? – встрепенулся боец. – Я живо – одна нога здесь, другая там… Нужно подтверждение этих слов. Согласны? Полицаи могут что угодно наплести… Вы устали, посидите, а я сгоняю. Обещаю быть осторожным.

– Давай, Арсен!

Шубин сидел на камне за кустами и всё никак не мог унять волнение;холод пока не беспокоил. Снова пошёл колючий снег, в стороне проблескивали огоньки, доносился металлический лязг; хотелось курить, но нельзя. По дороге проехала машина, набитая солдатней, и снова все стихло…

Вартанян вернулся через полчаса – он бежал пригнув голову и тяжело дыша.

– Чуть не вляпался, товарищ лейтенант, а то пришлось бы этого громилу снимать. Не подкачали полицаи – правду сказали! За озером это, во рву, двенадцать орудий – длинные стволы под углом торчат в небо; три батареи расположены в шахматном порядке, на площади примерно в гектар; там фонари горят, солдаты службу несут; боеприпасы с машины разгружают. Сейчас разгрузят, проспятся, а утром опять вдарят по нам…

– Молодец, Арсен! Пошли наших бездельников будить, пока офицера в избе не хватились.

Разведчики расположились в перелеске, тихо разговаривали, даже девушка что-то ворковала и её слушали. Посмеивался Шульгин, пряча тлеющий окурок в рукаве.

– Совсем бдительность потеряли? – разозлился Глеб. – Отдыхаем и в ус не дуем? Запоминайте привязки к местности, на случай если добегут не все… Он перечислил топонимы: деревня Мухина; озеро к западу от населенного пункта, оно непременно должно присутствовать на картах крупного масштаба; западнее озера, дивизион тяжелых орудий; восточнее деревни, десяток тяжелых самоходок, которые тоже надо уничтожить!

– А вы неплохо сходили, товарищ лейтенант! – в глазах Насти Томилиной проблескивал ироничные огонек. – Нет, правда – чётко всё сделали! Будем надеяться, что самоходки до утра останутся на месте.

– Спасибо, товарищ красноармеец, ваши слова очень ценные для меня – просто бальзам на душу! – Шубин не отказал себе в порции сарказма. – А теперь уходим отсюда! Да смотрите, на радостях на немцев не нарвитесь!..

Труп офицера, кажется, обнаружили – в деревне зашумели, хлопнул выстрел, другой; Шубин мысленно чертыхался: «Какого черта? Офицер много часов провел на службе, почему не дают человеку спокойно отдохнуть? Или хозяева что-то вспомнили и вошли в дом?».

Группа миновала тёмный лес, на опушке залегла. В деревне гудели моторы – машины, набитые солдатами, разъезжались во все стороны; немцы выстреливали в воздух осветительные ракеты… Сменят ли они после этого дислокацию? Тяжелые орудия точно не увезут; дивизион самоходок неизвестно, – трудно предположить, что советская разведка забралась в такую даль. Офицера могли прикончить и местные жители, настроенные против немцев, и какие-нибудь заблудившееся красноармейцы…

В последующие полчаса нервы шалили как на первом экзамене. Разведчики ползли по буеракам, срывались на короткие перебежки; спасительные лес просто издевался, оставался все на том же месте. Проехала грузовая машина по проселочной дороге, окуталась дымом. Ночь, как назло, выдалась безветренной; ярко желтая луна – будь она не ладна, раздвинула облака и озарила округу. Добрались до леса, отдышались, дальше прошли вдоль опушки размеренной рысью. В округе ощущалось беспокойство: немцы не спали – запускали в небо ракеты; в деревнях мерцали огни; работали двигатели, но крупных передвижение техники в восточном направлении пока не отмечалось. В районе замерзающей речки пришлось засветиться, – мостик преодолели ползком, брода здесь не было, видимо, на этом участке их и засекли – полтораста метров открытого пространства – увидит любой, имеющий глаза.

До болота оставалось метров четыреста, а там полтора километра страха по гате – и они у своих, если снова с минными полями не нахимичили. Местность была изрыта: пригорки, канавы; слева по курсу шапка кустарника; крохотный лесок.

Вражеская полуторка показалась как снег на голову, видимо, шла в низине с погашенными фарами, а потом выскочила во всей красе метрах в трехстах, ушла с проселка, запрыгала по кочкам, – это явно были не учения! И, засекли чужаков: в кузове зашумели солдаты, не меньше отделения. Разведчики пустились наутёк в полный рост, ноги вязли в сырой глине. Из машины открыли огонь автоматчики, гулко начали бить карабины, пули свистели над головами…

– Ложись! – прокричал Шубин.

Горстка людей упала в грязь, открыла огонь по фарам: с треском разлетелся передний фонарь. Водитель переусердствовал с педалью газа – не успел затормозить, передние колеса провалились в яму, развалился передний бампер… Это была пусть небольшая, но победа – уже не раздавит колесами. Солдаты покинули кузов, рассыпались по полю; разведчики открыли плотный огонь; шансов уйти у них было немного – повсюду открытое пространство; до болот четыреста метров…

– Томилина! – проорал Глеб. – Уходи, это приказ! Доберись до наших, сообщи координаты цели, мы их задержим.

– Но, товарищ лейтенант… – девушка растерялась.

– Никаких «но»! Повторяю, это приказ! За неповиновение – расстрел на месте! Если повезёт, мы догоним тебя…

Он видел краем глаза как отползла девушка, а потом уже было не до неё, – немцы пошли вперед, путаясь в длинных шинелях; стреляли на ходу. Разведчики лежали за случайными укрытиями, огрызались автоматным огнем. Кармерзы бросил гранату, что-то выкрикнул в сердцах про Аллаха, но последний в этот час занимался другими делами. Граната взорвалась между враждующими сторонами, никому не навредила. Боеприпасы были на исходе – Шубин вставил в автомат последний диск, передёрнул затвор, теперь он стрелял короткими очередями, срывал голос в паузах между выстрелами…

– Всем отползать! Не лежать на месте и чтобы без паники!

Атака захлебнулась: два тела остались в буераках; остальные залегли, стали перекатываться все равно их было больше десятка. «Рус, сдавайся!», – кричали лужённые глотки. Пули свистели со всех сторон – вот и пришел его час, но сегодня он вроде не планировал! Перебежали Кармерзы с Вартаняном, дружно повалились в борозду и сразу же открыли огонь. Лейтенант упал на живот, пополз, извиваясь за ближайшее укрытие. Шульжину не подфартило, ведь сказано же: короткие перебежки – пуля сняла его на излете, он ахнул, осел на землю…

– Шульжин, куда?

– Да чёрт его знает, товарищ лейтенант. Слева всё горит – под плечо, кажется… Вроде на вылет…

На вылет – значит поживёт ещё, по крайней мере несколько минут разведчик мог передвигаться и даже стрелять с одной руки. К товарищу подполз Кармерзы, схватил за шиворот, стал оттаскивать.

– Товарищ лейтенант, прикройте нас! Я перетащу его, – от волнения усилился акцент.

Ругаясь, стали отстреливаться. Сначала у Шульжина закончились патроны, потом у Кармерзы.

– Мужики, гранаты есть? – гаркнул Шубин.

– У меня есть одна, товарищ лейтенант, – слабым голосом отозвался Шульжин. – Вы уходите, я их задержу.

– Арсен, патроны есть?

Неподалёку прогремела короткая очередь и автомат заткнулся, хотя ему явно было что сказать.

– Уже нет, товарищ лейтенант…

– Да что за невезение? – Шубин отползал последним, вёл огонь одиночными выстрелами.

Немцы залегли метрах в пятидесяти, выкрикивали не смешные шуточки, продолжая стрелять. Оторвать голову от земли уже было невозможно.

– Шульжин, ты как?

– Да ладно, товарищ лейтенант… Что вы всё про меня?

Кончились патроны, привстали двое; Глеб выхватил пистолет, начал бегло стрелять. Пехотинцы неохотно залегли – все пули прошли мимо цели; обойма опустела. Обычно Шубин не приветствовал непечатную ругань, но сегодня что-то прорвало.

– Все кончилось, товарищ лейтенант, – простонал чужим. – Даже застрелиться нечем. Ничто не вечно под луной…

– Ага, кроме неприятностей!.. – буркнул Вартанян.

– Так у меня же граната есть! – вспомнил Шульжин.

– Шёл бы ты подальше со своей гранатой! – огрызнулся камеры. – Товарищ лейтенант, нам опять без паники или уже можно?

– А толку? – простонал Шульжин. – Раньше паниковать было рано, теперь поздно… Приехали, конец нам, уже не прорваться!

– Точно! – Вартанян затрясся в неуместном смехе. – Товарищ лейтенант, они сейчас пойдут… Шульжин, готовь свою гранату! Что, споём, товарищ лейтенант?

Злая смешинка играла на губах лейтенанта – какая разница как помирать: под шутки прибаутки или в глухой тоске! Хотя, возможно и есть разница – весёлая штука, жизнь. Пальцы нащупали рукоятку ножа в чехле на поясе.

Немцы выждали ещё немного, стали подниматься отряхиваться, Шубин насчитал одиннадцать силуэтов – можно сразиться в рукопашную, но вряд ли дойдет до рукопашной… Немцы смеясь, неспешно тронулись в их сторону, они валили толпой – не было нужды рассредотачиваться. Бодро покрикивал унтер-офицер, разведчики молчали – что тут скажешь? Кармерзы отобрал гранату у Шульжина, просунул палец в кольцо, ждал пока подойдут поближе…

До немцев оставалось метров пятнадцать, когда заработал пулемет «Дегтярева», – он долбил плотно в упор, практически без пауз. Стреляли из кустов по правую руку в левый фланг неприятельского отряда; истошно голосила женщина на надрывной жутковатой ноте. Первые споткнулись, попадали, обливаясь кровью; живые спотыкались о мертвых и все смешалось. Те, что были сзади, побежали обратно, но пулемётчица среагировала быстро – перенесла огонь на них; снова падали фашисты, визжал унтер-офицер, но недолго; двое последних упали на колени, вскинули было руки, но это не сработало – пули уложили на землю и этих. На ногах уже никого не осталось, но пулемётчица не унималась и в этом был резон – пули кромсали безжизненные тела; кто-то захрипел, видимо самые хитрые, собирался притвориться мертвым. Оборвалась стрельба, затих берущий за душу вопль. Посреди открытого пространства лежала кучка мертвых тел…

– Эта женщина сумасшедшая! – пробормотал Глеб.

– Бывают сумасшедшие женщины? – хмыкнул Вартанян.

– Да все бабы сумасшедшие! – выдохнул Шульжин. – Особенно если их мужики допекут. Нынче, кажись допекли…

Из кустов выбралась стройная фигурка, засеменила через поле спортивным аллюром; тяжелый пулемет висел на груди, явно причиняю своей тяжестью неудобства.

«А у нее длинные ноги, – машинально отметил Глеб, – Впрочем, не длиннее чем у медсестры Лиды Разиной».

У красноармейца Томильной в глазах бесились красные дьяволята.

– Лежим и даже не встанете в присутствии женщины?

– Ты не женщина, – пробормотал Кармерзы. – И пусть простит меня Аллах за такое кощунство!

– О, Анастасия Игоревна… – Шубин начал подниматься. – Кажется я понимаю, почему за вас так ратовал комполка Донской. Вы – чёрт, и даже не в юбке! Помнится, был приказ: уходить к нашим, а вы его цинично нарушили – добежали только до кустов.

– Точно! – встрепенулся Вартанян. – Расстрелять на месте, без суда и следствия!

– Как это просто! – всплеснула руками Настя. – Упражняться в остроумии и после того, как все закончилось.

– Неправда! – возразил Глеб. – Мы и раньше… Ладно, товарищи, отставить болтовню! Красноармейцу Томильной выношу благодарность! Вартанян, собрать оружие. Кармерзы, кантуешь Шульжина до опушки, там перевяжем. Вы нам поможете, Анастасия Игоревна?

Перед рассветом измотанная разведгруппа вернулась в расположение полка. Шульжина отправили в госпиталь, размещенный в здании деревенского медпункта, чтобы Халевичу там было не скучно. Операция прошла успешно – ранение действительно оказалась сквозным: «Пустяки! – компетентно заявил полевой хирург. – Но пару недель поваляться придется. В противном случае получите частичную парализацию».

Во взводе полковой разведки вместе с командиром осталось одиннадцать человек, выпрашивать пополнение было как-то совестно. Координаты, выявленных объектов, переправили в штаб дивизии. На рассвете дивизионная артиллерия, стоящая на правом берегу Нары, нанесла по квадрату массированный удар: били орудия 76-го и 105-го калибров. При этом артиллеристы тщательно выверяли координаты, чтобы не зацепить деревню. Артналёт продолжался десять минут, после чего расчеты привели дивизионы в походное положение и отбуксировали в тыл. К сожалению, наблюдателей в районе Мухино не было и что там произошло – никто не знал. Но утром передний край полка обстреливала только миномётная батарея, а это много значило…

– Можем и ей всыпать! – посмеивались разведчики.

– Ты молодец, лейтенант! – похвалил майор Донской, пожимая Шубину руку. – Значит не ошибся я в тебе. Да и полковник Моисеевский был прав! Можете отдыхать со своими людьми. Понадобишься – разбужу, не возражаешь? Как вела себя красноармеец Томилина?

– Нормально, – Шубин пожал плечами и смутился под насмешливым взглядом командира. – Если откровенно, Игорь Тимофеевич, как бы не эта сумасшедшая – чёрта с два бы мы вернулись!

– Я же говорил!.. – комполка смеялся. – Ты уж береги её, лейтенант. Вперёд мужиков в пекло не бросай, а будет артачиться – наказывай как положено.

В последующие дни ситуация оставалась напряженной; температура воздуха держалась прежней – около нуля, ночью подмерзало, днем таяло; дули промозглые ветра, – красноармейцы чихали, кашляли и жались к теплу. В стане противника наступило затишье. В Москве и пригородах уже две недели действовало осадное положение: на улицах возводились баррикады; строились огневые точки. В конце октября гитлеровские войска взяли Калинин, но наступление на этом участке застопорилось – советские части ожесточенного контратаковали; город не отбили, но планы гитлеровского командования сорвали. На южном участке фронта продолжалось наступление на Тулу; под давлением превосходящих сил противника советские части медленно отходили; тяжелые бои шли в районе Мценска; многие части Брянского фронта вышли из окружения – из них был восстановлен новый фронт на южных подступах к столице. 29-го октября противник подошел к Туле; туда успела отступить только часть войск 50-ой армии, но город не сдали. Немцы упорно атаковали; разрозненные защитники города бились яростно: потрёпанные полка НКВД, зенитно-артиллерийский полк ПВО, ополченцы Тульского рабочего полка; с помощью населения вокруг города было создано несколько оборонительных рубежей. В итоге, атаки 24-го моторизованного корпуса захлебнулись – город отстояли!

На Москву наступало больше пятидесяти вражеских дивизий, но что-то стало меняться в начале ноября. Красная Армия уже не бежала, – отходила организовано, стала чаще наносить успешный контрудары, с востока страны непрерывным потоком подходили резервы. Ходили слухи, что седьмого ноября в Москве, на Красной площади, состоится военный парад – в честь 24-ой годовщины октября и войска прямо с парада отправиться в бой. В это особо не верили – не то нынче время, чтобы устраивать парады. Бои принимали изматывающий характер, шли с переменным успехом.

В расположении комполка Донского прибыло подкрепление – два пулеметных взвода и до роты пехоты. Прошёл слушок о готовящемся наступлении: дескать, у мостов в районе Делягино и вблизи Гусиного брода концентрируются танки Т-34 – что-то назревает… Но слухи оказались ложными. Четвертого ноября немцы прорвали фронт на левом фланге 222-ой дивизии и стальная махина хлынула в прорыв. Левый фланг находился на восточном берегу Нары, – его фактически смяли, создалась угроза окружения для частей, действующих правее. Скрепя сердце, командование отдало приказ: освободить занимаемый плацдарм! Восемь сотен бойцов уходили по понтонному мосту не дожидаясь пока его разбомбят. Автомобили пришлось бросить, пушки 45-го калибра тащили вручную.

У реки была пристань и небольшое портовое хозяйство, здесь стояли рыбацкие лодки, катера природоохраны, – суда перевозили раненых, мирных жителей, решивших покинуть свои дома; крупногабаритные грузы военного назначения. Майор Донской бегал от моста к пристани в мрачнейшем расположении духа – растаяла надежда, что заработает плацдарм, который он удерживал из последних сил и именно на его участке фашистов погонят прочь от столицы. Подразделения снимались с передовой, скрытно отводились в деревню, из деревни к реке. Но наблюдатели фашистов засекли движение – усилился минометный обстрел. Понтонный мост неприятель не трогал – сам собирался им воспользоваться. Дальнобойные минометы били по деревне, взрывали береговую полосу.

Большая часть полка уже переправилась, саперы минировали мостовые конструкции, последние телеги с продовольствием и боеприпасами тянулись по понтонам. Немцы что-то почувствовали, показались на опушке, бросились к переднему краю. На позициях действовал один пулеметный взвод, – он расстрелял две шеренги атакующих, остальные отступили в лес. Пулемётчики выполнили свою задачу, стащили с брустверов пулеметы и походам сообщения двинулись в тыл; на переднем крае остался только разведывательный взвод.

Бойцы перебегали с места на место, яростно шумели, создавая видимость большого числа людей, иногда стреляли в сторону леса. На опушке снова появились немцы, теперь они осторожничали, под пулеметный огонь не лезли…

Речка едва схватилась, разведчики ползли по тонкому льду, боясь лишний раз вздохнуть; сердце бешено стучало – лед то и дело покрылся трещинами; холод не чувствовался; единственная мысль в голове: только бы не угробится, не уйти со всеми потрохами под лед! Ползти было трудно: вещмешок, оружие, снаряжение, да еще проклятые лыжи стучат по голове – берег был уже рядом, прятался в морозной дымке. Ночь выдалась безлунной хмурые тучи окутали район; часом ранее прошел снежок и теперь он покрывал тонкой пудрой хрупкий лед, скрипел под локтями. Немцев на этом участке похоже не было – переправа не сопровождалась шквальным обстрелом, но посты не исключались – разведчиков могли засечь и теперь ждали пока они переправятся, чтобы показательно перестрелять.

Шубин первым дополз до берега, закатился под обрыв, обнял автомат – нет, их никто не видел. Разведчики в маскхалатах медленно подползали; под обрыв перекатился Кармерзы, пристроился рядышком, зубы парня выпивали лезгинку.

– Холодно, товарищ лейтенант, вах, как холодно! Почему в России так холодно, скажите?

– Ты ещё в Сибири не был, Гамбар, – снисходительно заметил Резун. Он переправился третьим, прислонился спиной к обрыву. – У нас там и тридцать градусов бывает и тридцать пять – всё как у вас на Кавказе, только с другим знаком.

– Тебя сослали в Сибирь? – ужаснулся Гамбар. – За что?

– Живу я там… Нормальное местечко, хотя, и не для таких нежных как некоторые. Товарищ лейтенант, вы живы? Молчите что-то…

– Вы бы тоже помолчали… Резун, давай наверх, следи за обстановкой.

Разведчик перевалился на невысокий обрыв, уполз в темноту; маскхалаты оказались не лишними, снежный покров установился до весны. Показались Курганов и Вартанян, яростно отдуваясь, одновременно выползли на берег, побежали к Товарищам.

– А здесь не теплее, – пошутил Арсен.

– Что, замерз? – покосился Карамерзы. – Так это тебе не армянское ваше нагорье, где вообще снега не бывает.

Шестой подоспела Настя Томилина, она ползла почти бесшумно, словно по воде плыла, обвешанная, как и все, снаряжением в бесформенной одежде.

– Все нормально? – Спросил Шубин.

– А почему вы об этом спрашиваете? – недовольно буркнула девушка, прижалась к обрыву и завернулась в привычный кокон.

Прыснул Вартанян. Разведчиков в полку, по меткому выражению Кошкина осталось хрен да маленько. Шубин забрал почти всех, оставил только Рязанова, парень был грамотный, но вряд ли со своей простудой хорошо чувствовал бы себя в лесу.

– Остаешься за меня, Павел! – напутствовал Глеб. – Рекрутируй народ, и чтобы к нашему возвращению взвод был укомплектован хотя бы наполовину, почувствую власть, есть приказ майора Донского, а всех, кто недоволен можешь посылать к едрени фени.

С Шубиным пошли шестеро; Насте он всё выложил на чистоту: мол, ты боец справный, опять же жизнь нам спасла, но всё равно женщина и этот факт, увы, не переделать. Никто не будет возражать если Настя останется в части. Она посмотрела на него очень странно и у лейтенанта отпала охота увещевать. Товарищи потом пошучивали у нее за спиной, что такое изнасилование, если женщина не против. Перед отправкой на задание Шубин выстроил группу, проверил снаряжение и амуницию, определил группу поиска, захвата прикрытия, приказал сдать в штаб документы и личные вещи. Резун как всегда ворчал: «Вот, так отдаешь чужим людям свое кровное, а где гарантия, что обратно получишь? Что вообще можно брать с собой?». «Партбилет не забудь взять!», – пошутил Кошкин Леха, перебрался на берег последним, сел на корточки, покрутил головой, словно не веря, что выбрался живым.

– Отстаёшь! – заметил Курганов.

– Не отстаю, а замыкаю! – поправил боец. – Моя обязанность самая ответственная – вдруг враг с тыла зайдёт… А вы чего тут, молитесь что ли? – он пристально всмотрелся. – Кому, интересно?

– Себе молимся, – проворчал Кармерзы. – Чтобы мудрость пришла. Лично тебе это не поможет, даже не пробуй.

– Товарищ лейтенант, вроде тихо в лесу, – свесился через обрыв Резун. – Дальше пойдём или тут курить будем?

Поблёскивал снежный покров и уже не было то есть мы, что раньше, на запад простирался разреженный сосняк. Группа пошла на лыжах, силуэта в маскхалатах заскользили между деревьями, на открытых участках ускорялись, а когда растительность уплотнялась, ползли еле-еле.

– Товарищ лейтенант, разрешите снять лыжи? – стонали «дети Закавказья», они искренне не понимали в чём смысл этой зимней русской забавы. С тем же успехом они могли идти пешком, но на участках с редким лесом, снега был по колено – пешая ходьба исключалась. Настя вырвалась вперёд, шла уверенно – до войны она увлекалась лыжами. Местность пошла под уклон, расступились деревья; девушка съехала вниз и пропала из вида. Кошкин и Курганов устремились за ней, первый наехал на какой-то корешок, подлетел как на трамплине, а затем долго и картинно падал, болтая оконечностями. Курганов въехал в него, словно летчик, таранящий фашистский эшелон, – образовалась куча-мала. Вартанян и Кармерзы пытались сменить направление, чтобы избежать столкновения, в итоге оба повернули в одну сторону и произошла ещё одна авария. Усугубил ситуацию красноармеец Резун, протаранивший всю четверку сразу; кучка людей беспомощно барахталась в снегу, никто не кричал, возились молча. Глеб отвернул в бок, но чересчур разогнался, не справился с управлением – лыжа слетела с ноги, пришлось изображать балетное «па» и в итоге он тоже оказался в сугробе. Оконфузились знатно, хорошо, что не в бою, – быстро отряхнулись, встали на лыжи. Вернулась Настя, лихо подъехала, затормозила, воткнув палки в сугроб.

– Эй, вы закончили, товарищ лейтенант? Дорога свободна метров на двести, но дальше опушка – придется снять лыжи и ползти на животе.

– Вот не везуха! – расстроился Вартанян. – Где же лето?

– Кому не нравится – может снять лыжи уже сейчас! – пригрозил Глеб. – Эх вы, горе лыжники… Берите пример с красноармейца Томилиной!

– Это она во всем виновата! – пожаловался Кошкин, потирая отбитую задницу. – Как рванула: мол, вы мужики, ни на что не способны… Ну мы за ней, что делать? Она специально это сделала.

Настя помалкивало, но глаза её смеялись.

– Ладно, забыли про своё мужское превосходство, – поморщился Глеб. – А вы, красноармеец Томилина, больше не спешите как на пожар, головой думайте!

Шутки кончились, группа вышла из леса, двинулась краем опушки; ползти через поле было невозможно – незащищенные люди на открытом пространстве стали бы отличной мишенью. Пустились в обход, снова осваивали чащу, заваленную валежником и упавшими деревьями, пройденные километры фиксировались в голове. Был овраг, где сделали привал и наконец-то покурили. Было редколесье, когда опять встали на лыжи; неопытная публика уже не ныла, обретала навыки, открылось второе дыхание. Справа по курсу осталась деревня; немецкие танки, плохо гармонирующие с силосной башней; на карте населённый пункт значился какие Елизарово. За деревней Настя, протаптывающая лыжню, вдруг остановилась и подняла руку, по цепочке что потом передали: «Стой, ни звука!». В ночном лесу стояла гробовая тишина, разведчики не дышали, сливаясь с деревьями. Через соседнюю поляну, перпендикулярным курсом, как сказали бы на флоте – по траверсу, в колонну по одному двигались лыжники в белом. Они шли бесшумно, словно плыли по воздуху, в гробовом молчании только поскрипывал наст под лыжами, это смотрелось жутковато – холодок пробежал по спине. Призраки таяли в ночи, их было не меньше дюжины – явно специально обученные, амуниция была идеально подогнана, оружие не бренчало – они прошли метрах в тридцати от Насти. В какой-то миг Шубину почудилось, что это свои – такая же разведгруппа из соседней части. Он собрался было окликнуть, но крик застрял в горле – неожиданно прозвучала команда на немецком языке, возникло сильное желание чихнуть и ни у одного только Глеба… Кошкин усердно растирал переносицу, открывал и закрывал рот, как выброшенная из воды рыба. Не шли ли эти люди по следу пропавших пассажиров самолета? Это было специальное подразделение, обученное боевым действиям в зимнем лесу, такие отряды прочёсывают лесные массивы, ищут партизан, отставших красноармейцев, противостоят советской разведке. Пришлось стоять в молчании несколько минут, потом разведчики развернулись и двинулись в обход – могли возникнуть крупные неприятности, если лыжники на обратном пути обнаружат следы чужаков. Незадолго до рассвета группа вышла в заданный квадрат – до заброшенного аэродрома оставалось километра полтора.

По дороге шла колонна грузовых машин, водители газовали, преодолевая буераки, колонну сопровождали мотоциклисты им тоже приходилось плестись. Колонна ушла за лес, стало тихо, а может и не тихо? Масса звуков, но чтобы в них разобраться и отделить ненужное, надо быть отменным слухачом.

– Товарищ лейтенант, а правда что в Москве парад вчера был? – прошептал Кармерзы. – Ротный политрук рассказывал, мы слушали. Невероятно как-то, ведь немцы же рядом с Москвой. Разве до парадов сейчас?

– Был парад, Гамбар! – подтвердил Шубин. – Самый настоящий парад и его передавали все радиостанции. Так надо было – Гитлера разозлить, боевой дух наших войск поднять, показать всему миру, что мы не собираемся сдаваться.

Парад на Красной площади действительно состоялся, к изумлению всех врагов и союзников. Вермахт стоял в нескольких десятках километров от столицы, а Советский Союз с размахом отмечал 24-ую годовщину Великой революции. Товарищ Сталин произнес прочувственную речь, на трибунах присутствовало все политическое руководство страны, важные гости, иностранные журналисты. По Красной площади прошли шестьдесят девять батальонов в полном составе: сабельные и точнаночные эскадроны; шли артиллерия, танки, батальоны народного ополчения; шли курсанты минометного артиллерийского училища; училище имени Верховного Совета РСФСР; дивизия особого назначения войск НКВД; истребительные полки, Московский флотский экипаж; особый батальон военного совета морского округа; шли танки Т-34 и КВ-1, направленные в Москву прямо с заводов, причем участвовали в параде только новые модели; шла зенитная артиллерия, автомобильные батальоны; были подготовлены к параду и боевые самолеты, но плохая погода не позволила им подняться в воздух. Танки и моторизованные подразделения после парада уходили прямиком на фронт, распределялись по дивизиям.

Что-то неуловимо менялось в сложившейся ситуации: немцы по-прежнему наседали; Красная Армия пятилась, но все равно изменения были. Армия уже не та – подходили подкрепления с востока, сопротивление становилось все ожесточеннее. Немцы сами планировали парад на Красной площади седьмого ноября: подготовили участников, разослали приглашения, но не выгорело – операция «Тайфун» давала сбои, наступление замедлялось, контратаки советских войск становились все ожесточеннее…

К рассвету группа вышла к объекту, залегла на косогоре, замаскировалась. Аэродромная поле находилось в продолговатой низине, длиной примерно километр, густые осинники формировали пояс вокруг объекта; по периметру, прижимаясь к лесу, змеилась грунтовая дорога, в нее на правой стороне вливалась еще одна, убегала в лес, очевидно, к населённым пунктам.

Самолёт стоял на самой середине взлетно-посадочной полосы криво, с надломленными шасси. Глеб поднял бинокль припал к окулярам: самолёт был не маленький – двадцать метров в длину, около тридцати размах крыльев, поршневой, использовался он для перевозки пассажиров и военных грузов. Советские инженеры скопировали конструкцию с американского «Дуглас ДС-3». Самолет выпускался по лицензии, машина считалась надёжной, могла перевозить десантников, использовалась для полетов во вражеский тыл. Пилоту в непростых условиях удалось посадить машину и лишь в конце пути самолёт наткнулся на препятствие – это вряд ли могло фатально отразится на людях.

Глеб оторвался от самолёта, осмотрел окрестности: по верху аэродромного поля, почти впритирку к лесу, велась дорога; слева в конце её аэродромные строения; заметённый снегом грузовик, явно не на ходу; в округе ни одной живой души, но присутствие смерти хоть отбавляй. Невнятные бугорки вокруг самолёта – это мёртвые тела и их было довольно много, лежали они здесь давно, их уже засыпал снег, хотя и не полностью. Шубин видел сведённую конечность, чей-то раскаленный рот. Немцы не использовали аэродром, в противном случае тела бы убрали.

– Все плохо, товарищи, – заключил лейтенант, оторвавшись от бинокля. – Немцы не только подбили самолет, но и вели его до этого поля. – знали, где он сядет и вовремя подоспели. Когда пассажиры вышли – их всех перестреляли, видимо, те оказали сопротивление и стали разбегаться. Охрана генерала Беспалова наверняка открыла огонь… Ну что же, судя по всему, полковник Алмазов может спать спокойно!

– Вы о чём, товарищ лейтенант? – обернулся к нему Кошкин.

– Да так, о своем… – Глеб косо глянул на девушку – Настя была спокойна, лежала как все, вела наблюдение: – Так, Курганов, остаёшься за старшего. Кошкин со мной, спустимся вниз, осмотрим трупы. Остальным сидеть в кустах у дороги, вести наблюдение. В случае опасности даете сигнал и прикрываете наш отход. Двойной свист – все спокойно; один и протяжный – тревога. Так, пошли, все на дорогу и бегом вперёд!

Семеро в белых халатах перебежали открытый участок, помчались по дороге: напротив самолёта пятеро ушли в кусты; двое скатились вниз, пробились через редкий кустарник и устремились к самолету. Полосой не пользовались – покрытие поплыло, поврежденные шасси попали в выемку в бетоне, это и вызвало разворот самолета. Дверь в салон была раскрыта, с фюзеляжа свисал трап. Ветер в низину почти не попадал, даже при минусовой температуре чувствовался трупный запах. Разведчики привалились к горевшему шасси, стали озираться: повсюду лежали тела, припорошенные снегом; вывернутая руками от винта в офицерской шинели ещё с сжимала пистолет, видимо, пальцы свела судорога, не хотел отдавать.

– Товарищ лейтенант, их вроде девять, – прошептал Кошкин. – Не хватает кого-то…

Кого-то действительно не хватало, это могло быть хорошей новостью, или так себе – как посмотреть. Из кустов дважды свистнули – всё спокойно…

– Лёха, посмотри тела, фотографии генерала и его помощников я вам показывал.

Они переползали от трупа к трупу, переворачивали их, если была необходимость, сметали снег с окоченевших лиц. Тошнота подбиралась к горлу, вырвало Кошкина – не вынесла душа, слишком близко была смерть.

– Простите, товарищ лейтенант, – боец прерывисто дышал. – Не могу, это же наши… Виноват, не повторится!

Экипаж и охрана НКВД вывели пассажиров из самолета, когда все началось. Возможно им предложили сдаться, они отказались, офицеры охраны отстреливались из ППШ, члены экипажа из пистолетов. Два тела лежали в стороне, видимо, кого-то прикрывали. Четверо мужчин среднего возраста, в летных комбинезонах, трое с петлицами лейтенантов НКВД, четвертый капитан – все изрешеченные пулями. Кровь текла так обильно, что все ещё проступала из под снега. Оружия у мертвых забрали, кроме того пистолета. Ещё одно тело принадлежало сухощавому мужчине среднего роста, он потерял фуражку, на макушке проблескивала залысина, в петлицах четыре шпалы – полковник, лицо свела посмертная судорога, но сходство с полковником Кайгородовым всё же угадывалась – это подтвердил и подоспевший Кошкин.

– Да, это человек с фотографии, товарищ лейтенант. Был такой…

– Осмотрись, Лёха, больше нет никого?

– Осмотрелся, товарищ лейтенант, все здесь. Пойдёмте отсюда, как-то не по себе тут…

Поразмыслить как следует не удалось – прозвучал протяжный свист – из леса, на кольцевую дорогу выезжала машина. Проспали товарищи, дернулся Кошкин, завертелся.

– Падай, Лёха – мы трупы! Автоматы под себя!

Видимо он и правда что-то чувствовал, когда оставлял на товарищей свой вещмешок и лыжи – интуиция подсказала, что лучше идти налегке. Шубин лежал на животе, поглаживая пальцем раму спускового крючка, вывернув голову под капюшоном, чтобы видеть врага – страха не было, только досада. В крайнем случае товарищи помогут, но будет шум, а этого не хотелось.

На обрыве метрах в ста от самолета остановился грузовой автомобиль ГАЗ-4 с укороченным кузовом и скромной грузоподъемностью, обманываться не стоило – на борту был намалёван белой нацистский крест; и волноваться не стоило – товарищи сидели в кустах у гостей за спиной и могли их изрешетить за пару секунд. От чего же он так волновался? Это были не немцы – отчётливо доносилось русская речь. Из кабины вылезли двое в темно-серых шинелях с повязками на рукавах, воротники шинели были практически черные, в цвет утепленных полевых кепи.

«Полиция безопасности или как там её?..», – сообразил Глеб.

Злобно зашипел Кошкин, словно уже собрался подняться и принять бой. Из кузова спрыгнули ещё трое, обмундированные таким же образом: у всех в руках немецкие карабины, на поясах подсумки с обоймами, рожи славянские – даже приличная дистанция этого не скрывала.

– Оправиться, осмотреться! – хрипло выкрикивал старший. – А ну повнимательнее, господа полицаи, мать вашу за ногу!..

Такое ощущение, что они выпили для сугрева или для храбрости, но пьяными полицаи точно не были. Они весело болтали, сыпали матом, очевидно, такая служба им нравилась. Двое справляли нужду, остальные закурили; спускаться в низину им не хотелось, да и приказа соответствующего не поступало. Прозвучал взрыв хохота – служба определённо была весёлой и не напряженной. Не очень пристальные взгляды равнодушно скользили по полю, видимо, самолёт на полосе не стал для них новостью. Местные они, полностью в курсе, но замечания слышались насчёт жидов и коммунистов, которых ни хрена не жалко, о том, что про эту заразу цивилизованный мир скоро забудет благодаря немецкой нации и ее прозорливому фюреру. Полицаи явно выделывались перед старшим – не стали бы они сами с собой упражняться в пафосе.

Шубин не дышал, в окрестностях самолёта лежало уже не девять тел, а одиннадцать, положение трупов несколько изменилось, но вряд ли прибывшие полицаи отличались зрительной памятью – чем больше мертвых коммунистов, тем лучше. Вблизи бы они все поняли, но с такого расстояния… Полицаи ещё долго мотали нервы – им некуда было спешить, ходили по дороге, курили, трепались между собой, потом неохотно забрались в машину и она неторопливо двинулась по кольцу, вокруг аэродрома…

– Когда же они уберутся, а, товарищ лейтенант? – пыхтел Кошкин. – Нога уже затекла, неважный из меня труп. Может разомнёмся, постреляем их к чёртовой матери, а наши подсобят?

– Лежи, раз взялся! Сейчас уедут…

Машина сделала круг и свернула на лесную дорогу, затих шум мотора; из леса прозвучал двойной свист, разведчики высыпали на дорогу.

– Ну вы даёте, товарищ лейтенант! – восхитился Вартанян. – Ну и как оно, среди мёртвых-то?

– Так себе… – откровенно признался Глеб. – Большое вам спасибо, что не стали стрелять. Что-то мне подсказывает, что покидать этот район нам рановато… Самолет сел, пассажиров поджидала засада. С момента приземления прошли почти сутки, отсутствуют генерал-лейтенант Беспалов и один из его помощников – полковник Гульковский – их увезли, в каком состоянии – неизвестно; где их держат – никто не знает. Всё плохо, товарищи, мы не можем просто так покинуть этот район, пока не получим нужных сведений. Возможно полковник Алмазов прав – в связи с пленением высокопоставленного представителя ГКО, нас поджидают серьезные неприятности.

Дураков в отряде не было – люди подавленно молчали. Случаи пленения советских генералов возможно и были, но лично Шубин о таком не слышал. О пленении секретной информации, это настоящая катастрофа. Положение на фронтах и без того серьезное…

– Предлагаю подумать, товарищ лейтенант, – внезапно заговорила Настя. – Генерал и его люди понимали, что садиться придется на территории, занятой противником, ещё в полете или сразу после посадки. Они должны были уничтожить материалы, которые перевозили, всякие секретные и не секретные документы. Да, шило в мешке не утаишь, я имею в виду генеральскую форму, но почему он должен быть представителем ГКО? Генералы есть во всех родах войск, даже у саперов и интендантов. Какое-то время они могут водить фашистов за нос – прикинуться, наконец, контужеными. Возможно, при захвате они получили ранения.

– Ага, ты ещё скажи память потеряли, – хмыкнул Вартанян.

– И что, товарищ боец? – нахмурился Глеб. – Это должно объяснить наше возвращение в часть? Даже без попытки выполнить поставленную задачу?

– Это должно объяснить, что возможно ещё не все потеряно, – невозмутимо ответила Анастасия. – Генерала надо искать, немцы могут не знать, что он за величина.

– А что устами женщины глаголет истина, – хмыкнул Резун и на всякий случай отошёл подальше: – Что делать-то будем, товарищ лейтенант?

А лейтенант не мог избавиться от мысли, что ищет иголку в стоге сена – в словах Анастасии имелся смысл, но это ничего не меняло. Уже сутки генерал и его помощник находятся в плену, какое-то время они ещё смогут сбивать немецкую разведку с толку, но рано или поздно расколятся – методики нацистов отработаны, а молчание во время пыток – сказочки для газет. Не расколется генерал, расколятся его помощник. Куда их повезли? – вряд ли это деревня или хутор, в округе два крупных селения: Лозырь и Калязино; там стоят немецкие гарнизоны, есть все условия для содержания важных арестантов. Разумеется, когда узнают кто они такие, представителя ГКО увезут подальше от линии фронта; нужен был информированный собеседник.

Разведчики двинулись маршем вдоль лесной дороги, она могла смыкаться с грунтовкой между упомянутыми селениями. Прошли развилку, дорогу укатали, пояснительные знаки отсутствовали для любителей сыскного дела. В грунт впечатались автомобильные протекторы, следы копыт, гужевых повозок. Нервы не выдерживали – ещё никому не удавалось найти иголку в стоге сена. От лыж временно отказались, шли на своих двоих, благо снега здесь было немного. Внезапно Курганов, идущий в дозоре, попятился и вскинул руку, – все встали, невольно подались к деревьям.

– Товарищ лейтенант, вроде голоса впереди, по-нашему болтают…

Разведчики углубились в лес, стали осторожнее, к дороге подбирались по-пластунски, плавно раздвигая ветки. Снова тот самый ГАЗ-4, – он стоял посреди дороги, дверца кабины со стороны водителя была распахнута, за рулём развалился молодой дылда в полицейской форме, курил и зевал – ох уж эта служба, не бей лежачего! Кузов был пуст, впереди стояла длинная подвода, запряжённая парой лошадей, из повозки свисала солома, лежали тюки с вещами. Подводу тоже сопровождали полицейские – не меньше десятка собрались вместе, курили, смеялись, что-то подозрительно звякнуло – кривоногий малой склонился над телегой, что-то сделал, а когда разогнулся, физиономия его была блаженной и целиком довольной жизнью. Несколько человек рылись в телеге, развязывали мешки, трясли какими-то тряпками.

«Как на базаре», – подумал Глеб.

Сотрудники полиции носили одинаковую форму – повод для гордости. Двадцать дней район находился в оккупации – ничего удивительного, подобная мразь лезла из щелей отовсюду, где появлялись немцы; божилась в преданности Германии, совершала преступления против мирного населения. Разведчики терпеливо ждали, хотя яростно чесались руки. Рыхлый детина, с печатью образованности на щекастой физиономии – три класса церковно-приходской школы, взвалил на спину мешок, потащил к грузовику, хорошенько его раскрутил и запулил в кузов – процесс сопровождался возгласами одобрения.

Половина компании расселась в грузовик; выхлопная труба выстрелила ядовитым выхлопом и машина покатила по дороге. Остались пятеро, их подвода была развернута в ту же сторону, полицаи никуда не спешили, они курили, обменивались впечатлениями о прожитом утре. Снова кто-то рылся в телеге, стал перебрасывать с тряпки, расправил цветастый женский платок, показал товарищам, – те одобрительно закивали. Засмеялся лупоглазый молодчик, показал большой палец.

«Деревню ограбили, – догадался Шубин. – Там и заночевали».

Командовал группой высокий, крепко сбитый тип с сединой в волосах, – он был среди них самый сдержанный, но веселиться подчиненным не запрещал, впрочем, время вышло; он посмотрел на часы и что-то негромко приказал. Полицаи неохотно поправили обмундирование, стали рассаживаться на подводе. Лупоглазый молодчик забрался на место возницы, стегнул кнутом: «А ну пошли, падлы ленивые!».

Подвода со скрипом поволоклась по дороге; возница что-то посвистывал, лениво стегая лошадок. Полицаи валялись в соломе, курили немецкие сигареты. Утро выдалось сравнительно теплым, ветер и снежные осадки не беспокоили. Старший полицай сидел свесив ноги и болтал ими в такт движению. В отличие от подчинённых, нашивки он имел не только на рукаве, но и на вороте, белела нарукавная повязка со словом «полицай» крупными буквами ОД – служба порядка. Полицай зевнул, задумчиво уставился в небо…

В этот момент его из дернули за ноги с повозки; предатель и опомниться не успел, как ударился головой о скрипящее колесо и тут же потерял сознание. Шубин схватил его за шиворот, сбросил в кювет; телега продолжала скрипеть; пассажиры, растянувшиеся в соломе, и ухом не повели. Второго выдернул из телеги сильный Курганов – полицай захрипел, смешно за дрыгал ногами; мощный удар в висок отправил гада в нокаут и он обессиленный тоже покатился в водосточную канаву. Такое уже не осталось незамеченным – подскочил белокурый парнишка, от страха открыл рот, в него и пришелся удар прикладом – пострадавший повалился без чувств. Выпрыгнул из телеги ещё один: белёсый, весь в бородавках, с узко посаженными глазками, собрался было пуститься наутек. Его догнал Вартанян, подставил ногу – полицай споткнулся, шлепнулся в грязь и ещё пару метров пропахал ее носом. Подбежал Кармерзы, дал прикладом по загривку, словно топором по берёзовой чурке – полицай икнул, подавился грязью. Ножами предателей родины не резали – Шубин запретил это делать, имелись кое-какие планы насчёт полицейского обмундирования. Трудно не заметить, что лошадки побежали резвее. Возница очень кстати обернулся; Резун дал ему кулаком в живот – возница выпучил глаза и загремел с подводы. Валентин схватил поводья, остановил лошадей. Кошкин и Кармерзы схватили полицая под руки, потащили в лес, там бросил за деревьями; последовал сильный удар, полностью выбивший из полицая дух.

– Их даже трогать противно, – пожаловался Кошкин. – Словно слизняка какого-то давишь.

– Как вы думаете, товарищ лейтенант, это не заразно? – засмеялась Настя, она не участвовала в нападении, стояла рядом, смотрела.

– Быстрее! – поторапливал Глеб. – Не маячьте на дороге!

Ещё два бесчувственных тела сбросили с повозки, поволокли в кусты. Резун натянул поводья – лошади повернули вправо, подтянули повозку в чащу. Только на поляне, в тридцати метрах от дороги, остановились отдышаться. Полицаев свалили в кучу, сели передохнуть. Лошади вели себя смирно, помахивали куцыми хвостами. Настя гладила их по кургузым мордам, что-то ласково говорила. Разведчики смотрели на нее с недоумением – баба точно ненормальная! Старшего полицая положили отдельно от прочих, он медленно приходил в себя. Кошкин извлёк из подводы цветастый платок, свернул в несколько раз замотал рот полицаю, тот изогнулся, выпучил глаза, в один из них Лёха и дал – глаз мгновенно заплыл – полицай потерял сознание.

– Как он там? – покосился Глеб.

– Вышел из строя! – не без удовольствия сообщил Кошкин. – Сломался то бишь, молчит в тряпочку.

– Мужики, здесь куча добротной одежды в телеге, – сообщил Резун. – По мешкам рассовали, ну точно деревню обчистили. Ого, да тут и самогонки три здоровенные бутыли! – зазвенело стекло. – Хорошо затарились, сволочи. Хлеб тут, картошка, куры в мешке. Товарищ лейтенант, а этих куда? – Резун выбрался из подводы и кивнул на приходящих в сознание полицаев. – На опарышей пустим?

– Да хоть на колёса намотайте! – сплюнул Шубин. – Только шкурки не повредите, пусть снимут.

Полицаи умоляющее завыли все те же надоевшие отговорки: «Мы не хотели, нас заставили, при первой же возможности собирались перебежать к своим!». Они покорно раздевались под презрительными взглядами, просили не убивать, дать последний шанс, мялись в исподнем с босыми ногами, строили жалобные глаза. Шуметь не хотелось – их забили прикладами как скот, тех кто верещал – убивали в первую очередь. Настя продолжала гладить лошадей, иногда косилась на расправу, стискивала зубы.

– До чего же тошно, – пожаловался Курганов. – Ведь были же когда-то наши люди, жили как все…

– Ага, ты ещё назови это братоубийственной войной, – фыркнул Вартанян. – Сволочи они, подохли – туда и дорога. Горячий привет вам, граждане свободной России!

И полицаи затихли – отмучались.

Разведчики сели перекурить. Пришел в себя старшой, снова замолчал, выпучил глаза…

– Дайте ему леща, товарищ лейтенант! – сказал Кошкин. – Все равно рядом стоите.

Глеб опустился на корточки, сорвал с полицая платок, тот смотрел со страхом но в истерику не срывался, держал себя в руках.

– Ну, вставай! – вздохнул Глеб. – Раздевайся, чего там, исподнее можешь не снимать. И давай без мольбы и стенаний, ты же взрослый дядя и не дурак к тому же – по глазам вижу. Не вздумай кричать, этим только себе навредишь.

Полицай разделся, с обречённым видом опустил в землю глаза, обмундирование не бросал, складывал аккуратно, но явно не затем, чтобы понравиться – машинально это сделал – значит военный. Он выпрямил спину, посмотрел на разведчиков угрюмо, без всякой надежды. Предатель не был отмороженным, как его подчиненные – другого типа человек…

– Зовут как? – спросил Глеб.

– Чижов! – крепло отозвался субъект. – Виктор Павлович Чижов, 46 лет.

– Звание?

– Штабс-фельдфебель, если немцы не пошутили…

– Не пошутили, – успокоил Шубин. – Немцы не шутят – не умеют. Поздравляю, ещё немного и стал бы лейтенантом! Прежнее звание?

– Капитан, 216-ый механизированный корпус генерал-майора Бахмянина, командир комендантской роты.

– Надо же, представитель комсостава и не расстрелянный! – удивился Глеб. – Значит хорошо прогнулся – лапки вверх, рассказал всё, что знал о наших силах и позициях! Можешь не объяснять и не оправдываться. Насолила советская власть?

– Насолила! И мне насолила, и всем моим родным!

– Как оказался в этой местности?

– Я родом из Калязина…

– Ах, вот оно что!.. И вся ваша банда оттуда?

– Да, с утра ездили в Липки, был сигнал, сейчас возвращаемся в Калязино.

– А те, на грузовой?

– И они из Калязино, патрулируют район.

– Ясно, а вы Липки обнесли. Ладно ещё, если не убили никого. Про совесть и стыд не спрашиваю, Чижов – чего нет, того нет. Но признайся, спишь спокойно?

– Глупый ты парень, – Чижов презрительно скривился.

– Да я в курсе, что такое глупость – это знать правду, видеть правду, но продолжать верить вранью! Ты не коммунистов предал, Чижов, не советскую власть, и не наши порядки, которые с детства ненавидишь. Ты людей предал, с которыми в одной стране жил! Ладно, это лирика… Говори, что знаешь, про самолёт и его пассажиров – сутки назад сел там, – Глеб мотнул головой.

– Да ничего я не знаю.

– Ты, падла, другим завирай! – зашипел Резун подставляя под нос полицаю увесистый кулак. – А то живо зарядим, сука продажная!

Чижов невольно поёжился.

Глеб уважительно покосился на подчиненного – откуда такое знание народной лексики?

– Мы вас слушаем, Виктор Павлович, повествуйте. Вы пусть и не немец, но не последний человек в полиции, не расстраивайте нас.

– Почему я должен вам что-то рассказывать? Всё равно убьёте…

– Так умереть можно по разному! – справедливо заметил Курганов. – Вон две берёзки упругие – не хочешь между ними повиснуть господин полицай? Порвет как миленького, но будет больно и страшно, а пуля это так, раз и всё…

– Разрешите сесть? – прохрипел Чижов. – Ей богу, ноги не держат.

– Да, разумеется, как вам будет удобно, господин штабс-фельдфебель.

Как и следовало ожидать, господин Чижов некоторыми знаниями владел. Вчера с утра пораньше был легкий шухер: подразделение ваффен СС, расквартированное в Лозаре, срочно выдвинулось к аэродрому; позже там была недолгая перестрелка, подразделения полиции Лозарская и Клязинская стояли в оцеплении и не видели, что именно происходит на аэродроме. Позднее обо всем рассказал знакомый офицер полиции из Лозыря. Советский самолет сбился с курса, залетел на территорию, занятую немецкими войсками и был поврежден огнем зенитки. Видимо знали, что он сядет именно здесь, а больше негде; выдвинулись с упреждением. Пилот посадил машину, но когда пассажиры вышли, их окружили и предложили сдаться. Они пытались вырваться, большинство погибло, у эсэсовцев потерь не было. Кого именно захватили знакомый не знал, но их было двое – вроде представители советского комсостава, даже чуть ли не генерал. Пленных доставили в Лозырь, бросили в кутузку, где раньше находился изолятор местного НКВД, выставили усиленную охрану. Где они сейчас – Чижов не знает, очевидно, там же в Лозыре, по крайней мере сегодня утром находились именно там.

– Что за генерал, выяснили?

Полицай не кривил душой, этого он не знал – не тот уровень, но если генерал Беспалов до сих пор в Лозыре, значит немцы его не раскусили, в противном случае немедленно отправили бы глубоко в тыл, а то и в Берлин.

Глеб лихорадочно работал головой, шансы на успех были минимальные, но хотя бы не нулевые. Полицаи Чижова были из Калязина, то есть в Лозыре им делать нечего и никто не будет искать в Лозыре пропавшую на проселке подводу. Трупы могут найти – спишут на партизан; могут списать и на советскую разведку, ищущую пропавшего генерала, но это уже как повезет – без риска ничего не бывает. Полицая на ГАЗе – тоже Калязинские и к Лозырю не имеют отношения, пусть ищут своих пропавших – флаг им в руки.

– Что такое Лозырь, Виктор Павлович? Рассказывайте!

Чижов говорил много, долго; понимал, что будет жить пока говорит.

Городок на северо-западе и эта дорога после развилки именно туда и приведет. Шесть километров до Лозыря, столько же до Калязина, но от развилки надо повернуть направо. В Лозыре населения больше, это почти город, много старых купеческих зданий, прилично архитектура, до войны там работали карьеры, химический завод, элеватор, завод по производству станочного оборудования. Севернее Лозыря – шоссе стратегического значения, по которому можно добраться чуть ли не до Москвы. До войны в городе проживало тысяч двенадцать населения, ходил общественный транспорт, работали объекты культурного назначения. Сейчас хорошо если шесть тысяч народу осталось, много полицейских, комендантская рота из военнослужащих вермахта, подразделения Ваффен СС в количестве двух взводов. Но жизнь продолжается – работают рынки и магазины, народ пытается что-то зарабатывать, немцы разрешили частную собственность и труд батраков. Активно идет набор в так называемые Хиви – добровольные помощники вермахта: водители, повара механики. Позавчера в здании клуба прошел слет полицейских подразделений района, говорили пафосно, присутствовало руководство немецких частей и даже парочка офицеров с черепами на кокардах.

Чижов увлекся – говорил, глотал слезы, не мог остановиться. Сзади к нему не слышно приблизилась Анастасия, достала пистолет с навёрнутым глушителем, вопросительно глянула на командира, тот пожал плечами. Настя представила глушитель к голове предателя и надавила на спуск…

Дальше была раздача ценных указаний.

Мёртвые тела оттащили ещё дальше в лес, забросали ветками; полицейское обмундирование надевали неохотно, кривили носы; изучали документы, проштампованные имперским орлом; жаловались, что совсем не похожи на мертвецов…

– Ведите себя правильно и не придётся предъявлять, – получал Шубин.

Собственное обмундирование, включая маскхалаты, затолкали на дно подводы, туда же спрятали ППШ, лыжи.

– А мне прикажите идти вот так? – развела руками Настя, демонстрируя вызывающую звезду на шапке и весьма привлекательный бюст.

– Анастасия Игоревна, специально для вас, – объявил Резун, зарываясь в сено. – Полицаи наворовали много женской одежды, она добротная – плохого не брали. Здесь и пуховые платки, и шерстяные юбки, и пальто, и обувь всякая разная… Уж не побрезгуйте, ради святого дела. Понимаем, что неприятно, а представьте насколько нам неприятно носить полицейские портки – эти сволочи неделю не мылись.

– Мы даже зеркало вам дадим, – засмеялся Кошкин.

Уныло мялся в стране красноармеец Кармерзы, ревниво с завистью поглядывая на товарищей. Шубин заранее предупредил:

– Тебе не переодеваться. Ну что, товарищи мародёры поневоле, готовы в путь? – Глеб с усмешкой оглядел свое преображённое войско.

Разведчики брезгливо морщились, смотрелись они, конечно, вызывающие. Далеко не всем полицейская монтирование было по размеру, но и настоящим полицейским оно было не по размеру, что выдали, то и носили!

Кошкин сдвинул на затылок палевую кепи, посвистывал сделанным спокойствием.

– Отлично смотритесь! – похвалил Шубин. – После войны не забудьте устроиться клоунами в цирк.

– Деньги брать будем? – Курганов вынул из кармана пачку мятых банкнот, с подозрением посмотрел, понюхал. – Смотри, мужики, незнакомые купюры – фашистские видать! Зарплату уже получили, черти!

Видеть рейхсмарки им уже приходилось – невзрачные бумажки, по одной и две марки, мелкие монеты по пять и десять рейхспфеннигов; банкноты в пять марок солиднее, крупнее, на аверсе аналог немецких рабочего и колхозника, на реверсе военный мемориал в Берлине, когда-то использовавшийся как военный госпиталь. В кармане мёртвого Чижова, помимо сигарет и тяжелой зажигалки, обнаружилась худая пачка купюр по двадцать марок – удачно господин Чижов продал свою родину! Изображение Альбрехта Дюрера – знаменитого художника эпохи Возрождения, на обороте бранденбургские ворота и даже водяные знаки присутствовали, если глянуть на просвет – вереница ромбов как на петлицах советских политработников. Ну что ж, по крайней мере нищенствовать в логове врага не придется!

– Готовы, товарищ лейтенант! – плакатно вытянулся Кошкин. – Ко всему на свете готовы, особенно под вашим началом, господин штабс-фельдфебель! Только объясните, что делать?

Разведчики заулыбались; отвернулась пряча улыбку Настя, она надела шерстяную юбку, элегантная короткое пальто тёмно-синего цвета, смутно напоминающее форменное, возможно, железнодорожное, оборудованное потускневшими медными пуговицами; волосы она спрятала под мужскую кепку, на рукаве красовалась полицейская повязка. Девушка вертелась, испытывая чудовищное неудобство и, видимо считала, что похожа на тыкву.

– Не перебор, товарищ Томилина? – Шубин смерил женщину задумчивым взглядом. Повязка пожалуй лишняя, снимите. Глядя на вас, возникает желание проверить ваши документы. Все в порядке, вы сопровождаете полицейских, значит вы своя. Гамбар, дуй к нашим! – повернулся он к угрюмо молчащему бойцу: – Соблюдай осторожность, не попадись немцам. Обрисуй комполка создавшуюся ситуацию. Есть шанс добраться до Беспалого и мы готовы им воспользоваться. Можем задержаться на день другой, как получится. Командование должно знать.

– А почему я, товарищ лейтенант? – обречённо вздохнул Кармерзы. – Пусть он идёт, – боец кивнул на Вартаняна.

Тот возмущённо замотал головой:

– Не выйдет, Гамбар. Во-первых, у меня память плохая, буду по кругу бегать. Во-вторых, я уже готов к труду и обороне. Посмотри на себя Гамбар, какой из тебя полицай? Немцы обхохочутся!

– Да ты на себя посмотри!.. – начал заводиться обиженный красноармеец.

– Так, отставить петушиные бои! – перебил их Глеб. – Кармерзы, выполнять! Вартанян, заткнуться!

Посыльный уходил озираясь, тоскливо вздыхал, словно потерял что-то важное. Действительно – куда они без него – пропадут же… Красноармеец скрылся за кустами.

Разведчики зашевелились, стали доставать немецкое курево и вдруг дружно замерли, услышав отдаленный звук мотора, но он стих так же быстро, как и появился. Бойцы облегченно выдохнули и совершенно зря: один из трупов, лежавших в отдалении, внезапно совершил прыжок – это явно не касалось посмертного сокращения мышц, труп оказался не таким уж мертвым. Мелькнуло молодое лицо – тот самый – белесый, кургузый, с гноящимися узко посаженными глазами, кровь стекала из раскроенного черепа, он выглядел страшно, почти нереалистично. Дернулся туда-сюда, пустился наутёк, подбрасывая ноги в дырявых носках. Разведчики застыли в оцепенении – такое не каждый день увидишь.

– Мужики, хватай его! – выдохнул Глеб.

Вот же, гад живучий! Почему так вышло? Куда ударили так, что поганец выжил и даже сохранил способность двигаться?

Он улепётывал в лес, подбрасывая ноги, в окровавленном исподнем, почти босой. С головой, впрочем, беда: ничто не мешало дождаться пока уйдут разведчики, а уж потом делать, что заблагорассудится. Это был прямо цирк на конной тяге. Ошеломленные разведчики бросились за ним, толкались, наступали друг другу на пятки. Кошкин вскинул немецкий карабин…

– Не стрелять! – выдохнул Шубин. – Догнать!

Бросились все, даже Настя, в своём элегантном пальтишке. Но полицай удирал как заяц, его невозможно было догнать, он орал от боли, протыкая корнями пятки, но скорость не сериал, не падал. Разведчики чертыхаясь топали за ним, непривычная одежда сковывала движения, кашель рвался из горла. Полицай пробился через кустарник, оставляя капли крови на голых ветках, скатился в овраг. Разведчики покатились за ним и это было форменное позорище.

Когда вылезли из оврага на дальней стороне, того уже и след простыл. Куда побежал? Где его ловить? Только вдалеке трещали ветки и доносился сдавленный вой. Звуки отражались от деревьев, рассыпались по округе как битое стекло. Кидались то в одну сторону, то в другую, вставали, слушали, проклинали свою безмятежность – но ведь не бывало доселе такого.

– Вот те раз! – пробормотал впечатленный Курганов. – Дожили – мертвец убег! Кому расскажешь – не поверят.

– И что будем делать, товарищ лейтенант? – поинтересовался Резун. Всё отменяется?

– Всем назад!

Расстроенные и пристыженные разведчики вернулись на поляну, привели себя в порядок, отряхнулись.

– Построились! – скомандовал Глеб, он с неприязнью осмотрел свой помятый отряд. Сам виноват, но я не могли вести себя энергичнее. Теперь все висит на волоске и к заботам добавилась ещё одна, хотя, впрочем…

– А был ли мальчик, товарищ лейтенант? – прочитал его мысли Вартанян.

Мальчик был и от этого факта никуда не деться…

– Отряд, слушай сюда, и мотай на ус! То, что произошло – досадно, но не смертельно, спишем на курьез. Полицай выжил, но у него все равно травма и серьезный шок. Убежал в чащу – даст бог, там и сдохнет. Одно дело – удирать от смерти, забыв про боль; совсем другое – выбираться из леса по холодку, голяком. Он поди уже и забыл кто он такой и где находятся. Наши разговоры он слышать не мог – лежал далеко. Их группа из Калязина, а мы направляемся в Лозырь. В общем, делаем вид, что ничего не произошло, но ведём себя с максимальной осторожностью. Театральные таланты приветствуются, но не переигрывать – если нечего сказать, лучше промолчать. А теперь последние ценные указания…

У стационарного поста на въезде в Лозырь стояли несколько повозок; шумели бабы в шерстяных платках; благоразумно помалкивали мужики в ватниках и куцых шапках. Полицаи что-то отобрали у граждан и делили между собой, не смущаясь посторонних глаз. Глеб украдкой осмотрелся; день выдался так себе, солнце отсутствовало, ветер налетал порывами, сдувая с людей шапки и теребя платки, по земле стелилась позёмка. К предместью Лозыря подступали осиновые перелески. Минуту назад разведчики проехали ферму, где ещё теплилась жизнь, за полосатой будкой начинались одноэтажные кварталы.

Городок был небольшой, но растянутый. В поле рядом с перелеском, стояли немецкие танки Т-3; там же белели походные палатки, оснащенные печками, над трубами вился дым. К мерам безопасности относились серьезно – на посту проверял документы усиленный наряд полиции; напротив, через дорогу, находилось пулеметное гнездо, обложенное мешками с землёй; грозные таблички по краям дороги сообщали о наличии минных полей; струились завихрения колючей проволоки.

За спиной раздалось ровное гудение – подводу обогнал штабной Хорьх в сопровождении тяжёлого мотоцикла, машина подъехала к полосатой будке, водитель возмущённо посигналил. Замельтешили полицейские, заорали, замахали прикладами – чья-то повозка перегородила проезд. Суетился мужичонка в кургузом треухе, схватил лошадку под уздцы повел к обочине, спеша освободить проезд – телега со скрипом сменила положение. Проехал Хорьх, за ним мотоцикл, вытянулись по струнке полицаи, приставив к ноге карабины, вскинул руку в нацистском приветствии старший наряда с кобурой на поясе. Маленькая колонна растаяла в дымке, оставив после себя облако двуокиси.

– Олежка, ты соображаешь? – зашипел Глеб на возницу. – Чего приткнулся в хвост этой телеги? Будем очередь стоять как все? Мы здесь власть, башка твоя необразованная! Спалиться хочешь на такой ерунде?

Курганов сообразил, стал натягивать поводья, хлестал лошадок. Подвода обогнула стоящую впереди повозку, поддалась к посту. Отвернулась молодая женщина, сидящая в телеге, поправила платок, чтобы не бросалось в глаза симпатичное лицо, прижала к себе мальчишку лет семи с испуганными глазенками; возница покорно помалкивал, пряча глаза. Миновали ещё одну телегу, – в ней возницей была женщина, тоже не из тех, что дерзят и ратуют за справедливость.

Неспокойно становилось на душе. Курганов невозмутимо посвистывал, понукал лошадей. Шубин, свесив ноги, смотрел по сторонам. Рядом сидела Настя, она положила голову Глебу на плечо, болтала ногами. Остальные разведчики развалились на соломе. Резун пыхтел пятой по счету сигаретой. Кошкин и Курганов пристроились на мешках с одеждой, резались в карты, используя в качестве столика колени Кошкина. Когда подъехали к посту, играть перестали; Кошкин позёвывая, лениво тасовал колоду. Худощавый горожанин со своей телегой опять остался на обочине, но качать права не стал, изобразил улыбку. Полицай взялся за шлагбаум, но поднять пока не решался – приказа не поступало. Телега остановилась, вразвалку подошел старший наряда – русоволосый, с широкой мордой, наспех неряшливо постриженный, на потрескавшихся губах блуждала улыбка.

– Привет, братва!

– Ага, и тебе не чахнуть! – отозвался Глеб сдвигая на затылок головной убор. Спокойный, немного наглый взгляд нового хозяина жизни в принципе удался.

– В гости едете? Что-то лица все незнакомые. О, барышня, рады видеть новое женское лицо! – полицай манерно раскланялся.

Настя сухо улыбнулась и зевнула тактично прикрыв рот ладошкой.

– Из под Калязино мы, – объяснил Глеб. – Село Решетниково, слышал о таком? Вывели из под Осинников, там в боях с большевиками увязли – не хотят, черти, сдаваться как все нормальные люди – контратакуют, даже если патронов нет, но мы им всыпали. Лично оберст-лейтенант Шнитке выразил вроде благодарности, дал неделю на отдых. Вывели в Решетниково на переформирование, два дня гуляем. Разрешили в Лозырь съездить, грусть-тоску развеять. Москва же далеко… – Глеб противно рассмеялся. – И пока не наша… Но ничего, скоро по Арбату погуляем.

– Хорошо, – сказал осклабился описай. – Аж завитки берут, а мы тут пашем как проклятые – ни отпусков, ни выходных. Хоть деньгами господа немцы не обижают и то ладно. Твои хлопцы?

– А то, чьи же?

– А вы, барышня?

– А я его жена законная, – отозвалась Настя. – Вместе из боя выходили. Не веришь? – девушка хищно прищурилась.

– Она тоже в полицию устроена, – объяснил Шубин. – Формально, секретарь делопроизводитель, а фактически… знаешь какая бой баба моя Тамарка!

– Польщены, сударыня! – старший полицай буквально сочился елеем.

– Слушай приятель, а куда у вас сходить можно? – Шубин не делал пауз, заговаривал зубы. – Ну сам понимаешь, я не один с супругой законной… Где тут у вас можно культурно посидеть, прошвырнутся? Говорят в кино в клубе показывают…

– Ага, показывают! – согласился полицай. – Только немецкие фильмы с пропагандой и переводом, да крутят пару немецких комедий, ну вроде оперетты, с этой самой, как её… – полицай досадливо щелкнул пальцами. – Не Марина, а…

– Марика Рекк, – встрепенулась Настя и заулыбалась. – Ах, обожаю Марику Рекк, у неё такие страстные фильмы о любви. А она сам такая красивая, воздушная, даже не скажешь, что венгерка. Я хочу на Марику Рекк! – Настя вцепилась Глебу в руки. – Ты же сводишь меня в кино?

Засмеялись полицаи, окружившее подводу. Шубин с важным видом надувал щеки.

– Смотри земляк, женщина не должна помыкать мужчиной! – назидательно сказал полицай. – А вообще, у нас есть, где время провести. Немцы на стадионе футбольные матчи устраивают; есть хороший немецкий кабачок Крауберг на Заринской улице, нашего брата туда пускают и цены терпимые. Есть ресторан «Огни Эльбы», бывший «Карнавал» на Трудовой, там вечером готовят неплохие отбивные и вареники с творогом. Лично я предпочитаю Крауберг, каждый вечер туда наведываюсь, пропускаю по кружечке. Приходи, если время будет. Я, Супрун Олег Иванович.

– Отлично! – обрадовался Глеб. – А я Чижов Виктор Павлович! Ну что, братан, отворяй свою калитку! – Шубин выразительно посмотрел на шлагбаум.

– Конечно, – Супрун немного смутился. – Только ты это, документы покажи. Извини, брат – порядок такой, не нами придумано…

Этого следовало ожидать. Показать документы он мог и разведчики могли, но вряд ли полицаи такие идиоты – с фотографиями там полный, мягко говоря, ералаш. По сигналу разведчики могли открыть огонь, положить весь пост, убрать пулеметчика за мешками, а что потом? Пешком бежать в город, читай в западню? В поля где мины? Кое-какое средство имелось, но оно могло не сработать.

Сзади что-то призывно сверкнуло, Кошкин как бы неловко задел, насторожился Супрун, напряглись полицай вокруг телеги у многих забегали глаза.

– Точно! – вспомнил Глеб, хлопнул себя по лбу. – Как же я забыл… – Он спрыгнул с повозки, прошёлся вдоль борта. – Давай сюда, Михась!

Кошкин выкопал из под соломы тяжёлую десятилитровую бутыль с мутным пойлом, Вартанян пришел на помощь, вдвоем перекантовали емкость из повозки. Шубин обнял ее как родную дочь.

– Держите, братва! Специально для вас привезли, отменный первачок от героев из Решетникова – героем Лозыря, так сказать! Принимайте, от чистого сердца! Михась, поройся там, ещё вроде мясо было… Эй, чего застыли? Принимаете, тяжело же – выроню…

– А вот это славно! – заулыбался Супрун. – Вот это увлажил! Что ж ты сразу-то не сказал?

Радости полицаев не было конца; двое побежали с такими улыбками, что физиономии могли треснуть, перехватили бутыль, поволокли к себе в будку. Остальные тоже возбудились, начали перемигиваться; Супрун даже растерялся, требовать после такого документы – просто неприлично. Подняли шлагбаум, Курганов хлестнул лошадей и скрипучая телега неспешно покатила в город. На плечо опять опустилась женская головка, Шубин не мог поверить – пронесло, на удачу прошли, фактически не имея запасного плана, и прокатило! А что будет в следующий раз? Влетят они со всеми потрохами, пропадут ни за грош?

– Товарищ лейтенант, – заикаясь пробормотал Вартанян. – Вы разве не знали, что будут проверять документы?

– Знал!

– Так какого же?.. А если бы проверили? Тут и самогонка бы не спасла! – всхлипнул Кошкин, залился беззвучным смехом.

Осёкся Вартанян – что такое наша жизнь? Хихикали остальные разведчики и даже лошадки, казалось, злорадно скалились. Отдалялся пост, вслед проехавшим разведчикам полицаи уже не смотрели, обшаривали следующую подводу.

Дорога плавно входила в поворот; Настя шумно выдохнула, отняла голову от мужского плеча, отодвинулось.

– Жена, стала быть, законная, – сказала она с какими-то зловещими нотками. – Тамарка ну-ну… Почему Тамарка, товарищ лейтенант? Терпеть не могу это имя!

– Не знаю, первое, что в голову пришло. Ты же у нас человек без паспорта, товарищ боец – могу называть как хочу, так что терпи.

– И что за вопрос, товарищ лейтенант: «Я сегодня с супругой. Куда с ней можно сходить»? А если бы без супруги? Сразу к шлюхам?

В телеге загоготали.

– Сразу к шлюхам, Анастасия Игоревна, именно к ним, куда же ещё? – всхлипнул Кошкин. – Без вопросов, куда ещё податься полицаю в увольнении, сбежавшему от ужасов семейной жизни? Уже с этими вещами я думаю в Лозыре полный порядок – бордели на каждой улице. Не хотелось бы наговаривать на местных женщин, но думаю здесь каждый подрабатывает как может, уж извините своего «суженого», Анастасия Игоревна. Все мужики такие.

– Боец шутит, – улыбнулся Глеб. – Он плохо знает вопрос, поскольку никогда не был женат. А вы сами-то, Анастасия, откуда? Такие познания в актрисах вражеского кинематографа…

– Марика Рекк – прекрасная драматическая актриса! – отрезала Настя. – Она венгерка и не виновата, что оказалась в Германии. Она снималась в замечательных фильмах: «Поезд привидений», «Средь шумного бала»… – Томилина не стала продолжать, снова замкнулась.

Шубин не настаивал. Настя была девушка с прошлым и не хотелось бередить её старые раны. Случались закрытые просмотры европейских кинокартин, куда приглашали, разумеется, не людей с улицы, а тех, кто принадлежал к элите советского общества. Неудивительно, если родители брали с собой девочку-подростка…

Лошади неспешно перебирали копытами, – повозка ползла по городской дороге, прижимаясь к тротуару, мимо старомодных фонарных столбов, облетевшей акации. Подросли дома; улица Гончарная была застроена добротными двухэтажными зданиями, на фасадах отслаивалась штукатурка, выпадали кирпичи из кладки, но эти здания ещё могли стоять не одно десятилетие, пережить какие угодно режимы. Горделиво возвышался над башенкой остроконечные шпиль; проплыла церковь, с сохранившем намек на позолоту куполом; проплыли здания купеческого типа с резными наличниками и балконами. Людей на улице было много – горожане не гуляли, шли быстро, исключительно по делам. Вальяжно шествовали немецкие патрули в шинелях с белой окантовкой, встречались полицаи и с карабинами. На трехэтажном здании с колоннами висело нацистское полотнище со свастикой. Окно на втором этаже было открыто, патефон исполнял бравурный марш – пока никого не расстреливали, не сжигали дома из огнемётов. Такое случалось, когда определенная часть населения лояльно встречала оккупантов, – они особо не зверствовали.

План города отпечатался в голове Шубина: несколько центральных параллельных улиц Ленина, Коминтерна, Октябрьская, Товарная, плюс связующее их улочки и переулки. Подобные названия немцы терпеть бы не стали, но сомнительно, что за две недели успели все переименовать – на зданиях висели старые таблички. Нарядный сквер когда-то украшал бюст Ленина, сейчас его осколки валялись у постамента, если не замечать таких мелочей – центр городка выглядел вполне пристойно. В глубине облетевшего сквера остался полицейский участок, там стояли машины – люди с повязками забросили кого-то в кузов развязано смеялись. Навстречу прошёл взвод пехотинцев, солдаты уже мёрзли, в легких, коротких шинелях в кепи из х/б с опущенными ушами.

Городок действительно был небольшой, высота зданий опять пошла на убыль, проплыли кованные ворота, у которых прохаживалась пара часовых; на воротах сохранился барельефный узор, который трудно спутать с чем-то другим: меч, звезда, колосья с лентами; в годы возведения ограды герб ОГПУ, сейчас НКВД имел другую символику, но не рушить же, по этому поводу ворота? Фашистское полотнище прикрывало барельеф далеко не везде, ограда окружала здание из красного кирпича, на мутных окнах решетки. Шубин сделал зарубку в памяти: не тот ли это самый изолятор, куда увезли генерала Беспалова? Пока обходились без неприятностей – пешие полицейские дружелюбно подмигивали, немецкие солдаты смотрели с отстраненным равнодушием, граждане старались отвернуться или перейти дорогу, но были такие, что кланялись, смазливо улыбались.

– Олег, уходи влево!

Повозка свернула на примыкающую улицу; вдоль проезжей части тянулись бетонные заборы; никто не смотрел им вслед, прохожих здесь не было. Дорога, мощеная булыжником, уходила вниз, к воротам закрытого предприятия; ещё дальше виднелись крыши частного сектора Нахаловкова оврага. Повозка спустилась вниз, быстро прошли гнули спешащие женщины, предпочли не оглядываться. Улица была пустынной; предприятие не работало, жилых домов в округе не было. Подвода свернула в узкий переулок, потом ещё один и остановилась у кирпичной, частично обвалившейся стены.

– Спешится! – приказал Шубин. – Во избежании пересудов и кривых взглядов, сделаем вид, что осматриваем здание по приказу начальства.

– Так нет тут никого, – вставил Вартанян.

– У стен есть уши… А в этом городке тем более! Убедимся, что никого – тогда успокоимся. План такой: вы, четверо, остаётесь здесь – опасно выходить толпой в город. От подводы надо избавиться – она не нужна – бесполезный тихоход. Выбираться из города будем на другом транспорте. Загоните её хотя бы вон в те ворота, завалите каким-нибудь хламом. Лошадей надо выпрячь, в общем, сами разберётесь. Внизу в овраге частный сектор, местные их спрячут, никто не станет интересоваться откуда они пришли. Сами сидите в здании, на улицу не выходите. В случае опасности уходите через задний ход, потом вернитесь. Именно здесь я буду вас искать. Сигнал прежний – двойной свист. Мы с Анастасией Игоревной пойдём в город и постараемся разнюхать, что тут к чему.

– Ну да, вы же законные супруги, вам положено, – натужно пошутил Кошкин. – Одна сатана, так сказать…

– Именно! Возможно, отсутствовать будем долго. Не придём ночью – без паники. Спите, когда ещё удастся. Но двое обязательно должны дежурить!

– Молодой человек, господин офицер, купите даме цветы – посмотрите какая прелесть! – зазывала из своего киоска прокуренная тетка и показывала какие-то траурные гвоздики, выращенные непонятно где и как. – Последние в сезоне, господин офицер. Где ещё такие найдете? Вы такая красивая пара!

– Может и правда купим тебе цветы? – задумался Глеб. – А то ведь не отстанет.

– Пошли отсюда, – проворчало Настя. – Такие гвоздики только на могилу класть. Слушай тётка, закрой хлебало, пока на свободе! – зашипела она. – Мы лучше тебя знаем, что нам покупать…

Продавщица осеклась, захлопнулось оконце. Бедно одетые граждане бродили вдоль рядов городского рынка, старательно обходили офицера полиции и его даму.

– Ты уж не переусердствуй, – буркнул Глеб. – А то наживём неприятности на ровном месте. Как-то ненавязчиво перешли на «ты», даже не заметили.

– А чего я тебе выкать буду? – фыркнула Настя, держа его за локоть. – Ты одет как полицай, я вообще в штатском– мы муж и жена, или уже развелись?

Непонятно почему их занесло на городской рынок, ходили присматривались, погода располагала. Шубин приобрел на мелочь стакан семечек, ссыпал в карман и теперь без культурно их лузгал и плевал шелуху во все стороны. Богатством ассортимента рынок не блистал: бывшие колхозники продавали картошку и капусту, банки с соленьями, подмороженные яблоки, никому не нужную бытовую мелочь; в мясном ряду работали несколько продавцов – цены там были поднебесные; тоже касалось курева, которое предлагали сомнительного вида коробейники. По рядам бродили полицейские с повязками, кивали Шубину как старому знакомому, с похабным интересом поглядывали на его «жену» – порой эти взгляды были такие выразительные, что Настя нервно сжимала его локоть. Глеб украдкой поглядывал на девушку: Настя волновалась, хотя старательно это скрывала, а он ловил себя на мысли, что Лиде Разиной такое его задание бы точно не понравилось.

Он поманил пальцем ушлого коробейника, тот с готовностью подбежал и так начал задирать цены, что пришлось пригрозить конфискацией имущества. Папиросы «шахтерские», производства Ростовской табачной фабрики, в стране Советов стоили 30 копеек, он купил три пачки за три марки, стал рассовывать по карманам. Коробейник жестом выразил признание и откланялся.

– Ты бы поменьше курил, – посоветовала Настя. – Вредно, говорят…

– Говоришь как жена, – хмыкнул он.

– Так я и есть, в качестве временного явления. Говорят, у тебя невеста в партизанах и отношения у вас трепетные и устойчивые! – аналогово посмотрела Глебу в глаза. – Вы вроде долгий путь прошли, теряли друг дружку, потом опять находили, а сейчас снова потеряли…

– Невеста есть, – не стал выделываться Глеб. – Война закончится – поженимся.

– Хорошая?

– А зачем мне плохая?.. А у тебя как: есть молодой человек?

– Не очень молодой… – она смутилась и не стала развивать тему.

Время позволяло присмотреться к городку. Пара покинула рынок, невозмутимо прошествовала мимо патруля – документы у своих городке не проверяли и это разведчиков вполне устраивало. Мимо торопливо прошествовал майор вермахта с папкой подмышкой; Шубин вытянулся, лихо отдал честь; майор покосился, небрежно махнул рукой. Следующая улица называлась Тульская, – тоже близкая к центру, она была застроена приличными кирпично-бревенчатыми строениями, работал гараж, из него выезжали полуторки и германские Опели, во дворе складской территории работал погрузчик на бензиновой тяге.

А вот на маленькой площади, где они оказались через несколько минут, творилось что-то неприличное – пришла пора изменить свое мнение о мирной жизни в городке. Надрывно кричала женщина, на площади собирались люди. Шубин догадался с чем это связано, хотел увести Настю, но из переулка вывалила толпа и их подхватило течение.

На площади, носившей имя прославленного летчика Чкалова, вершились показательные казни, мероприятие охраняли мотоциклисты со спаренными молниями на шлемах. Сведения о наличии в городе части усиления СС подтверждались. На помосте было восемь виселиц, приговоренных выгнали из подвала, расположенного рядом со зданием. Это были люди в штатском – шесть мужчин и две женщины, они были едва одеты, босые, лица опухли от избиения, одной из женщин практически вырвали все волосы. Полицаи подгоняли их прикладами, – несчастные семенили со связанными ногами; приговоренных завели на помост. Там уже суетился толстяк с рунами в петлице, потащил длинную лавку, установил ее под петлями. Люди сами поднимались, им на шее набрасывали веревки, затягивали. Только последняя женщина расплакалась, подкосились ноги и, специально назначенному, полицаю пришлось её поддержать. Приговоренные молча смотрели на толпу – отболели их души, не хотелось ни плакать, ни кричать, ни клеймить позором оккупантов и их прислужников. Два здоровяка в чёрных шинелях ногами выбили из под смертников скамейку… Казнь через повешение была совершенно не затратной, хотя, и мучительной.

– Сволочи, – прошептала Настя. – Подпольщиков казнят, их избили до полусмерти. Посмотри, что с ними сделали. Эти полицаи стараются – выслуживаются перед хозяевами…

– Успокойся! – посоветовал Глеб. – На нас люди косятся. Не забывай, что стукачество на Руси исконная народная забава. Надо соответствовать, если не хотим оказаться на этой же скамейке.

Люди угрюмо помалкивали, чувствовали себя неуютно, но смерть притягивает, поэтому смотрели: женщины, старики, маленькие дети, которым матери закрывали руками глаза. Полицаи посмеивались, крепили к висельникам таблички с корявыми надписями на русском языке: «Они стреляли в немецких солдат!».

Внезапно повалил густой снег, он разогнал толпу, а когда снежная масса рассеялась, на площади практически никого не осталось, кроме повешенных тел.

Шубин потянул девушку в подворотню, она спотыкалась.

«Поесть бы надо, – подумал Глеб. – Хотя полезет ли что-то в горло после такого?».

Следовало отдышатся; погода продолжала портится, периодически сыпал снег; появились дворники с метлами и лопатами, принялись за работу. Проехала запряженная парой лошадей архаическая древность, даже для замшелого городка: кучер, в лихо заломленной шапке, сидел прямой как штык; позади него пассажиры – мужчина в полувоенной тужурке и женщина в шляпке. Перед взором весьма неуместно проплыла картина Крамского «Незнакомка» – у женщины на шляпке были такие же светлые перья. На миг Шубину показалось, что он очутился в другом мире – чужом, незнакомом, отброшен на многие годы назад, но тут из-за угла выехала машина с солдатами и все встало на свои места. Прошёл патруль – сотрудники вспомогательной полиции в черных шинелях, Глеб небрежно козырнул, машинально проводил их глазами – откуда взялось столько соглашателей на оккупированных территориях? Исключительно трусы и подонки или чем-то их все таки обидела советская власть?

– Лейтенант, ты имеешь хоть какое-то подобие плана? – пробормотала женщина. – Не забывай, что мы рискуем каждую минуту. С нашими-то лицами… В2здумается кому проверить документы и привет…

Девушка держала его под руку и от этого Глебу было тепло. Снежинки поблёскивали на её длинных ресницах, у Насти были умные внимательные глаза, но и они не могли предложить безошибочное решение.

Снег прекратился, ненадолго выглянуло солнце; законные супруги чинно прошествовали мимо полицейского участка; полицаи маялись на крыльце, курили, вели беседы. Ноги сами повели разведчика к бывшему изолятору НКВД, вход в который стыдливо прикрывали щуплые деревья. Через дорогу от здания располагался крохотный сквер, здесь гуляли тепло одетые люди, барышни в полушубках, молодые люди так или иначе имеющие отношения к оккупационным властям. Одна из лавочек пустовала; Шубин смахнул рукой снег, предложил Насте присесть.

– Учти, – прошептала девушка. – Мы можем посидеть тут минут пять – не больше. Потом это станет подозрительным.

Она взяла его за локоть, сделала мечтательное лицо, видимо, переиграла. Удивленно покосилось женщина средних лет, сопровождающая упитанного гимназиста – спутник был ниже ее на голову, но нисколько этого не смущался.

У изолятора остановилась грузовая будка с зарешеченным окном, напрягся часовой – из здания вышел мужчина в немецком киле без головного убора, стал энергично жестикулировать водителю, тот кажется сообразил – машина тронулась с места, въехала в ближайший переулок, очевидно, там был проезд во внутренний двор. Дежурный бросил что-то резкое часовому, вбежал на крыльцо и растворился в здании…

День близился к вечеру, на город опускались легкие сумерки. Гнать от себя панику становилось все труднее. Из здания выходили люди, выбежали несколько солдат с карабинами, направились вдоль по улице, вышел подтянутый чиновник с папкой подмышкой, посмотрел по сторонам. Глеб насторожился, субъект носил немецкое обмундирование, но родом был явно не из Германии; русская шапка с кокардой вермахта, на шинели отличительные знаки гаупт-фельдфебеля – нечто промежуточное между старшиной и офицером, подобная публика работает связистами или порученцами и вряд ли имеет допуск к большим секретам, но в любом случае что-то знает. Субъект имел важную физиономию, обременённую грузом ответственности, то и дело поправлял кобуру на поясе. Отдельным помощником немцы доверяли, даже разрешали носить оружие – можно представить сколько дерьма у этого гада за душой. Настя тоже напряглась, в ней проснулся инстинкт охотника. Субъект повертел головой, очевидно, в поисках подходящего транспорта.

«Курьер», – сообразил Глеб.

Транспорта не оказалось, мужчина сделал недовольное лицо и зашагал вверх по улице в направлении центра. Высиживать дальше смысла не было, – разведчики поднялись и отправились параллельным с курьером курсом, зачем – непонятно; язык он сомнительный, да и как его взять, но, видимо, работала интуиция.

Субъект посмотрел на часы, ускорил шаг, потом замедлился, проходя мимо встречного переулка, снова притормозил, посмотрел на часы и свернул в переулок, видимо, время поджимало – решил срезать, прохожих здесь было немного. По дороге ползла не вполне исправно немецкая полуторка Опель, буксировала полевую кухню, пришлось её пропустить. Мужчина и женщина перешли дорогу, двинулись по тротуару, отчаянно делая вид, что никуда не спешат, свернули в тот же переулок, где не было ни души. Они догнали гаупт-фельдфебеля метров через двести; тот уверенно шагал, размахивая руками. Местечко было так себе, подобное другим в таких же захолустных городках – стоит свернуть с центральной улицы и начинаются трущобы. Справа тянулся сплошной бетонный забор, слева заброшенный садик, пара сараев, за ними полуразрушенное бревенчатое здание с сияющими глазницами окон – аварийный барак, в котором уже много лет никто не жил. Субъект не оглядывался, он точно знал куда идти, ему был знаком этот город, возможно, он в нем родился и вырос, до поры до времени был добропорядочным советским гражданином – это не имело значения.

В переулке никого не было; Шубин ускорил шаг.

– Господин гаупт-фельдфебель, позвольте на минутку. У нас с женой есть вопрос. Мы сами не местные…

Мужчина резко обернулся, рука машинально скользнула к кобуре, но испуг тут же прошел – гаупт-фельдфебель обнаружил своего, да ещё и с женщиной.

– В чём дело? – проворчал он.

Наблюдательность не подвела – этот тип был русским.

– Следите, чтобы посторонних не было, – прошептал Глеб и скроил располагающую улыбку: – Всего один вопрос, господин гаупт-фельдфебель: что же ты, гадина, бдительность стал тратить? – Шубин двинул предателю кулаком в живот, а когда тот согнулся, схватил его за шиворот и погнал пинками к разрушенному строению, благо оно было рядом.

Субъект заходился хрипом, надрывно кашлял; Шубин перестарался – у гаупта подкосились ноги и остаток пути, метров 10-12 пришлось тащить его на себе. С этим всё нормально – не потопаешь, не полопаешь. Отдуваясь, лейтенант затащил добычу за покосившуюся стенку, бросил на гору мусора; тот что-то ныл, отбивался ногами; пришлось ещё немного побороться, победить фашистский прихвостень никак не мог, он получил в зубы и затих. Сзади в дверном проеме показалась Настя, прошептала, пригнувшись: «Кто-то идёт по переулку». Гаупт-фельдфебель загнулся коромыслом, приготовился заорать; Глеб заткнул ему рот его же собственной шапкой, стал наносить болезненные удары в бок – жертва дергалась, жалобно мычала. Снаружи прошли несколько человек, они негромко переговаривались по-немецки; брякнул металл, высовываться не хотелось. Глеб скорчился ещё сильнее, заткнул предателю рот, второй рукой надавил ему на горло. Рядом сидела на корточках Настя, зачем-то закрыв голову руками. Наконец шум затих, – разведчики облегченно перевели дыхание. Пленный издал стон разочарования.

– Ступай к проему, сообщи, если снова кто-то пойдет.

Затягивать беседу никто не собирался, да просто проходил быстро, без пауз на жалобы и нытьё. Предатель заговорил – его звали Гена Крюков, сам из Вязьмы, в Лозыре учился в радио техникуме, отсюда был призван в армию и отбарабанил три года в войсках связи, дослужившись до старшего сержанта. Отсюда и гаупт-фельдфебель – немцы умеют поощрять верных им людей, обладающих способностями в каких-либо сферах. В здании бывшего ОГПУ НКВД работала военная разведка, но к секретам Гена Крюков допуска не имел, он занимался в подвале ремонтом и наладкой сложного радиооборудования и, невзирая название, никем не командовал, напротив, был мальчиком на побегушках. Круглые сутки он что-то ремонтировал, выполнял поручения, не имеющие отношения к секретным документам – врать в подобной ситуации человек не станет.

В душу разведчиков уже забиралось скверное предчувствие, но кое-какими сведениями господин Крюков все же владел. В подвале находился не только радиоузел, но также камеры для задержанных – абы кого в подвалах не держали. Вчера настроение у сотрудников абвера было приподнятое, они раздобыли советского генерала, а с ним полковника; подробностей Крюков не знал, но видел этих людей – их спускали в подвал, бледных, избитых; по приметам это были генерал-лейтенант Беспалов и полковник Гульковский, обмундирование на них было соответствующим. Часть подвала тут же блокировали, выставили усиленную охрану из солдат СС. Крюков немного понимал по-немецки, слышал во время перекура как беседуют офицеры разведки: мол, действительно прибрали генерала, он представился начальником фронтового управления интендантской службы, отправился в расположение 43-ей армии из хозяйственной инспекцией, но по мнению немцев темнит генерал. Во-первых, путается в своем предмете; во-вторых, если он всего лишь арм-интендант, то почему при нем не обнаружили никаких хозяйственных документов? Он их явно сжег, когда самолет залетел на оккупированную территорию, тоже касается и полковника. Генерал не интендант, но кто? У гитлеровцев есть кое-какие подозрения, но пока смутные. С этим типом, считают они, надо работать; есть ощущение, что итог работы может сильно порадовать.

Следующая новость оглушила: господин Крюков лично видел как сегодня утром пленных погрузили в машину и увезли, назад не вернули. Снова переговаривались офицеры – ох уж эти меры безопасности, арестованного генерала переводят в другое место. Зачем нужны эти меры? Что происходит? Офицеры недоумевали, возможно это связано с обнаружением каких-то трупов в лесу или с чем-то ещё. Но трупы идентифицировали как сотрудников полиции из Калязина, они не имели отношения к Лозырю. Гаупт не юлил и на душе становилось муторно: следы Беспалова терялись, шансы выполнить задание стремились к нулю, к тому же немцы нашли трупы Чижова и компании. Бессильная злоба бурлила в голове Шубина, он сжимал горло Крюкова пока тот не перестал подавать признаки жизни. Даже после этого лейтенант с трудом успокоился, кусал губы, дышал полной грудью. Злобой проблему не решить – это точно.

Он обернулся; в уплотняющихся сумерках выделялся женский силуэт, Настя ёжилась и спрятала кисти рук в рукава.

– Холодно тебе? – вздохнул Шубин.

– Есть немного, – призналась Настя. – Тебе хорошо – ты согрелся…

Он действительно не чувствовал холода, привалился затылкам к стене, стал думать…

– Может быть попробуем ещё? – робко предложила Настя.

– Обязательно попробуем, но для начала перекурим, не возражаешь?

Заведение «Крауберг» находилась на улице Зоринской на первом этаже каменного двухэтажного здания, об этом в красках и лицах поведал встречные полицейский:

– Хорошее заведение, господин штабс-фельдфебель. Посетите – не пожалеете…

Гулять по городу становилось опасно: в каком звании был Чижов уже выяснили, значит по всему району должны останавливать полицейских его ранга и проверять документы.

До нужного здания оставалось полквартала, когда произошел неприятный инцидент: Они шли мимо госпиталя, на здании был нарисован красный крест, а на крыльце курили люди в шинелях, наброшенных на белые халаты. Подошла санитарная машина, за рулём сидел немецкий солдат, в кузове возились полицаи, – они выгрузили двоих раненых, одного положили на носилки и понесли внутрь; другой передвигался самостоятельно, его поддерживали, он еле ковылял, шумно отдувался – у раненого была перевязана голова, на плечи наброшен ватник. У Глеба неприятно ёкнуло сердце, но шанс был уже упущен. Ступив на тротуар, пострадавший повернул голову, мазнул Шубина равнодушным взглядом, у того чуть сердце не выскочило. Он уже видел это неприятное лицо, будто покрытое сыпью; маленькие глаза, сведённые к переносице, но вроде пронесло – пациенту было не до того, чтобы запоминать лица случайных прохожих. Глеб опустил голову, ускорил шаг; Настя засеменила следом, вцепившись в его руку. Проходя мимо, лейтенант все же засек краем глаза: тип словно споткнулся, встал, недовольно заворчали сопровождающие, раненый повернул голову, но Шубин не оглядывался, процедил сквозь зубы, чтобы Настя тоже не вздумала оборачиваться. Спину жгло как раскаленным железом. Полицай задумчиво смотрел Шубину вслед, кажется у него начинала оживать память. Настя молчала, дрожала ее рука, она уже все поняла. Сзади всё было тихо, никто не окликнул, не выстрелил. Они дошли на негнущихся ногах до перекрестка, перебежали дорогу и только там Глеб рискнул обернуться: у госпиталя уже никого не было.

– Вот же гадина! – выдохнул Глеб. – Выжил таки, не сдох в лесу! И откуда берутся такие живучие?

– Да, я тоже его узнала, – прошептала девушка. – Словно в прорубь окунули. Такой сюрприз – и ни где-нибудь, а точно у нас на дороге. Значит не замерз в лесу, выбрался к своим, добрался до госпиталя. Меня он вряд ли запомнил, а вот тебя – мог. Хотя не думаю, что хорошо, – он был испуган, умирал от страха и боли. А ведь он что-то вспомнил, да? Когда мы проходили мимо, видел как он дёрнулся.

– Да уж не слепой… Ладно, Анастасия Игоревна, будем считать, что пронесло – по краю ходим мы с тобой.

– И, невзирая ни на что, ты снова собираешься в пекло?

– Да, веди себя соответственно. Мы в любом случае должны поесть – голова на голодный желудок не работает.

Он отчаянно уговаривал себя, что риск умеренный, тот подонок несколько часов блуждал по лесу с обмороженными ногами, его нашли недавно и пока не допрашивали, – вряд ли он способен что-то вспомнить, выстроить в мозгу простейшую логическую цепь. Время было, пусть и немного.

Прежде в здании работала советская забегаловка, теперь её переделали в немецкую пивную, стены оббили брусом, повесили оленьи рога, поставили в качестве декора дубовые бочки, на столах заменили скатерти, поменяли ассортимент. Здесь действительно было недурно, если не замечать дым, висящий коромыслом, и явный переизбыток посетителей в погонах. Патефон хрипел игривую немецкую песенку с женским вокалом, офицеры и эсэсовцы сюда не ходили. Основной контингент составляли рядовые солдаты вермахта из числа тех, кому не претило выпивать рядом с русскими. Были полицаи, люди в штатском, какие-то крикливые, напомаженные дамы. В углу имелся свободный столик, – Шубин отправился к нему. Настя протискивалось следом, брезгливо вывернув нижнюю губу. На нее смотрели, отпускали шуточки, но явных оскорблений не было; Шубин не реагировал.

– Ба, какая красотка! Дружище, поделишься? – пророкотал пьяный голос.

Шубин резко повернулся, зло уставился на обладателя одутловатой физиономии, сидящего в компании себе подобных, – тот миролюбиво поднял руки: – «Всё, понял приятель, сдаюсь, пользуйся сам».

– Чижов, Виктор Павлович! – прозвучало в правое ухо.

Шубин вздрогнул… нет, все в порядке – за столиком у стены, в гордом одиночестве, сидел старый знакомец Супрун, – поедал сосиски и пил пиво. Глеб приветливо улыбнулся:

– Олег Иванович, смотри-ка не обманул! Ты и впрямь сюда приходишь? Закончил службу?

– Так точно, господин штабс-фельдфебель! – Супрун засмеялся, он ещё не сильно напился, но уже был навеселе, и червячка заморил, ел с достоинством, никуда не спешил. – Кончил дело – гуляй смело, как говорят у нас на Руси! Присаживайся, Виктор Павлович, и вы Тамара, если не ошибаюсь… Слышь, дружище, а я ведь даже документы у вас тогда не проверил, – Супрун продолжал веселиться.

– Так проверь, в чём дело? – Шубин отодвинул стул, Настя присела с вежливой улыбкой.

– Да ладно, завтра проверю, отмахнулся полицай: – Вы какая-то зажатая, Тамара. Не нравится вам в этом вертепе?

Визгливо засмеялась женщина, получившая шлепок по заднему месту.

– Вульгарно, – призналась девушка. – Да, и шумно очень – оглохнуть можно…

– Тогда вам в ресторан «Огни Эльбы», там всё чинно и спокойно. Хотя и там всякое случается – не больно-то приветствуют в ресторанах нашего брата. Х-мм, ничего, Тамара, привыкнете, у нас нормальные мужики – весело гуляют, весело большевиков бьют… Ну давай, Виктор Павлович, не скромничай, заказывай! Сосиски нормальные, пиво так себе, но лучше в этом городе всё равно не найдёшь. Как отпуск? – Супрун раскраснелся, заулыбался. – Погуляли, посмотрели достопримечательности нашего славного городка? Где орлов-то своих потерял, Виктор?

– Представляешь, знакомых встретили, – объяснил Глеб. – Вместе к немцам переходили, когда большевики из Смоленска драпали. В батарее сорокапяток тогда все замки переломали, чтобы эти твари ими не воспользовались. В штаб проникли, майора выкрали, чтобы не с пустыми руками к немцам идти. В общем, славно погуляли, потом листовки в зубы, майора подмышку и айда сдаваться!

– Так ты из офицеров что ли? – Супрун икнул. – Пардон, как там у большевиков представителей среднего комсостава? А ты не из них? Ладно, забыли о прошлом – нет его, прошлого-то, считай отрубили. Новая жизнь впереди, полная улыбок и приятных моментов.

Полицай гоготал, его вполне устраивало собственное чувство юмора. Заказ доставили довольно быстро. Сосиски были неплохие, капуста квашеная – из старых советских запасов, но тоже вполне съедобная; пиво имело приятный кремовый оттенок, но на вкус сомнительное, впрочем, качеством пенного напитка советские люди не были избалованы. Настя резала сосиски, отправляла в рот мелкими кусочками, старалась не показывать, что не ела почти сутки, запивала пищу тоже изящно, ухитряясь это делать так, что уровень жидкости в кружке почти не падал. Пришлось поддерживать беседу.

– А чего один-то? – спросил Глеб.

– Сейчас поем, с вами поболтаю и по девчонкам! – Супрун допил остатки пива, вальяжно щелкнул пальцами, подзывая официанта повторить. – Вон их сколько у стойки, выберу и вперед!

Девчонки в заведении были явно на любителя – страшноватые, развязные, с переизбытком марафета на несвежих лицах, они вульгарно гоготали, висли на клиентах.

– Не старые? – осторожно заметил Глеб.

– Так и мы не новые! – захохотал Супрун. – С пивом потянет, не волнуйся. Всякие тут есть – то, что выставлено на витрине, ещё не весь ассортимент, как в продуктовых магазинах при большевиках. Улавливаешь сравнение? – Супрун веселился, он прекрасно себя чувствовал.

Глеб пил, чтобы его не посчитали белой вороной, старательно закусывал поддерживал беседу. Настя тоже изредка вставляла комментарии, даже иногда смеялась, хотя шутки Супруна были туповатые и несмешные. Полицай вспоминал с непонятной гордостью: в первый же день, как немцы вошли в Лозырь, явился он в комендатуру и рубанул правду матку: «Хочу служить Великой Германии и биться с большевиками до последней капли крови!». Ничего не утаил: что служил в Красной Армии, что состоял в комсомоле в 30-е годы, – а чего смущаться? – все там состояли. Немцам требовалась военизированная полиция, люди с навыками приветствовались. Испытания прошел на ура: дали карабин, поставили на краю канавы трех жидов – политработников; немецкий кинооператор включил камеру, чтобы все зафиксировать – нашли чем пугать! Фильм, конечно, не показали, но камера трещала пока он укладывал жидов точными выстрелами – все тутошние проходили подобные испытания.

– А у вас в Решетниково разве не так?

– А в Решетникова мы сразу бой приняли, – объяснил Глеб. – Некогда было комиссаров по канавам стрелять. Полторы сотни красных из окружения вырвались; на деревню пошли, где мы оружие получали. Вот эта карусель была! Даже Тамарка с Вальтером прибежала, большевиков мочила. Помнишь?

– А то! – ухмыльнулось Настя.

– В общем, встретили как положено – прошли крещение. Хорошо, что у нас пулемёты были, а эти по открытому полю бежали – наделали котлете короче, – Глеб задрал нос. – Их человек сорок обратно в лес смылось, остальных поубивали; нас было-то всего две дюжины. Достреливать раненых начали, смотрим, один какой-то странный, вроде офицер, но петлицы оторвал, солидный такой дядя, с выправкой, но староват для среднего командного звена и петлицы с себя ободрал, нарукавные знаки тоже. Чуем, даже не полковник – выше! В общем, не стали добивать, передали немцам; так они нам благодарность объявили, когда узнали, что это целый генерал-майор, командир стрелковой дивизии из окружения. Где это видано, чтобы красных генералов в плен брали? Они же всегда первые удирают – не угонишься! Так что, мы единственные за всю войну, кто это сделал! Вот!

Заброс оказался удачным – клюнул! Супрун засмеялся, снисходительно похлопал собутыльника по плечу:

– Тамара, скажите своему супругу, чтобы подобрал губу – скромнее надо быть уважаемый, – он понизил голос. – Вчера под Лозырем большевистского генерала поймали и никакого-то там, а целого генерала-лейтенанта. Правда не мы поймали, а немцы, но всё равно – наши помощь оказывали… Так что в пролёте ты, Виктор Павлович!

– Да не может быть! – расстроился Глеб. – Не верю! Ты это специально придумал…

– Да вот тебе истинный крест! – разгорячился Супрун. – Чем угодно клянусь – хоть здоровьем фюрера. Поймали генерала, а нечего летать где ни попадя! Вот и попал как кур в ощип. Об этом вчера лично начальник полиции на утреннем разводе сказал, всех поздравил и поблагодарил. Вроде в изолятор НКВД его доставили – так нам Павел Семёнович сказал. Непростой генерал, выдавал себя за одного, а на деле другим оказался – немцы это дело сразу засекретили, да куда там – такое разве засекретишь? Вся полиция судачит! Перевели его потом из изолятора, мои ребята эсэсовские конвой пасли, чтобы чего не вышло…

Обернулся сидящий за соседним столом мужик в немецком мундире, он тоже раскраснелся, сыто икал.

– Привет, Серёга! – небрежно поздоровался Супрун. – Это Виктор из Решетниково, а это Георгий Привалов – заместитель Павла Семёновича по охраной и караульной части. Как здоровье, Жора?

– Как видишь, – оскалился сосед.

– Так что, не одни вы с большевистским генералитетом расправляетесь.

– А на хрена переводить? – пожал плечами Глеб. – Городок и так маленький. В Берлин наверное повезли?

– Не, не в Берлин, – помотал указательным пальцем Привалов. – Мы тут всё знаем и немцы нам не указ! – он уже достаточно захмелел. – Вроде меры безопасности – немцев ведь не поймёшь, нам плевать, им виднее. Рано его в Берлин-то. Разобраться надо. В Черники повезли, это пригород Лозыря, там при большевиках пересыльная тюрьма была, а до этого психиатрическая клиника для буйных. Смешно, да? – заржал Привалов. – При коммунистах там народ расстреливали, теперь при немцах продолжают расстреливать. Но есть там пара отдельных блоков для особо буйных, так сказать.

– Заодно и вылечат! – засмеялся Шубин покосившись на девушку. Настя помалкивала, только в глазах зажглось что-то, до этого не знакомое лейтенанту – а ещё идти не хотела!

– Точно! – гоготнул Привалов и отвернулся.

– Так что в проигрыше это ты, дружище! – заключил Супрун. – Дыра – ваше Решетниково. Ладно, чего нам мериться… Ещё по одной, да разбегаемся – скоро комендантский час начнётся.

– Слушай! – спохватился Шубин. – А приличная гостиница в вашем городе имеется? А то наши там уже перепили в общаге. Не пойдёт к ним Тамара – надоело ей эта пьянь. Хочется чего-нибудь человеческого… Люди сказывали, что работают в Лозыре нормальные постоялые дворы, деньги у нас есть.

– Хотите ночку по-человечески провести? – засмеялся Супрун. – Чтобы вокруг барокко и рококо? Венская мебель, кружевные шторы? Так это вам в «Черную розу» надо – это на Тульской, напротив бывшего горисполкома, бывшая ведомственная гостиница для партийных и советских работников. При взятии города не пострадала, сразу в порядок привели: мебель завезли из домов беглых партийных шишек. Насчёт барокко с рококо не уверен, но всё пучком – там бонзы всякие снимают номера, командировочные офицеры. Нашего брата тоже пускают, но будь готов – обчистят до нитки. Приятно покувыркаться, дамы и господа! – Супрун скабрёзно подмигнул Насте и поднялся с места.

– …Командир, у нас есть план? – взволнована прошептала Настя, когда они вышли из заведения и пошли по улице. – Сгонять в Черники уже не успеваем – скоро начнется комендантский час. Наши в неведении сидят на заводе, мы ничего не знаем про эту тюрьму.

Нужно уходить с улицы.

Глеб порылся в кармане, сунул в рот сигарету; давно стемнело – они стояли под единственным в округе фонарём, тихо падали снежинки; ближе к ночи резко упала температура.

– Где эта чертова гостиница? Пойдем туда, снимем номер, если повезет. Надо все обдумать. У нас есть время пока Беспалого из Черняков не этапировали.

Бывшая ведомственная гостиница располагалась вычурном купеческом особняке и наплыва постояльцев явно не переживала. Но заведение не пустовало, в отдельных окнах обоих этажей горел свет, как-то не спокойно было на душе, не хватало решимости взять женщину за руку и перевести через дорогу. Из гостиницы вышли двое в штатском, бодро двинулись по тротуару. Было странное ощущение, что за разведчиками наблюдают и это беспокоило; следить не могли – улица была пуста, да и кому это нужно? Напряжение не отпускало, тем более не за горами был комендантский час. В кобуре мирно покачивался немецкий парабеллум, составная часть образа, во внутреннем кармане советский ТТ и глушитель братьев Митиных – на всякий пожарный случай, такой же набор у Насти – девушки без паспорта.

К гостинице подъехал чёрный легковой Опель, явно бронированный, с мощной рамой, наваренной на передний бампер. Распахнулась дверь, вышел офицер в чёрной шинели и высокой фуражке, – он нагнулся, учтиво протянул руку и помог выбраться из машины даме; та тоже носила форменную одежду, но вместо фуражки на ней была утепленная пилотка, из под которой выглядывали вьющиеся белокурые волосы. Оба выглядели элегантно и прекрасно дополняли друг друга.

Недалеко от входа горел фонарь – отблески света плясали на кокардах «мёртвая голова». В Лозыре дислоцировалось подразделение Ваффен СС и об этом постоянно что-то напоминало. Женщина улыбалась, офицер был галантен и учтив, он что-то бросил водителю, захлопнул дверцу, взял даму за локоток и повел к крыльцу.

Тротуар уже подморозило – каблуки скользили; мужчина выражал недовольство: почему эти глупые русские не посыпают ступени песком? Они невероятно бестолковые – постоянно приходится кого-то наказывать за разгильдяйство. Женщина смеялась, у нее было хорошее настроение, очевидно, недавно они посидели в ресторане и теперь решили приятно провести ночь в гостинице – действительно, почему нет? Война войной, а жизнь продолжается!

Кавалер приоткрыл тяжёлую дверь, пропустил даму вперёд, он даже не смотрел по сторонам – этот город немцы считали полностью безопасным. Шубин колебался и всё же решился – он верил в свою удачу.

Водитель опеля тронул машину, притормозил у перекрёстка, убедившись в безопасности проезда, и покатил дальше, набирая скорость – возможно герр офицер отпустил его до утра.

В фойе гостиницы было уютно, горел приглушённый свет, обстановка под старину, видимо, также было и до оккупации. На стенах, где раньше висели картины советских художников, прославляющие социализм, выделялись пятна невыцветших обоев. Закрыть их картинами, восхваляющими новую власть, администрация ещё не успела. Холл под хрустальной люстрой был пуст, охрана если и присутствовала, то в глаза не бросалась. Посетители в высоком облачении стояли у конторки администратора.

Работница – немолодая, полноватая женщина, с жидкими волосами – заметно волновалась – череп и скрещенные кости действовали угнетающе, даже на лояльных режиму людей. Она улыбалась, кивала, неосторожно выронила ключ от номера; ахнув бросилась поднимать, схватила тряпочку протёрла – постояльцы ждали со снисходительными усмешками. Женщина в форме была фигуристая и миловидная, она смотрела на русскую работницу со смесью презрения и снисхождения, морщила нос. Представительный офицер проявлял признаки нетерпения, но в присутствии дамы демонстрировал арийское великодушие, он равнодушно покосился на мнущегося у порога Шубина, скользнул взглядом по Насте…

– Вот пожалуйста, господин офицер, – администратор протянула ключ, она довольно коряво говорила по-немецки. – Номер 212, очень хороший номер. Вам и вашей девушке должно понравиться – это лучший номер в нашей гостинице.

– Спасибо, фрау! – с ухмылкой ответил гауптштурмфюрер. – Будьте любезны, шампанское в номер, а также фрукты и конфеты.

– О непременно, герр офицер! – расплылась в улыбке администратор. – Я распоряжусь…

Парочка направилась к лестнице; когда они прошли половину пролета, белокурая особа уже висела на руке офицера и задорно смеялась. Отворилась дверь в глубине холла высунулась розовощёкая физиономия, проигнорировала Шубина, уделила внимание Насте – дверь закрылась. Охрана присутствовала, но весьма ненавязчиво – центральные кварталы, Лозыря, считались безопасными. Администратор выскочила из за стойки, засеменила в глубь холла отдавать распоряжения.

– Может не надо, Глеб? – прошептала Настя. Девушка волновалась, даже назвала его по имени.

– Надо, товарищ красноармеец! Смелость, как известно, города берёт!

Когда администратор вернулась, у стойки её дожидались новые клиенты.

– Что вам угодно, господа?

– Господам угоден номер до утра.

«Свободных номеров нет!», – чуть не сорвалось с уст по доброй советской привычки, но администратор вовремя осеклась. Шубин вынул свой служебный документ, присовокупив несколько немецких банкнот солидного номинала – возможно это было её месячное жалованье. Деньги резали глаза, заглядывать в документ после этого совсем не хотелось; Глеб убрал картонную книжицу. Женщина улыбнулась:

– Конечно, и всё же, я должна вас записать – так положено.

– Запишите, если положено, – Глеб пожал плечами. – Сотрудник вспомогательной полиции, Боков Алексей Геннадьевич, прибыл из Калязино в краткосрочный отпуск… – к нескольким купюрам незаметно добавилась ещё одна.

Глаза работницы воровато забегали – непростую натуру его сотрудницы гостиничного хозяйства, Шубина раскусил быстро и безошибочно.

– Понимаете, фрау, моя спутница – супруга одного местного должностного лица и нам бы хотелось, чтобы все здесь происходящее осталось в тайне. Вы же умеете хранить секреты? Вам абсолютно незачем волноваться. Мы будем вести себя тихо и покинем вашу замечательную гостиницу ещё до рассвета, – заключительным аккордом стало появление ещё одной купюры.

Женщина проворным движением смахнула рейхсмарки под стойку и выдала гостям ключ.

– Только тихо и незаметно, – зашептала она, воровато оглядываясь кругом. – Номер 202. Второй этаж – не люкс, конечно, но вас устроит. Есть постельное белье, а в душе тёплая вода – её подогревает местная котельная.

– Мы вам так признательны, фрау!

Она не сдаст – Шубин это чувствовал: во-первых, он был убедителен, а с подобными явлениями эта дама сталкивалась не раз; во-вторых, выдача постояльцев – равносильна потере крупной суммы денег и приглашению в гестапо, что ее тоже не устраивало.

Разведчики пересекли холл, поднялись по лестнице; ёкнуло сердце – за поворотом лестничного марша они чуть было не столкнулись с упитанным майором вермахта, тот спускался вниз: в шинели, с кобурой на поясе, недовольно хмурился. Разведчики уступили ему дорогу, Шубина вскинул руку; майор кивнул, попутно смерив взглядом скромную русскую женщину, майор ушёл; Настя облегчённо выдохнула.

– А ты насобачился отдавать фашистское приветствие, товарищ лейтенант?

– По твоему, пионерский салют был бы сейчас уместнее?

Девушка усмехнулась.

Они быстро поднялись на второй этаж, двинулись по коридору – ковровое покрытие скрадывало звук шагов. У двери с табличкой 202 Настя остановилась, вопросительно глянула на спутника, но Шубин прошел до 212 номера и замер: из-за двери доносился женский смех. Лейтенант немного постоял, потом повернулся и увлек Настю обратно; они вошли в свой номер и заперлись. Кровь отхлынула от лица, Настя прислонилась к двери, перевела дыхание.

– Ну мы и дали, Глеб, в самую гущу забрались! Что ты там говорил про секреты счастья? – она усмехнулась дрожащими губами.

– Не обращай внимания. В трепетной юности увлекался романтической литературой… Это выдра нас не сдаст.

– Ну да, она же не полная идиотка – терять такие деньги. У тебя горят глаза, Глеб. Признайся, у тебя есть план? И я даже догадываюсь какой… – она волновалась, говорила пылко и сбивчиво.

Это было совсем не то, что она подумала. У лейтенанта Красной Армии была девушка, которую он любил, и на который собирался жениться, мимолетные увлечения и прочие проявления неверности он считал недопустимыми.

Шубин быстро обследовал номер, задёрнул шторы – далеко не люкс, но это неважно, он согласился бы сейчас и на сарай. Мебель добротная, но не новая: тумбочки, стол, два кресла, вместительная кровать. Он снял шинель, повесил на крючок – в номере было тепло, отлившая от лица кровь возвращалась обратно. Настя на цыпочках вошла в ванную комнату с таким лицом, словно эта пещера али-бабы. Ванна была не новая, но душ и раковина были в исправны; на стене аккуратные полочки, забытая кем-то из постояльцев зубная щетка; из крана текла практически горячая вода. Настя заволновалась, даже покраснела, что-то зашептала.

– Молишься? – насторожился Глеб.

– Нет, пытаюсь вспомнить, когда я в последний раз принимала душ.

– Получается?

– С трудом – это было так давно, наверное ещё до войны. В основном я мылась из тазиков, из вёдер, из чайников, пару раз случалось, что из миски… – она подняла жалобные глаза.

– Иди мойся! – разрешил Глеб. – а то миска – это и впрямь сурово. Но только не плескайся полночи, договорились? Я схожу в душ после тебя.

– Хорошо, – девушка улыбнулась. – Подглядывать не будешь?

– Нет…

Она колебалась, неуверенно мялась на пороге ванной комнаты.

– Это плохо? – улыбнулся Шубин. – Ну то, что я не буду подглядывать?

– Ой, ладно… – она фыркнула, покраснела и заперлась в ванной.

Зачем он думал о том, о чём думать воспрещалась? Шубин неприкаянно ходил по номеру, злился, опустился в кресло, откинул голову. За запертой дверью потекла вода, прозвучал блаженный стон. Глеб вздрогнул – хоть уши затыкай, навалилась усталость, перед глазами поплыли темные волны, он чувствовал неудобства, болезненные ощущения – так отзывалась его совесть. Красная Армия сидит в окопах – в голоде, холоде, грязи, под постоянными артобстрелами и танковыми атаками. А он здесь – в тепле, в довоенной расслабляющей обстановке, да ещё с неподобающими мыслями в голове.

В коридоре послышался шум; Глеб открыл глаза: приглушённо бубнили люди, он вскочил с кресла, на цыпочках подошёл к двери, поколебался, взялся за замок. Дверь отворилась бесшумно, на пару сантиметров: у номера на против мялся замерший немецкий офицер, ворот его шинели был поднят – бедняга промок – на улице шел мокрый снег, а в тёплом помещении быстро таял. Под его ногами стоял офицерский ранец; знакомый администратор открыла ключом дверь, любезно улыбнулась новому гостю.

– Как доехали, герр офицер? Как дела в Берлине?

Постоялец поглядывал на неё с раздражением, явно мечтал застрелить её тут же, на месте.

Досматривать не интересную сцену Шубин не стал, тихонько прикрыл дверь. В душе продолжала течь вода – Настя в своём блаженстве потеряла счёт времени – пусть моется, когда ещё удастся? Снова навалилось оцепенение, какие-то безумные мысли в голове – невозможно советскому разведчику сидеть без дела в логове врага.

Он вернулся к входной двери, помялся, опять приоткрыл ее – в коридоре стояла глухая могильная тишина. В здании были толстые стены, хорошая звукоизоляция; он извлёк из внутреннего кармана ТТ, навернул глушитель, поправил китель, вышел за дверь и бесшумно двинулся по коридору – на душе вдруг стало спокойно, даже умиротворённо. До двери с номером 212 оказалось четырнадцать шагов – непонятно, зачем он их сосчитал. На дверной ручке висела табличка «Не беспокоить!», продублированная по-немецки – персонал уже подсуетился, заготовил все нужное.

Мяться под дверью было глупо – в любую секунду могли появиться посторонние. Глеб вкрадчиво постучал, выждал несколько секунд, постучал громче. В номере что-то заскрипело, послышались шаги.

– Что ещё? – в мужском голосе сквозило раздражение.

– Это обслуживание в номерах, герр офицер, – Шубин отчаянно коверкал немецкую речь. – Вы заказывали шампанское!

– Издеваетесь? – рассердился немец. – Нам уже принесли.

– Да я понимаю, герр офицер, но тут ещё фрукты и сладости. Это конфеты нашей районной кондитерской фабрики.

Постоялец приглушённо ругнулся – эти русские в своем стремлении услужить, порой такие назойливые! И открыл дверь. Немецкий в разобранном виде: майка, подтяжки, форменные бриджи, на щеке отчетливо отпечаталась красная помада. Он злился – отвлекли на самом интересном месте; офицер даже не успел измениться в лице. Пистолет с глушителем Шубин прятал за спиной; он шагнул через порог, плечом оттолкнул дверь, ударил немца левым кулаком в живот, вывел из равновесия. Немец согнулся, закашлялся – этих секунд хватило, чтобы захлопнуть дверь – хлопок слился с выстрелом, может повезёт не обратят внимание, да и стены в заведении толстые. На груди убитого расплылось кровавое пятно – гауптштурмфюрер повалился навзничь, благо на полу было мягкое покрытие – такие вот конфеты у местной фабрики, господин офицер!..

Номер был обставлен почти роскошно – повезло господам. Глеб бросился в спальню, благо сразу заметил через проем – угол кровати, влетел вскинул пистолет. Прелюдия ещё только начиналась – любовники успели только выпить шампанского, откушали грушу. С кровати спрыгнула растрепанная женщина в короткой кружевной сорочке – хорошо хоть не голая, у неё была отличная фигура; растрепались золотистые волосы; исказилось миловидное лицо. Она стрельнула глазами, бросилась к стулу, на котором висело обмундирование, лежала кобура с Вальтером. Глеб надавил на спуск – глушитель гасил звуки, но все равно хлопало громко – вся надежда на стены. Пуля попала ей в бок, ноги подкосились – женщина ахнув, упала под койку, захрипела извиваясь и пытаясь зажать рану. Шубин обошел кровать, жертва задыхалась, из раны сочилось алая кровь; задралось сорочка, но Глеб на это даже не смотрел – без формы обычная женщина, привлекательная, страдающая; она пыталась что-то сказать, но кровь вдруг пошла горлом. Шубин поднял пистолет: только не в голову! – умоляли женские глаза. Пуля пробила лобную кость, оставив небольшое входное отверстие.

Он вернулся в гостиную – замер, прислушиваясь: в заведении царила подозрительная тишина – гауптштурмфюрер умер мгновенно, в темноте блестели его раскрытые глаза. Лейтенант подошёл к двери, выждал несколько минут – никто не шумел; вышел в коридор, затворил за собой дверь, проскользнул в свой номер, заперся. Потрясающе – Настя ещё мылась; он чуть не засмеялся; шумела вода, девушка что-то напевала – входи, бери советскую разведчицу голыми руками!

Опять он не мог найти себе места – ходил из угла в угол; подошёл к окну, приоткрыл форточку, прикурил сигарету. В дверь не громко постучали; он вздрогнул чуть не выронил окурок. стук был не агрессивный, после такого обычно не следует вынос двери.

– Я прошу прощения, господин… – донесся из коридора не громкий женский голос.

Глеб выбросил окурок в форточку, прислушался: Настя мылась и напевала: песни советских композиторов в репертуаре закончились, началась оперетта… Он подошёл к двери:

– В чём дело?

– Это горничная, я работаю на этом этаже. Мне очень жаль, господин, но произошла ошибка – номер забронировали для другого постояльца – Вера Павловна, к сожалению, забыла… Мы дадим вам другой номер, он не хуже. Вы не могли бы открыть? Мне нужно снять постельное бельё и постелить новое.

Он оказался не догадливее того эсэсовца: открыл дверь – там уже не было никакой горничной. Тут же последовал мощный удар в грудь – перехватило дыхание, потемнело в глазах, за первым ударом последовал второй. Шубин отлетел в комнату, ударился спиной – боль острой иглой пронзила все тело, сознание заметалось. Он ничего не понимал – значит слышали выстрелы? – но как-то странно они работают. Боль ломала, дышать было трудно; он приподнялся на локтях, тряхнуло так, что картинка в глазах расплылась. Над ним стояли двое в чёрных шинелях с полицейскими повязками на рукавах, они целились в разведчика из коротких карабинов – не описать, что поднялось в душе. Его схватили за шиворот, подняли на ноги, снова двинули кулаком в живот – искры брызнули из глаз лейтенанта. Слабаком полицай не был – сильная рука толкнула Шубина в кресло, он пытался что-то придумать, но боль выкручивала мышцы. Полицаи стояли в двух метрах и злобно лыбились. Прихрамывая подошел третий – знакомая личность; хоть и настрадался без одежды в зимнем лесу, а рожа все равно довольная, просто счастливая, та же вытянутая физиономия, белая угревая сыпь, маленькие глазки у переносицы.

– Попался голубчик! – злорадно вымолвил он. – Думал не поймаем? Ага, вот дулю тебе! – полиция подскочил, пнул Шубина по ноге: – Получай отродие большевистское! Мы всех вас поймаем, это тебе я, Василий Чуйкин, со всей ответственностью заявляю! Что шарами вертишь? Отбегался, командир! – полицаи загоготали, впрочем, не особо громко – гостиница всё же, ночь на дворе, уважаемые постояльцы изволят отдыхать, а Вася Чуйкин подлил масла в огонь – прижал палец к губам и вся компания ещё сильнее зашлась от хохота. Рожи мерзкие, небритые, самодовольные. Но одетые по форме, от того их и пропустили в гостиницу. Слабое движение не осталось без внимания – громила подался вперед, ударил по затылку, потом извлёк Вальтер из кобуры Глеба, из внутреннего кармана: ТТ, глушитель; и удивленно присвистнул:

– Гляди-ка, да к нам серьёзная публика заглянула!

– Отлично! – удовлетворённо проговорил Чуйкин. Снова последовал болезненный удар по голени: – Удивляешься, что именно мы за тобой пришли? Я ведь не сразу тебя узнал, тогда у госпиталя. Онемел весь, волосы дыбом. Смотрел, как вы с бабой уходите и терзался, думал сначала померещилось. Помогли дружки в госпитале, там меня и каратнуло. Говорю: Симохе, проследи за этой парочкой – куда это она намылилась. В кабаке вы сидели, потом в гостиницу пошли. Убедился – это ты, тот самый гад, что безобразничал в лесу со своими шакалами. А ты и не заметил, что за тобой следят. Могли бы сразу тебя немцам сдать, но зачем? Те и спасибо бы не сказали, а так – лично заарканим, доставим куда надо – пусть только попробуют не заплатить! Так что радуйся, что это мы за тобой пришли, а не СС но вы всё равно туда попадёте, не переживай. Баба-то где?

Вопрос был лишний: полицаи поглядывали на закрытую дверь в ванную комнату – там текла вода, Настя что-то мурлыкала…

– Угадай, что мы сделаем с твоей бабой до того, как фрицам сдадим? – ехидно спросил Чуйкин. – Пустим по кругу, не сомневайся. А с тебя, сука, будет спрос особый – ты мне здоровье загубил, да сколько наших из-за тебя погибло…

Голова загудела от хлёсткой затрещины: по лицу не били – хотели сдать в товарном виде. Чуйкин сплюнул, соорудил плотоядную гримасу отступая на шаг, смерил добычу оценивающим взглядом.

– Ну что, братва, давайте за бабой, пока она голяком!

Звук, похожий на выстрел пробки шампанского, слился с гулом одобрения – полицаи подавился сгустком крови, глаза сошлись к переносице, он не складно, какой-то вычурной спиралью, упал, раскинул ноги. – Эх, подвела тебя чуйка, Чуйкин! Второй резко повернулся на звук и получил пулю в лоб, он повалился на своего товарища. Третий метнулся в сторону, вскидывая карабин: первая пуля попала ему в живот; вторая в горло – этого оказалось достаточно, он ударился головой о подлокотник кресла, на котором сидел Шубин, отвалился и замер.

В ванной продолжала течь вода, но там уже никто не мурлыкал – Настя стояла за порогом, одета в кофту и шерстяную юбку; вымытая голова была обмотана полотенцем, она держала пистолет с БраМитом, рука дрожала, глаза скользили по мертвым телам. Девушка отступила, нащупав рукой стену, повернулась к двери.

– Больше никого?

– Думаю, нет, – отозвался Глеб. – В противном случае делить премию пришлось бы уже на четверых. Вот чёрт, спасибо, Настя! – Шубин откинул голову на спинку кресла, его охватила сильная дрожь, затряслись пальцы, он вцепился в подлокотники. – Меня чуть не уделали, да ещё так позорно… Не знаю, что бы я делал без тебя…

– А для чего тогда нужны верные товарищи? – её глаза откровенно смеялись.

– Да…

– Мыться пойдёшь? – она кивнула на дверь в ванную.

– Прекращай издеваться, – он сполз с кресла, превозмогая боль, сунул в кобуру свой Вальтер, прибрал ТТ с глушителем. Запах гари все ещё висел в номере, мысли метались: что произошло? – В гостиницу нагрянули три полицая. Вряд ли они шумели – все же приют сильных мира сего. Их пустили как представители местной власти; они узнали номер, в котором жили разведчики – значит спросили у администратора, – та естественно перепугалась, но с другой стороны такая куча денег, и мало ли зачем прибыли полицейские… Обратно не выходят, все тихо… Что у этой тетки в голове? Посыпает голову пеплом и побежит к своим хозяевам, или будет молчать до последнего, в надежде, что все обойдется? Вовсе не факт что вторая пара советские лазутчики – офицер полиции спит с чужой женой; обманутый муж что-то узнал, а он человек при должности; отправил в гостиницу подчиненных, но сильно обольщаться не стоило…

– Собирайся, уходим!

– Уже? – расстроилась Настя. – У меня голова мокрая – простыну!

– Из гостиницы мы пока не уйдём…

– Это как?..

– А у меня для тебя ещё один сюрприз…

– Бог хранил их. Шубин запер дверь на ключ, разведчики перебрались в 212 номер и там закрылись…

– Ну и что ты наделал? – спросила Настя, глядя на распростёртые на полу тела. – Тебя на несколько минут нельзя оставить…

– На несколько минут? – Глеб ехидно хмыкнул, – Ладно, обмундирование у них в полном порядке, размеры примерно те же. Переодеваемся…

– Вот чёрт! – девушка растерялась. – Это к лучшему?

– Думаю, да! – Шубин перебирал извлечённые из карманов документы. – Кстати, поздравляю – мы из гестапо! Как считаешь: это дает нам какие-то преимущества?

– Чёрт, чёрт! – девушка побледнела, кусала губы.

– Ещё один вопрос: ты понимаешь по-немецки?

– Немного понимаю, но сама говорить не могу.

– То есть, как умная собака, – пошутил Глеб. – Тогда перевяжи горло – ты потеряла голос в этом ужасном русском климате. Давай шустрее!

Она от волнения всё забыла, скидывала одежду, конфискованную у полицаев; потом спохватилась, покраснела, заставила лейтенанта отвернуться – ох, не до этого! Он прихорашивался, одёргивал неудобный китель, от которого исходил стойкий запах мужских духов, снова и снова глядел в документы – лицо гауптштурмфюрера Юлиуса Валленберга имело очень отдаленное сходство с лицом советского лейтенанта, настолько отдалённое, что сильно рассчитывать на эту подмену не стоило. Настя тёрла сухим полотенцем мокрую голову, наскоро расчёсывала торчащие волосы; она стояла у зеркала, одетая с иголочки, в начищенных сапожках, исподлобья разглядывала свое отражение.

– Ненавижу! – шипела девушка. – Себя в этой форме, ненавижу.

– Терпи, казак! – усмехался Глеб. – Это театр, мы в нём актёры… Спешу представиться, фрау, – он щелкнул каблуками. – Гауптштурмфюрер Юлиус Валленберг; вы – оберштурмфюрер СС Магда Хоффман, моя помощница. Мы сотрудники тайной полиции рейха, прибыли в город неделю назад, для оказания помощи местным властям в поимке врагов рейха. А также, для проработки условий строительства в окрестностях Лозыря концентрационного лагеря для содержания военнопленных и евреев, считай лагеря смерти.

– Может хватит уже? – разозлилась девушка. – Ты меня специально злишь? Пойдём!

– Последний штрих, дорогая Магда. Нужно почистить глушитель – имею смутное подозрение, что они нам ещё пригодятся.

Игра на нервах продолжалась. Гостиница спала, на лестнице работало дежурное освещение, холл первого этажа едва освящался. Глеб надвинул фуражку на глаза, прикрыл собой девушку; администратор не спала, сидела за своей стойкой, рядом с ней горела настольная лампа; она привстала, вытянула шею, подслеповато заморгала:

– О, вы уже покидаете нас, господа?

Глеб что-то буркнул: «Дела, спешим…». Взял за локоток Настю, девушка опустила голову, они прошли через холл быстрым шагом. Можно представить, что крутилось в голове у работницы заведения: господа эсэсовцы почему-то уходят, а это точно господа эсэсовцы? Зрение, конечно ни к чёрту, но не до такой же степени! Двадцать минут назад наверх поднялись три полицая с решительными намерениями, предварительно навели справки о постояльцах: об офицере полиции и молодой женщине. Почему они не спускаются? Решили задержаться? Надолго ли хватит терпения у этой бабы? Оба номера – 202 и 212 заперты на ключ с внешней стороны, взламывать пока не будут, но когда-нибудь заподозрят неладное. Администратор переступит через свою жадность – обратиться к охране или вызовет полицаев. К тому времени, когда это произойдет, разведчики должны быть далеко.

На улице дул промозглый ветер, почти горизонтально летел колючий снег, под ногами вихрилась поземка, в городе действовал комендантский час. Проехала грузовая машина с пехотинцами; на другой стороне дороги ветер не так свирепствовал; дошли до переулка, свернули. У гостиницы было тихо, показался патруль – солдаты стояли кучкой, разговаривали…

– Давай в переулок. Мы, конечно свои, но светиться не стоит, можем вызвать подозрение…

До нужного квартала минут пятнадцать быстрым шагом, шли по боковой улочке, в стороне от основной дороги. Свет в домах уже не горел, за десять минут не встретили ни одного прохожего; шли быстро, не чувствуя холода. И все же нарвались на немецкий патруль – хорошо, что заметили его заранее, не столкнулись нос к носу. Прятаться было поздно, осталось идти навстречу.

Шубин изобразил подпитие, энергично жестикулировал, а когда патруль поравнялся с ними, втолковывал своей спутнице какие преимущества дает владение сотней гектаров пахотной земли в Вяземском районе:

– Это же свое имение, дорогая Магда, свои крепостные крестьяне. Вы представляете, какая нас ждет прибыль после того, как мы поженимся и приобретем небольшое поместье с сотней-другой крепостных душ?

– Просим прощения, господин гауптштурмфюрер… – перебил пламенную речь фельдфебель в каске, надетой поверх шерстяной шапки. – Но в этом районе опасно ходить в ночное время суток, тем более с дамой…

Шубин рассмеялся:

– Издеваетесь, солдаты? Это территория скоро станет новым генерал-губернаторством – здесь также безопасно, как в Берлине на Александрплац!

Солдаты переглянулись, пожали плечами – что взять с пьяного эсэсовца? Шубин возмущался: «Почему нас остановили? Мы сотрудники гестапо, засиделись на съёмной квартире, вышли с невестой подышать перед сном. Это мага Хоффман, к сожалению, фрау застудила горло, не может разговаривать… Вы сомневаетесь, что у нас есть право передвижения по городу в комендантский час?».

Настя что-то хрипела делала суровое лицо. Патрульным что-то не нравилось, возможно отсутствие алкогольного запаха от «пьяного» человека. Документы проверили мельком, с чувством большого смущения и только у Глеба.

– Просим прощения, герр Валленберг, счастливой дороги! Но всё же постарайтесь не ходить по городу, если этого не требует служебная необходимость! У вас довольно странный акцент, герр Валленберг.

– Неужели! – воскликнул Шубин. – Я родом из Эльзасца, по происхождению немец, но обучался во французской школе. Чем вас не устраивает моё Эльзасцкое произношение?..

В конце пути они практически бежали, свернули в узкие проулок, спускающийся к промышленной зоне – в этой местности не было даже бродячих собак. Снег валил красивыми крупными хлопьями, залеплял глаза и рот. До рассвета оставалось чуть больше трех часов – не критично, но надо было шевелиться. Они метались вдоль кирпичной стены, в тёмное время здесь всё не так как днем. Наконец Шубин сообразил, свистнул два раза…

– А мы уже пристрелить вас хотели, товарищ лейтенант, – проворчал Резун, появляясь в проеме. – Вы необычно выглядите!

– Так надо… – проворчал Глеб, подталкивая девушку. – Полезайте, «фрау Магда», и не говорите, что уже вжились в роль.

– Надо же, появились! – облегчённо засмеялся Вартанян. – А мы уж думали…

– Что вы тут думали? Что урока не будет? Что училка заболела? Не дождётесь, товарищи. Скоро выступаем!

За разбитыми перегородками было сравнительно тепло, Резун светил гостям под ноги, чтобы не споткнулись. Красноармейцы, переодетые полицаями, устроили здесь лежбище, изнывали от безделья – где-то отыскали матрасы, рваный брезент, промасленную мешковину, грелись как могли. При виде командира зашевелились, стали подниматься.

– Лежим значит, мечтаем? – хмыкнул Глеб. – Оголодали, никто не подкармливает?

– Ага, сидим, словно наказанные, – пожаловался Курганов. – И даже не знаем, живы вы там или нет.

– Вы сами так решили… – смутился Кошкин. – А что нам тут делать? Устраивать бег с препятствиями? Политинформацию проводить? Так мы уже всё обсудили: и войну, и сложное международное положение, и даже вас с Анастасией Игоревной.

– Ладно, – вздохнул Шубин, пристраиваясь на обломок кирпичной стены. – Делаю важное заявление: до рассвета три часа; до нужного нам места километра два с половиной – три. Это пригородный посёлок, где раньше действовала пересыльная тюрьма. Дорогу представляю смутно, но думаю, доберемся. Идём пешком, чтобы не поднимать шум. В случае встречи с патрулём говорить буду я, а вы молчите. Вступать в бой только по особой команде! Ни шагу без приказа, уяснили? И помните – излишняя осторожность никому ещё не навредила.

– А где наша одежда? – встрепенулось Настя.

– Здесь! – быстро отозвался Кошкин. – Вон, в вещмешках, стережём как зенице ока.

– Кончайте ржать! – прикрикнул Шубин. – Никто переодеваться не будет. Наши портки несёте на себе, и не дай бог потеряете! А теперь внимание, предлагаю примерный план…

Охрану резали без жалости: дорожка тянулась вдоль бетонного забора, струилась за поворот; набросились сзади, одновременно. Крепыш с погонами ефрейтора что-то услышал, но пока оборачивался, холодная сталь рассекла ему горло; второй брыкался даже с ножом в шеи, попятился, изображая вместе с Кошкиным страшное танго; Лёха отпрыгнул, немец повалился на колени, схватился за разрезанную шею, чтобы остановить поток крови и повалился носом в землю. Кошкин отволок его в кусты, пнул ногой – мёртвое тело покатилась в канаву, которая тянулась по всему периметру окружая бывшую пересыльную тюрьму, как крепостной ров старый рыцарский замок. Резун поступил со своим точно так же: второе тело последовало за первым…

– Тише нельзя? – рассердился Глеб. – Вы что шумите как на учениях?

– Виноваты, товарищ лейтенант, но вроде нет никого…

Шубин отступил за дерево, переглянулся с Настей, – женские глаза блестели в полумраке как кошачьи, она стояла за деревом, ждала своего часа.

– В грязь не лезть и не геройствовать! – предупредил Глеб. – У каждого своя задача. Твои сапожки должны остаться идеально чистыми…

Здание тюрьмы возвышалась на окраине поселка, за дорогой начинался частный сектор, погруженный в темноту. Там было тихо, только изредка гавкали собаки. Посадская улица для движения почти не использовалась, по ней передвигался только тюремный транспорт. Идея окружить тюрьму минными заграждениями оккупантам в голову не пришла, учреждение использовалась не на полную мощность в виду своей удаленности от центра Лозыря.

Рабочий сектор состоял из нескольких изолированных блоков, заключенных там было мало, но охрана выделялась солидная. Патруля разведчики едва не пропустили – часовые шли им навстречу от юго-западного угла, негромко беседовали. Бойцы Шубина на цыпочках ушли в сторону, присели за голый кустарник: поступили патронташи, скрипели сапоги – из мрака появились фигуры в длинных шинелях: ремни, карабины за плечами, потом это все пропало во мраке, лишь кряхтели и возились люди. Глухо вскрикнул кто-то из немцев, – ему похоже заткнули рот. Слушать все это было неприятно, но не затыкать же уши? Тела оттащили, бросили в ту же канаву; из темноты показались двое…

– Все в порядке? – прошептал Шубин.

– Да, товарищ лейтенант, – отозвался Курганов.

– Покинули свой пост естественным путём, – хмыкнул Вартанян: – Периметр свободен, товарищ лейтенант. Они парами ходили, на встречу друг другу. Мы посмотрели: через забор не перелезть – по уму все сделано. Придётся как всем нормальным людям – через главный вход.

– До него отсюда метров шестьдесят, – Курганов кивнул в темноту: – Там открытые ворота, калитка с окошком, за калиткой будка дежурной смены, в ней трое или четверо – все немцы – полицаям этот объект не доверяют.

– Мало того, что немцы, – добавил Вартанян. – Так у них ещё на касках сдвоенные молнии, СС стало быть. На площадке перед воротами две машины: одна недавно прибыла, кажется пустая. Спешить надо, товарищ лейтенант, пока охрану не хватились…

Маскхалаты в этот час были лишними – больше возни. Вдоль дороги лежали штабелированные и бетонные блоки, за ними и укрылись. Минуту назад от ворот ушёл пустой грузовик, в машине сидели только шофер и старший. Скрипнула калитка, прорезанная в заборе, вышел караульный, закурил, поглядывая на тропу вдоль забора – давно не появлялись часовые, потом выбросил окурок, ушел. Напротив ворот стояли два грузовых Опеля с открытыми кузовами, водители отсутствовали.

– Вартанян, следи за машинами, – прошептал Глеб. – Изыщи возможность добыть исправный транспорт. Проверь, возможно водитель оставил в кабине ключ, но не светись – невидимкой, уяснил? Резун, остаёшься здесь, будешь прикрывать если что. С боеприпасами все в порядке?

– Есть малость, товарищ лейтенант.

– Остальные за мной. Анастасия Игоревна, что с вами? Кружится голова? Думаете упасть в обморок?

Это была не просто авантюра – гораздо хуже… Как должны сойтись звезды, чтобы задуманное выгорело? Но генерал Беспалов содержится в этой тюрьме – игра без сомнения стоит свеч.

На громкий стук в калитку среагировали быстро приоткрылось окно, зажегся фонарь над головой – а вот это не кстати.

– Гауптштурмфюрер Валленберг! – Глеб махнул служебным удостоверением. – 6-ой отдел гестапо. У нас приказ, впустите нас немедленно на территорию! Со мной обер-штурмфюрер Магда Хоффман и двое полицаев. Приказ получен из Вязьмы от начальника 6-го отдела штурмбанфюрера Фокса! Мы обязаны допросить заключенного!

– Прошу прощения, господин гауптштурмфюрер, но нам ничего не известно об этом приказе…

– Так позвоните в Вязьму, чёрт возьми! Свяжитесь со штурмбанфюрером или его заместителем Брунквестом или дайте я сам позвоню, у вас есть телефон на посту?

– Так точно, господин гаупт-штурмфюрер!

– Открывайте! И не надо нас злить, солдат, у нас итак сломалась машина, и мы целый километр шли пешком…

Наглость сработала – калитка открылась; часовой отступил, пропуская незваных гостей. Вход в караульную будку находился рядом; из будки выбрался солдат в форме ротненфюрера, встал истуканом; вошли все четверо. Молчала Настя, помалкивали полицаи с каменными лицами. Глеб демонстративно не спешил: он оглядел просторный двор, приземистое двухэтажное здание тюрьмы, вход в него располагался за углом, на первом этаже горел свет, помимо караульных никого.

– Ваше звание, должность? – Шубин исподлобья уставился на того, который открыл калитку.

– Унтер-шарфюрер Морец, старший по караульному посту! – военнослужащие невольно вытянулся, из оружия у него был только пистолет в кобуре.

– Халатно несете службу, Морец! Где ваши люди? Мы не видели, снаружи ни одного часового!

– Это неправда, герр гауптштурмфюрер! – он переступил с ноги на ногу. – Служба организованна согласно полученной инструкции – четверо снаружи, четверо у ворот…

– Ладно, где у вас телефон?

Он направился к будке…

Кошкин и Курганов остались у ворот; посторонился роттенфюрер, вытянулся по стойке смирно.

– Проходите, господин гауптштурмфюрер! Телефонный аппарат находится внутри.

– Коллега, позвоните! – Шубин уступил дорогу женщине в форменном обмундировании.

Настя была в образе: плечи прямые, нос вздёрнут, губы брезгливо поджаты; она вошла в будку, где горел тусклый свет.

Два хлопка – мысль о пробке, вылетающей из бутылки с шампанским, была просто навязчивой – упали два тела: один со стула, другой с высоты собственного роста. Дёрнулся роттенфюрер, рядом с которым задержался Глеб; испуганно блеснули глаза немца – лезвие вошло под ребро и совершило вращательное движение; Глеб схватил падающее тело за шиворот, втащил в будку и только там извлек из него нож. Условия были стеснённые, но ничего – в тесноте, да не в обиде.

На улице тоже всё шло по плану: унтер-шарфюрер Морец впал в ступор – получил от Курганова по загривку и лишился чувств. Его подхватили подмышки и поволокли в будку. На такое количество мёртвых и живых караульное помещение рассчитано не было, но поместились все.

– Как в трамвае, в рабочий день! – сдавленно пошутил Кошкин.

Тела караульных ещё дрожали в агонии: штабсефрейтор впился ногтями в пол, хватал последние в своей жизни порции кислорода. Настя прижалась к стене, засовывала под китель пистолет с глушителем.

На бедолагу Мореца вылили чайник с водой – он не желал приходить в себя, прекрасно понимая – чем это грозит.

– Ладно, – согласился Глеб. – Сейчас ты соединишься со своими друзьями и вы будете продолжать свою службу в аду.

– Подождите! – опомнился Морец, хватая руку, с занесенным над ним ножом. – Я сейчас скажу, только не убивайте.

– Тогда спеши – не расходуй наше время. Русский генерал, которого схватили на аэродроме пару дней назад, находится здесь?

– Да, он во втором блоке…

Словно чугунный хомут свалился с шеи – значит не напрасно всё это! Остальные всё поняли – сумрачные лица озарили улыбки.

– Полковник?

– Он тоже здесь, их держат в одном блоке.

– Замечательно, Морец! А теперь быстро и внятно: как пройти в нужный блок? Какая там охрана? Устройство подвала, где стоят часовые?

Глеб запоминал ценные сведения, мотал на ус, проигрывал дальнейшие события – получалась уже не авантюра, а спланированная операция. Время поджимало – в любой момент могли нагрянуть посторонние, а вокруг тюрьмы и на воротах ни одного часового.

– Ждёте кого-нибудь, Морец?

– Нас не ставили в известность, что кто-то должен подъехать.

– Вот и славно!..

Удар обрушился на затылок бедняги Мореца – мозги в лепёшку, черепная кость выдержала – может и выживет бедолага очнётся когда-нибудь, но инвалидом точно станет.

Нервы натянулись: группа из четырёх человек пересекла двор; Шубин выступал первым, следом Настя, на удалении Кошкин с Кургановым – все серьезные, напряженные. Выступ в здании, солидная кирпичная кладка – строили на века, это здание могло выдержать залп полевой артиллерии; за выступом крыльцо в глубине нише – большой плюс, что с этого места не видны ворота.

У крыльца стоял часовой в шинели, перетянутой ремнями, – он равнодушно смотрел как к нему приближаются незнакомые люди – мысль о правомочности их пребывания на территории у него, видимо, не возникла – раз они здесь, значит так надо. Часовой вытянул руки по швам, с любопытством покосился на интересную женщину – не всем представительницам слабого пола идет эсэсовская форма – Насте она, как ни странно, шла. Глеб небрежно козырнул, проходя мимо, вошёл в полутёмный предбанник. Настя осторожно переступила порог следом, впереди была крутая лестница в подвальное пространство, её слегка подсвечивала мутная лампочка. По уверению Мореца – тюрьма фактически пустовала, использовались лишь подвальные казематы, но все ещё впереди – оккупанты пришли надолго, но, разумеется, не навсегда.

За спиной прозвучал глухой стон – Курганов всадил в часового нож, обмякшее тело заволокли в тамбур, бросили в неосвещенную зону. Положение усложнялось – достаточно кому-то обнаружить пустые посты. Каменные стены маячили перед глазами, крутые ступени уводили вниз, освещение символическое. Очередного часового за поворотом едва не проворонили; он выступил из мрака, сжимая ремень карабина – совсем молодой, светловолосый, с правильными чертами лица, такие пользуются успехом у девчонок. И этот встретил пришедших по одежке: принял стойку смирно, грудь колесом, гранитная физиономия, а вот и зря – и этот вояка получил удар ножом, подавился собственным криком, его заволокли в ближайшие закуток.

– Эх, молодой ещё… – поставлено прошептал Кошкин.

Шубина снова сделал остановку, терпеливо ожидая товарищей:

– Молодцы, идём дальше, немного осталось!

Пространство сужалось, давило на мозг и вдруг за последним лестничным пролётам разомкнулось – дальше ступеней не было, была небольшая конторка, стол, за которым в свете настольной лампы, сидел упитанный роттенфюрер и перелистывал потёртые гроссбух.

«Вахтенный журнал», – подумал Шубин.

Дальше был бледный освещенный коридор, зарешеченные камеры бокса. Услышав шаги, роттенфюрер поднял голову: в мутном свете лампы из коридора показалось офицерская форма, он бросил свой гроссбух и поднялся из за стола.

– Мы из гестапо, – представился Глеб. – Гауптштурмфюрер Валленберг и обер-штурмфюрер Хоффман. Проверка заключенных… Сколько арестантов содержится в подвале на текущий момент?

– Роттенфюрер Рейнгардт, – отрапортовал военнослужащий. – В подвале двое арестантов, вчера их было семеро, но мы получили приказ: освободить камеры – двоих увезли в город; остальных, как не представляющих ценностей, расстреляли в лесу. А эту пару доставили вчера утром…

– Да, я знаю! – перебил Глеб. – Происшествия не было?

– Все в порядке, гауптштурмфюрер!

– Сколько солдат находится в подвале?

– Четверо: двое отдыхают, – немец кивнул на дверь позади себя. – Двое на посту, меняются каждые четыре часа.

– Я понял, спасибо Рейнгардт…

Курганов бесшумно вырос за спиной эсэсовца, и легким движением рассек ему горло – роттенфюрер свалился на свой стул, уронил голову на гроссбух.

Шубин кивнул, забрал со стола связку ключей и отправился дальше, на ходу вынимая пистолет с глушителем. Настя за ним не пошла, свернула в помещение, где находилась отдыхающая смена – вскоре оттуда послышались глухие хлопки – глушители не зря почистили. Часовой, стоящий у зарешеченных камер, получил первую пулю в бок, вторую в грудь. Из-за угла вынырнул его напарник – услышал шум, но вряд ли что-то понял – ударился каской о решетку, ржавая сталь возмущённо загудела. Ожить эти двое уже не могли, хотя, помятую о недавнем случае с Василием Чуйкиным, Глеб всадил в неподвижные тела ещё по пуле.

– Они там, за углом, товарищ лейтенант! – прохрипел в затылок Кошкин. – Их двое. Камера находится через одну – специально так сделали, чтобы не могли разговаривать.

– Я понял, Леха, спасибо! Вам ещё одно задание: добудьте две шинели, какую-нибудь обновку, желательно на вырост, шапки… Понял для чего?

– Конечно, товарищ лейтенант, сделаем!

Время катастрофически поджимало, никто не знал, что в данный момент происходит на улице.

Шубин бросился бегом в указанном направлении: подвал был не такой уже и маленький, в нём пахло плесенью и смертью; он искал нужный ключ, вставлял в замочную скважину то один, то другой; наконец нашел. Решетка отворилась, с каменных нар поднялся человек с оплывшим лицом и багровым мешком под глазом, кителя и сапог его лишили, – он был в носках, нательной рубашке, мешковатых рваных штанах, правда с лампасами. Он держался за стену – дрожали ноги; в коротких седых волосах запеклась кровь. Его пытали – это было ясно с первого взгляда, значит не пошёл на сотрудничество, это же подтверждали и страшные условия, в которых он содержался.

– Вы ругаетесь по-русски, – прохрипел узник. – Мне не послышалось?

– Могу и по-немецки… – Глеб распахнул дверь. – Но как-то привычнее на родном языке. Разведка 704-го полка, 222-ой стрелковой дивизии. Лейтенант Шубин…

– Вот, чёрт возьми! Не ожидал, лейтенант! – генерал затрясся в хриплом смехе. – Значит не забыли про меня! Спасибо!

– Вы, генерал-лейтенант Беспалов?

– Так точно, лейтенант, это я!

– Небольшая проверка, товарищ генерал-лейтенант: ваше имя и отчество?

– Егор Романович.

– Выходите, можете сами передвигаться?

– Попробую…

Глеб не стал дожидаться пока пленник покинет камеру, побежал дальше, снова долго гремел ключами, прежде чем выпустил ещё одного узника. Этому тоже было далеко за сорок, он был ниже ростом и плотнее генерала, молодчики из гестапо рассекли ему губу, от чего она стала походить на заячью; фиолетовый сгусток нависал над глазом как огромные чирей, он вцепился в решетку, судорожно пытаясь улыбнуться.

– Полковник Гульковский?

– Да, меня зовут Павел Фёдорович.

– Можете идти?

– Да я побегу, родной ты мой!

Подоспела возбуждённая Настя, усилила суматоху. Гульковский мог ходить, у генерала Беспалова это получалось хуже, но он уверял, что справится.

– Субординация сегодня не работает, Егор Романович, – сразу предупредил Шубин. – Нравится вам это, или нет. Здесь все выполняют мои приказы, и вы тоже обязаны их выполнять! В противном случае мы отсюда не выберемся.

– Я понял, лейтенант, сегодня ты главный, – отозвался Беспалов. – Возражений нет. Говори, что делать?

Примчался Курганов, вывалил ворох форменной одежды – явно с плеч мертвецов, но кому сейчас до этого было дело? Бывшие заключённые надели шинели, сапоги, нахлобучили несуразные немецкие шапки. Гульковский хромал самостоятельно; генерала пришлось поддерживать, но на улице он разгулялся – вдохнул свежий воздух полной грудью и, словно подменили человека – расправил плечи, засмеялся.

– Оружие выдашь, Шубин?

– Нет! – отрезал Глеб. – И давайте без самодеятельности, Егор Романович, вас предупредили. Вы нужны родине живым и невредимым…

И всё же они вляпались – ну не могли не вляпаться, слишком долго отсутствовали наверху. Через двор бежали сбившись в дружную кучку – уже не до стройных порядков. Со стороны ворот доносились тревожные крики, там суетились люди – объявились черти! Прогремел выстрел, другой – началась суматоха, но солдат противника было немного – откуда им взяться, если большинство уже перебили? Шубин кричал: «Огонь из всех стволов! Прорываться!». Стреляли из пистолетов, из карабинов. Кошкин не устоял, забрал у мертвого часового МР-40 и теперь садил в темноту короткими прицельными очередями. Настя палила из Вальтера с двух рук, радостно кричала после каждого выстрела, кого-то прибило пулями к воротам – он сползал, обливаясь кровавой пеной, со звоном покатилась сбитая с головы каска. Другой выскочил на открытое пространство и тут же задёргался как кукла на верёвках. Третий бросился к калитке, распахнул её и даже выскочил на улицу, но получил пулю снаружи – кто бы мог подумать – повалился навзничь, перегородил с собой проход; Курганов, отдуваясь оттащил мертвеца. Шубин бросился за автоматом, засовывая в карманы снаряжённые магазины. Кошкин тоже собирал оружие. Смеялся Курганов: мол, надо же, у этого куркуля есть две противотанковые гранаты…

За оградой пока все было тихо; семенил Гульковский, генерал Беспалов переусердствовал в беге – то и дело хватался за сердце, издавал подозрительные звуки, оба смотрелись чудно – в немецких шинелях, с рунами в петлицах, в идиотских головных уборах. Где-то в стороне завыла сирена…

– Что за новости?

– Товарищ лейтенант, не стреляйте, это я, Вартанян! – от грузовых машин отделился силуэт, бросился навстречу. – Машина готова, можно садиться. Водитель оставил за щитком ключ и свалил в частный сектор. Давайте быстрее, немцы на подходе!

– Где ключи? Я поведу, – Шубин бросился к кабине. – Где Резун?

– Я здесь, товарищ лейтенант! – прозвучал голос из темноты. – Вы садитесь, я успею, прикрою если что.

По дороге, огибающей частный сектор, к тюрьме приближался грузовик с тревожной группой: светили фары, хлопали выстрелы – снова суматоха. Спасённых арестантов подсаживали в кузов, они храбрились, но сделать это сами не могли. Покрикивала Настя, вносила больше сумбура, чем пользы. Разведчики с трудом перевалили командиров через борт, сами рассыпались по земле, стали стрелять.

Машина приближалась – до нее оставалось метров семьдесят, их невозможно было остановить: пули секли по заднему борту, отбивали щепки. Вдруг что-то мелькнуло в свете фар – человеческая фигура махнула рукой и кинулась обратно в кусты – граната взорвалась с недолётом, но испуганный водитель вывернул руль – машина ушла вправо и провалилась передними колесами в кювет. Загалдели как сороки немецкие солдаты, кто-то кубарем вывалился из кузова.

– Товарищ лейтенант, я уже бегу! – кричал Резун, отделяясь от кустов.

Он несся семимильными прыжками, увёртывался от пуль – молодец парень! Шубин срывал голос:

– Все в машину! Томилина, в кабину!

Грузовик начал движение; разведчики полезли через борт, с обратной стороны запрыгнула Настя, хлопнула дверцей. Как же он радовался в эту минуту, что девушка жива – все живы! Ну что, вперёд!

Резун ещё не добежал – Глеб видел его в зеркало заднего вида: к нему тянулись руки, Валентин как мог ускорялся. Из машины, нырнувшей в кювет, посыпались пехотинцы, открыли огонь из карабинов – ещё одно препятствие. Со стороны частного сектора бежал водитель угнанного грузовика, он что-то горланил, махал руками – с ума сошел, не понимает ничего? Глеб переключил передачу, поддал газа. Водитель спохватился, стал сдёргивать со спины автомат, видимо думал, что сможет остановить свою машину; последовал сильный удар – водитель покатился на обочину – разве можно за такое умирать? Немцы бежали по дороге, вели огонь; бегущий Резун вытянул руку, его схватили сразу двое, втащили в кузов – ну всё, теперь порядок! Глеб опять переключил передачу, выжал газ – грузовик понесся со всей скоростью.

Грязи не было, дорогу уже подморозило, в догонку ещё хлопали отрывистые выстрелы, но Опель быстро отдалялся. Кончились частные дома, вдоль дороги потянулась жидкая лесополоса; погони пока не было – вряд ли немцы могли без посторонней помощи вытащить на дорогу свой застрявший грузовик. До рассвета оставалось больше часа, но небо уже меняло цвет: черные краски обретали сероватый отблеск. На скользкой дороге следовало ехать осторожнее – фары вырывали из темноты крутые кюветы, чахлые кусты вдоль обочин.

– Товарищ лейтенант, Резун мертвый, – застучал по кабине Курганов.

– Вы в своём уме? – оторопел Глеб. – Как мёртвый? Он же бежал, вы его затаскивали в кузов…

– Не знаем, товарищ лейтенант, – Курганов чуть не плакал. – Живой он был или нет? Мы втащили его, он на пол лёг, а сейчас давай трясти – не шивелится.

– Олег, посмотри ещё, может ранен?

– Убедились, товарищ лейтенант – убитый Валька.

Шубин скрипнул зубами, рядом всхлипнуло Настя, свернулась в клубок – опять надела свой кокон.

– Остальные как?

– Остальные в порядке, товарищ лейтенант! Товарищ генерал плохо дышит, но ничего – отойдёт. Товарищ полковник ногу подвернул, ругается злится, что мы им оружие не дали…

Дорога плясала перед глазами, сознание заволакивала серая муть.

В какой-то момент Глеб понял, что спит и вот-вот может случится катастрофа. Машина съехала с дороги, встала накренившись – стоянка пять минут. Неподалёку синел лес; несколько минут назад они проехали, погруженную в сон, деревню.

– Настя, товарищ лейтенант, переодеваетесь, – крикнул Вартанян. – Ваши вещи здесь. Или дальше будете так форсить?

Он подсадил в кузов Настю, ноги срывались, когда попытался забраться сам – товарищи помогли, схватили за ворот. Сознание гуляло, волнами, Настя тоже едва держалась, закрывались глаза.

– Товарищ лейтенант, а дальше я поведу! – решительно заявил Курганов. – Посмотрите на себя, вы же спите, угрохаемся с вами куда-нибудь? Сколько ночей не спали? Две! А мы от души выспались на том заводе – сна ни в одном глазу.

– Хорошо, давай!

Разведчики меняли обличие, воспользовавшись моментом: стряхивали опостылевшие полицейские тряпки, надевали своё – вонючее, пропотевшее, но такое близкое и родное. Настя удалилась в кабину, чтобы не подглядывали. С Востока доносился гул орудийной канонады. Тело Резуна прикрыли брезентом – ниже шеи у него чернели два пулевых отверстия. Генерал Беспалов лежал, прижавшись борту, тяжело дышал, его состояние вызывало тревогу – последние силы ушли на бегство из тюрьмы и теперь человек сдал окончательно; иногда он приходил в себя, обводил пространство мутным взглядом, шептал, что всё в порядке, он просто немного отдохнёт и будет в норме. Гульковский выглядел лучше, по крайней мере я находился в сознании, но был очень слаб.

– Куда рулить, товарищ лейтенант? – деловито спросил Курганов.

– Туда… – вяло отмахнулся Глеб. – Мы проехали от Черняков километров пять или шесть, этой дороги я не знаю, мне кажется, мы объезжаем тот самый аэродром. Если это так, то до наших примерно пару раз по столько, нам бы только к реке выйти, а там на брюхе переползём, но дотянем до своих. Давай интуитивно, Олежка, не могу тебе ничем помочь.

Сознание отключалось, он не мог на это влиять – глаза закрылись, лейтенант погружался в бездонное болото, вяло шевелил конечностями, чтобы остаться на плаву, но опускался все ниже. Иногда машину подбрасывало, матерились неспящие, стонали остальные.

Шубин очнулся; обнаружив, что грузовик катится по деревенской улице, Курганов выжимал из машины всё, что мог. Очевидно, не было объездной дороги – решил рискнуть. Пассажиры выше бортов не вставали, стёкла кабины покрылись грязью и инеем, а сама машина была, как ни крути, немецкая. Неприятельские части в деревню не заходили, никто не препятствовал проезду, но это был нехороший знак. Могли вычислить, передать по рации, о похищении русского генерала уже известно – немцы не будут сидеть сложа руки.

Их догнали, когда рассвет серебрил шапки деревьев, до советских постов оставалась какая-то ерунда. Простучал пулемёт; Курганов дернул руль и машина чуть не свалилась со скользкой дороги. Их догоняла целая колонна: грузовик; три мотоцикла, оснащённые пулемётами. Шубин подскочил – самое время проснуться. Пулемет безостановочно стрелял – пули летели веером над головами, но пока бог миловал. До погони было метров триста – и когда успели догнать? Курганов гнал как мог, машина виляла, надрывался двигатель, справа приближался лес – невысокий, мрачный. Красноармейцы прижались к борту, изготовились к стрельбе; в кабине выражалась Настя, пока ещё цензурно. Пытался подняться полковник Гульковский. Генерал Беспалов пришел в себя, вертел головой, перехватил взгляд Шубина, тоже стал привставать. Лейтенант яростно жестикулировал: «Куда? Никакой самодеятельности! Кому сказано? Курганов, сворачивай к лесу, по дороге не уйдём – в лесу хоть какое-то укрытие!».

Привет сгладился, машина плавно перевалилась в поле, подпрыгнула на небольшом трамплине, плюхнулась на все четыре колеса. Это поле было сравнительно гладким, без борозд, но метров в сорока перед опушкой грузовик уперся в балку, которую никак не смог бы преодолеть. Курганов вовремя затормозил, встал на самом краю.

– К машине!

Выкатилась из кабины Настя, начала стрелять наобум, потом по-заячьи и припустилась к балке. Отрывисто гавкали два карабина и автомат – бойцов осталось с гулькин нос.

– Прекратить стрельбу! – чертыхнулся Глеб.

Полковник Гульковский самостоятельно сполз на землю; Беспалова пришлось вытаскивать. Глеб стащил с мёртвого Резуна брезент – пусть простит Валентин, живым эта штука нужнее. Гульковский под прикрытием грузовика ковылял к балке, Кошкин помогал Беспалому. Настя вела гонщика собора, сдувала челку, падающую на глаза.

– Командир, уходите к лесу! – закричал из кабины Курганов. – Я их задержу!

Он был бледен, смотрел странно, но видимо решил окончательно и бесповоротно.

– Эй, куда? – опешил Шубин: – Курганов, назад, это приказ!

– Я знаю, что делаю, командир! – надрывно засмеялся боец. – Скажи, на хрена всем-то погибать? Немцы через полминуты здесь будут, уходите быстрее! Да не волнуйтесь, всё нормально будет! Я их просто задержу… – он уже рывками разворачивал машину. – Забыли – у меня пара противотанковых гранат есть!

Разведчики попрыгали в балку, побежали дальше к лесу. Леха Кошкин прикрывал Беспалова; шатко пригибаясь бежал Гульковский; Шубин пятился, орал от злобы и бессилия.

Немецкая колонна свернула с дороги и пошла по полю в умеренном темпе: впереди два мотоцикла, за ними грузовик с пехотинцами, за грузовиком ещё один мотоцикл; размеренно стучал пулемёт. Навстречу колонне, разгоняясь летел грузовой Опель – дистанция стремительно сокращалась. Пулемёт не смолкал: разлетелся в щепки передний борт, разбились фары, отвалился и запрыгал по ухабам бампер, рассыпалось лобовое стекло, но машина продолжала двигаться выбранным курсом, видимо, Курганов успел таки пригнутся. Заволновались мотоциклисты, пулемётчик оборвал стрельбу, заорал на пилота; оба мотоцикла в последний момент разъехались в стороны. Водитель, набитого пехотой, грузовика яростно крутил баранку, но подставил борт, что в итоге оказалось ещё хуже: очевидно, за пару секунд до столкновения, Курганов выдернул чеку из гранаты, бросил себе под ноги, чтобы не мешалась, успел выдернуть и из другой. Оглушительный взрыв прогремел в момент столкновения, мощный сноп пламени вырвался из кабины, её порвало на куски. Всех, кто находился в кузове второй машины разбросало по округе, грузовик перевернулся, рассыпался кузов. Досталось и мотоциклистам – они закувыркались под воздействием ударной волны, многих посекло осколками; уцелел только третий мотоцикл – водитель вывернул руль…

Группа подступала к лесу; шмыгал носом Кошкин; Вартанян спотыкался, путался в брезенте; генерал и полковник уже добрались до деревьев; Настя бесцеремонно вталкивала их в кустарник, постоянно озиралась. А посмотреть было на что – пламя охватило разбитые грузовики, клубился чёрный дым, валялись перевернутые мотоциклы, многие тела лежали неподвижно, в скрюченных, неестественных позах. Уцелели несколько солдат из грузовика, они отлёживались в поле, приходя в себя. Развернулся уцелевший мотоцикл; пулеметчик припал к прицелу. А с дороги съезжала ещё одна колонна, тоже небольшая, но с бронетранспортёром.

Курганов дал им фору своим подвигом, но единственное, что они смогли – это добежать до леса. То был не просто лес – заболоченной массив, снежный покров уже установился, появились даже сугробы – ноги вязли в рыхлом снегу, на пути то и дело вставали завалы заметённого бурелома, открылось второе дыхание.

Разведчики штурмовали чащу, чтобы не вышло так, что зря погиб красноармеец Курганов. Вартанян сделал скатку из брезента – хоть как-то, но грела; Шубин поддерживал Беспалова; остальные справлялись самостоятельно. За спиной трещали мотоциклы; метались вдоль опушки, солдаты высаживались из грузовика; подошёл, лязгая траками, бронетранспортер. Сначала ноги провалились по щиколотки, потом по колено, но разведчики упорно лезли, штурмовали подозрительный вал, ощетинившийся паданцами и колючими кустами.

А потом заработал крупнокалиберный пулемет, установленный на БТРе. Красноармейцы дружно стали кувыркаться через косогор, катились вниз, пробивали хрупкую ледяную корку. Под косогором оказалось канава, до краёв заполненная липкой болотной жижей – все, кто выжил свалились в неё, промокли до нитки; вцепились в жилистые корни, ползущие по склону – холод потряс, напал озноб. Глубина здесь была по колено, ноги медленно проваливались в топкую массу, приходилось постоянно переступать, конечности сводило судорогой. Пулемётчик стрелял, делая короткие паузы, в которых явственно различалась немецкая речь. Бойцы возились в канаве, пытались выбраться, но дальше было точно так же: гиблое болото едва прикрытое коркой льда. Стрельба оборвалась, настала тишина…

– Не шуметь! – прошипел Шубин. – Все застыли – ни звука!

Адский холод поднимался по ногам, охватывал всё тело, люди замерли. Шубин смотрел на их страдальческие лица, чувствовал ком в горле – сами забрались в ловушку, теперь из неё не выбраться. Смертельно побледнела Настя, с тоской посмотрела на командира: мол, как же так – ожидали чего угодно, но только не этого. Вцепился в кривой сук генерал Беспалов – тяжело дышал, покрывался смертельной бледностью, он находился рядом, хотелось как-то его подбодрить, но слова не шли на ум. Превратился в изваяние полковник Гульковский. Слева Лёха Кошкин вцепился обеими руками в толстую ветку кустарника, пытался вытянуть ноги из трясины, но постоянно сползал обратно. За ним скорчился Арсен Вартанян, губы кривились в презрительной усмешке, она прилипла к лицу, превратилась в маску.

– Что делать, товарищ лейтенант? – просипел Кошкин. – Заворачиваться в простыню и ползти на кладбище? Так мы уже на кладбище… – он словно сам с собой разговаривал.

Шубин сделал страшные глаза:

– Заткнись, пожалуйста!

Немцы не стреляли, но по-прежнему находились на опушке, спорили: где же русские, чёрт возьми? Почему так тихо? Потом офицер выкрикнул несколько трескучих фраз: «Вперёд, к чёрту русский холод!». Цепочка пехотинцев двинулась вперёд, трескался лед, ломались ветки; кто-то ругнулся, провалившись в болото, стал звать на помощь; к нему бросились несколько человек, вытащили на сухое место, цепочка двинулась дальше. Постоянно кто-то проваливался, хватался за ветки и деревья. Немцы остановились, отдалившись от опушки метров на тридцать.

– Герр Шульман, это болото! – прокричал кто-то. – Русские утонули. Прикажите выходить, пока мы тоже не отправились на дно!

Офицер злился, приказывал идти вперёд. Подразделение продвинулось ещё на несколько метров и это оказался предел – что терпимо для русских, то для немца полная погибель! Офицер объявил минуту тишины и все замерли. Разведчики в канаве уже изнемогали, прикладывая последние усилия, чтобы не кашлянуть, не чихнуть, застыли как истуканы. Офицер охотно приказал отходить к опушке, солдаты тут же бегом покинули лес, но они никуда не делись, переминались на опушке и слушали, слушали… Иногда заводился двигатель БТРа, потом снова глох.

– Лейтенант, послушайте, – сипло проговорил Беспалов.

– Слушаю вас, Егор Романович, только если можно тише.

– На случай, если я не выживу, не спорьте – слушайте. Никто не знает, как мы, с Павлом Фёдоровичем, вели себя в плену – могут подумать, что мы выдали все секреты, подписались на сотрудничество – это не так! Заявляю вам со всей ответственностью! Мы ничего не сказали, хотя, на сбили и постоянно допрашивали. Мы стояли на том, что мы офицеры Главного управления интендантской службы; немцы не верили, выбивали из нас правду. Вы должны знать, что нас не сломали, у нас даже мысли не возникло пойти на сотрудничество.

– Я верю вам, товарищ генерал-лейтенант, но давайте всё таки сначала выберемся отсюда.

– Давай, лейтенант! Разве я возражаю? – генерал затрясся в беззвучном смехе. – Шубин, если ты нас выведешь к нашим, я лично буду ходатайствовать…

Немцы ждали долго, только спустя час или больше начали собираться: убрался БТР, уехали мотоциклы. Шубин не сразу поверил, – он ползком выбрался из канавы, по-пластунски двинулся через лес, ноги скрутила судорога, донимал жгучий холод – немцы ушли, не оставили никаких постов, видимо, и впрямь решили, что русские утонули в болоте.

Зрелище было печальное: людей колотил озноб; Настя не стесняясь стучала зубами, ежилась; Кошкин что-то бормотал про испытание холодом, и что идея ползти на кладбище была не такой уж безжизненной; Вартанян передвигался как на ходулях, сразу сделался непривычно молчаливым; генерал Беспалов самостоятельно выполз из болота и даже шел какое-то время; полковник Гульковский не вышел, когда его стали трясти он оторвался от жилистого корня, который зажимал скрюченными пальцами, перевернулся на спину – глаза затянула посмертная поволока – человек не выдержал пронизывающего холода, остановилось сердце.

– Эх, жалко Павла Фёдоровича… – скорбно проговорил генерал. – У него были нездоровые почки, да и сердце временами шалило…

Группа вышла на опушку, прошла вдоль поля и снова втянулась в лес, болото осталось в низине.

На востоке грохотала канонада, на нее уже не обращали внимания. Лес вымер, немцев здесь не было. Двадцать минут без передышки шли на автомате, потом скатились в балку, заполненную снегом, упали как мертвые, молитвенно глядя в небо. Потом кое-как собрали растопку, развели большой костёр, сидели дружной кучкой отогревались – озноб не унимался; отогревание сопровождалось пронизывающей болью во всем теле, но, кажется, справились. Беспалов тоже сидел у костра, молча смотрел на огонь, потом сделал попытку подняться и, завалился на бок. Только сейчас разведчики обратили внимание, что он не снимал сапоги – как он шёл? Генерал пытался привстать, бормотал, что всё в порядке, это просто маленький медицинский изъян – кровь плохо поступает в конечности. Но в мирное время это не имело значения, а с началом войны и вовсе стало не до этого. С него стащили сапоги, размотали портянки и ахнули – ступни были распухшие, синие, страшные – отогревать их не имело смысла. Генерал заснул, а может потерял сознание…

– Это ничего не меняет! – мрачно проговорил Глеб. – Генерал жив и мы должны его доставить в полк! До речки Плоти больше двух километров, она где-то рядом – я это кожей чувствую!

– Но как мы его потащим? – содрогнулась Настя.

– Ручками… – Шубин ухмыльнулся. – Сделаем волокушу из брезента, будем тащить по очереди. Эх жаль, что лыжи выбросили…

– Так это самое… – растерялся Кошкин. – Мешались они.

Генерал был без сознания, он то затихал, то метался в бреду. Часть пути его несли взявшись за края брезента, а там, где позволяла местность – волокли по земле. Несколько раз лежали пластом, затыкая уши, чтобы не слышать надрывный мотоциклетный треск – мобильные патрули то и дело носились по просёлочным дорогам. Ноги уже не слушались, руки отказывались поднимать тяжести.

К полудню сгустились тучи, повалил крупный снег, он оказался неплохой защитой. Справа в низине угадывались силуэты бараков, явно не деревня, в посёлке никто не жил, многие здания были разрушены. Группа шла по открытой местности и могла рассчитывать только на этот снег.

Внезапно дошло, где они находятся – рабочий посёлок Кирпичный, полтора десятка двухэтажных бараков и кучка частных домов, выросших рядом с кирпичным заводом, снабжавшем стройматериалами районные стройки, он находился к востоку от поселка – там, где обрываются сараи и склады. Топографическая карта крупного масштаба встала перед глазами: к востоку от посёлка речка Плоть, за которой зарылись в землю потрёпанные советские части…

– Мужики, поднажмём! – прохрипел Шубин. – Какой-то пустяк остался…

Из снежного марева вырастали очертания завода, немцы разбомбили его от души – камня на камне не оставили: повсюду валялись обломки бетона и кирпича, их разнесло на сотню метров от завода. Местность была сложной: канавы, свалки, всё запорошено снегом, замаскировано, утыкано природными и рукотворными ловушками.

До завода оставалось метров триста, когда разбежались тучи и прекратился снегопад, а за спиной опять появились мотоциклы. Группу заметили – пулемёт разразился дробным грохотом. Усталость уже не чувствовалось, бойцы схватились за края брезента, потащили генерала через буераки, через завод – самая короткая дорога до леса.

Мотоциклисты вились кругами, не понимая куда ехать – дорогу замело, всё вокруг белое, одинаковое. Один из мотоциклов развернулся, двинулся по кратчайшему расстоянию, но забуксовал – пришлось двоим спешится, вытаскивать его из ловушки. Шубин покрикивал: «Быстрее! Что вы тащитесь как сонные мухи?». Уже понятно, что дальше завода они не уйдут, но там хотя бы укрытие…

Хрип рвался из простуженных глоток: глотала слёзы Настя, у неё подкашивались ноги; метался в бреду генерал Беспалов, иногда приходил в себя, изумлённо смотрел в небо. Немцы наконец разобрались, отыскали дорогу, она огибала несколько бараков и устремлялась к заводу – далековато, но всё же лучше, чем бессмысленно месить снег. Из леса выехал грузовик, набитый пехотинцами – очень кстати! Немцы начинали приспосабливаться к русской зиме – колёса грузовика были обмотаны цепями; колонна устремилась по дороге в обход посёлка…

– Товарищи, оставьте меня! – хрипел Беспалов. – Это глупо – без меня вы можете уйти со мной точно пропадёте. Какой тогда смысл?

– Помолчите, Егор Романович. Так, у нас есть минуты четыре, надо бежать, хотя бы до завода.

– Вы хорошо хотите, товарищ лейтенант! – неуместная улыбка расцветила искажённое усталостью лицо Вартаняна. – Кажется так в Одессе говорят? Давайте попробуем – терять-то нечего…

Поспешили крича от напряжения и боли, огибая препятствия; приближались обугленные стены и разбросанные горы мусора. Немцы, обогнув посёлок, приближались к развалинам с юга.

– Не успеем, товарищ лейтенант! – у Лёхи Кошкина задрожал голос. – Как пить дать не успеем! Тащите с Анастасией, а мы с Арсеном оборону займём – отобьёмся, у меня полный магазин в шмайсере у Арсена тоже что-то есть.

– И то верно! – встрепенулся Вартанян. – Тащите сами. Мы лучше делом займёмся.

– А ну, не выдумывать! – Глеб закашлялся, но уже невооруженным глазом было видно, что они не успеют – выбора не осталось: либо всем погибнуть сразу, либо по частям…

Кошкин наорал, чтобы они уходили – если есть хотя бы мизерный шанс, надо им воспользоваться! Разведчики побежали вправо, залегли за обломками, заметёнными снегом. Глеб тащил генерала, используя брезент как волокушу. Под ногами путалась Настя, в глазах девушки стояла такая тоска, что сжималось сердце. О себе меньше всего хотелось думать. Кто-то из товарищей бросил гранату: мотоциклисты спешились, залегли в снегу. Остановился грузовик, солдаты стали выпрыгивать из кузова.

Временно прикрыла небольшая горка, ноги вязли в снегу, волокуша двигалась рывками. Завод был уже рядом, двоились руины из кирпича и бетона, за спиной разгорелась перестрелка, но оборачиваться не хотелось, да и не мог он обернуться. Впереди был просторный цех частично сохранившаяся крышей, бетонный пол, повсюду мусора, разбитое оборудование. Глеб втащил генерала в цех и в бессилие повалился на пол. Рядом упала Настя, она дышала так, что казалось вот-вот задохнётся. Шубин не смог смотреть без боли на то, что происходило на подступах к заводу, с сжималось сердце. Товарищи заняли удобные позиции, успешно отстреливались короткими очередями.

Немцы ползли иногда поднимались на колени, делали выстрел и снова ложились. Поднялись двое гитлеровцев, побежали в размеренном темпе, простучала очередь – один зарылся в снег и тот мгновенно окрасился кровью; второй неспешно залёг, со страхом покосился на отвоевавшегося товарища. Подтянулись ещё трое; полетела колотушка, упала недалеко от Вартаняна – взрывная волна оглушила бойца, с головы слетела шапка – контузило сильно, он с криком поднялся, стал стрелять во все стороны. Выстрел из карабина сбил Арсена с ног; потом взорвалась ещё одна граната, практически на том же месте, где он стоял. Кошкин всё это видел, в отчаянии выругался матом, – он стал пятиться, стрелял одиночными, видимо, хотел добраться до ближайшей канавы. Немцы не отставали: трое уже окружили разведчика, он послал в них последнюю пулю, сделал шаг назад, стоял без шапки на промозглом ветру. Немцы поднялись и двинулись прямо на него; Лёха не хотел терять последний шанс – прыгнул в канаву, к ней тут же устремились трое, открыли огонь, потом все трое стали спускаться. Плотный ком подкатил к горлу, он не должен был это видеть – Глеб тащил волокушу по полу, она цеплялась за неровности бетона, рвалась на штырях арматуры. Настя семенила, пыталась ему помочь. Цех был сквозным, на другой стороне зиял пролом, виднелись деревья.

– Настя, давай, дотащим до леса, там уйдём…

Не умерла ещё последняя надежда; Настя ожила, стала двигаться энергичнее, но нет – все напрасно – впереди уже были немцы: проехал грузовик, остановился, в задний бампер трёхтонника уперся мотоцикл – подошли дополнительные силы, перекрыли дорогу.

– Глеб, сюда! – Настя показала она разрушенную печь для обжига кирпичей.

Здесь стояли какие-то станки, валялись разбитые ящики, промасленная мешковина, крышка рифлёного технического люка лежала неровно, открывая дыру в полу, иначе ее бы не заметили – не осталось ничего другого, лишь бы генерала спрятать. Под цехом оказалась прямоугольная яма со ступенями, пространство крохотное – метр на два, возможно ниже был другой проход, но сейчас его полностью перекрыла расколовшаяся плита – Ладно, хоть так!

За стеной перекликались немцы, стрельба давно затихла. Генерал стонал, бился о ступени соскользнув с волокуши – это уже не имело значения. Настя пригнувшись, спустилась вниз. Шубин для с последним, резкая боль пропорола голень – нарвался таки на предательскую арматуру, он почувствовал как потекла кровь, но сжал зубы, отгоняя ненужные мысли, сбросил в яму мешковину надвинул крышку, присыпанную кирпичной крошкой…

Это были непростые минуты, но кажется сработало – немцы не должны обнаружить убежище. Здесь было хуже чем в переполненном трамвае: генерал стонал, Глеб зажимал ему рот, умолял не шуметь; Беспалов был частично в сознании, шептал что всё понимает, он постарается, но в следующую минуту погружался в беспамятство, снова метался и Глебу приходилось закрывать его вонючей мешковиной. Немцы лазили по заводу, громко перекликаясь; кто-то заглянул за печь – явственно проскрипели подошвы, в стороне прогремела автоматная очередь, потом немцы стали дружно ругаться, ясно, что недоразумение. Генерал тяжело дышал, мутнели его глаза. Шубин сделал попытку сменить позу и острая боль пронзила голень, нога была серьёзно повреждена. Засуетилась Настя, стала расстёгивать на себе ватник, добралась до нательной рубашки, оторвала от нее полосу…

– Только молчи, командир! – прошептал она. – Угораздило же тебя… Сиди спокойно, перевяжу как-нибудь.

После перевязки стало легче, но сил уже не было – Глеб откинул голову, крепче сжал трофейный автомат. Немцы продолжали прочёсывать завод: прошли совсем рядом, в их голосах звучало недоумение – куда пропали русские? Они не могли добежать до леса, или всё же смогли? Похоже приказ они получили категоричный и уходить не собирались! Рычали моторы, звучали отдалённые команды – значит решили всё таки прочесать ещё и участок леса. Неужели не заметят следы волокуши?

Медленно текло время, с момента погружения в яму прошло уже минут сорок, но немцы всё ещё были здесь. Генерал что-то шептал, временами связано…

– Слушай, лейтенант, – проговорила Настя. – Я сейчас буду говорить, а ты постарайся унять свою врождённую вредность – другого выхода нет! Беспалов плох, может начаться гангрена, ему надо срочно в госпиталь; немцы уходить не собираются. Даже если соберемся, вдвоем мы его не дотащим – вспомни про свою ногу. Один из нас должен выбраться и дойти до наших. Угадай, кто? Правильно, это не ты! Вспомни, опять же, про свою ногу… Я пойду без оружия, налегке, попытаюсь проскользнуть – речка рядом, за лесом; наши на том берегу – проползу, я быстрая, лёгкая… Не срастётся – ну что же, мы хотя бы попытались! Держи мой автомат, вот ещё один магазин – я бережливая, черт возьми.

Сказать было нечего; Шубин был слаб, он предельно устал, нога болела зверски. Настя отложила автомат посмотрела на своего командира, потом зачем-то поцеловала его в щёку и стала пробираться к люку. Скорчилась под крышкой, долго слушала, потом приподняла её и выползла наружу.

Щека пылала, зачем она его поцеловала? Что их могло связывать, кроме совместной службы? Он напряжённо слушал: прошло пять минут, десять, стрельбы не было, немцы не шумели. Шубин облегчённую откинул голову, задремал. Очнулся, когда застонал генерал; всполошился, подполз к нему. Беспалов бредил, бормотал бессвязные слова. Шубин успокаивал его как нянька, право слово, раненый затих, кажется задремал. Снова пришлось сидеть без дела, слушать.

Он посмотрел на часы – Настя отсутствовала уже больше часа. Закрылись глаза, навалился сон: закружились перед взором видения, вспыхивали и гасли картинки.

Везение кончилось, когда он очнулся – немцы в очередной раз прочёсывали завод, видимо, уже обшарили лес, убедились, что там никого нет. Где же тогда русские? Только здесь, на заводе! Надо лучше смотреть. Они шли по цехам густой цепью: скрипело кирпичная крошка под ногами; рылись в обломках, осматривали все закутки. Лейтенант напрягся, стиснул рукоятку автомата, поймал себя на мысли, что молится – да он лоб готов разбить, лишь бы их не нашли. И снова он упустил что-то важное, прозевал такой момент: немцы подошли, когда генерал Беспалов испустил тягучий стон – похолодела спина, затряслись руки. Он на корточках под полз к генералу, зажал ему рот – Беспалов снова стал биться в бреду, потом замолчал, прерывисто задышал. Поздно – немцы остановились, стали прислушиваться, потом начали что-то приглушённо говорить; кто-то подошёл ещё – это был конец. Оставалось только дорого продать свою жизнь. Генерала уже, согласно полученному приказу, придётся ликвидировать – он должен был выстрелить в него сразу, но не мог.

Кто-то из немцев отодвинул крышку; Шубин выстрелил ему по ногам – пехотинец вскрикнул, покатился по полу. Подбежали ещё двое и тут же попали под кинжальный огонь: один повалился возле люка, другой успел отпрыгнуть.

«Гранату не бросят, – мелькнула мысль. – Генерал им нужен живой».

Отчаяние прошло, лейтенант был собран и готов к бою. Наверху поднялся галдёж, забегали люди, снова показались чьи-то ноги. Шубин среагировал, но промазал, отбросил автомат с пустым магазином, схватил второй Настин. Боль в ноге была нестерпимой, но он забрался на ступени, высунулся, прошёлся очередью для острастки едва успел пригнуться – ответные пули застучали по полу. Кто-то перебежал за печь, спрятался; мелькали каски над заводским оборудованием – он бил по ним короткими очередями. Сколько он мог так продержаться? Автомат раскалился – железо жгло ладонь, ничего – не долго уже. Он присел, пережидая немецкую очередь, вставил в автомат последний магазин, снова высунулся, дал по кругу.

Стрелок засел на вершине печи, невозмутимо ждал, когда русский высунется хотя бы по грудь – дождался, пуля попала немцу в каску; он распростёрся на верхотуре, свесив руки. Шубин засмеялся – подходите, я вас всех угощу! Он спешил убить хотя бы ещё одного, а лучше двух. Автомат изрыгал язычки пламени, словно показывал маленькое жало. Глеб вдруг опомнился – хватит, оглянуться не успеешь как кончится магазин, и что тогда? Он скатился вниз едва не потеряв сознание от боли в ноге, подполз к генералу, тот смотрел на лейтенанта распахнутыми глазами – кажется он всё понял…

– Давай, Шубин, не смущайся! Жми на спуск! Другого выхода нет!

Глеб заревел от отчаяния и приставил ствол к груди генерала…

Неожиданно наверху рванула граната, за ней другая: душераздирающе завизжал раненый, слышно было как немцы бросились врассыпную…

– Командир, не стреляй! – в яму свалился Лёха Кошкин – страшный, как сама смерть, чумазый, оборванный, измазанный кровью, но живой! Он был растрёпан, душа нараспашку, горели воспалённые глаза, щека была обморожена.

– Кошкин? – изумился Глеб. – Ты что, живой?

– Да вот, не повезло! – красноармеец загадал дьявольским смехом, высунулся, полоснул очередью, снова пригнул голову. – Я в канаву свалился, а за мной трое фрицев полезли, развлечься хотели, посмотреть как я умирать буду – не дал я им такого удовольствия! Не знаю, что на меня нашло, командир, нож достал, давай их резать – самому страшно стало. По рожам ихним бил, по шеям, опомниться не успел, а они уже дёргаются как рыбы на крючке – жуть, в общем. Сознание потерял, очнулся как дороже замерзать начало. Эй, а ты чего тут замыслил? – Кошкин вдруг всмотрелся. – Прекращай, командир! Мы ещё повоюем… На, держи! – он выдернул из-за пояса полный магазин, бросил Шубину. – А Настя где?

– За помощью убежала.

– Это хорошо, значит есть во что верить, а?

Пустяк вроде, передышка, а силы появились. Глеб поспешил наверх, оттеснил плечом красноармейца. Немцы вели огонь: пулей рикошетили от пола, невозможно было высунуться, но подходить боялись.

– Сейчас полезут, командир! – Кошкин извлёк из подсумка гранату, судя по тоске в глазах последнюю, подбросил в руке. – Слушай, не зря же я к тебе пришёл? Надо попробовать выбраться. Бросаем гранату, стреляем, а как отвалят – вытаскивай генерала, а я прикрою…

Это был даже не план, а готовое руководство «как погибнуть». Шубин кивнул – а почему бы и нет?

Немцы уже подбирались короткими шажками к люку, когда им навстречу вылетела граната; они бросились наутёк, но кому-то всё таки досталось. Разведчики встали спина к спине на последней ступени, стали поливать огнем – мёртвые тела валялись вокруг ямы – не зря прошло время. Не сговариваясь бросились вниз, повалились на обмороженные ноги генерала Беспалова, тот царапал грязными ногтями мешковину.

– Просим прощения, товарищ генерал-лейтенант…

Обречённо посмотрели друг на друга – патронов больше не было, по крайней мере в автоматах.

– Ну всё, навоевались, командир! – выдохнул Кошкин. – Пора и честь знать. А то совестно как-то– все наши погибли, а мы всё ещё живые…

Наверху стало тихо; Шубин достал ТТ, извлёк обойму – три патрона, словно по заказу…

Гром небесный обрушился на раскуроченный кирпичный завод, послышалось беспорядочная пальба, разразилось не стройное «Ура!», взрывались гранаты, занялся пламенем грузовик, на опушке, пытались уйти мотоциклисты, но все попадали под меткими выстрелами. Из леса к заводу бежали люди в маскхалатах – их было много, значительно больше, чем гитлеровских солдат. Немцы попятились, побежали в цех, падали сражённые на бетонный пол. Те, что находились у печей для обжига, тоже пустились наутёк, но вырваться удалось не всем. По главному проходу прокатилась волна красноармейцев: часть из них растекалась по цеху, другие занимали оборону на западной стороне, зарывались в снег. Пальба не смолкала; немецких солдат, метавшихся в поисках укрытия, расстреливали в упор. Пробежали несколько человек с ручными пулемётами…

– Вот это да, командир! – недоверчиво пробормотал Кошкин. – Рояль в кустах заиграл!

Разбирал истерический смех, но смеяться было больно, пришлось сохранять серьезность, шевелится не хотелось. Шубин удивлённо уставился на пистолет в руке – придёт же в голову такое!..

– Эй, они здесь! – прокричал звонкий, почти мальчишеский голос. В люке показалась возбуждённая физиономия: – Здравствуйте!

– Да отойди ты! – проворчал кто-то знакомый – Настя скатилась по лестнице, упала на колени.

– Кошкин! – закричала она восторженно. – А ты что тут делаешь? Тебя же убили!

– Подумаешь убили… – обиделся Лёха.

Настя плакала, обнимала их обоих, что-то бормотала. Шубин сидел оцепеневший от неожиданности, продолжая сжимать рукоятку пистолета…

– Я дошла, представляете! – радостно считала, давясь слезами Настя. – Обманула фрицев, просочилась у них под носом, а потом бежала так, что пятки сверкали. К нашим прибежала, такой крик подняла – нам целую роту выделили, с передовой сняли и сюда – полковник Алмазов лично распорядился. Ну всё, пошли, пошли! Там военврач, санитары. Пусть генерала осмотрят.

Нога болела как проклятая, но это не смущало – нога дело заживное. Настя вцепилась в него, помогла выбраться, закружилась голова. Глеб уселся прямо на пол, рядом валялся Кошкин, таращился в потолок.

– Старший лейтенант Черкизов! – козырнул рослый командир, смерив Шубина любопытствующим взглядом. – Со мной семьдесят бойцов, три пулемёта, но долго мы здесь не продержимся – надо уходить. Немцы с запада бронетранспортёр подогнали…

На улице с новой силой разгоралась стрельба; Шубин равнодушно кивнул, санитары в ватниках уложили генерала на брезент, подняли наверх. Беспалов шумно дышал, над ним склонился седой мужчина в шинели, стал осматривать чернеющие ноги, покачал головой, ссыпал на ладонь из флакончика несколько таблеток, поднял генералу голову, заставил выпить.

– Надо срочно в госпиталь, лейтенант! – покосился он на Шубина. – Да собственно и вам тоже.

– Про меня не будем. С генералом что?

– Если через час-другой окажется на хирургическом столе, тоже есть будет гангрену остановим, но ноги придётся ампутировать – это даже не обсуждается и мнение товарища генерала вряд ли станут учитывать.

Стрельба усилилась: бойцы обстреливали неприятеля на дальней дистанции. Генерала пристроили на носилки, потащили к восточному выходу. Черкизов выкрикивал команды: «Взводу лейтенанта Суркова, остаться на заводе, прикрывать отход! Отделение сержанта Онищенко, в передовой дозор!».

Красноармейцы спешили в лес, обгоняли разведчиков. Шубин брёл самостоятельно, опирался на плечо Кошкина. Предстоял непростой переход, но он справится, нога это мелочи – заживёт как на собаке, и снова в разведку. Главное, чтобы Москву не сдали. Но ведь выдыхаются же немцы…

– Отдохнуть-то хоть дадут, товарищ лейтенант? – спросил Кошкин. – Эх, сейчас поспать бы часов сорок восемь…

– В канаве не выспался? – губы сами расползались в улыбку. – Никакого отдыха, Кошкин. Сразу новое задание, специально для хромых и контуженных!

Светило яркое солнце – откуда оно? Как-то незаметно разбежались тучи, блестел ослепительно, переливался белый снег, сбившись в сугробы, давил своей тяжестью еловые лапы – картина исконно русская, мирная, если, конечно, зажать уши и не оборачиваться.

Усиливалось стрельба на западе, туда спешили красноармейцы. Лейтенант хромая, добрался до леса, боль в ноге становилась терпимой. Как-то странно поглядывала Настя Томилина – верный друг и товарищ! Почему она замолчала? И этот, такой необычный взгляд. Он что-то пропустил и теперь придётся выпутываться из неловкой ситуации, но это уже неважно.