23 июня 1777 года, остров Труа-Иле, Мартиника

Сегодня мне исполнилось четырнадцать, а я все еще не замужем. Приданого нет, так откуда же взяться надежде? Мама говорит, что ветер подхватывает надежду и забрасывает ее в небо, как когда-то ураган поднял наш дом и швырнул в сторону, не оставив на его месте ничего, кроме долгов.

О, что за мрачное настроение овладело мною сегодня! Разве празднование дня рождения не должно приносить радость? После ужина, съев слишком много пончиков, начиненных желе из гуавы, я вышла из дома и забралась на свое любимое место на хлопковом дереве. В тени его листвы было прохладно. Я слушала, как в передней гостиной мама спорит с бабушкой Санноа; как в хижине, где измельчают тростник, поют рабы, проталкивая стебли через вальцы; как в кустах жимолости разгребает землю курица. Я чувствовала себя как-то странно: в радостный день видела мир в мрачном свете.

Не иначе, так подействовало горькое снадобье вуду — напиток тайных чар, который Мими заставила меня выпить утром.

— Мэнбо[1] Юфеми для тебя приготовила, — шепнула Мими и повязала голову красно-желтым платком.

— Юфеми Давид? Гадалка? — переспросила я. Так звали знахарку, жрицу вуду, жившую в хижине выше по течению реки.

Мими сунула мне в руки плошку из скорлупы кокосового ореха.

— Пей, это приведет к тебе мужчину.

Я с подозрением уставилась на скверно пахнущую жидкость.

— Быстрее! — Мими опасливо оглянулась. Видите ли, мама не одобряет колдовства. Она уверена, что устами духов вуду говорит сам дьявол. По ее словам, дьявол охотится за такими девочками, как я. Мама говорит, что дьявол послал ей слишком много девочек и ему не терпится вернуть себе хотя бы одну из них.

Итак, вот признание номер один в моем новом дневнике, присланном из самого Парижа моей прекрасной тетушкой Дезире: я выпила волшебное снадобье и не скажу об этом маме. Я выпила волшебное снадобье и теперь глубоко несчастна.

В записке, приложенной тетушкой к подарку, говорилось: «Книжечка, чтобы записывать желания, мечты и тайные признания». Я потрясла книжечку над столом. Выпало десять ливров.

— Признания? — фыркнула моя сестра Катрин. Ей двенадцать лет, уже почти тринадцать, а на уме все еще одни проказы. В монастырской школе монахини души в ней не чают, не подозревая, что именно Катрин пустила в дом ректора цыпленка и своровала выставленные остывать печенья. Мими говорит, что у Катрин душа обманщицы.

— Про желание расскажи, — попросила Манет, шепелявя из-за выпавшего переднего зуба. Меня огорчил вспыхнувший в ее глазах огонек: ей ведь всего десять лет, она слишком мала и еще верит, что желания сбываются.

Я пожала плечами.

— Желание у меня всякий раз одно и то же. — Я взглянула на отца. Он начал день с рома и абсента, а после полудня то и дело прикладывался к пуншу. — Поехать во Францию.

«Отправьте Розу во Францию, — писала каждый год прекрасная тетушка Дезире, — пришлите ее ко мне в Париж».

Отец отвернулся. Лицо у него было желтое; конечно, снова одолела малярия. Тогда-то мне и стало нехорошо, ибо папина ли вина, что он унаследовал одни лишь долги? Его ли вина, что на нем лежит проклятие — три дочери и ни одного сына, — что мамино приданое у него в руках обратилось в прах и что его мечта отправить меня во Францию не может сбыться из-за нехватки денег на дорогу?

— Франция! — Бабушка Санноа столкнула на пол двух мопсов, сидевших у нее на коленях. — А я бы держала девочку подальше от тети Дезире и от этих Ташеров, особенно от отца. И чем плох тот парень, что живет возле Ланиантина? — сказала бабушка, опрокидывая в рот мерный стаканчик с бренди, в котором были разведены семь капель опиумной настойки. — Чем плох парень по фамилии Бил?

Алджернон Бил! Увалень, которого мы зовем Алджи.

— Невесте Била подавай приданое, — сказала мама.

— Прежде его папаша был просто «Бил», — сказал отец, — а теперь его называют «мсье де Бил», он хозяин мастерской по изготовлению кандалов и тавро, владелец трех позолоченных карет, двадцати двух боевых петухов и чистокровного английского жеребца, отец единственного тугоумного сына. — Отец покашлял и осушил стакан. — Месяц назад на аукционе рабов в Форт-Ройяле мне представился случай беседовать с мсье де Билом. Он пространно и подробно рассказал мне, как велико должно быть приданое невесты его сына, как благородны ее предки, как объемна грудь и беспорочна девственность, чтобы она могла мечтать о свадьбе с его прыщавым отпрыском…

Чтобы не рассмеяться, Манет прикусила краешек салфетки.

— Что ж, всегда остается монастырь, — проворчала бабушка Санноа.

Монастырь. Всегда остается монастырь. Неужели мне суждено стать монахиней? А так хочется большего! Но теперь, я понимаю, мечтать уже поздно, ибо в этот день рождения тетушка Дезире впервые не пригласила меня к себе, а отец не пообещал… О, где вы, дни беззаботного детства? Раньше благодаря блестящим, хоть и ложным надеждам жизнь казалась намного светлее.

Понедельник, 4 августа 1777 года

При виде преподобного Дроппита на серой кобыле я напугалась и побежала по тропинке к хижине из маниоки. Мими орудовала большим железным скребком.

— Отец Дроппит едет! — сказала я. — Зачем бы это? Сегодня не праздничный день.

Мими перестала скрести.

— Я вчера утром исповедовалась, — добавила я.

— Ты рассказала ему?

— Про ведьму вуду? — Я кивнула.

— А ты сказала, что это я тебя отвела? — По глазам было видно, что Мими испугалась.

— Что ты, нет! — Я вдруг заволновалась и отвернулась. — Что там происходит?

Четверг, 21 августа 1777 года

Я проснулась от тихого стука в дверь спальни.

— Кто это? — в страхе спросила я.

Дверь скрипнула, отворяясь.

— Папа! — Он был в синей куртке с золочеными пуговицами.

— Я велел седлать твоего пони, — прошептал он, не желая будить Да Гертруду.

От глиняной кружки, которую он держал в руке, поднимался пар. Пахло кофе и ромом.

— Хочу, чтобы ты познакомилась с моей новой дамой, — сказал он, повертев у меня перед носом шоколадным рулетом.

Новой дамой отца была черная кобыла с белыми носками — молодая, смелая, хорошо сложенная и большеглазая.

— Это Фортюне,[4] так я назвал ее, — с гордостью сказал отец. — Выиграл в карты.

Я потянулась погладить ее морду. Кобылка отдернула голову.

— Сукре для меня уже мал, — сказала я. Мой маленький пони стоял у стены, у его глаз кружились мухи.

— Эта для тебя слишком горяча, — сказал отец. Я держала уздечку, пока он садился в седло.

Мы поехали по дороге. Лошади фыркали, трясли головами, отгоняя мух. Солнце только что взошло, на влажной траве лежали длинные тени. На плантации тростника все еще царил хаос после уборки урожая. Подъезжая к ней, мы вспугнули большую голубую цаплю. Вдалеке у моря суетились рабы, готовившие поле к сезонному палу сухой травы.

— Король Сахар, — сказал отец с иронической улыбкой, прихлопнул москита, достал из кармана куртки для верховой езды кожаную флягу и запрокинул голову.

Другие плантаторы жили как короли. Почему же нам не везет? Я знала ответ на этот вопрос. Мой отец ухаживает за дамой по имени Удача — так говорила мама. Но дама к нему явно не благоволит.

— Папа, расскажи, как ты был при дворе.

Он притворно застонал.

— Расскажи про охоту.

— Ты эту историю наизусть знаешь, — сказал он.

Это было правдой. Историю об охоте я знала так, что могла бы рассказать ее сама. Как король каждое утро выезжал охотиться со своими лейтенантами и подлейтенантами, джентльменами-охотниками, сквайрами, подсквайрами и пажами. Как выли собаки, как король каждого называл по имени. Как благородные кони гарцевали в утреннем тумане, и было их столько, что одних только конюхов, которые поили лошадей, требовалось шестьдесят человек.

Я прижалась лбом к Сукре, вдохнула его теплый, чистый запах. Представила себе эту охоту.

— Тогда историю про королеву, — попросила я. — Расскажи о рождении дофина.

О фейерверках, от которых ночью делалось светло, как днем.

Отец отпустил повод, позволяя кобыле опустить голову к траве.

— Кстати, о королевах. Мне рассказали удивительную вещь. — Он повернулся и посмотрел на меня. — Мне рассказали, что ты ходила к старухе гадалке, которая живет выше по течению реки.

Я выпрямилась в седле.

— Кто это тебе рассказал? — Я старалась говорить, не выказывая тревоги.

— Одна женщина в Форт-Ройяле.

— Вот как? — Мне не понравилось, что отец говорил обо мне с «одной женщиной».

— Говорят, ты будешь королевой, — сказал он.

Я почувствовала, что щеки у меня разгораются, и отвернулась.

— Так это правда! — сказал отец и приподнял флягу. Я покачала головой. — Ты что-то бледна, Роза. Похудела. Разве тебе нездоровилось?

— Нет. — Меня предупреждали, чтобы я не говорила ему про подвал.

— Ты знаешь, я хотел, чтобы ты была мальчиком. — Он глотнул из фляги и засмеялся. — Но… быть королевой не так уж плохо. — Он понудил кобылу идти шагом. — Королева смогла бы выплатить мои карточные долги.

— Знаешь, меня наказали. — Эти непрошеные слова сами собой сорвались у меня с губ.

Он повернулся лицом ко мне, и его седло скрипнуло.

— Наказали?

У меня на глаза навернулись слезы.

— За то, что тебе предрекли быть королевой? — спросил он.

Я судорожно вздохнула.

— За разговоры с дьяволом, — прошептала я.

— Выпороли? — холодно спросил он.

Я кивнула. Я хотела сказать правду, но не смела. Я хотела рассказать ему о комнате в подвале, о летучих мышах, о духах и лицах в ночи. Я хотела рассказать ему о голосах, которые слышала. Но это, я знала, его только рассердило бы и привело к ссорам. Ссор и так было достаточно.

— Это сделали старухи? — Так отец называл маму и бабушку Санноа.

— Их заставил отец Дроппит.

— Будь проклят этот дьявол, — еле слышно сказал отец. Кобыла взбрыкнула, он ее пришпорил, и она послушно перешла в галоп.

Я ударила пони пятками, стараясь не расплакаться. Так и поскакала вперед, ничего не видя из-за слез. Отец даже вскрикнул, когда я пролетела мимо него под нависшим над дорогой деревом.

3 января 1778 года

Сегодня из Форт-Ройяла приехал дядя Ташер, привез с собой целый экипаж тканей: грубую хлопчатобумажную материю для рабов и черный креп для траурной одежды — нам. Из кармана жилета дядя достал письмо из Парижа! От тетушки Дезире.

Отец, читая письмо, свысока поглядывал на брата.

— Это о крестнике Дезире, сыне маркиза, — фыркнул отец. — Вот тебе на!

— Папа, прочти нам вслух! — Я села на диван рядом с мамой.

За окнами легкий бриз шевелил кроны пальм. В своем загоне ревел томившийся от любви бычок.

Отец стал читать. В письме тетушка Дезире писала, что сыну маркиза, Александру, который хорош собой и образован, исполнилось семнадцать лет. Если он женится, то получит от матери наследство, поэтому тетушка Дезире предлагала выдать его за одну из своих племянниц — за кого-то из нас.

«Ну наконец-то, — подумалось мне. — Господь услышал мои молитвы!»

Но потом отец прочел, что Александр предпочитает Катрин.

Катрин?

— Но… — запнулась я. С похорон Катрин прошло всего два месяца.

Мама опустила шитье на колени.

— Ну и пусть женится на ней, — сказала она. Мама по-прежнему такая — странная.

Отец зашагал по комнате.

— В распоряжении у молодого человека появится годовой доход в сорок тысяч ливров, не меньше, — сказал он.

— Сорок тысяч? — переспросила бабушка Санноа, входя в комнату. — Он сказал сорок тысяч! Или четыре?

Отец встал у окна.

— Может, вместо Катрин они возьмут Манет? — задумчиво произнес он.

— Именно так я и подумал, Жозеф, — согласился дядя Ташер, потирая подбородок.

Я не поняла. Почему не меня?

— Манет еще совсем ребенок, — заметила мама.

— Четыре тысячи было бы приемлемым доходом, — сказала бабушка Санноа.

— Манет уже одиннадцать, — возразил отец. — Ко времени…

— Всего одиннадцать, — поправила его мама.

— Одиннадцать с половиной. Ты неблагоразумна! — повысил голос отец.

Дядя Ташер покашлял и налил себе рому.

— Такие возможности представляются не каждый день, — сказал он.

— Но почему же не я? — спросила я, вставая.

Отец смутился и вздохнул.

— Роза… — Он взглянул на письмо и прочистил горло. — Кавалер выразил предпочтение более молодой невесте. У вас вышла бы недостаточно большая разница в возрасте… чтобы ты повиновалась ему, как пристало жене.

Мама фыркнула.

— Вот именно, — сказал папа и пошел из комнаты. — Да поможет мне Бог!

Хлопнула дверь.

— Не отдам свою малышку! — крикнула мама.

Я побежала к себе в комнату и стала швырять вещи в старый заплечный мешок. Я собиралась бежать все равно куда. Куда угодно. Хоть в пустовавшую хижину рабов, стоявшую на берегу моря. Хоть в пещеру в горах, где прячутся беглые рабы. Все лучше, чем оставаться здесь.

И тут я заметила стоявшую в дверях Манет. Одной рукой она держала во рту стебель сахарного тростника, другой прижимала к боку облупленную деревянную куклу.

— Я думала, ты играешь возле дома, — сказала я. Сказать по правде, я недолюбливала Манет.

Она зашмыгала носом и прижалась ко мне.

— Не хочу замуж!

— О, — пробормотала я, — так ты все слышала! — Я обняла сестру за плечи. — Ах ты, бедное чучелко!

Такое уж прозвище дали ей рабы.

Воскресенье, 19 июля 1778 года

Говорят, в городе появилась новая семья, женщина с сыном. Я видела их в церкви после мессы. Сын хорош собой, на вид ему около шестнадцати лет, так мне кажется. Он смотрел на троих деревенских ребят, ловивших заползшего под скамью скорпиона, и вертел в руках кортик. Его глаз я не видела, их скрывала длинная темная челка. Льняная одежда и кожаные штаны у него все в заплатах.

— Беке-гуйав,[8] — еле слышно сказала мама, выталкивая меня за дверь церкви, — бродяги!

Пятница, 29 января 1779 года

Пришло письмо из Парижа. Тетушка Дезире писала отцу: «Как бы то ни было, привози невесту, Розу или Манет, не имеет значения. Нам нужна одна из твоих дочерей». Тетя Дезире торопила отца: от долгого ожидания молодой кавалер может передумать.

К письму также прилагалась записка отцу от маркиза:

«Та, кого вы сочтете наиболее подходящей для моего сына, станет той, которую мы благословим».

Маркиз также приложил к письму разрешение огласить имена помолвленных, оставив свободным место для имени невесты.

Отец посмотрел на меня.

— Что ж, Роза… Господь услышал твои молитвы, — сказал он и вписал в бланк мое имя.

Я отвернулась.

— Чудная ты девочка. Вечно плачешь от счастья.

Тыльной стороной ладони я утерла слезы со щек и сказала:

— Да, папа.

Вторник, 12 октября 1779 года, Брест, Франция

Когда я спускалась на набережную, колени у меня дрожали. Чтобы устоять на ногах, пришлось опереться на руку Мими. Только сейчас я осознала, до чего боялась, что мы так и не уедем с Мартиники.

И вот мы во Франции. Столько здесь людей, лошадей, карет! Носильщик с поклажей на голове рявкнул на нас, чтобы мы шевелились. Торговец газетами хрипло кричал, размахивая своим товаром. Все эти белолицые люди, снующие туда-сюда, выкрикивающие непонятные слова, казались мне в высшей степени странными.

Капитан и флаг-лейтенант[17] помогли сойти отцу, который за время путешествия так ослабел, что едва мог передвигаться. Корабельный врач давал ему сироп адиантума[18] с бренди, но и это не помогало.

Я спросила раскрашенную даму, стоявшую возле своих сундуков, где можно нанять экипаж, но она только посмотрела на меня и не ответила.

— Она не понимает ваш диалект, — объяснил капитан, усаживая отца на ящик.

Он остановил проезжавший экипаж, а затем помог нам устроиться в гостинице и даже послал весточку тете Дезире о нашем прибытии. По его словам, она сможет прибыть сюда в лучшем случае дней через десять.

Сначала мы пробовали остановиться в отеле «Дю Монарк», в просторном светлом номере с канделябрами, коврами и буфетом, где были выставлены несколько блюд. Нас провели в гостиную, где возле камина стояла дама в таком широком кринолине, что я поразилась, как ей удалось пройти в дверь.

Мы уже собирались располагаться, но тут отец, которого усадили на стул, зашелся кашлем, и хозяин гостиницы испуганно отодвинулся и сказал, что мы не сможем у него остаться. Капитан, который не привык сдерживать свой нрав, начал возмущаться, но я уверила его, что мы и сами предпочли бы остановиться в другом месте. И вот мы в отеле «Грав», здесь чистенько и уютно, хоть далеко не так роскошно, как в отеле «Дю Монарк».

Мы с отцом занимаем по комнате на втором этаже, окнами на улицу. Мими поселили возле конюшни и уборных. Я сказала владелице гостиницы, мадам Миньон Лоди-Кларьон, довольно сердитой и худой как палка, что я хочу, чтобы Мими была со мной, что ночью отцу может потребоваться ее помощь, но мадам не уступила.

— Мальчик приведет ее, если потребуется, — довольно резко ответила она.

Устроив отца, я первым делом спросила, как бы мне принять ванну. Мадам распорядилась принести мне таз горячей воды и мыло из Яффы. Садиться в ванну небезопасно, объяснила она, можно подхватить бог весть что. Я помылась, как могла.

Когда ко мне пришла бедная Мими, от нее пахло, как от коровы в хлеву. Я позволила ей вымыться моей водой, затем мы выстирали в ней мелкие детали нашего туалета и развесили их на стульях перед жаровней с древесным углем. Но тут так холодно и сыро, что, боюсь, выстиранные вещи не высохнут никогда.

27 октября 1779 года

Все утро мы с Мими провели у меня в комнате: меня надо было накрасить, правильно одеть и причесать. Каждые несколько минут мы подбегали к окну. Около одиннадцати я, выглянув, увидела, как из кареты помогают выйти крупной женщине, но никаких признаков молодого человека не было, и я решила, что это не они.

Потом мне в дверь вдруг постучали. Это была тетушка Дезире! Последний раз мы виделись, когда мне было три или четыре года, поэтому я ее не помнила, хотя и воображала «прекрасную тетушку Дезире» высокой женщиной с королевской осанкой и золотыми волосами, околдовавшей богатого маркиза своей красотой. И вот она здесь — полная, сердитая и властная.

— Итак… — Хмурясь, она оглядела меня с головы до ног. — Ты, должно быть, Роза.

На ней было платье из тафты в красную и белую полоску и шляпа с колыхавшимися красными перьями. Она вдруг схватила меня и сжала в объятиях. Я закашлялась, вдохнув пудру ее парика.

Она пожелала узнать, где отец.

— Брат-то мой — он что, уже умер? — спросила она.

Надеясь, что она не почувствует запах спиртного, я открыла застекленную дверь в отцовскую комнату.

— Жозеф, — сказала тетушка Дезире, стоя возле двери, — ты не должен умирать!

— Я и не собирался, Дезире, — ответил отец, садясь в кровати. Его слабость только усугубилась от столь энергичного приветствия. Я быстро подложила подушки ему под спину. — Ну, и где наш юный кавалер? — спросил отец. Признаться, я тоже хотела бы это знать.

— Я отправила его по делам. — Тетушка Дезире достала из погребца, стоявшего у кровати, бутылочку ликера, налила себе и выпила. — А ты, юная дама, надеюсь, попридержишь свой язычок. Твоя мама предостерегала меня, что он у тебя бойкий.

Стало быть, мне лучше молчать.

— Дезире, ты не… Боже правый! Я и забыл, что за…

— Будь я на твоем месте, Жозеф, я бы тоже помалкивала. Я уже подверглась внизу нападению мадам из-за восьмидесяти шести ливров, которые ты ей задолжал. Не сомневаюсь, откроются и другие долги.

Я вздохнула и подошла к окну. По улице ехал всадник. Перед самым носом лошади дорогу перебежал цирюльник в пудре с головы до ног.

— Когда вернется мсье де Богарне? — спросила я.

Тетушка Дезире взяла меня за плечи и повернула лицом к свету.

— Надеюсь, не слишком скоро. Ты зачем так сильно нарумянилась? И что это за штучки ты себе на лицо налепила? Мушки вышли из моды еще во времена Людовика Пятнадцатого!

Я взглянула на Мими, которая, стараясь не хихикать, стояла в дверях.

— С туалетом мне помогала мадам, — призналась я.

— Та мадам, что внизу? Не диво, что ты похожа на проститутку!

Я едва сдержала слезы.

Тетушка Дезире вздохнула и поджала губы. Мне показалось, что резким тоном она пыталась скрыть свое расположение ко мне.

— Милое дитя, ты узнаешь, что твой жених — если ты ему понравишься, конечно, и он согласится на ваш союз — ценит в девушке простоту. И он горячий сторонник «культа естественности», да поможет нам Бог.

Тон, каким она произнесла последнюю фразу, не дал мне понять, делает ли это молодому человеку честь.

— Тетушка Дезире имеет в виду, Роза, — сказал отец, снова укладываясь, — что тебе стоит сменить туалет.

Так я получила еще один урок того, как следует одеваться приличной французской даме.

Среда, 10 ноября 1779 года, Париж

Париж! Когда мы проезжали по мосту через Сену, отец дал мне су, чтобы бросить в воду.

— Загадай желание.

Париж даже красивее, чем я себе воображала, но тут так грязно!

— Грязь Парижа, — пробормотал мсье де Богарне, когда на рукав его лавандового цвета куртки для верховой езды попали брызги.

— Лютеция, город грязи, — так мы его зовем, — сказала тетушка Дезире.

Должна признаться, тут стоит странный запах. Тетушка Дезире привыкла к нему, но попросила меня быть осторожной и не запачкать юбки: грязь, если быстро не счистить, может прожечь в них дыру.

Мы ехали шагом по многолюдным улицам. Я жадно смотрела в окно. Погода стояла холодная, на рынке все были в башмаках. Мужчина в парике, украшенном лентами, продавал с тачки уксус. Приземистый торговец мылом с изрытым оспой лицом скрутил несколько шарфов и подвязал ими на талии штаны из оленьей кожи. Еще я увидела торговку рыбой в гофрированном чепце.

И столько запахов! Столько звуков! Повсюду пешеходы разговаривают, спорят, поют, но я не могла понять ни слова: он похож на французский, но, по словам тетушки Дезире, это площадной язык.

Когда мы добрались до района, где живет мсье де Богарне, начинало смеркаться. Уже зажигались уличные фонари на высоких столбах. Дом моего жениха стоит на такой узкой улице, что на ней не развернется карета. Тетушка Дезире предостерегла меня насчет окрестных кварталов.

— Будь осторожна! Известно, что неподалеку собираются воры, — сказала она.[21]

Дом высокий, с большими ставнями. Над парадной дверью выложено из камня женское лицо.

— Это Веста, — пояснил мсье де Богарне, помогая отцу подняться по ступеням. — Римская богиня.

— Гиаблес! — прошептала Мими и в ужасе остановилась.

Я схватила ее за руку и потянула за собой.

— В Париже нет духов вуду, — прошептала я.

Внутри все оказалось роскошным — роскошнее даже, чем у дяди Ташера в Форт-Ройяле. Большой камин, много красивой мебели… В передней гостиной на золоченых стержнях висят белые с золотом парчовые шторы.

— Ох! — выдохнула Мими. У нас под ногами поскрипывал скользкий пол.

Отец взял меня за руку.

— Подойдет? — спросил он и подмигнул.

— Прямо как во дворце, — прошептала я в ответ и с грустью подумала о маме и Манет, о наших истертых половиках.

— Сюда! — сказала тетушка Дезире, следуя по широкой лестнице за мсье де Богарне.

Мсье де Богарне-отец, маркиз де Богарне, принял нас у себя в спальне. Он стоял, опираясь на две трости. На нем была фланелевая ночная рубашка, стеганый халат из золотистого атласа, а на голове — напудренный старомодный парик, густые кудри которого ниспадали ему на плечи и спину. Он оказался гораздо старше, чем я ожидала, — лет ему, на мой взгляд, от шестидесяти до восьмидесяти, — но держался с достоинством, хоть и не был одет.

Я сделала небольшой реверанс и села в предложенное мне кресло у камина, где стоял поднос с чаем.

— Удовлетворен, Александр? — спросил маркиз после того, как меня представили. Я с облегчением услышала утвердительный ответ мсье де Богарне.

— Полагаю, она вам понравится, — сказала тетушка Дезире.

— Она мне уже нравится, — сказал маркиз и подмигнул мне.

После легкого ужина и семейной молитвы мы, усталые путешественники, разошлись по спальням. Тетушка Дезире показала мне мою комнату, которая велика и обставлена изящной мебелью. Отец будет спать в соседней комнате, так что я легко смогу в случае необходимости оказаться рядом. Мими — в комнате на третьем этаже, вместе с другими слугами.

Итак, дорогой дневник, пора задуть свечу. Слышу звон церковных колоколов. Наконец-то в Париже!

14 декабря 1779 года, Нуази-ле-Гран

Мои приготовления начались уже в девять часов. Четыре часа были отведены на разные ритуалы: обмывание надушенной жасмином водой (отчего я затосковала по дому), массаж (от него заболело все тело), маска из огурца с уксусом, которую мне наложили на лицо (отчего кожа у меня покрылась пятнами). День венчания не заладился с самого утра.

После кровопускания (не очень длительного, но достаточного для того, чтобы лицо снова побледнело) меня накрасили, что заняло почти час. Затем напудрили прическу, а Мими и тетушка Дезире помогли затянуть меня в тугой корсет с китовым усом, к которому по бокам были прикреплены корзинки.[26] Я то и дело налетала на стол и стулья. Поверх надели платье: белое атласное со шлейфом, вышитым и отделанным кружевами. Шлейф крепился к суживающемуся книзу вышитому корсажу. Мне было сильно не по себе, ибо наряд оказался тесен. Посмотрев на себя в зеркало, я убедилась, что выгляжу прекрасно, но как-то безжизненно.

Находиться внутри этой конструкции было сущей пыткой.

Наконец я надела новые туфельки с серебряным кружевом и подошла к большому зеркалу.

— Настоящая невеста! — взвизгнула Мими.

— Говоришь, как Да Гертруда, — заметила я, поворачиваясь, чтобы увидеть себя в профиль. Слезы мешали, застилая глаза. Как мне не хватало мамы и Манет… и даже бабушки Санноа! Видели бы они меня сейчас!

— Не смей плакать! Румяна потекут! — испуганно воскликнула тетушка Дезире.

Мы с ней спустились вниз встречать гостей. Я села у окна. Моя вуаль прикреплялась к высокой прическе заколкой с жемчужиной, и эта заколка все время соскакивала.

Первым приехал аббат Ташер — ему предстояло заменить отца, который был слишком болен, чтобы участвовать в церемонии в Нуази-ле-Гран. Вскоре после него приехал кузен мсье де Богарне, граф Клод; он сообщил, что Франсуа не сможет присутствовать на венчании из-за нездоровья Мари. Разумеется, мы решили, что Мари настало время перестать выезжать в свет, но нас уверили, что дело не в этом. Прибыли трое военных в форме — товарищи мсье де Богарне по полку. Мсье Патриколь, бывший наставником мсье де Богарне в его бытность ребенком, немного опоздал и, волнуясь, объяснял, как что-то случилось с колесом его кареты. Эту мысль он выразил так: «Произошел очевидный разлад ездового механизма». Меня поразили его глаза навыкате и огромный лоб.

Наконец сверху спустился мсье де Богарне. В черном шелковом сюртуке, вышитом золотом жилете и кружевном галстуке он выглядел очень элегантно. Я была горда тем, что сижу рядом с ним.

Тетушка Дезире приказала подать закуски. Я потягивала из стакана шампанское, стараясь не упасть в обморок от недостатка воздуха — корсет не давал мне дышать.

Потом все отправились в церковь. Дети кричали:

— Счастья жениху и невесте!

В маленькой церкви было очень холодно. Мсье де Богарне и я быстро дали свои обеты. Процедура венчания оказалась такой короткой, что я даже не успела замерзнуть. А когда мы выходили из церкви, священник запутался в своих одеждах и чуть не упал, благодаря тетушку Дезире за подаренные медные канделябры и шестьсот ливров. Он заверил ее, что деньги пойдут на приданое какой-нибудь бедной девушке из его прихода.

Вернувшись в дом, мы собрались в гостиной. Гости стали произносить тосты, тетушка Дезире прикоснулась своим стаканом к моему:

— За виконтессу!

У меня так кружилась голова, что пришлось прилечь. Выйдя снова к гостям, я едва стояла на ногах. Мужчины дразнили мсье де Богарне, рассказывая анекдоты о первой брачной ночи.

Последние гости ушли почти в полночь. По указанию тетушки Дезире Мими прошла со мной в комнату мсье де Богарне. В камине горел огонь, но все равно было прохладно. Мими помогла мне раздеться и надеть новую, отделанную кружевом сорочку — красивую, хоть и колючую.

— Ты похожа на ангела, — сказала Мими, убирая мои засаленные и напудренные волосы под капор со вставками из китового уса, и стала напевать себе под нос: «Калипсо, ты женщина, совсем как я сама…»

— Что это за песня? — Она показалась мне знакомой.

Мими все пела: «Я любила Сонсона, я ласкала Сонсона, я губами щипала Сонсона…»

У меня так сильно кружилась голова, что пришлось ухватиться за подставку для парика.

— Что с тобой? — спросила Мими. — Тебе что, дурно?

— Нет, — прошептала я, хотя не была в этом уверена. В спальне послышались шаги, закрылась дверь, скрипнула кровать, и вдруг погас свет.

Мими торопливо надушила мне жасминовой водой шею, грудь и за ушами и подтолкнула к портьерам, за которыми находилась дверь в спальню.

1 ноября 1780 года, День Всех Святых

За столом маркиз и тетушка Дезире говорили о матери Мари — тете Фэнни, недавно вернувшейся из Рима. Она писательница и хозяйка салона. Недавно опубликовала брошюру «Да здравствуют мыслители!» (написанную, как настаивает маркиз, одним из ее любовников), а также любовный роман под названием «Триумф любви» (читать его тетушка Дезире мне не разрешает).

— Посетители ее салона не расходятся до пяти утра! — вскричал маркиз. — Хотел бы я знать, чем могут заниматься люди в такое время!

Было довольно забавно видеть, как он горячится.

19 февраля 1781 года

Я снова жду ребенка. Хожу по дому с превеликой осторожностью.

13 декабря 1781 года

— Почему моя дочь такая хмурая? — спросил отец, когда я принесла ему стакан кларета на ночь.

— Ты находишь, что я не в настроении? — Мсье де Богарне уехал в Италию шесть недель назад, а сегодня годовщина нашей свадьбы. Два года.

Отец схватил меня за руку.

— Поедем со мной, Роза! Вернемся на Мартинику. — Здоровье отца существенно улучшилось, и ему даже дали небольшую прибавку к пенсии. — Разве ты не видишь, как ведет себя твой муж!

Я удивилась: а как он сам вел себя по отношению к матери?

— Эжен слишком мал, такое путешествие ему не по силам.

— Ну так оставь его с кормилицей. Пришлешь за ним, когда он подрастет.

Оставить Эжена? Знаю, многие так делают. Но я даже помыслить не могу о том, чтобы с ним расстаться.

— Прости, папа, это невозможно. Я только им и живу.

Отец взглянул на меня и тяжело вздохнул:

— Ах, эти матери-креолки!

Вторник, 2 декабря 1783 года

Сегодня после полудня я сообщила тетушке Дезире, что намерена подать на развод. Она озабоченно посмотрела на меня.

— Развод, Роза? Представляешь ли ты себе, что за ним последует? Пятно позора ляжет на тебя и твоих детей.

— Вы же получили развод! — В первый же год брака муж тетушки Дезире пытался ее отравить.

— Я дорого заплатила за это. Не раз бывало, что меня исключали из числа приглашенных. Не имеет значения, что женщина ни в чем не виновата. Если ее честь запятнана, считается, что ей не место в приличном обществе. — Тетушка Дезире опустила шитье на колени. — Что, если Александр станет оспаривать твое требование? Желаешь ли ты выставить подробности своей личной жизни на обозрение всего Парижа? Женщина редко оказывается победительницей в таких сражениях. Даже если бы ты была покрыта синяками и шишками, считалось бы, что он вправе бить тебя, а твоя обязанность — подчиняться его желаниям, какими бы те ни были.

— Что же, ничего не предпринимать? — спросила я, втыкая иголку в большой палец. С огромным усилием я сдержала готовое вырваться проклятие. — Александр покусился на мою честь совершенно публично.

— А как же сын? Подумай, как это подействует на него. Эжен уже достаточно большой, чтобы понимать насмешки товарищей.

— Подумайте лучше о том, как скажется на Эжене пятно на моей репутации. Вообразите, каково ему будет знать, что мать принуждена до конца дней своих жить в монастыре. А Гортензия? У нее не будет надежды найти хорошего жениха. Законный развод ради себя самой и ради моих детей — единственный возможный для меня образ действия.

Тетушка Дезире вздохнула.

— Я буду молиться за тебя, Роза.

12 марта 1785 года, Фонтенбло

24 марта 1785 года, Фонтенбло

22 июля, День святой Марии Магдалины, Фонтенбло

Как тихо в Фонтенбло и как не похоже на не знающий покоя Париж! Сегодня утром пила шоколад в саду, вдыхая свежий, чистый воздух. Слышалось цоканье копыт лошади трубочиста, скрип фургона старьевщика. Где-то поблизости кричал петух. Здесь нам будет хорошо.

Четверг, 3 июля 1788 года

Едва мы вышли в открытое море, небо потемнело. Поднялся сильный ветер, и один из парусов громко захлопал. Матросы быстро стали убирать паруса.

— Уходите с палубы, — прокричал мне сигнальщик, — уводите ребенка!

Я схватила Гортензию, опасаясь, что ее может унести ветром.

Волны становились все выше и выше. По палубе бешено стучал дождь. Перед тем как спуститься по трапу, я взглянула на море. Даже в темноте я различила что-то еще более темное. Ветер и дождь усиливались. Шум сделался оглушительным, дождь превратился в град. Позади нас, у основания лестницы, упала, оступившись, Мими.

Спотыкаясь, мы добрались до каюты, ибо нас швыряло от одной стены узкого коридора к другой. Гортензия плакала — я слишком сильно прижала ее к себе. Чувствуя подступающую тошноту, я ухватилась за койку.

— Мими! — позвала я.

— Я здесь, — услышала я в темноте еле слышный ответ. Страшно выл ветер. Я поняла, что Мими лежит на полу возле койки.

Тошнота одолевала меня. Я с ней боролась, но слабо.

— О, Господи, спаси и сохрани! — воззвала я, стыдясь, что прежде пренебрегала молитвой.

14 сентября 1788 года

Пришла почта — наконец-то!

4 января 1789 года, Париж

3 апреля 1789 года, Париж

15 апреля 1789 года, Париж

11 августа

Читала газеты, доставленные последним кораблем. Как мне жаль, что дофин умер. Никто, кажется, этого не заметил, никто не опечалился. Бедная королева! Мальчик был так похож на Эжена. Эжен… Так хочется обнять его, что даже неможется… — Я уже год на Мартинике.

3 июня 1790 года

Нам сообщили о восстании мулатов на острове Сен-Пьер. В своей утренней проповеди отец Дроппит рассуждал о существовании души у негров, после службы говорили об оружии. На ночь кладу пистолет на тумбочку подле кровати.

Пятница, 29 октября 1790 года, Тулон

Мы прибыли! Мы снова на твердой земле! Пишу это, сидя за столом у огня, потрескивающего в камине. Стол не качается, чернила не плещут за край… и, раз уж на то пошло, моя рука не дрожит, и желудок наизнанку не выворачивается.

Семь недель морской болезни! Даже сейчас, едва закрою глаза, вижу громоздящуюся надо мной водяную гору. Побывав в море, нельзя остаться атеистом.

Наши испытания, однако, далеко не закончены. Наша одежда, теперь рваная и грязная, была бы хороша в летние дни на Мартинике, но не в холодные осенние вечера во Франции. У нас нет ни су на хлеб и ночлег. По счастью, мне удалось взять в долг у капитана дю Брея, и этих денег вместе с одолженным нам капитаном Рюр-Бризоном[40] должно хватить на долгий путь до Парижа.

По крайней мере, мы живы, напоминаю я себе. Дважды на корабле начинался пожар; дважды, как говорят, нам улыбалась столь необходимая удача, ибо во время плавания шторм не прекращался ни на день. В Гибралтарском проливе судно село на мель, и если бы все, находившиеся на борту, включая и Гортензию, настоявшую на том, что она тоже будет «помогать», не тянули за канат, который должен был стащить судно с мели, мы, конечно, погибли бы. До сих пор на руках горят мозоли от той веревки.

Никогда в жизни ноги моей не будет больше на корабле.

Понедельник, 22 ноября 1790 года

У Фэнни есть билеты в Национальную ассамблею, и она настояла, чтобы мы туда сходили.

— Вот увидишь, Ассамблея заменила собой театр! — хохотнула она. — Оцени мой революционный туалет. — Фэнни оделась в красное, белое и синее: по-видимому, революционный стиль сейчас в моде. — Прелестно, не правда ли? — Она сделала неловкий пируэт. — И кроме того, Роза, пора уже тебе повидать мужа.

Стояло прекрасное утро, холодное, но ясное. Мы наняли фиакр до Тюильри. Ассамблея заседает в бывшем дворцовом манеже, рядом с террасой Фейлянтского монастыря. Повсюду снуют депутаты в черном. В садах гуляют многочисленные продавцы памфлетов и листовок. Торговцы лимонадом кричат:

— Подходите! Свежий лимонад!

У входа теснился народ всех сословий. Галереи для публики располагаются над палатой, где заседает Ассамблея. Фэнни выбрала скамью почище прочих и, прежде чем мы уселись, застелила ее куском принесенной с собой ткани. Я обратила внимание на женщин в нашем ряду: все были одеты элегантно, будто для послеполуденной прогулки в Булонском лесу. На галереях для публики мужчины сидят вперемежку с женщинами, хотя последние преобладают. Судя по виду, в основном служанки или рыночные торговки.

Я вглядывалась в лица депутатов, сидевших внизу.

— Его еще нет, — прочла мои мысли Фэнни.

Один депутат вышел вперед и встал лицом к собравшимся. Женщина, сидевшая на несколько рядов позади нас, громко выругалась. Меня передернуло; Фэнни наклонилась ко мне и прошептала:

— Видела бы ты, что тут творилось в прошлом году! Одна дама даже принесла с собой пику. — Фэнни указала на мужчину, сидевшего в дальней части зала. — Видишь Робеспьера? Вон тот, в напудренном парике.

— Тот крошечный аристократ? — Мужчина в бледно-зеленом сюртуке и белом кружевном галстуке сидел, положив руки на колени, и оглядывал окружающих.

Фэнни захлопнула веер.

— Ему бы священником стать.

Зал разразился вдруг приветственными возгласами. Я подалась вперед, тщась понять причину всеобщего ликования. Фэнни указала на только что вошедшего депутата — худощавого человека в льняной блузе и в башмаках на толстой деревянной подошве.

— Он что, крестьянин? — спросила я.

— Это депутат Люзерн, глупенькая. Его приветствуют, поскольку он явился в крестьянской одежде. А вон и Франсуа! Смотри, вон там, в четвертом ряду. На нем этот кошмарный парик с косичкой и старорежимная шляпа. Видишь?

Я нашла Франсуа по белому плюмажу на касторовой шляпе.

Но где же Александр?

Фэнни подтолкнула меня локтем и кивком указала на вход. В дверях стоял мужчина с длинными, распущенными по плечам кудрями, в черном сюртуке и нанковых панталонах. Александр!

— Ну что вы так смотрите? — возмутилась я.

— Он тебе по-прежнему нравится, признайся.

— Глупости! — Но если Фэнни, читая по моему лицу, хотела увидеть любовь, кто мог ей в этом помешать?

К счастью, ее внимание отвлекли крики в партере. Двое депутатов поднялись с мест и возмущенно орали на третьего. Наконец, хоть и не без труда, порядок был восстановлен.

— Некоторые депутаты, и твой муж в том числе, — объяснила Фэнни, — предлагают избирать священников, представляешь? Они хотят, чтобы священники тоже стали чиновниками, которых нанимало бы правительство. Этот вопрос всех сильно разгорячил, как ты сама можешь заметить.

— Чтобы священников избирали? Но ведь папа никогда на это не согласится, — сказала я, пораженная такой идеей.

— А кто его спросит? — прошептала Фэнни.

Теперь по очереди выступали сторонники и противники этого предложения. Александр вышел на подиум шестым. Он говорил чрезвычайно убедительно. Франция накануне финансового краха, начал он. Бедняки голодают; духовенство же, не обремененное ни налогами, ни верностью государству, продолжает наслаждаться жизнью, роскошествуя за народный счет. Дворяне отказались от своих привилегий. То же, в свою очередь, должно сделать и духовенство…

Затем выступил брат Александра, Франсуа, сторонник иной точки зрения. Красноречием он уступал брату, его голос не завораживал, а смысл утверждений иногда ускользал. Тем не менее я вполне его поняла. По его словам выходило, что, в принципе, концепция выборности духовных лиц разумна, но на практике неприменима.

Нельзя ожидать от слуг Божьих, чтобы они позабыли о своей верности церкви.

Тут разгорелась дискуссия, сторонники разных точек зрения подняли крик. Женщина, сидевшая позади нас, снова стала грязно ругаться. Наконец дебаты закончились, но решение так и не было вынесено.

— Это система десятины вовлекает церковь в такие беды, — сказала Фэнни, когда мы выходили. — Если бы духовенство хоть как-то себя обуздывало, но нет — они хотят жить как короли. А за чей счет, спрашивается? И все эти мрачные шествия! Неужели каждое воскресенье необходимо запруживать улицы так, что ни пройти, ни проехать нельзя? Разве праздничных дней недостаточно?

— Терпеть не могу ездить на встречи с родственниками в такие дни, — сказала я, думая о тетушке Дезире, которая была очень набожна, и о маркизе, требовавшем преданности всякому делу, каким бы кто ни занимался.

Вместе с толпой мы прошли в большой центральный зал. Александр стоял в самом центре, в окружении депутатов. Он бросил взгляд в нашу сторону и продолжал разговор.

— Он не узнал тебя.

Прежде чем я успела бы остановить Фэнни, она стала проталкиваться к Александру.

Он обернулся, насмешливо оглядел меня с ног до головы и, сделав два широких шага, оказался передо мной.

— Мадам Богарне, — сказал он, — какой сюрприз! Утром меня известили о вашем возвращении. — Он отбросил со лба белокурые волосы. — Я уж стал бояться, что вы никогда не вернетесь. Гортензия с вами?

— Ей не терпится вас увидеть, — сказала я, нервно поправляя газовое фишу[41] (платье Мари мне мало). — Вы произнесли прекрасную речь.

Александр взглянул в сторону выхода, где два депутата пытались привлечь его внимание, и пожал плечами, как бы извиняясь.

— Простите, мне надо идти. Вы остановились у Фэнни?

— Да, еще на неделю. Я с трудом достала места в почтовый дилижанс на Фонтенбло. Я бы хотела забрать с собой Эжена на праздники, если…

К нам подошел полный маленький человек в белом канифасовом камзоле.

— Депутат Дюнкерк, мне надо с вами поговорить, — сказал Александр. — Позвольте познакомить вас с моей женой, мадам Богарне.

— Вашей женой! — Дюнкерк заключил меня в товарищеские объятия, что, по-видимому, стало во Франции делом обычным.

— Депутат Дюнкерк — банкир, будьте к нему добры, — подмигнул Александр.

— Все дамы слишком добры ко мне, — с печалью сказал Дюнкерк.

Александр взял меня за руку:

— Сегодня вечером? Я приеду, — и исчез в толпе.

— Я и не знал, что депутат Богарне женат, — сказал депутат Дюнкерк и чихнул в огромный льняной платок.

— Вот ты где, дорогая. — Между мной и Дюнкерком возникло нарумяненное лицо Фэнни. — Я не знала, что ты знакома с Эммери.

— Депутат Дюнкерк, простите, если я выгляжу слишком рассеянной, — сказала я. — Просто я в Париже всего несколько дней, и он так изменился…

— Как вы правы! Мы все тут в смятении. И очень сомневаюсь, что когда-нибудь придем в себя.

Фэнни рассмеялась, немного слишком громко.

— Дорогой, дорогой Эммери! Почему я никогда не вижу вас?

— Вы были в Риме с этим диким человеком. Совершали пропагандистский тур, так мне сказали, проповедовали непросвещенным массам…

— С этого понедельника я возобновляю свои вечера, — сказала Фэнни. — Я умру от горя, если снова не увижу вас у себя.

Я смотрела на нее с недоверием. Понедельник — это уже через четыре дня.

— Но у вас нет даже повара! — воскликнула я, когда мы на улице ожидали фиакр.

— Боже мой, я и забыла! — сказала Фэнни, неистово обмахиваясь веером, несмотря на холод.

Среда, 1 декабря 1790 года

Фонтенбло — город-призрак. Сейчас-здесь никто не живет, кроме цыган, которые разбивают на его улицах свои таборы. Дворцовые сады заросли, повсюду высокая трава.

Тем не менее наша встреча была очень трогательной: маркиз от волнения заикался сильнее обычного, тетушка Дезире разрыдалась. Старики ахали, как выросла Гортензия, и без конца целовали ее.

Маркиз слаб, как может быть слаб человек в семьдесят шесть лет. В самом деле, большое счастье, что он еще с нами. Тетушку Дезире я нашла здоровой телом и душой, это для меня большое облегчение. В их доме видны признаки небрежения — ясно, что они едва сводят концы с концами.

Довольно скоро тетушка Дезире перевела разговор на Александра. Она вырезает все, что о нем пишут в листовках, и вклеивает вырезки в большой альбом, который с гордостью нам показала, благоговейно переворачивая страницы. Она не упомянула о своем отношении к его взглядам. Интересно, что она о них думает? И как бы она могла о них не думать? Александр высказывался за отмену феодальных прав — не трудно догадаться, чего это стоило маркизу, его отцу! Теперь он выступает сторонником превращения церкви в государственное учреждение. Неужели тетушка не понимает, что это значит?

— Взгляни на эту, — предложила она, указывая на одну из вырезок. — Его имя упомянуто целых пять раз.

— Поразительно, — пробормотала я, переворачивая страницы альбома.

21 июня 1791 года, Фонтенбло

Утром по пути к парфюмеру я обратила внимание на плакат, вывешенный на стене таверны. Жирными буквами было выведено слово «Богарне». Александра избрали председателем Национальной ассамблеи.[46]

Я тотчас вернулась домой, окликнула тетушку Дезире и детей, игравших в саду.

— У меня новость о вашем отце!

Тетушка Дезире вышла на площадку лестницы.

— Маркиз у себя? — спросила я.

— Это о папе! — воскликнул Эжен, оставляя грязные следы сапог на ковре.

— Все ли благополучно с Александром? — спросила тетушка.

— У меня хорошие вести.

Тетушка Дезире провела нас в комнаты маркиза. Там я сообщила свою новость. Пришлось повторить дважды.

— Мой сын? Александр? Председатель Национальной ассамблеи? — восклицал, не веря, маркиз. — Но это невозможно!

Я уверила его, что ошибки быть не может. Во всей стране, если не считать короля, нет человека более влиятельного и могущественного, чем мой муж.

23 апреля 1792 года

В Париже введен комендантский час. К десяти часам вечера город погружается в темноту. Тихо, только слышен топот сапог караульных по булыжной мостовой да крик дерущихся в переулках кошек. Откуда-то доносится звон колокола — все время одного и того же, — красивый, печальный звук, такие теперь слышишь так редко. Большинство церковных колоколов переплавили на пушки.

Понедельник, 13 августа 1792 года

Я стояла на балконе, когда во двор въехала карета, запряженная четверкой лошадей. Лакей помог выйти из нее пожилой женщине. Я не могла рассмотреть ее лица, оно было закрыто капюшоном.

Вскоре Агат принесла мне надушенную лавандой визитную карточку графини де Монморен.

— Что ей надо? — поражалась я, развязывая утренний чепец и берясь за парик.

Увидев меня, графиня протянула ко мне дрожащие руки.

— Умоляю, помогите! Граф де Монморен арестован Коммуной!

— Ваш муж?

— Его спутали с мсье Арманом де Монмореном, министром иностранных дел!

Неуклюжий, забывчивый граф Люс де Монморен, милый старик, — как можно было принять его за дипломата?

— В какой он тюрьме? — спросила я.

— Его держат в Аббатстве.

Оно расположено совсем недалеко от нас. Накануне мы с Эженом и Гортензией во время прогулки проходили мимо него. Все окна заколочены досками.

— Никто ничего не знает! Я в отчаянии — к кому мне обратиться?

Пятница, 21 сентября 1792 года

Эми полна решимости обеспечить мою безопасность.

— Вам предстоит стать хорошей гражданкой, образцовой республиканкой. — С этими словами она надела на меня красную шапку и приколола розетку из камвольной[52] ткани; шелковая не годится. — И так всякий раз, как выходите из дому.

Я только вздохнула.

Далее Эми взяла на себя смелость рекомендовать мне облачаться в менее привлекательную пелерину.

— Выставлять свое благосостояние напоказ сейчас небезопасно, — объяснила она. — Так же, как и демонстрировать, что вы носите чистое.

Она дала мне пелерину, купленную в магазине подержанной одежды: изношенную, заплатанную, неприглядного грязно-желтого цвета.

— Вот теперь все идеально: выглядите ужасно.

5 ноября 1792 года

Эжен присылает короткие грустные письма. Жизнь в Страсбурге вовсе не такова, какой он себе ее представлял. Вместо того чтобы оказаться на фронте, среди палаток и лагерных костров, он поступил в Национальный колледж — революционный интернат, где ему не нравится даже сильнее, чем в аристократическом.

Гортензия мучается с перевязью на плечо, которую взялась вышить для брата. Она очень скучает по нему. Мы все по нему скучаем.

28 мая 1793 года

Сегодня вечером заходил депутат Тальен — голова с короткими щетинистыми волосами непокрыта, несмотря на накрапывающий весенний дождь.

— Что случилось? — Жена солдата всегда боится новостей.

— Ваш муж получит повышение по службе, — сказал Тальен.

— Повышение? — Александр всего два месяца назад стал генералом.

— Будет командующим Рейнской армии. Завтра об этом объявят в Ассамблее.[56] — Тальен отстегнул саблю и прислонил ее к стене.

— Неужели нельзя ничего сделать, чтобы этому помешать?

— Это большая честь, гражданка.

Я прикусила язык.

Теперь почти три часа ночи. Не могу уснуть.

Александр — командующий армией? Мне бы радоваться, но меня одолевает страх. Оружие Александра — перо, а не сабля. Вижу себя во вдовьем трауре, вижу одетых в черное детей…

4 октября 1793 года

Но вот наконец и он. Мы с Гортензией в удивлении смотрим на него. Он стал выше ростом, длиннющие ноги — и он так красив! Этот мальчик — мой сын.

Он добрался сюда из Страсбурга в компании с адъютантом Александра. При нем сабля, и он прекрасно владеет ею. Он смело сидит на лошади и знает, как ее укротить. На меня, женщину и свою мать, он глядит с робостью. Нервничает, когда я плачу.

6 марта 1794 года, Париж

К Люксембургскому дворцу — ныне это тюрьма — приближалась с трепетом, но вскоре успокоилась. Внутри толпились люди в аристократическом платье. Повсюду беседуют парами и небольшими группами, слышится смех. Некоторые комнаты продуманно обставлены мебелью. Видела женщину в полосатом полонезе[64] в сопровождении ливрейного лакея.[65]

Мне сказали подождать в элегантно обставленной приемной. Предложили чай, причем настоящий, а ведь это такая теперь редкость. Вскоре появился Александр. Его вид меня растрогал. Живя за городом, он загорел; светлые волосы даже светлее обычного. Мы обнялись и стали обмениваться новостями, как будто разговаривали у себя в гостиной, а не в тюрьме. Он признался, что страдает от несварения желудка, но это из-за нервов, а не из-за питания, которое, по его словам, там отличное. В заключении Александр встретил старого друга, гусарского офицера из полка Эстергази, они не спали всю ночь — пили вино, играли в бильярд.

— Все лучшие люди Парижа здесь, — сказал муж, как бы гордясь компанией, в которой оказался.

Он дал мне список необходимых ему книг и попросил денег, довольно крупную сумму, ибо заключение в таких комфортных условиях обходится недешево.

— Меня, несомненно, скоро выпустят, но до того счастливого дня я намерен проводить время с толком.

— Хотелось бы верить, — сказала я.

Неохотно пообедав в середине дня, я решила съездить к княгине Амалии и Фредерику. Мне не хватало самообладания княгини и способности Фредерика находить в любой ситуации забавную сторону.

У ворот отеля «Де Зальм» стояли гвардейцы, что озадачивало. Мне позволили войти во внутренний двор, но у дверей меня остановил лакей.

— Княгиня Амалия нездорова, — сообщил он.

— А князь Фредерик?

Лакей смутился. Он попросил меня подождать в прихожей, а сам исчез в одной из пышно убранных комнат. Вскоре он вернулся.

— Княгиня примет вас, — сказал он и провел меня в спальню на втором этаже, где я нашла княгиню Амалию с красными от слез глазами. Ее парик валялся на ковре.

Выяснилось, что Фредерик арестован, а сама она под домашним арестом. Потому и гвардейцы у ворот. Мы сели на диван. Я не знала, что сказать. Все мои слезы уже были выплаканы. Если бы не я, Фредерик и княгиня Амалия были бы уже в Англии, в полной безопасности.

— Где его держат? — спросила я.

— Я даже этого не знаю! — заплакала она.

«Хорошо, что ночью. Хорошо, что без свидетелей», — думала я.

Мои конвоиры — обычные люди, выполняющие свои обязанности. У одного из них — гражданина Дельмера, наиболее разговорчивого из троих, — болеет жена, и ему надо поскорее вернуться домой. Я была последней из тех, кого им предстояло арестовать в эту ночь, поэтому он был рад, что дело сделано. Заметно, что ему не нравится разлучать матерей с детьми.

— Хорошо, что вы не стали их будить. Так лучше, — сказал он мне.

Меня отвели в монастырь английских урсулинок. Тюремщик, от которого пахло спиртным, заявил, что нет и стула, чтобы присесть, а уж о кровати и говорить нечего.

— Куда ж нам ее вести? — Гражданин Дельмер начал подозревать, что он еще не скоро попадет домой.

Тюремщик насупился. Дельмер предложил предоставить мне выдвижную кровать в караульном помещении.

— Это моя кровать! — возмутился тюремщик, но в конце концов сдался.

На следующий день я стала просить, чтобы меня перевели в монастырь кармелиток.

— Хотите в монастырь кармелиток? — недоуменно уставился на меня низкорослый тюремщик со следами оспы на лице.

— Там мой муж.

— Но там тесно и не так уж приятно.

Тем не менее мою просьбу удовлетворили. В полдень после так называемого обеда из яиц с ветчиной и грязной воды, от которой началась тошнота, меня вместе с еще тремя заключенными посадили в закрытую телегу. Один из моих спутников — парень лет пятнадцати. Двое других, муж и жена, были кукловодами; их арестовали за изготовление марионетки Шарлотты Корде.[66]

В телеге валялась солома, местами грязная. На этой же телеге накануне вечером привезли заключенных из Версаля, объяснил ехавший с нами стражник. На улицах люди смотрели нам вслед и ругались. Мальчишка бросил вдогонку тухлое яйцо. Я, стыдясь, прятала лицо.

Когда приехали в монастырь кармелиток, нам велели подождать. Тюремщик, грузный человек по имени Роблятр, ворчал, читая документы:

— Каждый день все меняют. А если ошибусь… — Он закатил глаза. По красному лицу можно было судить о его чрезмерном пристрастии к дарам виноградной лозы.

Нас провели по узкому коридору. От запаха нужников я едва не задохнулась. Роблятр отпер дверь в узкую келью. На полу в ряд лежали соломенные тюфяки. Повсюду была развешена одежда. Сильно пахло плесенью.

Мне достался тюфяк напротив одного из забранных решетками окон. С одной стороны от него лежала молодая женщина; золотые волосы рассыпаны по подушке.

— Гражданка мадам Кюстин, — представилась она. — Можете звать меня Дельфиной.

— Кюстин? Генерал…

— Великий генерал Кюстин — отец моего мужа. — У нее был высокий певучий голос; говорила она правильно, как актриса.

— Мой муж служил под началом генерала Кюстина. Александр Богарне. Его держат здесь же.

— О, гражданин генерал Богарне! Так вы его жена?

— Вы его знаете?

— Он добрый друг моего мужа. — Она легла на тюфяк, вздохнула и приложила руку к сердцу. — Генерал Богарне рисовал мой портрет.

В коридоре прозвенел звонок. Вслед за Дельфиной и другими я поднялась в ректорат по лабиринту коридоров и лестниц. Там, под сводчатыми потолками и стесанными изображениями Христа и Девы Марии, стояли грубо сколоченные столы.

Я поискала свободное место на скамьях. На столе горкой лежали гнутые ложки и вилки. Уселась лицом к окну с витражом. Слева от меня деревянная лестница вела к алтарю.

— Там каждую ночь читают имена, — произнесла женщина позади меня. Голос напомнил мне Эми. Я обернулась: это и была Эми.

Я расплакалась. Эми втиснулась на скамью рядом со мной и подала мне чашку.

— Вот, выпейте, — прошептала она. В чашке был виски. — Я подкупила тюремщика.

Щеки у Эми раскраснелись; скорее всего, она уже успела выпить. Сухопарая женщина с грязью под ногтями дала мне металлическую тарелку с вареной фасолью и сардинами.

— Вот опять! — Оглядев еду, Эми скривилась с отвращением. — Кормят раз в день и все дрянью.

— Что за имена? — спросила я.

— Осужденных. Кто уходит, кто остается, кому жить, кому умирать. Ежевечернее развлечение — довольно впечатляющее, должна заметить.

Свиной жир, которым была полита фасоль, прогорк. Я положила вилку. Помощница надсмотрщика поставила на стол корзинку черствого черного хлеба. Эми оторвала кусок и спрятала за корсаж.

Я была ошеломлена.

— Когда вас?..

— Вчера утром, но с тех пор, кажется, прошел год. Нас всех взяли. Жан Анри… он там, на мужской половине. Даже Люси, бедное дитя. Она сейчас спит наверху.

Люси? Потеряв первого ребенка, она вскоре снова забеременела; по счастью, на этот раз — от мужа.

— Она больна настолько, что не может принимать пищу… если это можно назвать пищей. Думаю, это из-за вчерашних яиц… их снесли еще при старом режиме.

— Нас всех арестовали в одно и то же время. Любопытно.

— Знаете почему? — спросила она.

Я покачала головой.

— Видели Александра?

Прежде чем Эми успела ответить, помощница надсмотрщика забрала наши тарелки, столы и стулья стали отодвигать к стенам. В помещении стоял оглушительный шум. Большие двойные двери открылись, и вошла группа небритых мужчин в грязных рубашках и панталонах. У одного голова перевязана платком.

— Начинается, — вздохнула Эми с притворным смирением. — Александр, наверное, сейчас во дворе. Мы фехтовали вчера, я победила.

— Вы победили Александра?

Я последовала за ней в широкий коридор, выходивший в огороженный стенами сад. Стоял жаркий влажный вечер, сильно пахло мятой. Под дубом я увидела Александра, рядом с ним стоял незнакомый мне человек. Мы подошли.

— Вот так соединяет нас судьба, — сказал муж, целуя мне руку. — Мне уже сообщили, что вы теперь тоже здесь. Не могу сказать, что счастлив вас видеть при таких обстоятельствах.

Он представил меня Бойсу Кюстину, румяному молодому человеку с проницательным взглядом.

— Добро пожаловать, — сказал тот с галантным поклоном. — Все так странно, право…

— Я познакомилась с вашей женой, — сказала я. — Мы в одной спальне.

— Вероятно, можно было бы поменяться местами, — печально пошутил он.

— Он пылкий парень, но его жена ничего такого не хочет, — объяснил Александр. — Я пытался уговорить ее устроить им свидание в номере для влюбленных.

— В номере для влюбленных?

— Здесь есть отдельное помещение для супружеских пар, — объяснила Эми. — Как легко можно вообразить, попасть туда желают многие.

Она сломала побег сирени, освободила от листьев и взяла за конец, как саблю.

— Но не прекрасная Дельфина, — сказал Александр.

— Увы! — театрально воскликнул Бойс Кюстин, и мы засмеялись.

Нам позволили общаться в саду до десяти часов. Учитывая обстоятельства, это казалось странным. Меня представили заключенным разных политических взглядов, в том числе аристократке герцогине Жан-Виктуар д’Эгийон и радикалу-якобинцу генералу Сантерру.

— Тот самый генерал Сантерр? — шепотом спросила я у Эми. Тот самый трактирщик, который предложил перебить всех кошек и собак в Париже? Чудовище, возглавлявшее вторжение в Тюильри, заставившее замолчать короля на эшафоте, приказав барабанщикам играть дробь, когда он заговорил?

— Все дамы зовут его Утешителем, — сообщила Эми и взяла его под руку. По-видимому, этот дородный трактирщик стал здесь всеобщим любимцем.

— Генерал Сантерр, — сказала я, — признаюсь, странно встретить здесь человека ваших политических взглядов.

Утешитель застенчиво улыбнулся и поправил красную шапку.

— Я на это так смотрю: когда я понадоблюсь правящим силам, они будут в точности знать, где меня найти.

— Откровенно говоря, сегодня дела обстоят так: если вы не в тюрьме, значит, вы подозреваемый, — заметил Александр.

30 апреля 1794 года

— Бойс Кюстин! — выкрикнул сегодня стражник.

Дельфина, услышав, упала в обморок на каменный пол. Мы перенесли ее на тюфяк. Я клала ей на лоб смоченные водой полотенца. Она открыла глаза и стала кричать. Других это раздражало. Проявления горя считаются здесь демонстрацией эгоизма.

Ходила в ректорат искать Александра.

— Дельфина сама не своя, — сказала я. — Расстраивает других. Я подумала, может быть, стоит отвести ее в отдельную комнату?

Когда я вернулась, Эми обнимала Дельфину, не давая ей двигаться.

— Она билась о стену, — сказала Эми.

— Идемте.

Оказавшись в отдельной комнате, Дельфина постепенно успокоилась. Я, не переставая плакать, укачивала ее, как ребенка.

Без даты

Ко мне подходит Эми.

— Ты тоже мертвая? — спрашиваю я.

— Ты больна, — говорит она. — У тебя лихорадка, мысли мешаются.

— Слышу пение ангелов.

Она кладет голову мне на грудь.

— Твои слезы, друг мой, — мое помазание, — говорю я.

— Роза, назвали твое имя, — шепчет она. — Врач сообщил им, что ты слишком слаба, чтобы идти.

— Он сказал им, что я мертва?

Она кивает, кашляет.

— Он объяснил им, что скоро тебя не станет.

— Так лучше. — Так лучше, чем на глазах у черни. — Ангелы поют на разные голоса.

Я тянусь рукой под подушку и сую ей в руку прядь волос.

— Для детей?

Я киваю. Не смею произнести их имена. Ведь смерть совсем рядом. Нельзя, чтобы она услышала.

— И карты тоже?

Туз пик.

— Нет! — Я забираю колоду.

Ее холодная ладонь ложится на мою руку.

— Роза, не слушай ангелов…

Я чувствую дуновение ветра, стены начинают крошиться. Возле меня ведьма, ее длинные пальцы хватают меня за запястье. Я вскрикиваю, вырываюсь. Это та старуха предсказательница, ее черное лицо, ее седые волосы. Я знаю ее, знаю…

«Помни, что я сказала!» — говорит она.

Среда, 6 августа 1794 года

Сегодня пришли двое. Депутаты. Мы столпились, как скот, и молча смотрели на них — ослабевшие, одетые в лохмотья. За воротами, на булыжной мостовой собралась пьяная, веселая толпа — люди в заплесневелых бальных платьях, в потрепанных шелках, заляпанные грязью.

Нас погнали в церковь. Один из депутатов с листком бумаги в руке поднялся на кафедру.

Эми обняла меня.

— Как ты себя чувствуешь?

Я засмеялась. Все обернулись. Я смеялась будто бы без причины. Но ведь я была одной из тех…

Депутат прочистил горло:

— Мы пришли от имени свободы.

Кто-то выругался. Разве все, что происходило до сих пор, делалось во имя чего-то другого? Знали мы уже эту свободу — она несла с собой смерть.

— У меня здесь список… — продолжал депутат.

Мы задрожали. Знали мы уже эти списки. Всю эту процедуру, шаг за шагом.

— …предварительный. Это список тех, кто, по мнению новых членов Комитета общественной безопасности, считается обвиненными несправедливо. Следующие граждане могут покинуть…

— Ты понимаешь? — шепнула Эми.

— Я не ребенок, — ответила я. Они считали меня сумасшедшей.

— …гражданка Роза Богарне.

Я озиралась в испуге. Назвали мое имя!

Эми схватила меня за руки. Я заглянула в ее заплаканные глаза. Все лица обратились ко мне, меня окружили друзья. Колени у меня подогнулись.

Очнулась я на дощатом столе. Кто-то обтирал мне лоб влажной тканью. Я услышала кашель и слова:

— Она меня слышит.

Я открыла глаза.

Взгляд Эми ободрил меня. Я посмотрела на остальных.

— Ты не понимаешь, Роза, — сказала Эми. — Ты можешь идти домой. Ты свободна.

Я слушала произносимые ею слова со страхом в сердце. «Свободна»? Что это значит?

— Ты пойдешь со мной? — спросила я.

— Вскоре, — заверила меня Эми, размазывая румяна по моим щекам.

Она дала мне корзинку — в ней лежали мое белье, гребень, прядь волос в платке и потертые карты.

— Быстрее, пока они не передумали, — прошептала Эми.

— Я не могу оставить тебя здесь.

— Не плачь! Ты нужна детям.

Мои дети!

Друзья гурьбой провожали до ворот. На улице меня приветствовали криками. Четверо в форме Национальной гвардии сдерживали натиск толпы. Неужели люди набросятся на меня, разорвут на части?

Меня вытолкнули на улицу. Я дрожала, прижимая к себе корзинку. Большие металлические ворота за мной закрылись. Я оглянулась: по лицам друзей бежали слезы.

— Куда вы пойдете, гражданка? — крикнула стоявшая позади меня женщина. От нее пахло перегаром. На ней была некогда элегантная шляпа: нечто пурпурное, покрытое грязными шелковыми цветами и потрепанными лентами.

— На реку? — Я не могла вспомнить.

10 августа 1794 года

На рассвете я в сопровождении Жака отправилась в путь. Нищие на улице Вожирар еще спали. Перед Люксембургской тюрьмой бакалейщик бил кнутом осла, пытаясь заставить старое животное двигаться. Мы обошли эту пару стороной.

До монастыря кармелиток идти было недалеко, но дорога туда соединяла два мира. Мужества в разные моменты жизни может быть больше или меньше, и я не знала, хватит ли у меня сейчас духу вновь войти в тюремные ворота. Хорошо, что Жак согласился пойти со мной. Ворота открыл незнакомый стражник. Жак постучал в тяжелую дощатую дверь конторы. Внутри послышался кашель. За дверью в свете сальной свечи мы увидели склонившегося над газетой тюремщика. На стуле, сонно понурившись, сидела беременная Люси, а в дальнем углу — Эми. Меня поразило животное выражение ее глаз.

Она безумно рассмеялась и зашлась кашлем, не дававшим ей вдохнуть.

— Разве я так страшна? — сказала она наконец.

Жак взял корзинку с ее скудными пожитками.

— Вы готовы?

— А как же Жан Анри? — спросила я.

— Круасси? — Тюремщик поискал в бумагах. — Нет.

Люси пожала плечами.

На улице к нам подошел старик и, со словами «Добро пожаловать!», протянул Люси цветок.

— Откуда он узнал? — Старик, прихрамывая, уходил, а она смотрела ему вслед.

Я взяла Эми за исхудавшую руку.

— Мы живем у тети Фэнни, на улице Турнон, — объяснила я. — Отсюда недалеко. У вас хватит сил дойти?

— А мы разве не на улицу Сен-Доминик?

— Там опечатано.

— Я не могу вернуться домой?

— Идем, — сказала я.

Лазар улыбнулся.

— Я не привидение, — сказал он. — И желал бы, чтобы меня не считали таковым.

Я встала и подошла к нему, чувствуя, что вот-вот потеряю сознание.

— Не надо, Роза. — В его голосе была нежность: та самая нежность, которую я помнила.

— Лазарро, — назвав его по имени, я почувствовала, что дурнота проходит, — это просто… мы… я думала… — Из глаз лились слезы.

Он прислонил к стене саблю и снял шляпу.

— Неужели вы меня не обнимете?

Я прижалась щекой к колючей шерсти его куртки.

Эми и другие столпились вокруг нас. Лазар изобразил галантный поклон и засмеялся.

— Я читаю ваши мысли: «Так жив он или мертв?»

Гош был красив и энергичен, каким я его и помнила. Я прислонилась к стене: у меня кружилась голова.

— Как я понимаю, это знаменитый генерал Гош, — сказала Фэнни, одарив его взглядом, который приберегала для молодых красавцев, и взяла его под руку. Вслед за ними все медленно направились в гостиную. — Говорили, что вас нет в живых, генерал. Несомненно, вам есть что рассказать. Вероятно, вы смогли бы развлечь нас рассказом о своем чудесном воскресении. Мы теперь любим чудеса.

Лазар довел Фэнни до дивана возле камина, а сам опустился в кожаное кресло рядом. Я села с Люси и Эми, на диване напротив. Во мне боролись самые разные чувства, и я старалась держать себя в руках, чтобы они были не слишком заметны. Лазар! Живой!

В элегантном салоне Фэнни Гош казался грубоватым; скромное происхождение чересчур бросалось в глаза. А как он молод! Моложе, чем тот, кого помнила я. Высокий, худой — это не изменилось. «Но бледен», — подумала я. Что же ему довелось пережить?

Генерал Сантерр стоял перед камином, сцепив перед собой руки, растерянное выражение не сходило с его лица. Лазар принял от Жака стакан портвейна и стал рассказывать свою историю. Его держали в подземелье столь глубоком, что позабыли о нем. И вот в четвертый день августа замки его камеры остались незаперты. Лазар решил, что настало его время, вышел на свет и удивился, не встретив ни стражников, ни ружей, ни ожидающей двуколки.

— Тюремщик сидел, положив ноги на стол, и распевал непристойную солдатскую песню. Я хотел бежать, но, прежде чем успел шевельнуться, он жестом показал мне, чтобы я убирался. Будто прогонял бездомную кошку. А вчера, в середине дня, в кабаре «Ле-Аль» я встретил нашего друга, генерала Сантерра. Он рассказал мне о вашем собрании, и мы вместе задумали этот маленький сюрприз.

Лазар поймал мой взгляд и осмелился подмигнуть. Я отвернулась. Мы были любовниками, это так, но совсем в другом мире. Здесь же действовали другие правила, все изменилось. Тут Лазар был бывшим конюхом, а я — бывшей виконтессой. Красивый молодой человек, женатый, генерал с блестящим будущим… А я? Кто я такая, если не обедневшая вдова, мать двоих детей, уже немолодая и утратившая красоту?

Суббота, 6 сентября 1794 года

Тереза и Тальен вчера убедили меня сходить на концерт в «Фейдо».

— Лекарство от меланхолии, — посоветовала Тереза.

Уговорить меня было нетрудно. Большинству приходится выстаивать в очереди за билетами в «Фейдо» по три дня.

Тереза одолжила мне шляпу с длинным серебряным плюмажем, того же цвета парик и ожерелье в виде змейки.

— Так и пойдете? — спросила Ланнуа, увидев, что я собираюсь уходить.

— Ты бы видела одеяние Терезы! — усмехнулась я. Осуждающий взгляд Ланнуа показался мне забавным. — Куда большее внимание привлекает то, что мадам Кабаррюс не обременяет себя отдельными предметами женского туалета.

В театре была ужасная давка. «Фейдо» знаменит своим великолепным оркестром и лучшими в Париже солистами, но в первую очередь всех привлекает не это.

— Все дело в публике, — объяснила Тереза, и я не могу не согласиться. Все парижские дамы приезжают сюда, вырядившись будто для сцены, и выглядят как куртизанки. Никаких корсетов в «Фейдо»!

Я чувствовала себя знаменитостью; собравшаяся публика стояла вдоль прохода в три ряда, наиболее яркие и возмутительные наряды вызывали аплодисменты. Тереза в наряде монахини превзошла всех.

— Вам бы актрисой быть, — сказала я ей. Напиравшая толпа меня пугала.

— Я и есть актриса, — сказала Тереза.

В театре зрители переходили из ложи в ложу — не то что в прежние времена, когда считалось неприличным, если дама хоть на шаг отойдет от своего стула. Была тут и Фортюне Гамелен: уродливая семидесятилетняя креолка, известная своими непристойными остротами и «телом, которое заставляет мужчин плакать», по выражению Тальена. И миловидная мадам Шатурну (известная также как Миневра), в своем белом газе подобная сливочному пирожному. Была даже моя старая знакомая, миниатюрная мадам де Крени в забавном головном уборе с огромным, торчащим вверх пером.

Тут было на что посмотреть: стареющие аристократы, бывшие модники и модницы со своими подросшими при терроре детьми отбросили всякие приличия и вырядились предельно возмутительно.

— Это напоминает мне карнавал на Мартинике. — Я продолжала рассматривать публику. Мы сидели в роскошной ложе Терезы, потягивая прекрасное шампанское.

— Это не сын ли гражданина Ломени? — спросила она, указывая на молодого человека в клетчатом сюртуке и огромном зеленом галстуке. — Это у него такой светлый парик?

«Золотая молодежь», так их называют теперь — наших возмутительно одетых молодых людей.

— Толпа опустившихся тридцать четыре пополам, — произнес кто-то.

Тереза обернулась, расплескав шампанское.

— Гражданин Фуше! Вечно вы подбираетесь ко мне сзади.

Я попыталась скрыть удивление. Это же Фуше, обвиняемый в массовых казнях в Лионе, — депутат, подпись которого стояла на большинстве смертных приговоров… Тем не менее вот он, передо мной: небрежно одетый, неопрятный, со следами оспы на лице, с щербатыми зубами и непослушными рыжими волосами. Мне говорили, что он помешался от горя после смерти дочери. Как этот нелепый человек мог быть таким чудовищем?

— «Тридцать четыре пополам»? — переспросила я. — Я уже слышала это выражение. Что оно значит?

Тереза объяснила:

— Тридцать четыре делим на два, получаем семнадцать. Мальчик в Тампле, наследник Людовика Шестнадцатого. Семнадцатый по счету.

— Скорее, семнадцатый в очереди к трону. — Наш маленький король. «Малыш», как зовет его Гортензия; десятилетний сирота, еще недавно спавший среди крыс в тюрьме Тампль. Как считают некоторые, самый вероятный претендент на престол.

Тереза наполнила наши стаканы.

— Разве «французская революция» — не анаграмма фразы «Франция желает вернуть короля»?

Я посмотрела на нее и на мгновение усомнилась в республиканских убеждениях своей подруги.

— Роялисты! — фыркнул гражданин Фуше, извлекая из кармана камзола табакерку. — Тупые, жадные, совершенно безнравственные люди, и все сегодня здесь. — Полузакрыв глаза, он вдохнул табак.

— Вы шутите, — сказала я.

Гражданин Фуше, улыбаясь, смахнул табачные крошки с камзола.

То была улыбка человека, не привыкшего шутить.

— Гражданин Фуше в курсе всего происходящего, — объяснила Тереза. — Именно поэтому он часто оказывается полезен.

Она подалась вперед, позволяя ему заглянуть в низкий вырез ее платья.

— Ходят слухи, что у вас свои глаза и уши в каждом салоне, гражданин.

Фуше захлопнул табакерку. Раздавшийся звук походил на щелчок взводимого пистолетного курка.

— Желаете что-то сообщить, о покровительница свободы?

Тереза стукнула гражданина Фуше по руке веером.

— Ваше притворство могло бы обогатить вас за игорным столом.

Музыканты стали настраивать инструменты. Сидевшие ниже нас захлопали, потом засмеялись.

Гражданин Фуше повернулся, собираясь уходить.

— Приятного вам вечера, гражданки. Вижу, концерт вот-вот начнется.

— Какой интересный человек, — сказала я после его ухода.

Тереза лениво обмахивалась веером.

— Вы заметили, что Ива Теу здесь?

Ива Теу — известная в обществе пожилая дама, бывшая герцогиня.

— Это имеет какое-то значение? — спросила я.

— Она шпионка гражданина Фуше. — Тереза допила свой стакан.

— Ива? — Неповоротливая, дородная Ива Теу шпионит по просьбе Фуше?

Тереза рассмеялась.

— Роза, вас так легко поразить!

— Замышляете что-то, дамы? — сказал вошедший в ложу депутат Баррас под руку с Тальеном.

— Ох уж эти озорники! — Тереза, прикрываясь веером, состроила гримасу. — Вы оба выглядите… скажем так, ярко. Депутат Баррас, сбиваете с пути моего милого?

— Всего лишь немного контрабандного кофе, дорогая моя. Шесть чашек, не более.

— Кофе! — ахнула Тереза. — И даже не поделились!

Депутат Баррас галантно приветствовал меня, затем склонился поцеловать руку Терезе.

— Прекрасно выглядите сегодня, Тереза, дитя мое. Так бы и съел. Осторожнее, а то еще пробудите в старике интерес.

— Не правда ли, хороша? — Тальен опустил на плечо Терезы свои длинные пальцы.

— Что за неприятный запах? — стал принюхиваться депутат Баррас.

— Тут только что был гражданин Фуше, — объяснила Тереза и засмеялась вместе с Баррасом.

— Вы знакомы с его женой? — спросил Тальен. — Самая уродливая и глупая женщина на свете…

— И все же он предан ей, — сказала Тереза. — Так трогательно.

— Гражданка Богарне, элегантное создание, — заговорил депутат Баррас, подливая мне шампанское, — что слышно от нашего шербурского красавца?

— Генерал Лазар Гош прекрасно себя чувствует и без вашего интереса к его особе, Поль, — сказала Тереза.

— Увы! — Депутат Баррас изящно опустился в кресло рядом со мной и повернулся ко мне с горестным выражением на лице. — Такова благодарность за спасение жизни этого человека.

— Вы спасли генерала Гоша? — удивилась я. — Я думала, это депутат Карно устроил его освобождение из тюрьмы.

Депутат Баррас театрально ахнул:

— Карно! Когда генерал Гош сидел в темнице, ко мне обратился палач со списком приговоренных к смерти. Это я вычеркнул оттуда имя нашего дорогого Лазара. Но не стоит сообщать ему об этом. Мы же не хотим, чтобы он знал, кому обязан жизнью, верно?

27 сентября

Зять Ланнуа сколотил состояние, скупая поместья по бросовым ценам и перепродавая их дороже. По ее совету я обратилась к нему с просьбой одолжить мне пятнадцать тысяч ливров. Сумма выглядит значительной, но надолго ли хватит этих денег? Помню, в прежнее время подобный доход позволял аристократам есть фазанов и пить шампанское целых три года. Сейчас их не хватит и трех месяцев протянуть на домашней птице и горьком вине.

Пятница, 2 января 1795 года

Днем нащупываю путь среди самой омерзительной бедности. Вечерами кокетничаю в салонах с недавно разбогатевшими. Депутат Дюмон, который прежде откармливал птицу на убой, ныне жиреет на конфискации церковной собственности. Депутат Нерваль, торговавший кожами, недавно купил один из особняков маркиза Невшательского (полностью обставленный, с лошадьми и каретами) на доходы от поставок червивой свинины Восточной армии. Кому есть дело до того, что люди голодают?

13 февраля

Тереза и Тальен убедили меня поехать с ними на «Бал жертв» в отель «Теллюсон». Я заранее заехала к Терезе, чтобы приготовиться.

— Прическа уже идеальна, — похвалила она, закалывая у меня на шее красную ленту, символизирующую след, оставленный ножом гильотины.

— Какое экстравагантное одеяние, — проговорила я, разглядывая ее. Тереза была в прозрачном газовом платье, под которым просвечивало трико телесного цвета. Высокая, с огромным животом и грудями, она производила сильное впечатление.

— Это новый танец. — Тереза принялась странно колыхаться из стороны в сторону, с таким задором кивая при этом головой, что можно было подумать, та сейчас слетит с ее плеч.

Улица перед отелем «Теллюсон» была запружена каретами. У входа кучились нищие, наперебой привлекая к себе внимание.

— Не напоминает ли это вам дни старого режима? — прошептала Тереза. — Балы в здании оперы?

Уличный мальчишка схватился за подол моей юбки. Тальен пригрозил ему кулаком, и тот, отшатнувшись, повалился в грязь. Я остановилась спросить, не ушибся ли мальчик, и дала ему монету.

— Палачи разве приглашены? — выкрикнул кто-то, когда в дверях появился Тальен.

— Так-то теперь приветствуют освободителей, — кисло усмехнулся он.

3 июня 1795 года

Три дня назад доктор Десо, лечивший Мальчика, внезапно скончался от воспаления мозга — по крайней мере, так об этом сообщалось. Улицы гудят от слухов. На этот раз Агат согласна с Ланнуа: врача отравили.

Я все повторяла им, что для такого вывода нет никаких оснований, но теперь и племянник доктора заявил, что его дядя был отравлен, — и все оттого, что он обнаружил, что ребенок, за которым он ухаживает, вовсе не дофин.

— Вот видите! — в один голос воскликнули Ланнуа и Агат.

18 июля 1795 года, Париж

Я поднималась по лестнице, когда навстречу мне с приветствиями выбежала Агат.

— Что такое? — спросила я.

— Ничего, мадам, — сказала она, отставая.

Раньше она никогда так меня не называла, поэтому я поняла: что-то случилось. Вошла в гостиную — там, в красивом темно-синем мундире с красной и серебряной отделкой, сидел на диване красивый юноша. У меня слезы навернулись на глаза. Эжен так похож на отца!

Я обняла сына, стараясь не плакать. За те десять месяцев, что мы не виделись, он вырос и стал высок для четырнадцатилетнего.

— Когда ты приехал? — спросила я, усаживаясь рядом с ним на диван.

— Два часа назад. — Голос у него пока не изменился.

Я взяла его за руку, но он ее вырвал.

— Что-то случилось? — забеспокоилась я.

— Зачем ты подстроила, чтобы меня отправили домой, в то время как у меня только-только началась действительно интересная жизнь?

В комнате было жарко. Я встала, подошла к окну и отворила его пошире. Воздух снаружи был влажен, как и в гостиной.

Как ему ответить? Сказать, что он еще слишком юн, чтобы убивать, слишком юн, чтобы погибнуть? Что я не позволю ему поднять оружие против французских эмигрантов? Что не могу рисковать, не могу потерять его?

— Ты нужен мне здесь, — сказала я.

— Твоих друзей-мужчин тебе мало? — В сердцах он вскочил и вышел из гостиной. Хлопнула дверь на крыльце.

6 августа 1795 года

Повсюду толкуют о предсказаниях, прорицателях и гадалках… все одержимы страстью к загадочному.

— Роза говорит, что будет королевой Франции, — объявила Тереза, когда днем мы собирались у общей подруги Минервы. Тереза лежала в шезлонге в шелковом платье цвета слоновой кости и в зеленом парике: поразительное сочетание. Люди только диву давались (и, кстати, так нас и прозвали: «Дивные»).[74]

— Помилуйте, это же ужасно, — вздохнула Минерва, оправляя газовые нижние юбки.

— Лишь однажды мне это напророчили, — отмахнулась я, — еще в детстве, на Мартинике. В монастыре кармелиток мне сказали, что я выйду замуж за человека, который удивит весь мир. — Я пожала плечами. — Но что это значит? Предсказания поразительны, но жизнь у меня самая обычная.

В это время вошел Баррас, а с ним — странного вида коротконогий человек с большой головой. Минерва встала, чтобы приветствовать их.

— Кто это с депутатом Баррасом? — спросила Фортюне Гамелен, глядя на подходивших Барраса и его спутника. — Еще один протеже? — Она состроила гримасу.

— Кажется, я видела его у Феду, — вспомнила крошечная мадам де Крени.

— Такого вы наверняка бы запомнили, — фыркнула Тереза.

Человек примечательный, но главным образом недостатками внешности. Его длинные мягкие волосы свисали на уши в жалкой потуге соответствовать моде. Кожа была желтоватая, а сам он — так худ, что потертые панталоны на нем болтались.

— Что это задумал Баррас? — прошептала Тереза.

Все мы замолчали, чтобы Баррас мог представить нам этого человека.

— Гражданин Бонапарт, вдова Богарне.

— Рад приветствовать, — сказал Бонапарт с неприятным — возможно, итальянским — акцентом.

— Мужем этой дамы был республиканский генерал, виконт Александр де Богарне, — продолжил Баррас.

Гражданин Бонапарт сжал мою ладонь в своей. Теперь я рассмотрела его получше: глаза серые, крупные. Хорошие зубы. В выражении его лица чувствовалась сила, не позволявшая говорить с ним легкомысленно, и я испытала облегчение, когда его стали представлять сидевшим рядом. Все отвечали ему так же немногословно, подобно мне.

Он уселся и не произнес больше ни слова.

— Что ж, — воскликнула Минерва, — может быть, поиграем в шарады?

Но, казалось, ничто уже не оживит собравшихся. Присутствие этого человека в углу на всех нас подействовало отрезвляюще.

— Ох уж этот Баррас! — воскликнула Тереза, когда мы с ней оказались в будуаре Минервы. — Иногда он слишком далеко заходит со своими проектами. Что он придумал на этот раз?

— Депутат Баррас настоял, чтобы я представила гражданина Бонапарта нашему кружку, — сказала нам Минерва. — Бонапарт в Париже недавно и нуждается в связях…

— Он нуждается в умении вести себя в обществе, — заметила Тереза. — Кто он… корсиканец или что-то в этом духе?

— Наполеон Бонапарт?.. Почему это имя кажется знакомым? — спросила я.

— Это тот самый генерал, что спас Тулон, — сказала Минерва. — Помните? Два года назад, во время вторжения англичан.

Я вспомнила. Празднование, танцы, тосты всю ночь…

— Так вот откуда они с Баррасом знакомы! — воскликнула я. — Ведь Баррас был главой Тулона, не так ли?

— Не могу поверить, чтобы такой человек мог быть генералом, а уж героем и подавно, — сказала Тереза, освежая лицо рисовой пудрой.

— Мои дорогие гражданки, возможно ли, что вы просто ослеплены бедностью этого человека, недостатком его воспитания? — задумалась Минерва. — Будьте свидетельницами, я предсказываю ему великое будущее. Угадываю по форме его подбородка.

Не знаю уж, какое будущее его ждет, но мы с Терезой вскоре уехали, сославшись на то, что ее ребенок занемог.

— Какой скучный вечер, — жаловалась Тереза в карете.

— Надеюсь, Баррас знает, что делает, повсюду таская с собой этого корсиканца. Теперь Баррас потребует, чтобы я представила этого человека в Ла-Шомьер.

16 августа 1795 года

Я влюбилась… в дом.

В дом Жюли Карро на склонах Монмартра. К нему ведет длинный, огражденный стенами подъезд, в конце которого открывается очаровательный вид на небольшой охотничий домик и помещение для карет. За ними — конюшня и сад. Маленький совершенный мирок.

День стоял жаркий, но здесь было прохладно, со стороны города дул бриз.

— Как будто загородный дом, — сказала я Жюли, — но недалеко от центра Парижа.

— Мне будет его не хватать, — поддержала она меня.

— Вы переезжаете?

— Он слишком мал. Для прислуги не хватает места. И под крышу можно поставить лишь одну карету.

Я прошла по садовой дорожке между кустами роз.

— Вы продаете?

— Буду сдавать.

— Я сниму его у вас!

О том, во сколько мне это обойдется, я даже не спросила.

Понедельник, 28 сентября 1795 года

В Шантрене так спокойно, что я была потрясена, узнав, что вчера в Ассамблее был бунт. Несколько сотен человек убиты.

— Даже якобинцы начинают думать, что спасти нас может только монархия. — Сабля Барраса чиркнула по камням моего камина. Он только что приехал из Военной школы, где обучает военному искусству группу мужчин: «Моя личная боевая сила, мой Священный Батальон».

— Но почему против бунтовщиков не выставить Национальную гвардию?

— Там все слишком благовоспитанны, — сказал он. — Крепко стоящие на ногах собственники. Многим ли из них приходилось убить человека? Случись стычка, сколько из них дадут деру? Половина, я так думаю. Они хороши для парада, но вряд ли для чего-то еще. Нет, мне нужны закоренелые убийцы, люди, у которых руки пахнут кровью.

— И где же найти таких?

— В тюрьмах, разумеется. Головорезы, убийцы, террористы… — Я предложила еще бренди, и он кивнул. — Я набрал полторы тысячи человек, буквально опустошил тюрьмы.

— Не может быть…

— Мои люди, — усмехнулся он.

Тут мне вспомнились слова Терезы: «Баррас предпочитает мужчин грубых, а женщин — утонченных».

— И чем их больше, тем веселее. Благодарю вас, — поклонился Баррас, будто читая мои мысли.

Он достал часы. Пора было идти, но прежде он хотел задать вопрос: не разыщу ли я гражданина Бонапарта?

— Ходят слухи, что он ведет переговоры с роялистами. На чьей он стороне? Я должен знать. Дело принимает такой оборот, что…

— Но он занят предприятием по изготовлению географических карт.

— У вас, женщин, свои способы… Пригласите его к себе. Для вас это не бог весть что.

Этот предложение неприятно поразило меня.

— Подумайте о судьбе республики, — настаивал Баррас, — о будущем ваших детей.

7 октября 1795 года

Кровь на булыжной мостовой. Перед церковью воет рыночная торговка:

— Мясники! Мясники!

Все, как мы и опасались, — произошла бойня.

— В граждан, — негодовала Ланнуа, — ваши друзья, ваши добродетельные республиканцы стреляли ядрами в граждан!

Что же случилось? Я отправилась за новостями к Минерве.

— Вы говорили с Баррасом? — спросила она. — Что происходит?

Я отрицательно покачала головой.

— Пострадал ли кто-нибудь из наших знакомых? — Я хотела спросить: «Не убит ли?» — но остереглась.

— Пока толком ничего не известно. Одни слухи. Но все очень огорчены. — Мы подошли к группе людей, собравшихся у дверей в сад.

— Это корсиканец дал команду стрелять ядрами, — говорил депутат Ренувье.

— А мне рассказывали совсем другое, — спорил кто-то, стоявший рядом.

— Корсиканцы безжалостны, — заявила мадам де Мешен. — Совсем без нравственных устоев. Это всем известно.

— А еще… вы слыхали? Он установил строгий надзор за театрами и кафе — даже места встреч у фонтанов под наблюдением. У фонтанов!

— Я был в театре, — подтвердил тонким, дрожащим голосом молодой человек с приятными чертами лица. — У входа в каждую ложу выставлен часовой. Если кто-то осмелится требовать чего-либо, помимо республиканских мелодий, наготове более сотни гренадеров!

— Но разве правительству не следует стремиться к тому, чтобы взять бразды правления в свои руки?

— Мало нам было этого при Робеспьере? — возразил все тот же молодой человек. — Корсиканец из якобинцев, так мне сказали.

— Близкий друг Робеспьера, как я слышала, — сообщила мадам де Мешен.

— Не совсем. — Минерва посмотрела на меня, ожидая поддержки. — Он был другом брата Робеспьера.

— Ах, друг Бонбона! — сказал молодой человек с приятными чертами лица, и все вокруг засмеялись.

Вдруг наступило молчание. Я посмотрела в сторону двери. Там, оглядывая комнату надменным взглядом, стоял генерал Бонапарт. Он снял шляпу. Трехцветный плюмаж упал на пол. Он наклонился, чтобы его поднять, но при этом задел саблей дверь.

Выпрямившись, он заметил меня.

— Гражданка мадам Богарне… — и направился прямо ко мне.

— Не желаете ли погулять в саду, генерал? — перебила я. — Мне надо подышать свежим воздухом.

Оказавшись в саду, я поняла, что вот-вот упаду в обморок, и стала обмахиваться веером.

— Так гораздо лучше, — сказала я, опускаясь на каменную скамью. — Благодарю вас.

Мимо прошли двое, мужчина и женщина. Дама, узнав Бонапарта, презрительно отвернулась. Наполеон отломил ветку и стал обрывать на ней листья.

— Французы странно относятся к своим героям.

— Вы считаете свои действия безупречными, генерал?

— Я военный, а не политик. Я выполняю приказы.

— Но, вероятно, слишком хорошо и слишком быстро.

— Надо было преподать урок роялистам.

Я поднялась со скамьи, щеки у меня горели.

— Не знаю обычаев Корсики, генерал, но французы, как правило, не стреляют ядрами по согражданам.

И, дрожа, вернулась в гостиную.

Мы находились в комнате для игр, когда приехал Баррас.

— Поздравляю вас с победой, — сказала Минерва, опуская на стол свои карты.

Раскрасневшийся Баррас плюхнулся на диван.

— Как говорят солдаты, когда бутылка откупорена, надо пить. За их задницы! — сказал он, поднимая стакан. — В виде исключения.

И сделал долгий, жадный глоток. Я отвернулась.

— Будь прокляты ваши слезы! — Он швырнул бокал в камин. Раздался резкий, музыкальный звон.

Среда, 23 декабря 1795 года

Сегодня в девять ко мне заехал генерал Бонапарт; опоздал примерно на час, был взъерошен, пояс сидел на нем криво.

— Был на заседании.

Так и не извинился. Стоял в гостиной перед камином и хрустел пальцами. Достал часы.

— Занавес поднимется через несколько минут! — И генерал бросился к двери. Я в замешательстве последовала за ним.

Карета у него новая, ослепительно желтая с золотой отделкой, очень впечатляющая, но в дурном вкусе. Внутри — все то же: сиденья покрыты золотой парчой, шторы с розовыми шелковыми кисточками.

Мы поскакали карьером, лошади на страшной скорости огибали ухабы и углы. На меня нашло что-то вроде паралича. От ужаса я лишилась дара речи и хваталась за стенки кареты, чтобы не повалиться. Наконец собрала все свои силы и крикнула:

— Остановитесь!

Генерал Бонапарт дал знак кучеру — и карета резко остановилась. Я упала на сиденье, расположенное передо мной, и рассмеялась, как сумасшедшая.

— Мы опоздаем. — Он снова вытащил часы. — Что вам угодно?

От смеха я не могла говорить, по щекам бежали слезы. Бонапарт смотрел на меня, явно озадаченный.

— Слишком быстро? — спросил он наконец.

Кивая, я снова рассмеялась сквозь слезы.

Он нерешительно улыбнулся и подал кучеру знак ехать медленнее. Постепенно я перестала смеяться и несколько раз глубоко вздохнула. Вечер с генералом Бонапартом оказался совсем не таким, как я представляла.

Спектакль мне понравился, однако по дороге из театра Наполеон выразил неудовольствие:

— Французы не умеют петь, их музыка немелодична. Режет ухо. Вот спойте мне.

— Прямо здесь? — Мы проезжали перекресток улиц Ришелье и Нёв-де-Пати-Шо.

— В том-то и беда с французами. Они полагают, что нельзя петь где угодно в любое время. — И Бонапарт затянул незнакомую мне арию.

Трубочист, мимо которого мы проезжали, обернулся к нам с изумлением на лице.

— А теперь вы! — скомандовал Наполеон.

— Я не пою.

— Но вы же говорите таким приятным голосом.

Наполеон не принимал отказа, и тогда я тихо запела коротенький припев из Моцарта. Он серьезно взглянул на меня.

— Недурно. Как вас зовут?

— Вы знаете мое имя.

— Ваше полное имя.

— Мари-Жозеф-Роза.

— Жозеф — имя вашего отца?

— Было.

— Он был хороший человек?

Я улыбнулась. «Едва ли».

— Очень хороший.

— Я буду звать вас Жозефиной — по имени героини из «Глухих». Вы видели этот спектакль?

— Но мое имя Роза.

— Ошибаетесь.

Пятница, 22 января 1796 года

Бонапарт предложил мне руку и сердце. Я сказала, что мне надо подумать.

— Сколько? — Как ему свойственно, он принялся вышагивать по комнате.

— Я дам ответ через две недели.

— Через одну.

— Тогда я отвечаю: «Нет».

Наполеон улыбнулся.

— Вы сильнее, чем кажетесь, Жозефина. Я ценю это в женщинах.

— Меня зовут Роза.

9 февраля 1796 года

К новости о моем предстоящем замужестве Эжен отнесся философски. Думаю, он даже рад ему, в то время как Гортензия безутешна. Я предала ее, так она говорит. Не выходит из своей комнаты, отказывается от еды.

23 февраля 1796 года

Я еще была в постели, когда Агат сообщила мне о прибытии генерала Бонапарта.

— Я слышала стук копыт, — кивнула я.

Агат принесла мне белое муслиновое платье. Я повязала голову красным шарфом и нарумянилась. Я ждала этой встречи.

— Не уходи далеко, — попросила я Агат, накидывая на плечи шаль, — ты мне можешь понадобиться.

В комнатах было зябко. Бонапарт ждал в гостиной, стоя у окна и разглядывая бюст Вольтера. Я вошла, и он повернулся в мою сторону. По его глазам я догадалась, что эту ночь он не спал.

— Добрый день, — сказала я.

— Разве добрый? — Он был в темном вышитом сюртуке с высоким стоячим воротником.

Я села слева от камина, жестом предложив ему занять место справа. От его сапог, которые он имел обыкновение чистить какой-то гадостью, сильно пахло. Я попросила Агат принести нам кофе с поджаренным хлебом.

— И рома.

До возвращения Агат мы с Бонапартом сидели в неловком молчании. Она поставила кофейник с чашками на столик и ушла.

— Не желаете ли кофе? — спросила я.

Он отказался. Я налила себе и добавила в чашку рому, сливок и две полные ложечки сахара. Стуча о стенки чашки, помешала сахар.

— Пришло время правды, — сказал он и встал. Я приготовилась услышать обвинения и оправдания. — Вы обвинили меня в том, что, предлагая вам руку и сердце, я был корыстен. Я отвечу на ваши обвинения.

Он сцепил руки за спиной; сложил на груди; снова спрятал за спину.

— Вы правы, сначала меня привлекали выгоды, которые принесла бы эта женитьба. Я видел, что вы женщина влиятельная, чувствуете себя свободно с людьми, облеченными богатством и властью, соединяете старый мир с новым. Эти ваши качества, как я рассудил, пришлись бы мне кстати. И разумеется, особой наградой мне послужила бы Итальянская армия. Итальянская армия! Да я женился бы на последней рыночной проститутке, лишь бы получить должность командующего Итальянской армией!

— Нет нужды оскорблять меня, Бонапарт.

— Оскорблять вас? — Он упал передо мной на колени. — Я намерен воздать вам такие почести, каких не воздавали ни одной другой женщине!

— Встаньте! — потребовала я. Он встревожил меня и смутил.

— Вы должны меня услышать! — Бонапарт сел рядом и схватил мою руку. — Неужели вы не понимаете? Я влюблен в вас!

— И при этом ходили к моему банкиру.

— Не стану отрицать. Это был поступок труса. — Он поднялся на ноги. — Я искал оснований, причин и следствий, исходных условий и доказательств. Я искал спасения.

— От чего?

— От вас. От чувств, которые захлестнули меня.

— Не люблю загадок, — вздохнула я, откидываясь на спинку кресла.

— Вы не понимаете! Когда я с вами, передо мной как будто поднимается занавес и кажется, что все прошлое было лишь увертюрой. Разве это не может испугать? У меня на руках умирали люди. Я подходил к дулу заряженной пушки. Я столкнулся с яростью моей матери. Но ничто так не пугает, как нежность, которая охватывает меня при виде ваших глаз.

Встав, я отошла к окну. Фортюне раскапывал что-то в кустах роз у садовой стены.

— Вы не выйдете за меня? — В его голосе было отчаяние.

Я вернулась к креслу у камина.

— Вы знаете, что я не люблю вас, — сказала я.

— Да, мне это известно.

— Знаете, что я старше вас, что я любила другого…

И по-прежнему люблю. Впрочем, об этом я умолчала.

— Знаю.

— И все равно вы хотите жениться на мне?

— Я хочу поклоняться вам.

— Неужели обязательно надо быть таким смешным, Бонапарт?

— Думаете, я шучу?

— Конечно, — улыбнулась я.

— Вы простите меня?

Я взяла его за руку. Никогда прежде я не замечала, как тонки его пальцы, как гладка кожа.

— Давайте прогуляемся, — предложил он.

Стоя, мы были почти одного роста. Я вдруг увидела в нем своего брата, компаньона, «товарища по духу», как выразилась бы Мими.

— Но я не откажусь от особняка на улице Шантрен, — сказала я, открывая двери в сад.

— Мой отель на улице Капуцинов выглядит солиднее, — заметил он.

— Это мой первый настоящий дом. Он для меня все.

Бонапарт огляделся по сторонам.

— После освобождения Италии мне потребуется дом побольше.

— И когда это может случиться, генерал Бонапарт?

Судя по тому, как он на меня взглянул, вопрос его позабавил.

— Вскоре после нашей свадьбы, Жозефина.

10 марта 1796 года, Париж, раннее серое утро

Пишу, сидя в своем надушенном жасмином будуаре, где меня не сможет обнаружить Бонапарт, за которым я уже целый день замужем.

Муж… Это слово кажется чуждым моему языку — чуждым, как географические карты, разложенные в столовой; как сабля, стоящая в углу моей гостиной. Чуждым, как сам этот человек.

В зеркале мое лицо с падающими на него тенями кажется грубым. Возможно, таким его делают мои темные мысли.

Как это на меня не похоже — предаваться меланхолии! Появляется искушение вымарать только что изложенные мысли и вместо них записать: «Я вышла замуж, я счастлива, все хорошо». Но я обещала себе быть честной на этих страницах. Сколько бы от меня ни требовалось скрывать, льстить и умасливать, здесь я должна писать все как на духу. А мое сердце действительно охвачено тревогой. Боюсь, что совершила ошибку.

17 марта 1796 года, Париж, ясный весенний день

У меня теперь новая горничная. При первом знакомстве, едва переступив порог, она присела передо мной в реверансе, приподняв подол своего льняного платья. Длинные каштановые локоны стянуты в тугую косу на спине. Она молода — еще не пришло время собирать волосы в пучок на затылке.

— Луиз Компуа, мадам, — сказала она, оглядывая мебель. — Но все зовут меня Лизетт.

Придержав мопса за ошейник, я попросила ее приблизиться.

Ее мать, рассказала Лизетт, служила гардеробной горничной, отец неизвестен. Она воспитывалась в аристократической семье — в доме, где служила ее мать, — образование Лизетт получила в монастыре. Теперь мать умерла, а владельцы дома во время революции бежали за границу.

— Я умею вставлять фитили в лампы, мадам, а также делать прически. Умею очищать крахмал и хорошо шью. Матушка многому меня научила.

— У нас маленькое хозяйство, — заметила я. — Моя горничная должна служить также в гостиной и на кухне, если возникнет нужда.

— Да, мадам. Я взбивала масло и чернила решетки каминов. Умею также отворять кровь. Моя хозяйка часто болела, — объяснила она, заметив мой удивленный взгляд.

Она совсем молоденькая — ей всего семнадцать, но мне понравилась ее прямота. К тому же она от природы грациозна.

— У нас республиканская семья, Лизетт. Я буду относиться к тебе с уважением и ожидаю того же от тебя. Я не потерплю здесь кавалеров и, если кто-то начнет за тобой ухаживать, рассчитываю, что ты поставишь меня в известность. Полдня в неделю у тебя выходной — тогда можешь делать, что тебе заблагорассудится. Твоя комната в подвале. Она хоть и маленькая, но отдельная, к тому же с окошком.

— Да, мадам! — Помимо прочего, у нее отличные зубы.

28 марта 1796 года, середина дня

Хорошая новость: благодаря Баррасу отменен секвестр, наложенный на собственность Александра.

20 апреля 1796 года

Ходила к врачу по поводу прекращения месячных.

— Вы недавно вышли замуж, мадам? — спросил он.

— Мой муж сейчас в Италии.

— Когда он уехал?

— Двадцать первого вантоза.[85]

Он задал еще несколько вопросов. Нет ли узлов у меня в грудях? (Нет!) Испытываю ли я страх или тревогу? (Да, о да!) Не страдаю ли от зубной боли? (Страдаю с юности.) Не хочется ли мне отталкивающей или нездоровой пищи вроде моркови, сырой репы, жареной свинины? (Пришлось признаться, что я люблю морковь.) Нет ли у меня страха смерти? Нет ли дурных предчувствий и подавленности? Не охватывает ли меня ужас без всякого повода? Не страдаю ли я от изжоги?

— Отлично, в таком случае вы доносите до срока, — констатировал врач, по-видимому, удовлетворенный моими ответами.

— Не хотите ли вы сказать, доктор Кюсе, что я беременна?

— Я подтверждаю это.

— Но, доктор Кюсе…

— Не надо бояться, мадам, — сказал он, протирая очки полой своего камзола. — Хоть женщинам и не рекомендуется рожать после тридцати лет, вам нет нужды беспокоиться. У вас, как вы сказали, уже есть двое детей от первого мужа, роды существенно расширили детородный канал.

— Но, доктор Кюсе, дело в том, что я просто не чувствую себя… — Груди у меня не приобрели особой чувствительности, живота нет. — А боль, от которой я страдаю? А лихорадка?

— Боль… — Он потыкал пальцем с маникюром мне в бок.

— Иногда очень болит, — объяснила я. — Иногда просто ноет. — В этот момент я почувствовала острую пульсирующую боль.

— Небольшое воспаление в желудке. — Он выписал рецепт на очищающую диетическую жидкость и велел делать ножные ванны в травяном чае.

19 июня 1796 года, до полудня

Сперва Баррас никак не соглашался.

— У нашего победителя шалят нервы, только и всего, — настаивал он.

— Поль, это серьезно. Это не просто нервы… — Я не посмела поделиться с ним опасениями, что Бонапарт безумен.

— Послушайте, с его стороны просто нелепо рассчитывать на ваш приезд к нему в армию.

— Пожалуйста, послушайте меня!

Баррас насторожился и посмотрел на меня: раньше в разговоре с ним я никогда не повышала голос.

— Если… если я не уеду в Италию, — уже спокойнее сказала я, — Бонапарт сам явится сюда. — Это был аргумент, который, я знала, мог убедить Барраса.

— В Париж? Оставит войска в разгар кампании?

Я кивнула. Да. Оставит. Он — оставит.

— За это его будет судить военный трибунал.

Я кивнула. Он погибнет. Его расстреляют.

— Странно. В своем последнем письме он мне ничего такого не писал.

Баррас посмотрел на стопки бумаг, лежавшие у него на письменном столе.

— Вот оно. — Он нашел письмо и пробежал его глазами. — Обычные дела: условия перемирия с папой.

— Бонапарт договаривается с папой?

Баррас усмехнулся:

— Высоковато замахнулся, хотите сказать?

— Это республика, которую он представляет, слишком задрала нос.

— В том-то и беда. Это-то и огорчает директоров. Бонапарт не представляет республику, но действует так, будто ему даны эти полномочия. А, вот это место. — Баррас прокашлялся и прочитал вслух: — «Ненавижу женщин. Я в отчаянии. Моя жена все не едет — у нее, должно быть, появился любовник, который удерживает ее в Париже».

Баррас с интересом посмотрел на меня.

— Итак, кто этот любовник?

— Боюсь, что единственным мужчиной, допущенным за последнее время в мою спальню, был лечащий врач. Лихорадочный жар не благоприятствует романам.

— Должен сказать, вид у вас нездоровый. Хватит ли у вас сил на путешествие?

29 июня 1796 года, Брияр

Мы всего два дня в пути, а уже изнываем.

Полковник Жюно сердится — двигаемся слишком медленно. Мой деверь Жозеф не совсем здоров (из-за действия ртути) и не желает страдать молча. Слава богу, с нами капитан Шарль — только он и весел.

23 июля 1796 года

Закутанная в огромную черную шаль (как и все здешние женщины), я отправилась утром в церковь, чтобы поставить свечку за Александра. Его казнили в этот день пару лет назад.

С тех пор я усвоила единственную мудрость: жизнь драгоценна и мимолетна.

Плачу из-за разлуки с детьми. Мне не нравится, что мы вновь расстались с мужем. Молюсь святому Михаилу, чтобы даровал Бонапарту победу. Мне уже хочется домой.

2 октября 1796 года, Милан, невыносимая жара

Давно не писала в дневник. За это время столько всего случилось, но в главном все остается по-прежнему. Вопреки всему Бонапарт одерживает одну победу за другой, но враг подобен многоглавой гидре. Сколько еще армий могут выставить австрийцы? Всякий раз, когда Бонапарт уничтожает одну голову, на ее месте возникает другая. Боюсь, мир не наступит никогда.

О, опять хандра… Чувствую приближение нового приступа, странное мерцание окружает края видимых предметов. Меня преследует боль в виске — это мигрень, сказал доктор. Боль, от которой не помогает даже настойка опия. Во время последней мигрени я три дня пролежала в темной комнате, не в силах двигаться и даже говорить. В этой стране, боюсь, я найду свой последний приют.

21 июня 1797 года, Момбелло

— И это все, что прислали из Парижа? — Я бросила на стол небольшую стопку писем.

— Так сказал Мусташ, — сообщила Лизетт, глядя в окно.

— И ничего от моей дочери?

И от Эжена тоже ничего.

— Только то, что здесь… — Не отрывая взгляда от уличной сценки, Лизетт рассмеялась в голос. — Там лакей напился. Видели бы вы его!..

Я перебрала письма по третьему разу, уже внимательнее: вот от моего банкира; два письма от Барраса; три — от тетушки Дезире; два — от Терезы; несколько — от людей, чьи имена ничего мне не говорят, обычные просьбы о покровительстве. И разумеется, счета. Совсем немного.

Я открыла уведомление от мадам Кампан; та писала о предстоящей декламации. Декламацию я пропущу. Тут же была приписка: «Я решила поставить Вас в известность, что генерал навещал Вашу дочь. Все хорошо. Она стала прекрасной молодой женщиной и блистательно выступила с ролью Кассандры в „Агамемноне“».

Лизетт, наблюдавшая за происходившим за окном, снова засмеялась.

— Мадам, идите сюда скорее! — Она обернулась, удивленная моим молчанием. — Мадам, что такое? Плохие новости?

— О, нет! — Я разгладила записку от мадам Кампан. От выступившего на ладонях пота чернила смазались.

Лизетт встала.

— Не желаете ли апельсиновой воды?

Я покачала головой. Как я могла объяснить? Передала эту записку Лизетт, чувствуя себя одураченной, неожиданно побежденной.

— Что ж, это хорошо. — Сбитая с толку, Лизетт перевернула записку и прочла вслух: «Прекрасной молодой женщиной».

— Да, — выдохнула я и заморгала, сдерживая слезы.

16 декабря 1797 года, Франция

— Здесь говорят на понятном языке! — Лизетт кружилась, раскинув в стороны руки.

Ее радость была мне понятна. У гостиничной хозяйки в накрахмаленном белом чепце было знакомое лицо. Когда же мы встречались? Даже форейтор, казалось, садится на лошадь каким-то родным, близким сердцу манером.

— Смотрите! — Лизетт запрыгала по булыжной мостовой. — Небо французское, горы французские, воздух французский! Держу пари: тут и лошади говорят по-французски. — Старая кобыла повернула к Лизетт голову. — Вот видите?

4 января 1798 года

— Куда прикажете, мадам? — спросил кучер, дотрагиваясь до шапки из овчины.

«Ему, наверное, нехорошо сегодня», — подумала я. Этой ночью, пока их хозяева были на балу, кучера и форейторы вовсю звенели стаканами.

— Улица Оноре, дом сто, — сказала я Антонину, взглянув на карточку с адресом «Боден компани». Бонапарту я сказала, что поеду проведать Терезу, что отчасти соответствовало истине. Сначала я отправилась на улицу Оноре, собираясь затем навестить подругу.

Дубовую дверь мне открыл дворецкий во фраке. Меня провели в салон таких огромных размеров, что для его обогрева требовалось два камина. В эркере стоял письменный стол с многочисленными папками и счетами.

Послышался равномерный стук деревянной ноги.