Денис Лукьянов Ксерокопия Египта

Часть первая Ужасы древней гробницы

Глава 1 «Душистый персик»

Пустынное марево, хотя, вернее сказать, адовая жара, всегда требовала своеобразных оазисов, где любой путник, начинающий галлюцинировать, мог напиться воды и наконец-то передохнуть под ветвями трех пальм аравийской земли. Хотя, все зависело от уровня галлюцинаций — порой, прильнув к живительной влаге можно было начать жевать песок просто потому, что солнышко уже окончательно напекло.

Марево не прекращалось и сейчас. Песчинки прыгали, как блохи на спине собаки, разнося свое тепло, полученное от солнца, по всей округе. А когда ветер поднимался еще сильнее, то картина мира внезапно покрывалась рябью и сепией, становилась похожей на старый фильм, снятый студентами-киношниками на поломанную камеру, купленную на барахолке.

Пальмовые листья загадочно шуршали, навевая атмосферу какого-то болливудского кино или романтического произведения, где вот-вот либо выскочит Али и начнет изучать родимые пятна всех рядом стоящих, либо появится граф Монте-Кристо.

Подводя краткий итог — даже с приходом в пустыню цивилизации, ничего особо не изменилось, и потребность в оазисах никуда не ушла. Только вот эти самые оазисы немного эволюционировали.

В одном египетском городе, как говорят, где-то на отшибе мира, такой оазис назывался «Душистым персиком», и был он ни чем иным, как своеобразным кафе (хотя местные навряд ли называли его именно этим словом). Ни одна смертная душа не оставляла заведение без внимания. Бессмертные души тоже с удовольствием бы забегали в «Душистый персик», но вот только их на земле не осталось. Как оказалось, бессмертие — понятие вполне себе конечное.

Если проследить вектор движения некой фигуры, позвать профессоров-физиков, несколько часов подумать и почертить мелом по доске, можно узнать, что фигура направляется ровно к дверям заведения.

Ну а если подключить немного скорости и смекалки, прибавить шагу — то можно оказаться внутри намного раньше шагающего человека.

Кальянный дым клубился тонюсенькими колечками, словно бы кто-то нарезал осьминога и разбросал по помещению. Он аккуратно полз от одной длинной трубке к другой, сплетаясь и скручиваясь в причудливые фигурки. При желании, можно было бы разглядеть сотни спонтанных образов, которые появлялись и тут же растворялись.

Дым во всем его разнообразии, будь то струйки, щупальца или кольца, которые посетители с мастерством фокусника запускали в воздух, нес за собой и запах. «Душистый персик» был заполнен, как бы это странно не прозвучало, душистыми запахами мяты, ананаса, манго и, что не удивительно, персика. В общем, не заведение, а сплошной коктейль из экзотических фруктов — хотя, посетители их таковыми не считали. Ну манго и манго, растет на каждом втором дереве и стоит копейки… До тех пор, пока его не обработают, запакуют, перевезут в холодную страну и накинут такой ценник, что позволить теперь уже «экзотический фрукт» сможет только Ротшильд или Фуггер, да и то — не каждый.

Заглянув в «Душистый персик» так, мимолетом, можно было раствориться в атмосфере кальянного дурмана до такой степени, что мышцы перестали бы работать, а кости стали мягкими, как губки. Очень хорошая техника обезвреживания врага, которую ни одна армия почему-то не возьмет на вооружение. Кальянно-дурманные войска — звучит же!

Говоря иначе, сюда приходили чтобы расслабиться, отдохнуть и перекусить. Сейчас происходило то же самое — гости, скорее местные, чем приезжие, общались, затягиваясь кальянным дымом, выпивали и перекусывали, наслаждаясь разговорами или своими делами.

Но время неумолимо идет, и вот фигура, которую удалось опередить, врывается внутрь, привнося с собой, словно дыхание дракона, горячего воздуха с улицы.

Усы человека, длиннющие, неухоженные, торчащие кисточками в разные стороны так, словно тот сошел с карикатуры, тут же исполнили пируэт от перепада температур. В «Душистом персике» всегда было прохладно — спасибо работающим кондиционером.

Мужчина, не снимая феску с головы, продолжил движение, огибая столики и бегая вокруг глазами. К слову сказать, двигался он как-то странно — его шаги были настолько плавными и воздушными, что, казалось, будто он буквально плыл в пространстве. Словно в его ботинки встроили маленькие колесики, и мужчина катился, накренившись вперед. При этом серый костюм, в два раза больше своего хозяина, раздувался и становился еще раза в три больше.

Глаза человека наконец-то остановились на столике в углу. Мужчина сел за него, закинув ногу на ногу, и принялся ждать, вслушиваясь в играющую арабскую музыку и кивая головой в такт. Новый посетитель принялся разглядывать тарелку с недоеденными фруктами, стоящую с обратной стороны стола.

Из-за прозрачно-фиолетовой шторки в углу «Душистого персика», которая выполняла роль двери, вынырнула крупная низенькая женщина. Вынырнула с такой же мощью, с который это мог сделать кит, страдающий ожирением, но желающий парить над морской гладью и вновь плюхаться под волны. Она поправила подолы своего цветастого халата, затянула поясок и, шаркая мягкими домашними тапочками, села за столик. Как раз напротив нового посетителя.

Она поерзала на стуле и затянулась кальяном, явно не обращая внимания на собеседника. Запустив в воздух пару колец, посмаковав и поправив густую седую шевелюру, сплошь измалеванную цветными резинками, женщина опустила глаза.

— Ай, Рахат, дорогой! Ты, как всегда, появляешься из ниоткуда, — проговорила она, весело дергая руками, сжатыми в локтях. Словно бы женщина боялась двигать руками в полную мощь, опасаясь убить кого-нибудь ненароком — учитывая ее габариты, это было вполне реально. — И опять без разрешения занимаешь мой столик, не стыдно тебе? Ай-яй-яй!

Женщина театрально поцокала, а потом еще немного поелозила на стуле, вызвав колебания пространства вокруг — что-то наподобие миниатюрного землетрясения.

— Бабушка Сирануш, я занял его чтобы поговорить с тобой, — ответил Рахат, сняв феску. Обнажился сад волос, за которым уже давным-давно, как казалось, прекратили уход. — Дело не требует отлагательств…

— Говоришь, как какой-то романтик, — она улыбнулась, и лицо заиграло мозаикой из морщинок. — Угощайся!

Женщина провела рукой над тарелкой с фруктами, а потом указала на кальян. Гость помотал головой.

— Нет, нет, я хочу поговорить и пойти доделывать дела…

— За мой счет, естественно.

Бабушка Сирануш хитро улыбнулась, и улыбка ее могла расколоть любой материк напополам. На правах хозяйки «Душистого персика» она могла угощать кого угодно и когда угодно, особенно — постоянных посетителей, особенно — Рахата. Ей не было жалко денег, потому что их было в достатке — в принципе, даже если бы их было не столь много, женщина не утратила бы своей щедрости. Она олицетворяла собой уют и дружелюбие — и попади Сирануш в племя туземцев, они точно бы провозгласили ее богиней домашнего очага, а она прекрасно справилась бы с этой должностью.

За свою долгую — возможно, как говорили некоторые, чересчур долгую жизнь, она повидала множество людей. Некоторые из них были поприятнее Рахата, но все же, было в нем что-то такое… нелепо-противное, что, обычно, играет на руку. Именно это нелепо-противное часто заставляет первых красавиц влюбляться в негодяев, а потом страдать и разводиться, и снова попадать в тот же медвежий капкан.

Бабушка Сирануш, конечно же, не собиралась уподобляться им и влюбляться. Она скорее выполняла роль режиссера, который подметил харизматичного и необычного актера, и теперь стал патроном, выбивающим роли в фильмах.

Рахат улыбнулся, хотя, скорее, это сделали его усы. Они в принципе жили на лице, как отдельный организм — словно бы став частью симбиоза между условной водорослью и лишайником.

Мужчина взял банан, содрал кожуру и, откусив, продолжил:

— Ты слышала новости?

— Не держи меня за старую рыхлю, Рахатик. Я разбираюсь в современных технологиях получше тебя, и я умею обновлять ленту телефона и читать новости…

— Я говорю о других новостях, — отрезал Рахат, приводя бабушку в ступор. — О тех, которые пока не успели напечатать, и их можно узнать только от других людей.

— Ну, просвети меня. И когда ты уже сменишь этот дурацкий пиджак? Он висит на тебе как мертвец на виселице — иными словами, не на своем месте. И эти огромные усищи…

— Это серьезное дело, — нахмурил брови Рахат. Они, кстати, тоже были словно накладными, будто-то бы вместо них наклеили еще две пары усов, но боле аккуратных. Если бы с мужчины за столиком рисовали супергероя, то он бы получил имя «Человек-усы».

Рахат начал историю, в процессе которой выражение лица бабушки Сирануш менялось, словно в мультике — эмоции рисовали и стирали ластиком, заменяя на новые.

— Ну и что ты об этом скажешь? — Рахат схватил яблоко.

— Ничего хорошего, — выпустила собеседница кольцо дыма. — Здания не должны появляться из-под земли, обычно они туда уходят. Тем более — здания такого рода…

— Но это ведь потрясающе! Новый, скажем так, объект…

— Ты хотел сказать — достопримечательность?

— Да-да, она самая. Немного путаюсь в словах от восхищения, — Рахат подкинул яблоко и ловко поймал его, наклонившись вперед. — Это настоящая золотая жила.

— Я очень рада за тебя и твои древние гробницы, — Сирануш вздохнула, снимая с головы одну из резинок. — Но вот только зачем ты рассказываешь это мне? Мне нет дела до твоих занятий — хватает «Душистого персика». Или ты хочешь и из этого места сделать достопримечательность?

— Нет-нет-нет! — рассмеялся Рахат, и его усы зашуршали, как еловые ветки. — Мне просто надо было выговориться. И, к тому же, это такая удача — ты представляешь, туда еще не успели добраться археологи и журналисты. И те, и те, постоянно суют носы не в свое дело…

— Это как раз-таки их дело, дорогой Рахат, — усмехнулась хозяйка. — Но это и вправду невероятная удача…

Рахат улыбнулся, спрятал яблоко в карман, встал и неспешно вышел. Аккуратно прикрыв входную дверь так, чтобы та не хлопнула, он остановился и поморщил нос, вновь вдыхая прогретый солнцем воздух.

Рахат вновь призадумался о появившемся в пустыни древнем здании — по крайнем мере, древним настолько, что его можно было использовать в определенных целях. Люди его профессии должны четко отличать древность от старости, ведь в первом случае всех привлекает какая-то неестественная аура этой самой древности, а во втором не привлекает ровно ничего. Если только не находятся любители понаблюдать на рушащиеся балки и сгнившие брусья. Будь на то воля Рахата, он начал бы использовать все множественное количество мультивселенных исключительно в туристических целях. Ведь где-то, подумал он, наверняка появились такие же… исторические находки, во всех других вариантах реальности. По крайней мере, если бы Рахат снимал кино, то он сделал бы именно так.

Возможно, в одной снежинке сугроба мультивселенной, Рахат направил бы свою неумолимую энергию на что-нибудь другое.

Но то было бы, а не было.

Надо условиться, что есть только один вариант этой самой множественной вселенной — тот, что находится здесь и сейчас, в котором мозг воспринимает событие как реальные, а не как условные.

И уже совсем не важно, реален этот вариант или нет. Главное, что сейчас вы находитесь именно в нем.

По сути, существование в широком его понимании — это склад многослойных пирогов с начинкой, и каждый такой пирог — ксерокопия, оттиск другого. Проблема лишь в том, что никто не видел изначальный пирог и не может отличить его от условной «подделки».

То же относится и к Рахату, оттиски которого были раскиданы по всем возможным вариациям вселенной.

Но мужчина твердо стоял на земле, держась цепкими руками за канат, который не давал улететь ему в заоблачные розовые дали.

Этим канатом был туризм.

Песчинки ударились о лицо, и мысли вновь вернулись в нужную вселенную — и Рахат шагнул, как говорится, в закат, хотя таковым вообще и не пахло.

Бабушка Сирануш же проводила гостя взглядом, словно привязав свои глаза к Рахату веревкой, подождала несколько минут, а потом резко встала, вновь разволновав пространство (наверняка, одновременно во многих реальностях) и скрылась за шторкой.

Говоря о мультивселенных, любой эксперт-физик назовёт эту теорию лишь догадкой, о которой ничего нельзя сказать наверняка. А предположи такое лет двести назад — и добро пожаловать в жаркие объятья костра. Но, благо, времена изменились. Теперь самый суровый итог такой теории — это ссора со всеми своими коллегами учеными, которых вы и так недолюбливали.

Так вот, из-за этого, посмеем предположить, что где-то в альтернативной реальности (а может — и во многих из них), разговора Рахата и Сирануш не состоялось. Там гость не стащил яблоко, да и в принципе не посетил «Душистый персик», а хозяйка заведения продолжала сидеть за столиком, потягивать кальян и жевать фрукты, периодически хлопоча по каким-то делам.

И в тех вариантах реальности она уж точно не вытащила свою колоду карт Таро.

В комнатушке все окна были занавешены фиолетовыми шторами, и свет словно пролетал через фильтр, преобразовывался и перерождался во всех оттенках пурпурно-фиолетового, придавая комнате атмосферу какого-то бродвейского мюзикла. Свет осторожно, бархатно ступал на предметы, оставляя на тех свой след и тем самым тоже придавая им этот холодный оттенок.

Сирануш устроилась в мягком кресле, раскинула колоду на круглом столике и с серьезным лицом принялась совершать какие-то махинации. Их подробное описание и объяснение здесь совсем не к месту — все равно, что пытаться научить человека выигрывать в покер и незаметно мухлевать за две строчки.

Главное, что бабушка Сирануш знала и понимала, что делает.

Карты метались между столом и ее руками, танцевали, словно психопаты на балу, а потом наконец-то остановились. И они, кстати, были одинаковыми для всех возможных реальностей — точнее, их раскладка. Даже в тех вселенных, где она состоялась лишь теоретически и гипотетически.

Хозяйка заведения еще несколько раз оглядела получившийся результат, безмолвно шевеля губами, а потом, видимо, не удивленная результатом, привстала.

— О боги, боги, боги, — проговорила она. — Недолго вам осталось.

И эти слова, будь у них возможность, пустились бы по всем возможным оттисками реальностей в мультивселенной, став тревожным звоночком, который рано или поздно заставит грохотать колокола паники.

* * *

Он извивался и кривился, змеем скользя через грани реальности, его реальности, и постоянно ударялся о стенки, словно бы был рыбкой в аквариуме.

Но он — гораздо большее, и постоянные удары о рамки, скажем, темницы, хоть и обширные, раздражали его.

А потом, он услышал слова, которые каким-то образом проникли сюда — и улыбнулся, по крайней мере, так, как он это представлял.

Он ждал и скучал, ударялся головой о границы теперь уже своих владений и вновь отступал от нечего делать. Его интересовал реальный мир… если быть точным, одно из измерений этого мира, один из его пластов.

Несмотря на общее заблуждение, вселенная — один большой слоеный пирог. И его интересовал лишь один слой…

Здесь, вокруг него, все было мертво, все замерло в состоянии стагнации, и как разноцветное желе содрогалось при каждом его движении. Но так и должно было быть — так было всегда.

И он жаждал, жаждал вновь вкусить своей пищи, но пока, столько сотен, тысяч лет — тщетно.

Но гробница, все же, вынырнула из-под песков — а значит, скоро придет время очередного пиршества. Цикл слишком долго был нарушен — и пора всему встать на круги своя.

* * *

Если бы климат вдруг решил ожить, то он обязательно принял бы форму какого-нибудь животного, пусть и мифического. Очень уж любят силы, неподвластные описанию, принимать формы, этому описанию вполне подвластные.

Сухая, пустынная жара обязательно превратилась бы в огромных ящериц, хотя даже драконов-комодо, которые росли бы с каждым шагом, впитывая в себя вихрящийся песок. Рептилии светились бы оранжево-красным, и медленно, но верно ползли вперед, чавкая жуткими челюстями и шипя языками, готовыми ошпарить все что угодно. В общем, все в лучших традициях психоделического хоррора.

Именно эти твари и настигали бы Рахата, который пытался поскорее уйти прочь с солнцепека и укрыться в теньке, куда метафорическое воплощение климата не добралось бы. Преодолев несколько кварталов, задержавшись в тех редких теневых островках, что создавали дома и пальмы, недавний гость бабушки Сирануш наконец-то ворвался в довольно высокое стеклянное здание. Здесь от климатических рептилий спасал самый настоящий Экскалибур, представший в виде кондиционеров, изрыгавших вихри холодного воздуха.

Добравшись до своего кабинета, Рахат плюхнулся в кресло на колесиках, попутно совершив офисный ритуал — сделав два оборота вокруг своей оси на этом сама кресле — и включил монитор. Тот поморгал несколько раз, как бы раскрывая третий глаз, который помогал Рахату глядеть, к его огромному сожалению, не в будущее, а в мир во всей его красе — этакое блюдце с яблочком, волшебное зеркало…

Ну, на самом деле, обычная новостная лента.

Мужчина выпрямил рукой усы, лихорадочно схватился за мышку, словно испугавшись, что она убежит, и пролистал страницу сайта.

Возвращаясь к разговору о множественности вселенных, где-то, в каком-то оттиске бытия, уже бы наверняка всплыла та новость, которую Рахат так боялся увидеть — и ничего, в принципе, не случилась бы. Точнее, что-то, да случилось бы, но вот только это было бы что-то другое, не такое, как здесь.

Но здесь и сейчас лента была пуста — и Рахат, облегченно сдувшись, откинулся на спинку.

Усища как-то странно шевельнулись. Они точно были водорослью лишайника по имени Рахат — все остальное тело стало грибом. Непонятнее всего было, кто какую функцию в этом симбиозе выполнял. Если позвать несколько ученых исследователей и отдать им Рахата на растерзание, они придут к выводу, что усы, все же, отвечают за туризм.

Ах, да, туризм.

Именно он — по крайней мере, последние дни — стал причиной столь яростного влечения Рахата к ленте новостей. Любой версальский любовник позавидовал бы тому рвению, с которым мужчина пожирал глазами монитор — при том каждые несколько часов, если не минут.

Ну, ладно, ничего, от отсутствия одной новости мир не сломается — даже станет чуточку спокойнее. А ему это лишь сыграет на руку.

Рахат обладал таким уровнем цинизма что, будь он оператором, ради красивой картинки лесных пожаров он мог бы поджечь деревце-другое — проблема в том, что именно из-за этого и начинались пожары, которых до Рахата не было.

Мысли начали спотыкаться друг о дружку, и последняя из них, очевидно, запьяневшая меньше всего, успела маякнуть в черепную коробку интересное предположение. А почему, собственно, журналисты еще не написали эту новость?

Впрочем, прежде чем мозг успел как-то отреагировать на такой дерзкий запрос, самая стойкая мысль рухнула вместе с остальными, и Рахат провалился в сон.

Кусочки трезвого сознания отрывались и крупинками мерцали в пространстве. Стоило пустить их через огромный провод и подключить к какой-нибудь жуткой машине, которая переводит, допустим, двоичный код в какой-нибудь тетраидоичный. Но об этом лучше узнавать у экспертов. Дилетантство в таких вещах ни к чему хорошему не приводит.

В общем, крупинки мыслей постепенно генерировались бы в 010101, потом в 16FG, и уже потом чудесным образом превращались в маленькие частички песка, которые носились по пустыне.

Вполне реально носились.

Они собирались в группы, словно представители тайных обществ, и объединенной массой налегали на следы двух археологов, уже почти незаметные на теле пустыни. А довольно скоро, припорошенные песком и изредка бинтами, отпечатки ног и вовсе исчезли.

Как, впрочем, и сами ученые мужи.

Скарабеи осмелели — видимо, решили почувствовать себя героями. Жучки начали тихонько, словно идя ночью на кухню перекусить и при этом стараясь не разбудить спящую родню, подкрадываться к появившемуся из-под пустыни зданию. И каждый раз, делая маленький шажок — ну, жучий шажок, как бы он не выглядел, — насекомые вздрагивали, останавливались, но продолжали свой путь. Траектория их была похожая на прямую линию, нарисованную на компьютерном экране, но слишком уж нечеткую, размытую до пикселей.

Песчинки садились скарабеем на хвост (образно говоря) и неслись по той же линии, только вот бояться им было не чем. По сравнению с песком, жуки просто гении — для начала потому, что у насекомых хотя бы есть некое подобие мозга.

Еще у насекомых была генетическая память, которая все еще не давала заползти под исписанные иероглифами камни. Словно однажды здание посчитало, что выглядит слишком скучно, и вопреки всем протестам решило набить себе пару изображений, но татуировщик уж чересчур разошелся.

Песчинки же не могли бояться ничего и никого — они разгонялись, залетали в щели и неслись уже во мраке, преодолевая извилистые коридоры, мрачные изображения богов и людей, начерченных на стенах, но… рано или поздно, они опадали на землю и смешивались со своими собратьями.

Одна крупинка песка только что свалилось в пузатый сосуд. Она провалилась на самое дно, хотя, при правильных обстоятельствах, не смогла бы проделать такой трюк физически.

Песчинка упокоилась на дне одного из четырех горшочков-канопа. Крышки в форме божественных голов валялись в стороне, притом — расколотые. Сразу было видно — у четырех детишек Гора день явно не задался.

И увидь это пара-тройка египетских жрецов, они тут же пошли бы и покончили с собой — чтобы не накликать божественны гнев. Лучше уж самим, до того, как Ра узнает об их ошибке. Как-то спокойнее потом будет гулять по загробному миру.

Ах, да. А еще сосуды были пустые.

Розовое облако наслаждения и спокойствия лопнуло вокруг Рахата с таким треском, который издают только разрушающиеся мечты — даже снесенные здания обваливаются на землю тише. Осколки стекол от нежно-розовых очков, видимо, попали турагенту в глаза, потому что он бахнул смартфоном по столу, заставив усомниться в своей адекватности всех других посетителей «Душистого персика».

— Черт! Они все-таки успели написать эту идиотскую новость, — усища запрыгали вверх-вниз, словно желая сорваться со своего место и как-следует навалять виновникам катастрофы Рахатового масштаба.

— Рахат, — бабушка Сирануш продолжила перетасовывать колоду Таро, — это просто случилось раньше, а не позже. Поверь, о таком никто не стал бы молчать. К тому же, одна фотография с высоты вертолетного полета — ну, не такая уж сенсация…

— Ага, конечно, — отмахнулся гид и поправил феску. — Они из чего угодно смогут раздуть новость — а представь, что эти фото попадут тем людям, которые пишут о всяких там теориях заговорах…

— Да, они-то уж точно постараются. Но для тебя это плохо не обернется.

— И почему же ты так уверена?

Сирануш поправила прическу, а потом, сверкнув кольцами в свете ламп, раскинула колоду карт по столу.

— А вот почему.

— Ты что, будущее по ним предсказываешь?

— Рахат, каких фильмов ты насмотрелся и книг начитался? — в воздух вылетела струя кальянного дыма. — Будущее предсказать невозможно, оно как пустыня — столько крупинок, и все вроде как разные, а вроде как — одинаковые. И, самое главное, они все складываются воедино — без каждой отдельно взятой крупинки не было бы и пустыни…

— Это смесь философии и оккультизма? — дернул усом Рахат.

Сирануш откинулась на спинку.

— Нет, это размышления старой женщины. И этот звучит адекватнее, чем многое из того, что ты порой читаешь. Чтобы видеть древние тайны, иногда нужно просто посмотреть на карты, а не читать очередной журнал о проклятиях.

— Ой, не начинай.

— Я начала говорить об этой новости, но не закончила, — вдруг вспомнила хозяйка «Душистого персика», мысли который с акробатической точностью сплетались в один огромной носок рассуждения, такая метафора здесь уместна более всего. — Тебе она не помешает, потому что… тебе она уже помешала при другом развитии событий. И вообще, лучше бы тебе не соваться в эту гробницу.

— А с чего ты вообще взяла, что это гробница?

— Да так, порассуждала и посмотрела на карты, — Сирануш сузила глаза так, что они стали маленькой щелочкой, через которую можно было бы заглянуть в ее душу, как через приоткрытую крышку консервной банки. Главное — не порезаться.

Рахату это не удалось.

Возможно, в каком-то другом оттиске реальности — в одном из многослойных пирогов, испеченных на кухни мироздания, новость как-нибудь помешала бы замыслу Рахата. Ну, например, приехало бы правительство и опечатал внезапно возникший памятник культуры. Другой вариант — приехала бы какая-нибудь старушка в темных очках, потерялась в пустыне, сделала размытое фото находки, а по возвращении в отель первым делом отправила бы картинки сыновьям (странный народ эти старушки) с подписью: «Люблю вас, смотрите, что сегодня видела!». И они, сыновья, очень удачно оказались бы археологами.

В общем, вариантов сотни — хотя истинное число намного больше и количества нулей в нем хватит на то, чтобы превратить эту книгу во вторую «Войну и мир», только набрать количество страниц исключительно засечет одного числа.

Но здесь такого, как и сказала Сирануш, не произошло. В настоящем, которое, конечно, условно. Потому что среди очень качественных оттисков не сазу разберешься, где оригинал, а где — подделка. И приходится играть в условности, возвращаясь к событиям…

— И мне нужно верить картам? — Рахат, на момент лирического отступления как-бы слегка застывший в стоп-кадре, засмеялся и укусил персик. Сок потек по усищам, да в рот, видимо, попадать не собирался.

— Это просто… предчувствие.

— Ха! Верить предчувствиям! Без обид, но я не настолько старый, чтобы верить предчувствиям.

— То есть я — старуха?

— Ну я же говорил, без обид!

…но любая мелочь, даже фото непонятного древнего строения с огромной высоты, рано или поздно тянет за собой нечто другое, что цепляется за еще один крючок, еще, еще, пока все упавшие доминошники не слежатся в событие. Почему-то все войны и другие выжигаемые в истории клеймом события начинаются с какой-то мелочи, будь то упавшее на голову яблоко, пивная заварушка, идиот с пистолетом в толпе или отсутствие охраны с металлодетектором в театре (хотя, нельзя же винить время за то, что тогда металлодетектор еще просто не изобрели).

Ну а мелочь в виде фотографии гробницы, которую изрыгнули пески, неумолимо тянет за собой другую ниточку — но она находится практически на другом конце земного шара.

Ну, или с другой стороны земного диска. На худой конец, на другой шоколадной крошке великой мировой печеньки. Тут уж пусть каждый представляет, как хочет.

Так или иначе, глобус приходится как следует крутануть, потом остановить и приблизить так, чтобы было видно движения людей.

Все только потому, что рука Психовского ударила о другую его руку, сотрясся мир микроорганизмов и, возможно, породив новую вселенную бактерий. Взрыв кажется большим только с точки зрения существ, которых он создает.

А если этого и не случилось — то, по крайней мере, аудитория обратила на профессора внимание, которое до этого пьяно шаталось, спотыкаясь на каждом шагу.

— Итак-итак-итак, спасибо что вылезли из своих смартфонов и не только, — Психовский закинул ногу на ногу, продолжая сидеть на своем преподавательском столе и пожирать глазами аудиторию. — Встает вопрос: а могло ли такое случится вообще?

Профессор впился в аудиторию, ожидая ответа — вопреки всем законам жанра, он последовал, и вполне себе внятный.

— Ну, если предположить, что культура запада — это, в принципе, кривое зеркало восточной культуры, то почему бы и нет? Римляне-то, в конце концов, сплагиатили греков — что мешало западу сделать то же самое с востоком? Только, ну, не так грамотно — перешив все белыми нитками.

— Ну, я рад, что вы со мной согласились — странно было бы, если нет. Ведь не просто так именно древние Римляне придумали авторское право, м? — Психовский поправил желтую кепку и почесал густую желтоватую броду — очень, надо сказать, солидную. — Возвращаясь к сегодняшней теме — никого не смущает, что система пирамид раскидана по всему древнему восточному миру? А вот западная напрочь избавилась от этих строений!

— Ну, возможно кто-то просто посчитал это пережитком прошлого… — продолжил дискуссию особо смелый студент, один из тех, кто первым вылезает на сушу и отращивает ноги, или спрыгивает с дерева и начинает разжигать огонь.

— Пережиток прошлого, молодой человек, это снимать шляпы в здании. Именно поэтому я прекрасно чувствую себя в кепке, — зал взорвался, и профессор Психовский наконец-то спрыгнул со стола, поправил розовые брюки и зашагал по кафедре. — А это — просто нежелание принять оккультное и антинаучное за вполне себе правдивое. У нас ведь как — если не доказано, значит антинаучное, так? Выходит, до Эйнштейна вся теория относительности была ересью. Поэтому от всех пирамидальных строений и отказались после заката древних цивилизаций — восточных в частности. Кому-то было хорошо и со стоящими в рядок камнями, если вы понимаете, о чем я. А потом — ну во всяком там средневековье, вы его прекрасно знаете по книгам и сериалам, это посчитали антинаучным и оккультным бредом — и считают до сих пор.

Психовский схватил со своего стола небольшой пульт, щелкнул им и сменил слайд на экране, порхнув зеленой толстовкой, как крылышками.

— Предположений сотни. Если вы заядлые любители научной фантастики, вам точно понравится идея, что пирамидки — это цепь древнего космического оружия, которое палило лазерами во все стороны. Если любите спиритические сеансы и все-такое, то для вас есть другая теория — ворота в мир мертвых, а?

— А как насчет обычных храмов?

Психовский вновь запрыгнул и уселся на стол, закинув ногу на ногу.

— Вот именно! Какие-то светлые умы собрались в этой аудитории сегодня, не находите? Храмы — прекрасно! Теперь, спрашивается, — тут профессор развел руками в стороны, — зачем строить практически по всему миру храмы примерно одинаковой формы, когда у каждого — разные боги, и вы даже не можете решить, сколько их, кто из них главнее, и кто страдает раздвоением личности. В конце концов, да не закрутится в гробу Стивенсон, Амон и Ра — это практически египетские Джекилл и Хайд.

— Но современные храмы же тоже похоже друг на друга…

— Знаете, похоже я поторопился с заявлением об светлых умах. Все дело как раз и в том, что все, как вы сказали, современные храмы — построены по образу и подобию, поскольку как раз и предназначены для одного божества! Зачем же тут распыляться? Опять же, встает вопрос — самый главный, который всегда двигает человечество вперед — какого черта?

Психовский замолчал, выдержав драматическую паузу, а потом щелкнул молнией темно-зеленой толстовки.

Когда за профессором наблюдали со стороны, часто подмечали, что он походил на разноцветное торнадо, которое подхватило модные словечки и, возможно, тот самый домик из Канзаса. Домик это рано или поздно обрушивался на аудиторию в виде шокирующей информации, которая оставляла от бедных студентов только рожки да ножки.

Грецион Психовский очень любил, как он сам называл это, открытые лекции — когда можно было рассказывать что-то для тех, кто приходил добровольно и покрывался потом, впитывая информацию, как губка. Правда, и там находились умники, которые называли его оккультистом и псевдоученым. Сначала Психовский кидал в этих людей раскаленные копья с привязанной на бирочке надписью «А я и не ученый», а потом со всей дури оставлял фингал под глазом гениальнейшей фразой, которую многим стоило бы взять на карандаш: «Не нравится — уходите».

Незнакомые люди называли его циником, друзья — современным, студенты же — разноцветным дедом, попугайчиком, психовчелло, «прошаренным чуваком» (если вы не знаете смысл этой фразы — поверьте, вы не одиноки) ну и так далее. Из всех этих условных определений, как правило, самыми точными были студенческие. Но сам Грецион, скорее, представлял собой смесь, квинтэссенцию всех этих слов — и даже вел блокнотик, где помечал каждую свою новую кличку. Надо же будет над чем-то смеяться долгими зимними вечерами. А лучший смех, конечно, это смех над самим собой. Ну и над студентами, если вы преподаватель. Но это уже совсем другая история…

— Вижу поднятую руку, — продолжил Психовский лекцию. — Какой вопрос назрел в вашей головной оранжерее?

В руке, которая осмелилась проклюнуться в лесу тишины, был телефон.

— Новости читали? — спросил студент.

— Да с вами тут почитаешь… — вздохнул профессор и полез в карман за смартфоном, который, конечно-же, был в ярко-фиолетовом чехле. Чувство стиля — штука тонкая. — Ну, давайте почитаем, что уж там, может, меня и заинтересует…

В каком-нибудь другом оттиске реальности, опять же, Психовский даже не обратил бы внимания на замечание студента — но то был какой-нибудь другой Грецион Психовский. Точнее, тот же самый, но с точки зрения реальности здесь и сейчас — неправильный.

И там не появилось бы камушка на склоне, по которому катился снежный ком из событий…

В общем, при другом раскладе в другом оттиске реальности с другими событиями, профессор не открыл рот от удивления, листая ленту новостей.

— Так и в чем был вопрос… — позволил словам выйти на небольшую прогулку Грецион, пялясь в экран.

— Разве древние здания появляются из песков?

— Ну, вообще-то, нет…

Если есть в мире где-то какое-то место, где случайные встречи со знакомыми людьми достигают своего апогея, то это — университетские коридоры. Они словно обладают некой силой, которая выталкивает вам навстречу, допустим, преподавателя, который уже три года ничего не вел, но почему-то сейчас оказался именно перед вами. Или, например, особо везучим студентам приходиться останавливаться и жать руку то знакомым с одного курса, то с другого, то с третьего, ну и так до мозолей. В общем, эти коридоры явно строили какие-то космические архитекторы-мистики, которые завернули время и пространство в тугую спираль. Зачем? Ну, просто они очень любили посмеяться — но шуточка немного вышла из-под контроля.

Эти строители расхохотались бы во все горло, увидев, как Психовский, лениво бросив «здрасьте» паре знакомых студентов, столкнулся с деканом.

— О, а я как раз бежал к вам! — борода профессора выразила улыбку — выглядело это так же нелепо, как если бы иголки на спине ежа вдруг собрались бы в смайлик. — У меня тут просьба…

— Вообще-то, у нас обед, — отрезал собеседник, который, по всей видимости, таковым быть не хотел. — Приходите через пару часиков. И все просьбы — в письменном виде. Образцы заявлений у нас лежат, так что прям там и напишете.

Порыв легкого ветерка — и Грецион упустил свою жар-птицу, которая улетела допивать кофе и доедать салатики. А незримые архитекторы рассмеялись еще сильнее.

Все деканаты, видимо, строили одни те же строители-юмористы, явно пересмотревшие неправильных передач в детстве. Деканаты словно вырезаны по одной заготовке, сделанной, надо сказать, очень дешево — комнатки, где сконцентрировано столько абсурда, что им можно было бы заряжать пиратские пушки. Работать могло похлеще ядер, только вот деканат навряд ли был на корабле Черной Бороды. К его же благу.

Иначе, во время любой битвы приходилось бы заполнять бесконечные бумажки, чем Психовский и занимался. В английском языке есть выражение — «любопытство убило кошку». Так вот, бюрократия эту кошку сначала подвергла пыткам, потом четвертовала, потом сожгла останки и выстрелила прахом из пушки.

Грецион протянул исписанный листок женщине, которая закопалась в листы так, словно они огораживали ее от некоего проклятия.

Ее глаза сверкнули, сначала пронзили Психовского, потом, более ласково — листок.

— Вы что, с ума сошли, господин Психовский? — пискнула женщина. Грециону понравилась, как звучит эта фраза. Он ухмыльнулся. — Что, отпуск прямо в середине учебного года? У вас тут сессия на носу, кто будет принимать экзамен…

— Ну, слушайте, в декрет-то уходить под сессию можно? Найдете другого преподавателя, ну, какая разница-то.

Глаза женщины замерцали огоньками, которые разжигали бесята все сильнее и сильнее работая мехами.

— Слушайте, разница — большая…

— Ну, считайте, что я беру декрет в научных целях, и у меня скоро родится новое исследование и учебная программа. Ну не знаю, или что-то такое, — Грецион махнул рукой и направился к выходу.

Женщина только было открыла рот, но Психовский был готов к такому финту ушами.

— И не надо ничего говорить про зарплату и увольнение. Вычитайте, ради бога, мне хватает — у нас и так постоянно вычитают, в бухгалтерии видимо все калькуляторы поломались. А увольнение… Ну, не думаю, что мне это светит — студентов-то не отчисляют за пропуск пары лекций, м? Ну а чем мы хуже?

— И вообще, снимите кепку, вы в здании! — это был последний запал женщины, после чего порох окончательно иссяк, а фигура обмякла.

Психовский скинул желтую кепку, махнул ей, как шляпой, поклонился, а потом снова напялил на голову и вышел вон, рассекая университетские коридоры. Подолы его толстовки мерцали и трепались, как плащ иудейского прокуратора.

В деканате еще несколько минут висела безысходная тишина. Потом листок отправился в путешествие по столам, и через несколько минут оказался уже под носом декана. Ну, под носом теоретического декана, потому что тот на своем месте отсутствовал.

При других обстоятельства и в других оттисках, он мог бы резко взять отгул или, допустим, его место таинственным образом мог занять нос. А все прекрасно знаю, что носы писать не умеют — нет, может быть и умеют, но делать это им нечем.

Но в реальности все сложилось хорошо — опять же, смотря для кого и смотря как посмотреть, — и через пару часиков и тройку стаканчиков кофе отпускная Психовского уже лежала в другой, подписанной стопке бумаг и радовалась автографу декана, который кальмаровыми щупальцами все еще медленно крался по бумаге, постепенно высыхая.

Иногда сборы в дорогу могут стать намного насыщенней самой дороги, и в итоге из всего путешествия запомнятся только двухчасовые поиски расчески, которая невероятным образом оказалась под подушкой. Видимо, вещам свойственно убегать — особенно в предчувствии беды. А любая тряска в багажном отделении самолета это даже не беда, а настоящая катастрофа.

Впрочем, в этом плане Психовскому повезло. Во-первых, профессор слишком спокойно относился к спонтанным поездкам и поездкам в целом, так что делал все неспеша и довольно лениво, из-за чего вещам было незачем беспокоится, и они не разбегались по углам квартиры. Во-вторых, Грецион никуда не торопился — самолет быстрее вылететь все равно заставить невозможно. Ну, а в-третьих, в дорогу он брал только свой походный рюкзак — его всегда было достаточно.

Рюкзаки вообще обладают чудесным свойством помещать в себе целые вселенные — возможно, в темных офисах корпораций уже давно пытают старика Деда Мороза, и однажды он все же прокололся, раскрыв всем тайну своего мешка. После чего важные дядьки, потирая руки и гладя своих лысых котов, поспешили пустить товар на конвейер — но никому об этом не сообщить. Пусть думают, что им так кажется…

В общем, через несколько часов (на самом деле несколько часов, минут и пару-тройку секунд, но будем милосердны и округлим это число), Грецион Психовский мчался на такси в аэропорт, воткнув в уши беспроводные наушники и наслаждаясь льющейся медом внутрь головы музыкой.

Мимо проносился мир, который играл совсем другими красками. Ноты вплетались в визуальную картинку, стягивались в тугую спираль вместе с мерцающими домами и бьющим в окно, заливающим сиденье солнцем, а потом взрывались каким-то непонятным фейерверком прекрасного. Город плыл и мерцал, словно был и не городом вовсе, а каким-то фантастическим лесом, где растут меняющие цвет деревья, летают птицы-говоруны с хвостами из икрящихся бенгальских огней, а ведьмы живут в пряничных домиках, и каждый пряничек — это маленький диско-шар.

Мимо тоненькими хвостами комет проносились другие машины, и жизнь обретала фантастический оттенок — оттенок движения, поездки, уже колющего шилом одно место приключения…

Все неслось, неслось, неслось, подпрыгивало в такт звуков, как оно всегда бывает во время прослушивания музыки, выворачивалось наизнанку и снова неслось, неслось, неслось…

А потом резко остановилось, да так, что наушник вылетел из правого уха Грециона, впустив в образовавшуюся брешь назойливо зудящий реальный мир.

— Приехали! — огласил таксист.

— Ого, так быстро? Там карточкой, если что… — Психовский подобрал наушник.

— Ага, ага.

Стеклянная громадина аэропорта напоминала дворец из зазеркалья, внутри которого ждала Алиса, вернее, простите, Асила. И чего только не поджидало в его лабиринтах — назойливые работники, снующие тут и там, люди, вернувшиеся из бани и летящие не своим рейсом, кусающиеся цены ну и много других препятствий.

Но духом своим Грецион Психовский был уже в Египте.

Все прошло без приключений, без неожиданных встреч со старыми знакомыми, без «пожалуйста, вам придется открыть эту сумку, хоть вы и не похожи на террориста» ну и так далее.

Психовский положил паспорт и вежливо улыбнулся женщине в окошке.

— Добрый день, — почесал он желтоватую бороду.

Она смерила его осуждающим взглядом, о котором многие судьи только и могут, что мечтать. Видимо, у таможенников вырабатывается профессиональное качество — посмотреть на человека так, чтобы он задумался: «А может я — это не я вовсе?». Или же они просто сканируют каждую родинку и бородавку, сравнивая с фото — и не дай бог вам было избавиться от это пресловутой родинки.

Женщина просверлила Психовского взглядом. Но штампик все же поставила.

— Приятного полета, — отчеканила она.

— Благодарю, — профессор забрал паспорт.

— И снимите кепку. В помещении же.

— Да что же вы все об одном и то же, а…

Бабушка Сирануш наблюдала.

Закрыв глаза, на сидела около хрустального шара и наблюдала.

Хозяйка «Душистого персика» считала, что хрустальные шары не работают, но, по крайней мере, лишними они уж точно не бывают. Какой-то антураж все-таки жизненно необходим. А остальное — дело техники. Можно летать по ауре планеты, не отрываясь от места — достаточно просто разобраться с этими, как их там, магнитными…

В общем, с техниками жрецов.

Ее взор невидимой ласточкой скользил над пустыней, а потом метнулся далеко-далеко, куда-то туда, где этих аур было очень много, где люди мельтешили, как скарабеи в песках.

Ее взгляд — но только тот, что скользил по реальности — упал на пеструю фигуру, какую-то даже слишком пеструю для своего возраста. Взор Сирануш с секунду покачался в воздухе — а потом она открыла глаза, уставившись на хрустальный шар.

Говоря строго, был он вовсе и не хрустальным. И совсем не магическим — просто один из тот больших сувенирных шариков с городком внутри.

Бабушка Сирануш взяла шар и потрясла его. Внутри, над крошечным городом, начался крошечный снегопад.

Потом старушка (коей Сирануш себя не считала) посмотрела на разложенные по столу карты Таро. И тяжело вздохнула.

А потом снова закрыла глаза.

Крошечный снегопад продолжал заметать городок под раздавшийся храп Сирануш.

Психовский устроился в кресле, накручивая на палец относительно длинные желтоватые волосы и все еще не снимая кепки. Профессор глянул в иллюминатор — самолет уже был высоко, и там, внизу, раскинулся ковер из шитых лоскутиков, которые бабушка достала из старого шкафа и соединила в порядке, смысл которого известен только ей.

Грецион уже собирался уснуть — но тут сосед галантно ткнул его в плечико.

— Да-да? — откликнулся Психовский, в потом пустил в ход оборонительные средства. — Только не говорите мне про кепку!

— Эээ… Нет, профессор Психовский, вообще-то, я и не собирался этого делать… Просто хотел сказать, что как-то был на вашей лекции — про проклятия усыпальниц. Ну, вы говорили там про грибки, радиацию, жертвоприношения и свечи с мышьяком…

— Да, только свечи, фитили которых пропитаны мышьяком — так будет точнее.

— Да, да, конечно! — залепетал сосед по самолету и поправил кругленькие очки. — Стало быть, летите в Египет по этим самым делам?

— Ну, смотря что вы понимаете под этими самыми. Вот мои студенты поняли бы смысл фразы совсем по-другому — хотя, секс-туризм же существует… Ну, ладно, учитывая тематику нашей… ммм… беседы, я думаю, мы друг друга правильно поняли.

Собеседник кивнул, и очки слетели с бугорка носа. Пришлось поправлять.

С минуты продержалась сладкая тишина, но потом ее порвали, как британский флаг.

— Знаете, я бы мог с вами поспорить насчет той лекции… Все-таки, наверняка ничего такого там нет — максимум, во что можно поверить, так это обычный животный яд.

— Я бы тоже с вами поспорил, но давайте потом, а?

Психовский был мастером обрывания разговоров. Коротко, по делу и со стилем. А, главное, быстро.

В общем, беседа была отложена в долгий ящик, который профессор Грецион с удовольствием бы замотал цепями и повесил бы поверх амбарный замок.

А потом он уснул. И снилось ему… что-то. Совсем не важно, что конкретно.

Символизм снов очень уж преувеличен.

Хотя, наверное, во сне этом точно был маленький городок, на который сыпал крошечный снег.

— Да, и все-таки, я готов принять идею с грибком. Но чтобы радиация — какая радиация! Ну откуда, скажите, в гробницах радиация? — мужчина в кругленьких очках вывалился из самолета следом за Психовским. Беседа все-таки произошла — и, надо сказать, пошла по накатанной.

— А это надо спросить у древних египтян. Господа, у какой цивилизации вы стащили уран? Жалко только, что мумии не дают интервью…

Грециону хорошо бы было запомнить эту фразу, и вспомнить ее страниц так через — цать.

— Ну, не знаю, не знаю — но с грибком вы меня заинтриговали…

— А что тут интриговать? — они уже шли в сторону багажной ленты. — Если вы можете делать животные и растительные яды — что мешает вам сделать грибок и, ну, «заразить» им гробницу? А грибок — как и мышьяк — все равно, что хорошая бутылка вина. Чем дольше настаивается, тем сильнее потом по голове дает.

— Это что, выходит, — сосед пытался перекричать гремящие колесики чемодана, — биологическое оружие?

— Ну, это вы загнули, — Психовский прищурился от яркого солнца, когда они вышли из аэропорта. — Скорее, элементарные меры предосторожности. Ну, элементарные для них.

— А вам, кстати, куда?

— Что? — Психовский перемялся на ногах. — Ах. Ну, мне бы свериться с навигатором…

— Вообще, раз уж вы сюда прилетели, посоветую вам одно местечко. Сам бы туда рванул, но, увы, мне совсем в другую сторону, — мужчина поправил очки, которые то и дело пытались сбежать с его упитанного лица. — Есть тут такое кафе, «Душистый персик», называется. Там передохнуть можно — заодно, разберетесь с маршрутом. Там ловит лучше.

Грецион последний раз тыкнул пальцем в барахлящий смартфон, потом посмотрел на своего собеседника, потом — на маячащий пламенный шар вдали.

На секунду ему почудилось, будто бы с неба падают маленькие снежинки.

— Песчаная буря? — уточнил он.

— Да вроде нет, — пожал плечами мужчина в очках.

— Ладно, поделитесь-ка адресом этого персика…

С этими словами Грецион Психовский повернул кепку козырьком на бок.

Жест, придающий пафос любому событию.

Сирануш возилась около столика, который запретила занимать даже завсегдатаям. Там уже стояла пиала с фруктами и кальян.

— Что, опять Рахат? — обронил кто-то.

— Ай-яй, нет, Рахат сейчас очень занят своим туризмом. Просто у меня предчувствие, что скоро придет один гость…

Она сунула руки в карманы халата и скрылась за фиолетовой шторкой, на секунду окутавшись некой мистической дымкой, сплетенной из запутавшихся солнечных лучей.

В этот самый момент внутрь «Душистого персика» вошел Психовский, вытирая выступающий со лба пот и скидывая с плеч набитый портфель. Грецион сделал глубокий вдох, наконец-то оказавшись в прохладном месте, и тут же закашлялся от вьющихся змеями паров кальяна.

— Да, — откашлялся он. — Видимо, не надо было слушать господина очкарика. Но тут хотя бы ловит сеть…

— Ах, а вот и вы, — раздался голос в голе у профессора. Хотя, при внимательном рассмотрении заведения, становилось ясно, что голос звучал просто из-за фиолетовой шторки. Но глаза Психовского прыгали, как мартовские зайцы — по кочкам, по кочкам и в ямку…

— Прошу прощения? — Грецион решил шагать на голос. После пары-тройки шагов, он наконец-то успокоился — бабушка Сирануш явила себя миру. Ну, по крайней мере, глазам профессора.

— Присаживайся, — видимо, разницы между «ты» и «вы» для Сирануш не существовало. В ее возрасте это более, чем простительно.

Хозяйка «Душистого персика» показала рукой на пустой стол. Психовский поставил портфель рядом с собой и уселся, периодически подкашливая.

— Не знаю, как ты относишься к кальяну, но, видимо, не очень, — Сирануш тоже присела. — Но на фрукты, надеюсь, аллергии у тебя нет?

— Ну, никто не знает, что может случиться сейчас, — Грецион оглянулся. — А тот очкар… господин в очках, что, заказал столик? Как мило с его стороны.

— Ничего о таких господах не знаю, господин…

— Ээээ. Психовский. Грецион Психовский. Я думал, вы знаете.

Сирануш рассмеялась. Хотя, загоготала — более подходящий глагол.

— Ну, я же не ясновидящая, — она потянулась к кальяну. — Не против?

Профессор Психовский положительно кивнул — хотя, искусство кивать отрицательно на всей планете познал, видимо, только один народ.

— И к чему тогда такие привилегии?

— Просто вы мне понравились, вот и весь секрет.

— А мы встречались раньше?

— Ну, я слышала про ваши лекции. Но, скажем так, я наблюдала со стороны. Отправляла сознание полет, — она подмигнула. Как-то слишком театрально.

— А говорите, не ясновидящая! — Грецион наконец-то скинул с головы кепку, протер вспотевшие волосы и еще раз оглядел стол. Глаза врезались в стеклянный шарик, стоящий на столе — внутри сыпал искусственный снег.

— Забавно, как-то знакомо выглядит…

— О, — Сирануш пустила кольцо дыма. — Возможно, это, ну, на вашем научном языке, побочные эффекты. Вообще, это мой хрустальный шар.

— А разве это не просто сувенир? — Психовский, в меру своей специальности, совершенно спокойно относился к разговорам на оккультные темы. Более того, в большинстве случаев он становился их инициатором. — Я, конечно, в это всем не эксперт, но…

— Да я тоже не эксперт в этом всем.

— Но как же вы тогда…?

— Ой, дорогой Грецион, здесь нет ничего магического. Просто дело техники, — посади перед бабушкой Сирануш самого отпетого маньяка — и уже через секунду она будет называть его «мой дорогой», подливать чай и звать по имени.

— Так, ну раз уж мы начали эту битву экстрасенсов, может вы знаете, зачем я здесь?

— Ну, конкретно здесь из-за того, что не ловит сеть, — Сирануш с секунду насладилась своей шуткой, а потом продолжила. — Но тут ты из-за той штуки в песках, да?

— Ну, а говорите, не ясновидящая!

— Нет, Рахат мне уже рассказывал о ней — мне просто стало интересно. Вот и пошли в ход карты и прочая дребедень.

Психовский, подкованный разговорами на темы, которые очень близко подкрадывались к реальности, но никогда не пересекали ее границу, уже начал путаться. Впрочем, сейчас этот вопрос профессора особо не интересовал — важными были две вещи. Первая — раз уж пошла, как выразился бы один из его студентов, «такая пьянка», узнать чуть больше о том непонятно снимке. Вторая — найти наконец-то чертову сеть и понять, где остановиться на ночь.

Грецион поймал себя на том, что стучит пальцем по экрану смартфона в такт мыслей.

— Ну, вижу, ты торопишься. Есть один совет… — протянула Сирануш. Видимо, к концу разговора любой посетитель уже становился для нее кровным родственником, и теперь каждый праздник она будет отправлять ему эти дурацкие открытки, которые отправят еще несколько родственников, столь же далеких.

— Ну, я вас выслушаю.

— Во-первых, остановиться можешь прямо в нашем городке. Отсюда ближе всего к этой твоей гробнице. А во-вторых… Все же, побереги себя, не ходи туда. Даже жуки боятся подползти.

— Ну, тут ничего странного нет, — Грецион не удержался и принялся чистить апельсин. — Я вот, как и вы, думаю, что это правда гробница — а это дело тонкое. Слушайте, весь день сегодня об этом и говорю… В общем, я склоняюсь к версии того, что в стены вмонтированы радиоактивные элементы — вот жуки и не подползают. Они чувствуют излучение намного лучше, просто не рискуют.

— Они просто боятся и помнят.

— Ну, да, — Психовский с какой-то невероятной скоростью прикончил цитрусовый и потянулся за салфеткой. — Генетическая память о том, что там радиоактивно. Все просто.

— Как знаешь, — вздохнула Сирануш.

— Знаю, что ничего не знаю. Никто не знает, как оно на самом деле. Может, это просто древнее проклятье — что ж нет? Но радиация мне нравится больше, — он встал из-за стола. — И сколько я вам должен? Это такое восточное гостеприимство — накормить, заболтать, а потом напомнить про цену?

— Ну, обижаешь, — бабушка Сирануш оторвалась от кальяна. — За счет заведения. Ну, то есть, за мой счет.

— Тогда, спасибо.

У особо любопытных может возникнуть вопрос — а как же Грецион и Сирануш понимали друг друга, хоть разговаривали на разных языках? Ну, все-таки, профессор, который специализируется на древнем Египте, не может не знать арабский — хотя бы чутка. Во избежание неточностей, все ломанные конструкции и искаженные слова, которые Психовский хоть как-то пытался перевести, опущены. Сноски переводчиков тоже стерты. Иначе бы диалог превратился в воду — в том плане, что занял бы все предоставленное пространство.

* * *

Если бы существовала в реальности антиколыбленьая, то он пел бы именно ее. Хотя, пел — громко сказано. Издавал звуки, которые там, за его слоем вселенского пирога, звучали бы раскатами грома, и от них несло бы жаром, как от самого настоящего извержения вулкана.

Он работал чем-то наподобие будильника — хотя и не знал, что это такое.

Точнее, он знал одновременно все и ничего, видел все и ничего…

Но внимание его было сосредоточено на одной точке, и он пытался быть будильником — но вовсе не для того, чтобы поднять с постели, а чтобы напомнить, что вставать уже пора.

* * *

Грецион Психовский стоял на улице, слегка сгибаясь под тяжестью рюкзака.

Впереди маячило солнце, уже практически срытое за горизонтом. Оно как-то чудно рябило — но не из-за того, что небесный проектор начал барахлить, а на починку бюджета не выделили. Просто ветер, гнущий пальмовые листья, начал поднимать тучи песчинок, которые царапали солнечный диск.

Хотя, может вселенная решила вернуться во времена ретро. Она тоже умеет следовать моде.

Психовский зажмурился, прикрыл лицо зеленой толстовкой и, периодически вытряхивая песок из красных кроссовок, поспешил найти жилье.

Скарабеи тоже спешили, примерно по той же причине. Ни одна живая тварь не любила песчаные бури, и жуки пытались зарыться поглубже в горячие барханы пустыни.

Некоторые из них, видимо, совсем безрассудные и болеющие жучим аналогом амнезии, слишком перестарались и прорыли тоннели под явившеюся из-под песков гробницу.

Когда эти несчастные вновь выползли на поверхность и поняли, что они внутри здания, в котором никак не должны быть (об этом подсказывала генетическая память), жуки задрожали — забавно, если бы не было так страшно. Впрочем, будь они чуть поумнее, то долго бы стрекотали своим внукам и правнукам, что стали свидетелями исторического события.

Дело в том, что…

Скарабеи первыми увидели, как после долгого сна зашевелилось тело Архимедона.

Глава 2 Арабская ночь

Время отбивало однообразный марш, медленный и монотонный, продолжая не уставая ползти вперед. Точнее, марш этот отбивали стрелки часов — они тюкали Рахата по голове, отчего тот чувствовал себя гвоздем, который все глубже и глубже забивают во временную стенку.

Рахат пытался как-то отвлечься от назойливого звука. Ну, или наоборот, не отвлекаться на тиканье и продолжить заниматься делом — смотря откуда посмотреть.

Рахат составлял вещь, которую простой смертный даже при внимательном рассмотрении счел бы сборищем пьяных запятушек. Записки сумасшедшего, наверное, выглядят более читаемо, чем то, что выводил Рахат. И дело вовсе не в языковых барьерах и плохом почерке.

Дело в том, что Рахат составлял бизнес-план.

Ну, по крайней мере, составлял так, как умел — и это должно было стать бизнес-планом для новой туристической достопримечательности, которая так удачно появилась из-под песков.

Здесь мозг Рахата вышивал свой, пестрый ковер, где все было в нужном месте, а уж те, кто смотрели со стороны, видели в ковре либо шедевр, либо непонятные завитушки.

Сейчас мозг ткал и сплетал один очень важный узор, который просто так пришел в голову Рахату — а почему бы не устраивать ночные туры до этой, ну, поверим Сирануш, гробницы? Ночь в пустыне — это даже не романтика, а романтический сироп — настолько все приторно. К тому же, всякий согласится прогуляться в более-менее прохладную погодку…

В общем, мысли сплетались в огромный и грандиозный по замыслу гобелен. Главное, чтобы все не получилось, как обычно — в голове остались бы царственные львы с герба Швеции, а на деле получилась бы большие кошки с герба Финляндии… В мыслях — красота, на деле — грязь и палки.

Именно для того, чтобы избежать таких неудобств, и существовал бизнес-план. Туристический бизнес-план.

Зудящая мысль о фотографии, которую журналюги все-таки опубликовали, все еще елозила где-то на пыльных сусеках сознания. Ведь если налетят всякие… интересующиеся, то все пропало. Ну безвозвратно — но пропало…

Все же, решил внезапно турагент, дома работалось лучше, чем в офисе — какой-то необъяснимый вселенский феномен.

Другой необъяснимый феном, правда не вселенский, заключался в топ, что Рахат жил прямо в гостинице. И нет, он не был скрягой, к которому каждое Рождество являлись три призрака и грабили все, что нажито непосильным трудом. Просто хозяин гостиницы решил не тратить время и место даром, и отдал верхние этажи под квартиры, а вот все, что было ниже — под отель. Ну, хорошо, отельчик. Каждому городу — по отелю, каждому городку — по отельчику.

Рахат откинулся на спинку стула, наконец-то закончив стучать по клавиатуре, и закрыл глаза. В воображении заискрились картинки — туристы, радостно бегающие вокруг нового памятника культуры, который в голове мужчины не имел какой-то конкретной формы — был гибким, как плавленый сыр.

Это навело Рахата на мысль — а как, собственно, выглядит эта гробница?

— Надо-бы хотя бы посмотреть на нее… — подумал он и щелкнул по выключателю, погасив настольную лампочку. Турагент всунул ноги в тапочки, пошаркал, а потом схватил со стола ключи, покрутив их на пальце.

И вышел.

Кто знает, что было бы при других обстоятельствах — в других вариантах реальности, возможно, хозяева гостиницы оказались бы не столь гениальны и ограничились бы лишь жильем для туристов.

И в другом варианте вселенной этот отельчик не был бы единственным на весь городок.

Если был список вещей, которые могли вывести Грециона Психовского из себя, то ожидание стояло среди них первым пунктом.

Профессор еще раз нажал на колокольчик — один из тех старомодных, которые раньше стояли на ресепшнах. Видимо, прогресс как-то лениво облагораживал это место. С одной стороны, в отеле прекрасно ловил интернет, но с другой — такие древние колокольчики… Возможно, прогресс очень увлекся своей работой лишь сначала. А потом отвлекся на выпивку и девушек, как это случается.

И снова звонок.

И снова тишина.

— Перестаньте звонить! — разобрал Грецион несущиеся через пространство звуки. Он очень надеялся, что перевел слова правильно. — Я уже иду, иду!

Администратор лениво шагал по галерее, которая уходила вглубь гостиницы, пока не оказался на ресепшне. Он, не торопясь, словно бы Психовский не стоял прямо перед носом, уселся, разложил какие-то бумажки, надел очки и поднял невинные, полные непонимания глаза на профессора.

— Добрый, — администратор на секунду замялся, — вечер. Да, думаю, вечер.

— Ну, на самом-то деле еще день, — деликатно заметил Психовский, сдерживаясь, чтобы еще раз не ударить по звонку.

— Ну, кому как, — пожал плечами низенький администратор. — Что вы хотели?

— Что может хотеть любой здравомыслящий человек, приходящий в гостиницу? Заселиться и переночевать.

— Ой, не будьте столь категоричны, — администратор открыл старый журнал, по сравнению с которым Некрономикон или, скажем, древние таблички Месопотамии — просто первая свежесть. — Мы продаем комнаты на верхних этажах. Как квартиры.

— Ну, для местного жителя я говорю со слишком большим акцентом…

— Вовсе нет! У вас вполне хороший арабский.

Грецион кивнул.

— Так, если вы хотите заселиться, то мне нужны имя, фамилия, паспорт, способ оплаты, желаемая комната… — рот администратора открывался как-то машинально, словно в мозг была предустановлена некая программа, позволяющая четко отчеканить все, что только можно. — … и нужен ли вам еще одна тапочка?

— Погодите-ка, — Психовский залез рукой в бороду, — может, я вас не так понял? Наверное, нужна ли вторая пара тапочек?

— Нет, вы все так перевели. Именно что еще один тапочек.

Профессор прикинул в голове вразумительный ответ. Его просто не нашлось.

— Гм, — выразил Грецион все эмоции.

— Ну, я должен огласить полный список. Иногда, требуют даже такое, да и не только. Как-то раз нас просили включить в стоимость целый пакет котнраце…

— Спасибо, в этом я точно не нуждаюсь, — отмахнулся Психовский. — Просто стандартный номер, не слишком дорогой. Но с нормальным видом. Спасибо.

Огромный журнал в руках администратора словно бы чихнул — клубы пыли, притом не простой, а какой-то даже сморщившейся, вулканическим пеплом завальсировали в воздухе. Все равно, что наблюдать за танцем полупрозрачных и тучных слонов, но при этом, увы, не розовых.

— Так, отлично. Теперь мне нужно записать ваше имя и фамилию…

— Гре-ци-он Пси-хов-ский, — профессор выпускал слова маленькими воробушками, чтобы те успели долететь до администратора и, главное, начиркать ему правильное написание.

— Нет, мне вовсе не обязательно знать, что вы из Греции, господин Псио’вский…

— Нет, это мое имя. Гре-ци-он, — еще раз продиктовал Психовский. Все происходящее немного не укладывалось у него в голове — обычно, проблемы возникали с фамилией, а не с именем. Многие, особо умные, часто просили предоставить справку и объяснить, по какой это такой причине его выпустили из психиатрической больницы.

— Ладно, давайте запишу на слух, ничего страшного, если оно будет не таким. У нас не так уж много гостей. — в руке сухенького и хиленького администратора должно было торчать перо, но там была обычная шариковая ручка. Он вывел какие-то каракули, напоминающие смесь английского и арабского, и повернул журнал к профессору.

Психовский чихнул.

— Будьте здоровы, распишитесь.

Профессор оставил свой автограф.

— Так, теперь мне нужно узнать способ оплаты, а также выслушать предпочтения по номеру и внести их в бланк, чтобы подобрать вам идеальную комнату…

Психовскому показалась, что он попал во временную воронку —, его друзья физики рассказывали о таких. И сейчас Грецион действительно готов был поверить в существование таких аномалий. На самом деле, он просто не знал, что создатели длинных сериалов сезонов так на десять (а в каждом сезоне по десять частей, в каждой части — десять серий и далее) уже давно освоили сложную квантовую технологию и используют ее в кинематографе.

Вообще, если что-то идет не так, или непонятно, почему происходит именно так, во всем всегда можно винить кванты. Кванты — универсальное объяснение всему и вся.

Грецион Психовский так и сделал.

Когда же вивисекция кончилась, профессор поднялся на третий этаж, открыл свой номер, бросил портфель в сторону и, спрятав ключи в карман, понял, что ему срочно нужно выпить.

Поговаривают, что есть такие народы, для организма которых не существует критической дозы алкоголя. Иначе говоря, что-то в их внутренней машинке самосохранения сломалось, а сирена, видимо, поставлена на беззвучный режим, даже без вибрации. Они просто не пьянеют — и поэтому сначала выпивают по одной рюмочке, а потом осознают, что все бутылки в баре опустели, хотя других клиентов нет. Бармен в эти моменты обычно пьет лишь от восхищения посетителями. В общем, такие люди не пьянеют, сохраняют сознание и четкое видение мира там, где у других стены начинают шататься, по столам принимаются прыгать белки, а в воздухе кружат зеленые феи.

Рахат очень хотел относиться к одному из таких народов — родиться индейцем, например. Но вот только генетика и великая вселенская случайность решили кардинально наоборот, и мужчине хватало двух рюмок какого-нибудь виски, чтобы запьянеть окончательно и бесповоротно. Усы, при этом, начинали как-то странно крутиться — но этот феномен обычно замечал только сам Рахат.

Поэтому сейчас турагент очень медленно, словно магму, потягивал слабоалкогольный коктейльчик.

Через зеленовато-оранжевую жижицу виднелось дно бокала, которое мужчина внимательно изучал, пытаясь абстрагироваться от мира.

Раздавшийся звук отвлек Рахата от столь важного занятия. Он поднял голову, посмотрел направо и только спустя несколько секунд, как плохой браузер, сообразил, что издало звук. За соседний столик на диван сел мужчина, грохнув увесистым стаканом по столу.

Рахат совершенно не обратил внимания на желтую кепку нового соседа-собутыльника и снова уставился на дно.

Мысли двигались по кривой, как потоки тока, рассеивались тоненькими веточками молний, и не хватало какого-то мощного разряда или переходника, который выпрямил бы этот хаос электрических импульсов…

И тогда грянул гром.

Ну, на самом деле никакого грома не было. Просто Рахат расслышал, как севший неподалеку мужчина бубнил «гробница» с различимым акцентом.

Или все-таки нет?

Рахат подумал, что, возможно, не так разобрал слова сидящего. Может, он говорит о другой гробнице… Да и к тому же, зачем иностранцу говорить о чем-то вслух не на своем языке? Разве только…

В итоге, Рахат решил применить древнюю мудрость — кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Через несколько мгновений, словно подкатив к Психовскому на роликах, Рахат уже сидел рядом, поправляя серый пиджак, висевший на нем, как на страдающей дистрофией вешалке.

Турагент откашлялся.

Грецион Психовский поднял голову, повернул кепку козырьком набок и смерил подсевшего незнакомца взглядом, в котором ощущалось то же давление, что и на глубине десять тысяч лье под водой.

Рахат улыбнулся во весь рот, хотя, вернее сказать, во все соломой торчащие усы, и издал звук, который должен был стать первым аккордом разговора.

Органная мелодия в виде голоса Психовского урезала этот концерт на корню.

— Нет, лишних денег на выпивку у меня нет, и никакую дрянь я покупать не собираюсь, спасибо. Подсядьте за какой-нибудь другой столик, — если бы Зевс вдруг решил немного подкоротить бородку и присоединиться к хипстерам, то он вдохновлялся бы именно Греционом.

Рахат примерз к своему стулу, в отличие от пиджака, который порхал в потоках вентилятора-кондиционера, как плавники ската.

— Я что, выгляжу настолько пьяным? — турагент забыл, что слово не воробей. Вылетит — не поймаешь. В данном случае оно было очень и очень неудачно брошенным бумерангом, который совсем скоро должен был прилететь обратно и дать полбу.

— Нет, но, видимо хотите. Или что-то сейчас положите на стол, потом уйдете и проверите, заинтересовался я, или нет. Так что идите к черту, или куда там у вас тут посылают?

Словесный бумеранг вернулся, и впечатался прямо в голову Рахата.

— Нет-нет-нет, вы делаете поспешные выводы! — когда усатый турагент махал руками, его можно было использовать в качестве кондиционера — все благодаря серому пиджаку. — Я просто услышал, что вы говорите о какой-то гробнице, и подумал, вдруг я смогу…

— А, то есть вы еще и подслушивали. Выпивали и подслушивали, да?

— Но вы тоже выпиваете!

— По крайней мере, я не лезу за чужие столики и веду себя прилично, а не размахиваю руками.

— Но я… хорошо, погодите. Понимаете, я — турагент и, возможно, как-то могу помочь вам с этой гробницей, которую вы, кстати, не совсем правильно произносите на арабском… — Рахат вставил последнее замечание с аккуратностью, которой позавидовал бы Левша. Но Грецион Психовский — не блоха, и подковать его ой как сложно.

— Я и не претендую на идеальное знание языка. Как раз пытаюсь понять, как это чертово слово пишется, — Психовский сделал глоток, намочив бороду зеленоватый жидкостью. — Хороший абсент. В любом случае, с чего я должен верить вам? Не очень-то вы похожи на турагента.

— Погодите, у меня тут где-то была визитка… — Рахат закопался в карманах настолько глубоких, что в них, при желании, можно было хранить микровселенные. Хотя, кто знает, во что со времен превращаются непотные крошки, забытые чеки и выпавшие из пачки пластинки жвачки. Вполне вероятно, что в отдельную вселенную.

Турагент закончил самодосмотр, но кроме мусора не обнаружил ничего.

— Странно, они же были здесь, целая пачка…

— Ну, а что я говорил, — Психовский глубоко вздохнул. — Слушайте, давайте разойдемся мирно. Я закажу вам выпить, а вы просто отстанете от меня…

Рахату стоило родиться несколько столетий назад и стать одним из рыцарей-феодалов, ведущих свое войско вперед. Он бы всегда точно знал, когда нужно использовать осадные оружия, пускать в ход тараны, лить кипящую смолу и тому подобное. В общем, когда нужно бить в лоб.

Сейчас ничего другого не оставалось. В конце концов, на журналиста этот дед не похож…

— Вообще-то, это слово пишется вот так, — Рахат быстро начиркал на старом чеке «гробница» на арабском. — И, раз уж вы вспомнили, тут в пустыни как раз недавно появилась одна…

— Как это так — появилась? Здания не появляются из-под песков, а, наоборот, уходят под них, — Психовский решил прикинуться дурачком. Фокус, который работает всегда и везде, особенно — на экзаменах.

— Не появляются, — кивнули сначала усы турагента, потом голова, а затем — пиджак. — Но вот эта появилась. Может, видели такую небольшую новость, фотографию необычного здания…

Взгляда Психовского замер. То же случилось и с Рахатом.

— Рыба клюнула, — подумали оба. Точнее, подумали они немного по-разному — но суть была одна и та же.

— Хорошо, допустим, я слушаю вас, — Психовский вскинул руку, подозвав официанта. — Но выпить все равно закажу, хоть теперь можете не убираться вон.

— Ну, если вы говорили о той гробнице, то мы с вами очень удачно встретились, — Рахат наконец-то расслабился и откинулся на спинку диванчика. — Я как раз собир… вожу туда группы. Ну, и всегда готов работать индивидуально. Очень хорошее место для туризма — ну, знаете, все любят старые храмы и гробницы.

— И вы хотите сказать, — Грецион осушил свой стакан. — Что уже облюбовали для туризма место абсолютно неизвестного происхождения, где еще не был ни один археолог или турист?

— Ну, — нервы вновь жучками поползли по спине, — кто не рискует, тот не пьет шампанского.

— Ни слова больше, — Психовский встал, опустил козырек желтой кепки, застегнул зеленую толстовку и поправил розовые брюки. Уходя, он остановился около барной стойки, положил несколько купюр и, не оборачиваясь, крикнул Рахату:

— Господин гид, надеюсь, вы не много берете за свои туры? Я, все-таки, пожилой человек.

Турагент открыл было рот, но отвлекся на официанта, который поставил стакан с напитком на столик. Когда турагент вернул свой взгляд в прежнее место, профессор Грецион Психовский уже исчез.

— А как вы меня найдете?.. — пролепетал Рахат.

Он наклонился к стакану и понюхал содержимое.

— Абсент, — проговорил турагент и поморщился.

Да, кто не рискует, тот действительно не пьет шампанского. А кто рискует — пьет абсент.

Турагент засунул руку во внутренний карман и нащупал толстую пачку визиток, все это время мирно дремавшую в тепле сердца Рахата.

А потом усатый мужчина приглушил напиток залпом.

Спойлер — на утро Рахат определенно посчитал это лишним.

Когда Психовский вошел в номер, то прямо на пороге увидел чистые белые тапочки — только вот их было три штуки. Грецион потер глаза, списывая все на алкоголь, и проморгался. Ничего не изменилось.

Профессор тяжело вздохнул, избавился от кроссовок, засунул ноги в тапочки, а третью лишнюю выставил за дверь.

Говорят, что гении мыслят одинаково. На самом деле, это не совсем так — не только гении мыслят одинаково. Циники, например, тоже.

Именно поэтому в головах захмелевшего Рахата трезвого Психовского мерцали примерно одни и те же слова соответственно:

Протестировать на Психовском туристический сценарий и первым превратить гробницу в достопримечательность…

С помощью Рахата первым увидеть гробницу и понять, что к чему…

А вот Архимедон, воспрявший ото сна, только начинал вспоминать, что такое мысли.

Ночь опускалась на пустыню так же медленно и неспешно, как обычно приходит дедлайн — потихоньку, словно тонкой струйкой льющегося в вакууме молока…

А потом, как и дедлайн, за момент до своего наступления, ночь грохнулась на пустыню в полную силу, раскидывая во все стороны маленькие песчинки, которые поднимались вверх и, становясь больше, принимались искриться, после чего смешивались с дегтем почти что картонного, чистого и черного неба, застывая на нем в виде брызгов того самого молока в вакууме.

Это были звезды.

Этим пустынная ночь и была знаменита — с неба словно сдирали одежду, обнажая веснушчатый космос, который не стыдился своей наготы и позволял всем глядеть на разлитые отбеливателем галактики, созвездия и, иногда, планеты.

Жуки, завершавшие последние хлопоты и зарывавшиеся в песок, наблюдали ночное небо на протяжении всей жизни — но для них все это было лишь очередным звоночком к тому, что пора бы уже заканчивать дела.

Архимедон же не видел этого… скажем, очень-очень-давно.

Лунный свет обволакивал гробницу, подчеркивая ее татуированные иероглифами камни, и пробивался внутрь через отверстия. Иногда — через зазоры между камнями, которые проделало время, а иногда — через оставленные архитекторами миниатюрные дырочки-окошки.

Архимедон пытался посмотреть на ночное небо через одно из этих окошек, пока песок сочился сквозь потертые бинты. Сердце билось с невероятной скоростью — это чувствовалось слишком хорошо. Тем более, что это сердце кроме бинтов, песка и нескольких костей не держало больше ничего.

С остальными органами дела обстояли также.

Архимедон зашагал, оставляя на песке след из такого же песка, словно рисуя невидимый узор бежевым по бежевому.

Его шаги были относительно бесшумны. Но для древних залов, татуированные камни которых покрылись морщинами, даже малейший шорох был, по сути, взрывом. Они так давно не слышали звуков, стали пристанищем даже не мертвой тишины, а скорее отсутствия звука, словно его и вовсе вычеркнули из состава вселенной, указанного на невидимой бирке.

Гробница встречала эти шумно-бесшумные шаги, постепенно оживая.

Конечно, не в буквальном смысле.

Архимедон, минув запутанные коридоры, оказался в обширном зале — с одной его стены свисали огромные, вытесанные из камня головы змей. Из ртов рептилий текли тонкие, почти бесшумные струйки воды, собираясь в пруды внутри специальных резервуаров. Ну, скорее просто ограждений, каменных бордюрчиков — словно бы кто-то сделал клумбу для водных лилий.

С какой-то стороны, это так и было.

У той стены, к которой были прикреплены змеиные головы, раскинулись растения, научившиеся сохранять влагу как можно дольше, растягивать удовольствие. Конечно, раньше этот оазис посреди пустыни был намного пышнее — но, главное, он перенес все эти тысячелетия.

Архимедон прошелся по зале, уставившись на боковые стены, словно пытаясь уловить там свое отражение. Он провел по стенке рукой, счистив засохший песок — из-под камня и слоя песчинок все еще проглядывали маленькие, как в недоделанной мозаике, фрагменты зеркал.

Если говорить прямо — то это и были зеркала, за столько тысяч лет практически полностью окаменевшие. И лишь маленькие фрагменты напоминали об их былом назначении.

Архимедон взглянул в один из таких осколков, уловив фрагмент, тень своего отражения — а потом поднял глаза на потолок.

Он тоже был выложен зеркалами.

А воздухе чувствовалось какое-то невероятное скопление молодости, словно бы сконцентрированной здесь.

* * *

Он пронесся по владениям, которые некогда принадлежали Шолотлю — мрачным, подземным, пахнущим гноем и разложением, со стоящим в воздухе ароматом смерти.

Он скользил огромной, змеевидной тенью, хотя и тенью это назвать нельзя — он просто скользил, не имея какого-то конкретного облика, здесь оболочка не играла никакого значения.

Извиваясь, он нырнул в пучину и вынырнул из реки Стикс, почти высохшей, пронесся меж валявшихся там костей, а потом метнулся вверх, и, ускоряясь и искрясь, как падающий в атмосферу челнок, взмыл на Олимп.

Но все визуальные эффекты здесь условны.

Он скользил по склонам древней горы, усыпанной надгробьями, пролетал меж могильных камней, поднимаясь все выше и выше. На макушке Олимпа он обогнул самое большое надгробье и разорвал небо, которое затрещало бумажными швами.

И вот, несясь в окружении условных цветных осколков и обрывков неба, он влетел в пасть огромного чудовища, пронесся по бывшему царству Осириса, минуя могилы, могилы… Потом поднялся туда, где должно быть солнце, туда, куда когда-то взлетал на колеснице Ра, и обогнул еще несколько надгробий.

А потом, отрыв своему взору все мертвые царства, которые заиграли в его глазах тысячами отражений, миллионами картинок в мушиных глазах-сетках, он сосредоточился на одном, огромном могильном камне…

Которое было приготовлено заранее.

* * *

Психовский сидел в прихожей отельчика, от нечего делать топая ногой в так играющей в голове мелодии.

На улице стемнело, и внутри включили ночную иллюминацию — лампы принялись хлестать комнату светом. Здесь плафоны были разноцветными: зелеными, оранжевыми, желтыми и красными. Психовский сортировал этот тетрис из ламп так же упорно, как Золушка сортировала крупу — только вот профессор делал это просто от скуки.

Очередной жертвой должны были стать зеленые плафоны, которых, навскидку, было меньше всего.

Итак, раз, два, три и четыре вон в том углу, пять — около ресепшна, шесть, семь…

Восьмой фонарь внезапно загородила шатающаяся фигура Рахата, скользившая вниз по лестнице на своих невидимых роликах.

— Я-то думал, что уж и не дождусь вас, — Психовский демонстративно застегнул толстовку до упора. — Ну, что, нашей ночной прогулке быть?

— Вообще-то, это скорее тур, чем прогулка, — ответил Рахат, перебирающий кипу бумажек. С лестницы он не свалился только чудом. — А вообще, я просто готовил важные документы.

— Ну, благо, вы хотя бы пришли. А то я уж решил, что ночные экскурсии все-таки не такая реальная вещь.

Турагент спустился, присел рядом с Греционом и, наконец-то собрав бумаги в более-менее аккуратную кучу, надел феску.

Теперь Рахат был похож на заклинателя змей, только вот вместо рептилий были усы, которые дергались и извивались так же хаотично. Змейки в шевелюре Горгоны и то были поспокойнее.

— Теперь я просто хочу, чтобы вы посмотрели несколько бумаг, — турагент провел рукой над листочками. — Это чрезвычайно важно! Ночные туры только-только начинают набирать популярность, и…

Психовский порылся по карманам, выудил ручку и машинально расписался, даже не глядя на документы.

— Ну, теперь-то мы можем начинать? — фитиль терпения Психовского догорал, а воск предвкушения с шипением капал вниз.

— М, — пришел в себя Рахат, — конечно! Вы все с собой взяли?

Турагент неуклюже запихнул документы в небольшую сумку через плечо, после чего сбегал к ресепшну и вернулся уже без сумки.

— Тогда, пойдемте, все готово.

Будь Грецион не столь разгоряченным в душе из-за предстоящей прогулки, он бы обязательно обратил внимание на последние слова Рахата — ну, по крайней мере, на формулировку предложения.

А будь Рахат менее сообразительным турагентом, он бы не умолчал об одной маленькой детальке.

Точного местоположения гробницы гид не знал.

Если какого-нибудь художника попросили бы изобразить прохладную, ночную пустыню так, чтобы это стало понятно при одном лишь взгляде на картину, то он, вероятно, воспользовался бы новомодной компьютерной графикой и всякими эффектами 7D. Другой же — тот, кто больше всего на свете ценит реальные краски и реальный холст — пошел бы классическим путем, и накалякал бы небольшие завитушки, скорее всего — белые или голубые, показав тем самым потоки прохладного воздуха…

На самом деле, прохлада висела в воздухе, как дух неупокоенного — погода стала намного приятнее для всех живых существ, и температура сбавила обороты. Теперь стояла не жарища, и даже не жарень, и уж точно не пекло — теперь пустыня оказалась во власти тепла. Хотя, тут с какой стороны посмотреть — для самой пустыни двадцать градусов цельсия были очень холодной погодой, хоть снег падай.

Психовский даже расстегнул толстовку и яростно, всеми органами тела проклинал песок, Рахата и кроссовки, которые он не сменил. Теперь ноги чувствовали себя как растения в горшках.

— Я думал, мы поедем туда! — развел руками Грецион, и голос его тонкой пленкой лег на барханы. — Ну, как это обычно бывает — на джипе или на чем еще там.

— О, нет, зачем такая морока — здесь не так уж далеко, — Рахат не испытывал проблем с обувью.

— Не так уж далеко — это, в вашем понимании, сколько? Потому что я не вижу ни одного здания в поле зрения, а мы идем уже минут сорок! — Психовский остановился и, вставая поочередно то на одну, то на другую ногу, снял кроссовки и высыпал их содержимое. Вниз заструились песочные водопадики искусственного происхождения. — Мы хотя бы могли воспользоваться верблюдами…

— Ох, вы что, какие верблюды! Мы же с вами не в кино… — турагент увильнул от ответа на первый вопрос своего спутника так же ловко, как такса залезает в лисью нору.

— И еще раз — не так далеко, это как далеко? — профессор был тоже не лыком шит.

Рахат остановился и огляделся вокруг. Ночной горизонт сиял чистотой как белье, только что забранное из химчистки. Вокруг не было видно ничего, кроме барханов и бескрайнего неба.

Ситуация сложилась не самая приятная, и усы турагента поняли это раньше, чем мозг, отчего сделали какой-то непонятный финт, смысл которого могли понять разве только другие усы.

Рахат принялся думать — мысли падали в голову раскаленными угольками, которые тут же нужно было кидать в сторону Грециона.

— Ну, — полетел первый уголек, ошпаривший доверие Психовского, — как бы вам так правильно сказать…

— Лучше сказать, как есть.

— Ммм, дело в том, что…

— Ну?

— Я не знаю, где находится эта гробница. Ну, точнее, догадываюсь, но точных координат не знаю. Она же недавно появилась из песков! — начался целый град из слов-угольков, которые обжигали рот Рахата и тот тараторил, как умалишённый.

Психовский тяжело вздохнул — так же наверняка вздыхали Атланты, державшие небосвод. Рахат продолжал что-то говорить, но его фразы стали настолько несвязанными, что Грецион перестал понимать турагента. Профессор поймал себя на мысли, что даже ответы студентов по сравнению с лепетом гида — это научные тексты.

— Хорошо, хорошо, только успокойтесь, — еще раз вздохнул Грецион. — По крайней мере, я знаю, что это хотя бы не надувательство, и гробница действительно появилась в пустыне…

Психовский на мгновение замолчал и в упор глянул на турагента.

— Конечно, конечно! И Сирануш это тоже почувствовала! Просто я не знаю точно, куда идти!

— Почувствовала, говоришь? Интересная эта ваша Сирануш…

— Ну, у нее какие-то свои заморочки, — отмахнулся Рахат. — Но я примерно понимаю, куда идти. Примерно…

— Может, тоже воспользуешься чутьем? — Психовский изучал песок под ногами в поисках насекомой живности, но ничего не мог разглядеть, а за фонариком для такой ерунды лезть не хотелось.

Когда профессор поднял голову и взглянул на турагента, тот тупо уставился на звезды, словно бы увидал огромную комету размером с луну, стремительно падающую вниз.

По правде говоря, пара звездочек действительно сорвалась со своих ниточек на просторах космического театра.

— У меня нет такого чутья, как у Сирануш, но я слегка ориентируюсь по звездам, — сказал вдруг Рахат, не отрываясь от неба.

— И что же они говорят вам?

— Что нам примерно туда, — турагент указал рукой в сторону. — А вы что, тоже ориентируетесь по звездам? И что они говорят вам?

— Мне? А как в одном старом анекдоте.

— И что же?

— Что кто-то стырил нашу палатку, Холмс, — вздохнул Психовский и, поправив рюкзак, уставился на Рахата. — Ну, продолжим?

Эфа очнулась и начала жадно глотать воздух.

Пара песчинок нагло попали ей в нос — и она закашлялась, все еще продолжая жадно глотать воздух. Но внезапный дискомфорт подействовал, как холодный душ, и она тут же пришла в себя.

Голову стали наполнять мысли — мысли, которые столько времени летали где-то вокруг, но только не в ее голове. А если и попадали внутрь черепной коробки, то струйкой сливались с жидкими и пестрыми сновидениями.

Первое, что Эфа поняла — она абсолютно голая.

Но, вопреки естественной человеческой реакции, ее это только обрадовало.

Она любила свое тело — хотя, скорее даже обожала, как обожают некоторые мужчины моделей на страницах журналов определенного характера, которые хранятся либо под кроватью, либо в другом потаенном месте. Родись Эфа здесь и сейчас — она бы звездилась на страницах такой прессы, а потом скупала каждый выпуск со своим изображением и наслаждалась бы.

Ее тело было мягким, гладким, с той фигурой, которой позавидует любая мраморная Венера — стройная, вытянутая, с присутствием всего того, что было нужно, в нужных количествах. Ни больше, ни меньше.

В общем, представьте себе торт, который приготовлен строго по рецепту — это примерно то же самое.

Эфа, все это время, это долгое и мучительное время лежавшая, приподнялась. В глаза тут же бросился ночной свет — и листья ее любимых растений. Она сделала еще один вдох, и грудь наполнилась слабой свежестью от журчащей воды.

Эфа оглядела свой маленький оазис посреди пустыни.

А потом девушка вскрикнула.

— Доброе утро, — глухо отозвался Архимедон, рассматривая в еще способном отражать кусочке зеркала свое забинтованное лицо. Слова лились медленно и не торопясь. Потом он повернулся к Эфе.

— Мог бы и отвернуться! Ради приличия, — та приняла сидячее положение.

— Как будто тебя это смущает, — отозвался Архимедон. — Скорее, наоборот.

Эфа ухмыльнулась, и от ее улыбки веяло чем-то сладким.

— Тогда, я могу не спешить с одеванием?

— Эфа, мне все равно…

— Ну, тогда отвернись! И не подглядывай через зеркала.

— Как же ты любишь все эти игры, — Архимедон отвернулся. — Хорошо, хорошо. Как скажешь.

Эфа лениво встала, по-кошачьи прогнула спину и стала таким кадром, за который любой фотограф отдал бы любые деньги. Сначала она провела руками по своей обнаженной талии, как бы проверяя, все ли в порядке — а потом улыбнулась и опустилась на колени.

В своеобразный трон-алтарь, на котором Эфа до этого лежала, был вмонтирован каменный ящик — по крайней мере, современный человек назвал бы его именно так. Эфа чем-то легонько забренчала, и через мгновение вновь вернулась на свой трон.

— Все. Можешь смотреть, я оделась. — хихикнула она.

Надо сказать, особой разницы между голой и одетой Эфой не было.

Любой человек, проставляющий возрастной рейтинг на тех или иных продуктах, сказал бы, что нагота и слегка прикрытая нагота — это две кардинально разные вещи, и на первое деткам можно смотреть прикрыв глаза, а для просмотра второго нужно сначала хотя бы дорасти до возраста, когда тебе легально продают сигареты.

Но между одетой Эфой и голой Эфой разницы почти не было.

Конечно, она прикрыла все то, что показывать было не очень-то прилично. Но прикрыла слегка, скажем так, бельем из золота, чтобы воображению смотрящего на Эфу не пришлось слишком долго раздевать ее. В этом-то и была вся соль.

Эфа поправила несколько золотых украшений.

— Ну так что? Доброе утро, да.

— Как видишь, да, — отозвался Архимедон, трогая рукой огромные листья, с жаждой впитывающие влагу. По ним посыпался песок.

— Ну, и что теперь? — вопрос был задан скорее миру в целом.

— Теперь…

Глухой голос Архимедона прервал хруст, похожий на тот, что издают ломающиеся сухие ветки старых деревьев. Акустика гробницы сделала этот звук еще громче, и он словно разделился на сотни маленьких эх, которые догоняли друг друга и вскоре сливались воедино.

А потом раздался крик, полной красной боли.

— А вот и то самое теперь, — ухмыльнулась Эфа и еще удобнее устроилась на своем мини-троне, спинку которого украшала каменная змея с рубиновыми глазами. — Икор, доброго утра тебя!

Снова размноженный на нитки из звуков хруст — и снова крик. Но теперь в зал упала еще и тень.

Архимедон молча взглянул в сторону шагающего Икора — точнее, скорее пытающегося шагать. Его иссохло и сжалось, одна кожа да кости — практически буквально. Со временем кости стали такими же хрупкими, как хрустальные рюмочки, и теперь с каждым шагом одна из них трескалась, а Икор заливался очередным криком.

— Эфа, — Архимедон опустил тяжело дышавшего Икора на пол.

— Что? Нет, даже не думай! Я не собираюсь этого делать.

— Других вариантов у нас нет.

— А почему это не сделаешь ты?! — повисла неловкая пауза. — А. Точно. Кровь же здесь есть только у меня, как я могла забыть. Опять вы сами ничего не можете, мужчины…

Эфа закатила глаза, встала и прошла меж обнимающих друг дружку растений. Она вытянула руку над стонущим Икором — а потом укусила себя за палец.

Несколько капель мерцающей в слабом лунном свете крови упали на костлявое тело. Эфа поморщилась — и на мгновение выпустила свой раздвоенный змеиный язычок.

Двух капель крови хватило для того, чтобы мясо наросло на Икоре, а поверх этого появились и мышцы — будто бы после года интенсивного похода в спортзал хлюпик наконец-то стал хоть немного, но спортсменом.

Правда, кожа слегка посинела и еле-заметно засветилась.

— Вот, таким ты мне нравишься намного больше! — улыбнулась Эфа, убирая укушенную руку и помогая Икору подняться.

— Эфа-Эфа, я же говорил, что ты неисправима.

— Я… — Икор наконец-то начал говорить словами, а не криками со вздохами. — Так резко очнулся.

— Не только ты, — Эфа кружилась вокруг него, как покупатель вокруг товара на распродаже.

— И что все это значит?

— Это значит, — Архимедон взглянул на брешь где-то в потолке гробницы, через которую капал лунный свет, — что кому-то пришла пора умирать.

Моисей водил свой народ по пустыне сорок лет, но все евреи были ему только благодарны, ведь в конце концов пришли к цели. Рахат же ровно наоборот — имея под рукой карту и смартфон водил Психовского по пустыне всего час, но за этот час так ничего и не произошло. И бурлящее варево ненависти внутри Грециона уже готово было смыть арабского Сусанина с лица земли — весь гнев униженных и оскорбленных по сравнению с гневом Профессора был лишь каплей в море.

Рахат, чувствуя негатив своего попутчика где-то на уровне какой-то там чакры, старался смотреть только на звезды — они, по крайней мере, источали нежность. Грецион же глядел под ноги, на бесконечный песок, из которого изредка выныривали скарабеи, обгоняли двух горе-путешественников и исчезали в пучине ночи.

Наконец, профессор Психовский не выдержал.

— Ну и долго мы еще будем ходить? — Грецион пытался быть спокойным, но у него это получалось так же хорошо, как у акулы быть вегетарианкой. — Нас обогнала уже куча жуков… Может, они тоже ориентируются по звездам?

— Ничего не понимаю, мы должны быть уже совсем рядом… — гид хотел промолчать, но что-то заставило его произнести эти слова.

— Мы были рядом еще час назад, — вздохнул Психовский. — У меня такое ощущение, что это рядом каждый раз меняется… Или, что кое-кто просто не знает, какое конкретно рядом мы ищем. В пустыне все рядом на одно лицо.

— А я предупреждал вас, что не водил сюда туристов! — Рахат приготовил оборонительные системы.

— Но вы уверили меня, что знаете, где находится эта ваша гробница. По-моему, бабушка Сирануш, которая говорила про всяких там жуков, знает наше мистическое рядом намного лучше.

— Но у Сирануш нет навыков турагента! К тому же, такие прогулки не для ее возраста… — ворота Рахатовой крепости начали заслоняться дубовыми балками. Но штурм со стороны Грециона, к которому турагент уже приготовился, внезапно прекратился. Профессор остановился, задумчиво взглянув себе под ноги.

Рахат воспользовался моментом, снял феску, достал из кармана пиджака платочек, протер слегка мокрые волосы и усы, которые по непонятной причине вспотели сильнее, чем спортсмен после кросса.

— Все в порядке? — эти слова выполняли роль палки, которой проверяют, живо лежащее на земле бездыханное тело или нет. — Хорошо себя чувствуете?

Психовский вскинул руку, призывая к тишине. Рот Рахата автоматически закрылся на несколько замков.

Посмотрев по сторонам и не увидев никаких признаков гробницы, турагент еще немного постоял, а потом наклонился к своему спутнику. Так, из любопытства — что этот старик там отрыл в песке? Вдруг это тоже может пригодиться для туристических прогулок…

В песке копошился скарабей — и не то чтобы какой-то особенный. Не было на нем никаких таинственных отметин, он не собирался кусать человека, не разговаривал. Впрочем, он не делал ничего, что не делает нормальный, адекватный жук — но Психовский почему-то впился в него взглядом, наблюдая, как тот неумело проползает под его ногами, а потом вновь зарывается под пустынное одеяло и ползет в противоположном направлении.

Только когда скарабей окончательно скрылся, Психовский разогнулся и тут же принялся чесать бороду.

— Все точно хорошо? — еще раз уточнил Рахат.

— А? — Грецион уже успел вытащить из кармана тюбик с кремом и принялся натирать бороду. — А, да. Все нормально, просто кожа зудит — к климату еще не привык…

— Ну, я… — прежде, чем открыть рот, гид взвесил необходимость следующий фразы, — имел в виду, все ли в порядке с вами? Вы как-то странно согнулись. Может, вернемся обратно?

Возвращаться гид особо не хотел — но эту фразу пришлось произнести. Нельзя сказать, что Рахат прислушивался к каким-либо моральным кодексам для гидов. Просто он хотел довести дело до конца, ведь оно сулило райское будущее.

— Ну, если вы найдете это самое обратно, — усмехнулся профессор. — Или с обратно у нас дела так же, как и с рядом? В любом случае, со мной все хорошо — просто я засмотрелся на скарабея.

— Вы не говорили, что вы — профессор зоолог! — звездный свет тут же хищно блеснул в глазах Рахата. — Я бы мог организовать вам тур к чуду местной фауны, вы просто…

— Нет, я не зоолог, — отмахнулся Психовский. — Просто ваша бабушка Сирануш говорила что-то про жуков.

— А, припоминаю. Мне она что-то такое тоже говорила…

— Самое забавное, — Грецион повернулся вокруг своей оси, и будь его глаза камерой, вышла бы неплохая панорама. Первое место на конкурсе фотографий «Пустыня и больше ничего» она бы точно заняла, — что этот жук полз в обратную сторону. А Сирануш как раз говорила, что скарабеи бегут от гробницы.

— А вам не кажется, что он мог просто ползти в другую сторону? Ну, если не придумывать ничего мистического. А то так можно считать, что каждый второй человек, идущий в противоположную сторону, бежит от чего-то оккультного.

— Я говорил Сирануш, что это может быть обычная радиация. Древние египтяне… народ интересный. В любом случае, — Психовский зашагал, — у нас есть еще варианты?

— Но звезды…

— Жукам я доверяю больше. Они хотя бы здесь, на земле, под ногами. Видят и слышат. А что — звезды…

Турагент только вздохнул и поспешил за профессором, превратившись из ведущего в ведомого — ну, в реалиях этого маленького путешествия по пустыне.

— У вас ус дернулся, — вдруг сказал Психовский. — Притом сильно.

Рахат схватился за веником торчащие усища.

— Это нервное, простите.

Такими же маленькими, как скарабеи, казались жителям далеких звезд Грецион и Рахат, в ночном бархате шагающие невесть куда. Если, конечно же, на этих звездах кто-то живет — жилплощадь, надо сказать, не самая удачная. Но если кто-то и наблюдал за пустыней через телескоп, то этот кто-то точно бы посчитал жучков-людей глупыми. В отличие от еще более мелких созданий, эти, вроде как с большим и работающим мозгам, шли туда, откуда стоило уходить.

Но интерес, научный и туристический, магнитом тянул обоих путников к гробнице. А осознание того, что каждый из них первым увидит чудо древней архитектуры, кнутом подстегивало идущих, не давая обращать внимание на такие мелочи как, например, незнание маршрута и местоположения гробницы.

Пока все складывалось хорошо — возможно, при другом развитии событий, Психовский и Рахат свернули бы не туда, или, например, решились бы все-таки повернуть назад. Другие оттиски вселенной наверняка косились на ту, которую мы приняли за реальность, и странно поглядывали на нее, перешептываясь — мол, вот как у этой идет все гладко, как у нее все по-другому. Но, делая это, они были не правы — что было гладко для них, было не гладко для нее, и наоборот.

В общем, диалог вселенных внутри мультивселенной пробовать переводить не стоит. Проще расшифровать древние скрижали на забытом языке, чем понять и объяснить болтовню вселенных.

А вот диалог Психовского и Рахата, которые наконец-то увидели на горизонте некую постройку, вполне себе можно перевести.

Небо как-то особо было увешано звездами вдали, словно кто-то повесил указательные стрелки над гробницей, горевшие яркими огнями. Пробираться через ворсы мохнатой пустынной ночи стало проще — все из-за того, что цель прогулки наконец-то стала видна. Все вокруг в принципе стало выглядеть слегка по-другому — будто рисунок порвали, но под ним оказался другой, еще более прекрасный.

— Поразительно! — развел руками Рахат, обгоняя своего спутника. — Мы все-таки дошли! Теперь уж, позвольте, на правах гида я доведу вас.

— Ладно уж, — Психовский снял желтую кепку, потрепал волосы и снова надел ее. — Думаю, теперь потеряться будет сложно.

Гробница увеличивалась в размерах, и детали постепенно становились явными — даже в лунном свете, который не очень хорош для созерцания достопримечательностей без подсветки. К сожалению, древние египтяне не думали о туристической ценности своих храмов и гробниц — и подсветку не добавили. А ведь могли бы. По крайнем мере, если верить определенным научным трактатам.

Психовский таким вещам верил и, более того, даже сам был автором нескольких из них.

Рахат же представлял гробницу в современном освещении — было бы неплохо для ночных туров, а если еще можно будет заводить внутрь… получится просто сказка.

Двое оказались около строения на таком расстоянии, что можно было различить татуированные кирпичики. Психовский тут же прибавил шагу и подошел вплотную к одной из древних стен, пока турагент наблюдал со стороны. Большое видится на расстоянии — зато в деталях раскрывается истина.

— Ого, — протянул Грецион, скинув портфель на песок и проведя рукой по кирпичику. — Он весь в иероглифах. В принципе, тут все в них — господи, как же они заморочились…

— Да, выглядит симпатично, — отозвался Рахат. — Уникальное туристическое место! Единственное на всю страну. И, благо, еще никем не обхоженное…

— Да не в этом дело, — Психовский включил фонарик на смартфоне. — Хотя, наверное, вам с профессиональной точки зрения это интереснее. Без обид. Но я в том плане, что не стали бы они тратить столько красок зря. Как все хорошо сохранилось…

На камнях замерли те самые фигурки, которые столь привычно видеть в школьных учебниках — птицы, маленькие человечки, глаза, завитушки и скарабеи… У человека незнающего складывалось впечатление, что все это рисовалось в наркотическо-алкогольном угаре, и наутро, придя в себя, древние сами не понимали, что хотели этим сказать. Хотя, не будем врать — даже у человека знающего такие мысли иногда проскакивали.

Ну вот, допустим, птичка — хорошо, с одной стороны, какой-то звук — что-то похожее на немецкое. Хотя, это смотря какая птичка, а то может быть и обычная буква. А может, это иероглиф и значит птицу. Вот мужчина — ладно, это похоже на жреца, значит место как-то связано с религией. Так, а это…

— А это что такое? — обратился Грецион сам к себе.

Психовский приблизил смартфон к кирпичику — и пятно фонаря придало иероглифу четкости. Сложно было разобрать, что конкретно нарисовано — все-таки, освещение не то, да и краска не вечна. Но внимательно вглядевшись в изображение — что профессор и сделал, — можно было разобрать человека с птичьей головой, лежащего на кушетке в окружении странных сосудов. Конечно же, все это в миниатюрном варианте.

— Послушайте, — вдруг раздался голос турагента, — как вам название «Татуированная гробница»? Туры до татуированной гробницы — самого живописного строения древних египтян!

Оглянись Психовский на Рахата и загляни прямиком в глаза, то он заметил бы, что те внезапно отключились от реальности — зрачки бегали туда-сюда как-то отречено, словно ловя сигналы из космоса. Шапочка из фольги в этом случае не помешала бы.

— Ну, я бы купился, — пожал плечами Грецион и привстал с колен, чтобы разглядеть изображения повыше. Там профессор увидел примерно тот же рисунок — только лежащий на кушетке человек был уже с головой крокодила.

Пока профессор обходил строение — к слову, очень простое, без колонн и статуй, скорее всего напоминающее Ленинский мавзолей, но я-ля Египет, — Рахат поплыл по просторам ночи, метафорически выражаясь. Мысли принялись растекаться и смешиваться, затуманивая взор — и гробница, которую турагент видел, уже обрастала толпами туристов, делающих фото на фоне древнего строения. Минута — и мысли дополнили картинку, добавив пару ларьков с сувенирами, среди которых были классические папирусы с мифологическими сюжетами — они всегда разлетаются хорошо — и стеклянные шарики с гробницей внутри. Только вместо снега — песок.

А среди всего этого великолепия словно на роликах бегал Рахат, рассказывая страшные байки и небылицы, от которых глаза туристов всегда лезут на лоб. Призраки и прочие паранормальные сущности, на само-то деле, очень хорошие бизнес-партнеры. Там, куда они хоть раз ступили, или где хоть разок завыли, все внезапно становится дороже. Такие места словно медом намазывают — а самое главное, призраки не требуют процентов.

Психовский тем временем уже переместился в другую сторону.

— Очень и очень необычно, хоть лекцию проводи, — фонарик отбрасывал все новые и новые пятна на древние камни. — Тут и Ра, и Себек, и Анубис… Понятно, чего она так исписана — похоже, они здесь все.

— Ну, — турагент вернулся в реальность, — нет ничего странного в таком количестве богов. Во всех храмах…

— Спасибо, я знаю. Я это все преподаю, вообще-то, — Грецион выключил фонарик и спрятал телефон в карман. — Но вот только здесь они все на фасаде, это раз, а два — они лежат. И их словно мумифицируют.

— Ну, это действительно странно, соглашусь.

— Вот и я от том же, — Психовский вновь достал смартфон и сделал несколько фотографий. Потом сменил положение — и продолжил фотоохоту.

Рахат стоял, не понимая, что делать дальше. Его внутренний компьютер — старенький, еще с толстым экраном — думал и думал, думал и думал. Так, Гробница найдена, это уже плюс. Первый клиент на месте. Ну а что дальше?

В конце концов, какой-то алгоритм наконец-то дал свои плоды, из динамика турагента раздался голос:

— Думаю, нам пора. Сейчас тура как такого не получится — слишком мало информации об этом месте…

— Чтобы ее стало много, надо побыть здесь еще дольше, — отозвался профессор Психовский. — Википедия, уж извините, сама себя не напишет.

Усы Рахата затанцевали нервную джигу. Такие ситуации случались не часто, и оставался лишь один стратегический ход в этой безумной шахматной партии, где Рахат — один король, а Психовский — второй. Туристические группы пешек обычно были более послушными.

И ход этот — просто поддаться вражеской фигуре.

— Ну, тогда я подожду.

Рахат скинул серый пиджак и сел на него — без верхней одежды турагент выглядел так же, как моллюск без ракушки, или только-только скинувшая шкуру змея. Одним словом — нелепо.

Турагент уставился на песок.

Видимо, для скарабеев топотания двух людей стали звуком дрели в пять утра, и жуки внезапно проснулись. По крайней мере, некоторые — и взгляд Рахата как раз упал именно на букашек, копошившихся внизу.

Сначала скарабеи двигались медленно, все еще просыпаясь, и вроде как даже потягивались — чего только не почудится при лунном свете. А потом они поползли к гробнице.

Турагент сперва провожал их взглядом, а потом зачем-то встал и последовал прямиком за скарабеями, как не очень ответственная утка за своими утятками.

Но долго идти не пришлось — как только жуки подползли достаточно близко к татуированным камням, Рахат остановился. Скарабеи, даже не подползая вплотную к зданию, развернулись и рванули назад, вскоре вновь скрывшись под песком.

Но одно главное отличие Рахата от жуков — одно из многих, по крайней мере, — отсутствие генетической памяти.

Поэтому оно подошел совсем близко и коснулся одного из камней.

Генетическая память жуков, в принципе, похожа на одну огромную яблоню с тысячелетней кроной — и на каждой веточке обязательно висит по яблоку. Внешне они все одинаковые — красные, наливные, похожие на блестящие в свете гирлянд елочные игрушки.

Но, как и в жизни, на этой яблоне есть червивые плоды.

Самое главное, что скарабеи — да и все другие звери-птицы, обладающие генетической памятью — помнят, какие яблоки червивые, когда там завелся этот червь, как его зовут и стоит ли его боятся.

Если пропустить гробницу в пустыне через генетическую память жуков, то оно примет изображение одного из таких яблок — преломленных и непропорциональных, но, для условности, яблок.

И любой скарабей побежит прочь от такого плода, потому что точно знает, что в нем живут три червя. Более того, он знает их по именам.

Условно, конечно же.

Архимедон, надев старый, порванный алый плащ, вышагивал по древним коридорам. Он огибал древние колонны и небольшие статуи, запачканные всплесками лунного света.

Икор и Эфа шли за ним.

— Ты что, хочешь сказать, что наш отдых закончился? — вздохнула девушка, проводя рукой по стене.

— Не знаю, как тебе, а мне не особо понравилось так долго быть без сознания.

— Значит, снова — за работу?

— Видимо, да, — из-под бинтов голос Архимедона звучал словно бы из старого радиоприемника.

— Интересно, многое ли изменилось? — Эфа задумчиво провела рукой по лицу.

— Не особо.

— А ты откуда знаешь, Архимедон? Уже успел посмотреть?

— Ну, скорее почувствовать. Через песок, Эфа, через песок. И сейчас я покажу вам, что успел найти…

Они попали в зал с алтарем, около которого стояли открытые горшочки-канопа с разбитыми крышками. Остатки бинтов, присохшие к алтарю, призрачными ленточками свисали вниз и просвечивались насквозь в свете сонной и пухлой луны.

На алтаре лежали двое мужчин. Один из них — в панаме.

— Они нашли нас первыми, — Архимедон подошел к алтарю, — а потом я нашел их.

Он провел рукой над двумя телами, окропив их песком, сочившемся из-под бинтов.

— Какие-то они несимпатичные. И старые, — фыркнула Эфа, осматривая двух мужчин.

— Поверь, они в разы моложе нас.

Икор нагнулся к телам и положил руку на грудь.

— Они еще живы, да?

— Да, конечно. Я же знал, что тебе нужна будет кровь — а Эфа еле-поделилась даже капелькой.

— Зато теперь мы можем снова нарастить мускулы Икору, — Эфа всплеснула руками и повисла на шее Икора, облизнувшись свои змеиным язычком.

— Но нужно ли нам это? Ну, не считая твоих желаний, — тот, кому девушка так рьяно стремилась подкачать пару мышц, уставился на песок. — Ты уверен, что от нас еще будет толк?

— Да, раз мы снова пришли в сознание.

— А почему тогда он молчит?

— Не знаю, — глухо отозвался Архимедон и накинул на голову алый капюшон, такой же потрепанный, как и остальной плащ.

Воздух стал густым, как заварной крем, а все из-за тишины, которая, подобно желатину, делает окружающий мир вязким и слегка желейным. И чем дольше звуки не беспокоят ее — тем гуще становится воздух и тем напряженней — атмосфера.

Что-то заскрежетало, и невидимое желе тут же растворилось.

— Это он? — шепнула Эфа, поправив ту пикантную часть одежды, которая прикрывала грудь, хотя на самом деле девушке хотелось сорвать ее.

— Не стоит, — Архимедон легонько схватил Эфу за руку. — Нет, это не он. Но, видимо, нам стоит жать гостей.

Как не сложно было догадаться, Рахат совершенно случайно надавил на строго определенный камень. Но, увы, он не оказался частью древнего механизма по открыванию дверей — он просто провалился внутрь. Его примеру последовало и несколько соседних кирпичиков, образовав тем самым брешь в стене.

Ну, или именно так и работал секретный механизм по открыванию дверей. Надо же древним архитекторам привносить хоть какое-то разнообразие.

Окажись на месте Рахата любой другой турагент, то он тут же отскочил бы в сторону и мысленно проклял себя за разрушения памятника истории.

Рахат же посчитал, что сейчас он — мини-Петр I, только что прорубивший окно в светлое будущее.

На звук падающих камней прибежал Психовский, который, увидев акт исторического вандализма, замер на месте и приобрел выражение хамелеона — с глазами на выкат, которые словно не знали, в какую сторону им смотреть, и посему бешено крутились. В нормальной ситуаций профессор, подчеркиваем, профессор, должен был ужаснуться, ахнуть, охнуть и отругать Рахата за такие необдуманные действия.

Но Грецион Психовский не даром был Греционом Психовским.

Профессор пришел в себя, протянул упавшему турагенту руку, помог встать, а потом легонько хлопнул по плечу, все еще смотря в дыру, и пожал обмякшую руку Рахата.

Грецион тоже увидел окно в Европу — точнее, окно в мир загадок древнего Египта.

— Я просто дотронулся до кирпичика, — принялся оправдываться Рахат. — А тут все как рухнет…

— Ну и что! — звук баллистической ракетой вылетел из Психовского. — Это же просто прекрасно! Устроим себе тур внутрь, да?

— Да, да, да, — над головой турагента все еще летали воображаемые и дорисованные на стадии монтажа звездочки, но вскоре Рахат вновь стал приходить в себя. — Да, конечно! Заодно прикину возможную программу…

Окончательно вернувший себе контроль над телом гид юркнул в объятия ночи и через мгновение, незаметно, как призрак, вернулся обратно, отряхивая пиджак.

Профессор Психовский тем временем расчехлил свой рюкзак — не абсолютно бесполезный походный, который точно придумали для показа мод, а обычный, городской — и достал медицинскую маску.

— А это еще зачем? — удивился Рахат, когда Грецион протянул ему вытащенное из рюкзака сокровище.

— Вы читали что-нибудь о грибках? — поинтересовался профессор, натягивая вторую маску на себя.

— Очень странные у вас вопросы…

— Студенты обычно говорят также. Но не суть — я читал и, даже, немного писал. Бытует мнение, что такие грибки были заточены внутри гробниц — в целях безопасности. Это как сигнализация, только смертельная, ведь оповещать внутри некого, все и так давно почили. Кто-то еще пишет про мышьяк и радиацию — но знаете, тащить защитные костюмы как-то не особо хочется.

— И на кой черт надо было портить такое прекрасное место какими-то грибками?

— На тот, чтобы мы с вами ничего не своровали, — Психовский поправил кепку. — А если бы и своровали, то сошли бы с ума от галлюцинаций или вовсе померли.

Рахат недоверчиво покрутил в руках маску.

— А это поможет?

— Не особо, — признался Грецион. — Ну, если все эти истории, конечно, не байки. А так, лучше перестраховаться. По крайней мере, минут на десять маски точно хватит.

Турагент еще раз внимательно изучил медицинскую маску, словно она прилетела из далекого космоса, а потом все-таки скрыл за ней рот и нос. Усы же прекрасно себя торчали из-под нее — трудно описать, насколько нелепо это все выглядело. Но, говоря коротко, растительность Рахата стала напоминать два стручка фасоли под полотенцем.

Грецион снова включил фонарик на смартфоне и, не произнеся ни слова, пригнулся и шагнул внутрь. Гид, представляя, как сделать этот вход более парадным для туристов, шагнул за ним.

Надо сказать, что Рахат выбрал не самое удачное место для своего бизнеса — где-нибудь в столице дела шли бы в разы лучше. Но гид просто ловил удачу и не жаловался — а удача, при всем при том, любила его. Этакий баловень судьбы, но не при дворе императора, а при своем собственном дворе — что значительно облегчало задачу.

Городок, куда так скоро примчался Грецион, где жил и промышлял Рахат и раскуривала кальяны Сирануш, был не столь уж богатым и многочисленным. Конечно, наличие современных, застекленных зданий — это уже показатель прогресса, но их было всего-ничего. В остальном — такие старые, небольшие домишки, некоторые совсем из далеких времен, некоторые — не из столь далеких, но в то же время не из столь прекрасных. В общем, с архитектурной точки зрения, город был одной большой барахолкой, или антикварным магазином — все старье, что сохранилось, снесли сюда.

Но самое интересное, что именно это и привлекало в городок туристов — и бизнес Рахата жил, хоть и не в царских палатах. Скажи о такой популярности любому хозяину антикварной лавки или барахолки — и он точно обидится, поймет тленность своего бытия, закроет бизнес и уйдет в туризм, начинать все сначала.

Почему-то такие места — бедные, не столь богатые, старенькие и потрепанные всякими катаклизмами, как бабушкины панталоны, привлекают путешественников. И они ходят по ним, ходят и восхищаются, фотографируют. А местные, не так уж хорошо живущие в этом городе-барахолке, смотрят, крутят пальцем у виска и бросают на приезжих какой-то неестественный взгляд. Взгляд, полный ни то злости, ни то белой зависти, ни то непонимания — зачем вы, с деньгами, приехали сюда, где денег нет, сюда, откуда мы, может, с удовольствием уехали бы…

Но вся эта мысль, в которую мы не к месту ударились, сводится к одному — Рахат не особо жаловался и, залезая внутрь гробницы, осознавал, что нужно обязательно ее приватизировать. Туристы потекут молочной рекой и сюда — и тогда жизнь гида станет бочкой меда без всякого намека на какой-то там деготь.

Но когда Рахат ударился головой о камень, красивые движущиеся картинки на цветных стеклышках, которые иногда еще называют мыслями, треснули. И только потом, словно из прошлого, до гида донесся голос Психовского:

— Аккуратнее, тут потолок под скос идет.

Турагент ощупал голову на наличие шишек — но обнаружил там отсутствие не только их, но и фески. Рахат согнулся еще больше и пошарил руками по земле, вскоре найдя головной убор. Потом он очень аккуратно шагнул вперед — и заметил, как вдалеке что-то начинает светиться.

Грецион, тем временем, разогнулся в полный рост и погасил фонарик, прищурившись.

Рахат преодолел шишконабивательный участок и тоже прищурился от яркого света.

— Ого, — забарабанили голосовые связки профессора Психовского. — О-го-го!

* * *

Он выбрал правильную версию реальности, где все шло так, как и надо было, и уже не мог дождаться, когда же наконец-то придет время.

Песок в воображаемых часах утекал, его оставалось совсем немного. Это значило только одно — чья-та жизнь скоро подойдет к концу. Конечно, если эту сущность можно мерить категориями жизни и смерти.

Он соскучился по этому моменту — по крайней мере, он бы испытал именно это чувство, если бы кто-нибудь объяснил ему, что такое скука.

А сейчас он просто обвился вокруг огромного могильного камня и ждал, периодически подглядывая за событиями из-за невидимой ширмы, словно мужчина за моющейся в душе девушкой (пол обоих субъектов может быть изменен в зависимости от предпочтений вашего Эроса).

Ему это доставляло такое же удовольствие.

Опять же, если бы кто-нибудь объяснил ему, что такое удовольствие.

Глава 3 Не такие уж мертвые души

— Отлично ты, конечно, придумал, — Эфа расставляла древние сосуды по полкам, которые были вырезаны прямиком в стенах. — Вот они удивятся.

— А я что-то сомневаюсь, — Архимедон выполнял то же действо, но только у другой стены. — Что-то мне подсказывает, что они уже давно до этого додумались. Столько лет прошло…

— Ой, все твердишь свое любимое — столько лет прошло. Знаешь, я даже как-то не почувствовала.

— Скажи спасибо зеркалам.

— Я не про внешность, — девушка издала звук, напоминающий смесь смеха и змеиного шипения. — Я про ощущения. Как уснуть — и все.

— Считай, что мы просто очень долго спали. А теперь снова пора возвращаться к своим обязанностям.

Если бы древние успели придумать камеру и сфотографировать одну из своих аптек, то она, наверное, выглядела бы как зал, в котором промышляли Эфа и Архимедон. Все стены изрезаны дырками-полками, как хороший нидерландский сыр, и на каждой полке стоит каменный сосуд. Откройте крышку — и внутри вас наверняка ждет сюрприз в виде жидкости или засушенных трав.

Но за те тысячелетия, что гробница пробыла под песчаными барханами, многие сосуды стали носить чисто символический характер. И, конечно же, вокруг царил бардак — примерно такой-же, как при переезде, или после ремонта.

В центре древнего зала, потолок которого подпирали три колонны, находился вытянутый треугольный стол. Любители теории заговора опять увидят всюду масонов и начнут орать: «Треугольники! Всюду треугольники». Но ничего удивленного в этой геометрической фигуре нет. На такой стол вполне себе удобно ставить сосуды, а колонны — ну, три, и что уж там. Треугольники уж слишком сильно стали ущемлять и, с учетом скорости современного мира, уже давно должно было появиться общество по защите треугольников.

— Да, за этим столом давно ничего не происходило, — с ностальгией вздохнула Эфа.

Архимедон тяжело вздохнул.

— И зачем мы вообще расставляем эти сосуды? — продолжила тираду слов девушка. — Что-то мне кажется, что их содержимое сохранилось не так хорошо, как мы.

— Чтобы, когда время придет, быть готовыми. Хотя бы чисто символически. Тем более, я уверен, многие масла все еще можно использовать.

— А оно придет? — снова задала Эфа насущный вопрос, который червоточиной пожирал ее и Икора изнутри.

Архимедон же был уверен.

— Да, — ответил он. — Раз мы снова понадобились.

— Ого, — пластинку Психовского заело. — Вот это, конечно, да. Все-таки, в книгах не врут — это действительно доисторические лампочки.

Весь зал был до отвала залит ярким беловатым светом, излучаемым приспособления, подвешенными под потолком. Они действительно напоминали лампы — стеклянные сосуды чуть продолговатой формы. Только если современные детища Эддисона походили на груши (хотя, многие этого сходства никогда не понимали не поймут, что абсолютно нормально. Ну действительно, какая из лампы груша?), то эти…

— Прямо как, — заговорил Рахат, как только привык к свету.

— Наполненные водой контрацептивы, — Психовский кувалдой вбил эту фразу в разговор.

Повисла неловкая пауза.

— Эээ… я хотел сказать, как стеклянная ваза. Но вы тоже правы…

Между Рахатам и Греционом внезапно возник вакуум некомфорта, который тут же расширил личное пространство каждого раз так в десять.

Профессор Психовский рассмеялся.

— Простите, простите, это все студенты. С кем поведешься… А так, правда, как вазы.

На самом деле, оба разорителя гробниц были правы — лампочки напоминали и то, и другое одновременно, тут уж пусть каждый решит, что ему ближе — и никто не будет за это осуждать. Только вот внутри этих, остановимся все же на нейтральном варианте, стеклянных ваз, мутно мерцала жидкость, внутри которой извивались похожие на змей существа.

Психовский отошел чуть подальше, достал смартфон, открыл камеру и, приблизив кадр, сделал фото.

— Похоже на электрических угрей, — констатировал Грецион, увеличивая получившийся снимок. — Надо же, эти твари так хорошо сохранились…

— А вам не кажется, что это просто проволоки?

— Что?

Турагент показал пальцем на одну из соседних ламп, и профессор, присмотревшись, действительно различил медную проволоку внутри стекла.

— Надо же, ничего не пойму. Может, это просто два разных вида ламп? Ну, холодный и теплый свет, новая и старая модель… Хотя, по-хорошему, они тут все старые. Даже доисторические…

— Меня и не спрашивайте, — Рахат почесал усы под маской. — Все равно не разбираюсь в этом.

— Может, это все-таки подводные потоки? Наверняка глубоко текут подземные воды, а они вполне себе могут создавать легкое электрическое поле… Это бы объяснило и поведение жуков. Хотя, звучит уж чересчур научно, наверное, тут что-то другое.

Профессор Грецион Психовский очень правильно относился к любой получаемой информации — если она была слишком научной и логической, он тут же отбрасывал ее, отказываясь верить. Особенно, если дело казалось древних цивилизаций. На своем опыте Психовский знал — все не так просто. Пытаясь засунуть какой-то факт в рамки нашей логики, мы не учитываем две вещи: во-первых, логику древних цивилизаций, а во-вторых — вселенскую логику, которая изначально нелогична. По крайней мере, в рамках той очень удобной системы суждений, выводов и фактов, которую мы выстроили для себя.

Говоря проще, подгонять вселенскую логику под логику человеческую — все равно, что пытаться засунуть кубик в круглое отверстие. Бесполезно, одним словом.

Грецион этот факт прекрасно понимал и воспринимал, поэтому намного больше доверия испытывал к теориям, которые весьма выходили за рамки привычного мышления. Без фанатизма, естественно.

И идея с электрическими угрями в лампах нравилась ему куда больше всего остального — тем более, что теперь он сам видел такие ламы воочию.

Пока Психовский говорил о научном, Рахат, который ни слова не понимал и понимать не хотел, погрузился в мысли своего профессионального характера.

Тут все было просто — гида радовало, что внутрь не надо будет проводить освещение! К тому же, туристам такие лампы уж точно придутся по душе. Можно будет договориться с некоторыми знакомыми насчет сувениров…

Рахат даже подумал отказаться от предыдущей идеи — зачем нужна подсветка снаружи, когда можно создать почти кинематографический эффект. Снаружи — никакого света, а внутри — слепит глаза, притом древними лампами!

Турагент еще раз поднял глаза на освещение. И тут в его голову пришел очень, очень, очень (три слова очень подряд никогда не идут спроста) правильный вопрос.

— А они что, горели со времен древнего Египта?

Психовский взглянул на своего гида, как крокодил смотрит на человека, решившего добровольно засунуть палец в пасть. В общем, как на идиота.

— Конечно, нет. При всем при том, что эти угри-проволоки работают до сих пор…

— Но тогда кто-то должен был их включить, да?

— Ну, звучит логично.

— Вот только кто это сделал?

Икор внимательно взглянул на лампочки и, довольный результатом, отошел от этакого древнего выключателя, запускающего систему питания. Угри угрями — а просто так их светиться не заставишь.

Икор взглянул на свои руки — все еще несколько худощавые, по его мнению — и, недовольно вздохнув, направился прочь. Вздох его тяжелой лавиной разнесся по коридорам гробницы.

Зеркало воспоминаний все еще было разбито, и те его мелкие осколки, которые сохранились в сознании, давали Икору не так уж много информации. Конечно, его голова не страдала от амнезии — мужчина прекрасно помнил кто он, что он и зачем он, но все остальные воспоминания были изрезаны помехами и шумами.

Единственное, что Икор знал наверняка — раньше он был намного крепче физически. Этот осколок сохранился хорошо.

Добравшись до зала, где на каменной плите-алтаре лежали два археолога, Икор достал из-за пазухи древний, затупившийся клинок.

А потом слегка, даже с некоторой нежностью, провел им по руке археолога.

Красная змейка крови начала проступать поверх кожи из тонкой, хирургической ранки. Икор взял бесчувственную руку археолога и вытер ее о себя, оставил на груди кровавое пятно.

А потом — словно на дрожжах — его мышцы начали пузыриться, становиться больше и больше, превращая его из среднего спортсмена в качка со стажем.

Икор вздохнул — на этот раз, вздох был приумножен нотками удовольствия. И эхо его грузным паровозом пронеслось по коридорам, словно бы на сверхзвуковой скорости.

Психовский задумался над заданным Рахатом вопросом. Мысль профессора была длинной, как удав, но при этом ползла медленно-медленно, словно не желая достичь логического решения и найти ответ, который вполне себе мог оказаться ядовитым.

А когда эхо чугунного вздоха добралось до ушей Грециона, мысль снова забралась в свою норку.

— Ну, какая разница, — пожал тот плечами. — Может, это древняя автоматика.

— А что это был за звук? — брови и усы Рахата выражали тревогу. Из-за медицинской маски они стали единственной частью тела, которая передавала эмоции гида. — Такой… тяжелый. Вы слышали?

— Да, думал, мне показалось, — Грецион всмотрелся в коридор, кишкой идущий вглубь гробницы. — Ну, может ветер. Или обвал. Или, на крайний случай, мумия — все интереснее.

Любой, обладающий хотя бы капелькой инстинкта самосохранения, должен тут же развернуться и вылези обратно на свежий воздух. Но Грецион с Рахатом были каким-то странными существами, за изучение которых наверняка боролись бы лучшие умы планеты, чтобы понять, как конкретно работает организм двух уникумов.

Грецион увидел возможность приблизиться к древности, чтобы потом рассказывать байки студентам и писать новые ночные работы, а Рахат — невероятный туристический аттракцион, на который даже не придется тратить лишние деньги и силы.

Поймав какой-то общий сигнал на ментальном уровне, профессор и турагент машинально двинулись вперед.

Зал сужался и перерастал в коридор, который был словно придуман для существ из двумерного измерения — слишком уж он был узкий. Поэтому передвигаться получалась только боком.

К потолку были прикручены все те же лампы, и рисунки на стенах — которые, как и вся гробница снаружи, были буквально татуированы — буквально подсвечивались.

Психовский, идущий впереди, резко остановился. Рахат врезался в него.

— Что-то случилось? — поинтересовался турагент, заглядывая через плечо профессора.

— Случилось очень интересное изображение, — Грецион присел на корточки, все еще умудряясь стоять боком, и стал похож на сложенную разноцветную гладильную доску. — Вот здесь.

Профессор ткнул пальцем в изображение.

Рахат попробовал вытянуть шею, но суставы как-то странно хрустнули, и турагент решил довольствоваться картинкой издалека.

— Ээээ, насколько мне видно, это жрецы. Если я не ошибаюсь. Три штуки, да?

— Да-да! Все правильно, — Психовский гнулся так же легко, как кусок пластилина. — Но посмотрите вот на это.

Палец сдвинулся, указав на фигуру с птичьей головой.

— Не очень хорошо вижу… Похоже на какое-то божество.

— Да! А теперь, главный вопрос — почему жрецы копошатся вокруг божества?

— Символы, метафоры, ну, не буквально же, — Рахат хотел пожать плечами, но получилось не особо. Все-таки, этот коридор явно строили любители какого-то тетриса. — Может, пойдем дальше?

Психовский вздохнул, кое-как выпрямился и зашагал вперед, продолжая тираду размышлений:

— Снаружи были такие же изображения, но без прорисованных жрецов — просто с каким-то фигурками. Да здесь такие изображение повсюду — опять же, зачем нужно было тратить так много краски на обычную гробницу?

— Ну, может, это не совсем обычная гробница? — турагент решил коротко и ясно подвести итог болтовне своего компаньона.

— Тоже вариант. Но, может это все же храм? Вы не думали?

— Да какая разница.

— Ну, надо же решить, что писать в туристических программках: храм или гробница?

— Да зачем, — усы Рахата подпрыгнули. — Может, это вторичное использование? Ну, знаете, был завод, а стал музей. А тут — был храм, стал гробницей. Когда жрецы умерли. Почему нет? Тогда пишем в буклетиках сразу два пункта.

Профессор Психовский решил переварить полученную информацию, но несварение мыслей не давало этого сделать. Все как-то сильно смешалось в кашу — и единственным способом расставить факты на свои места было найти что-нибудь более вещественное, чем рисунки на стенах.

Песок под ногами шуршал и поскрипывал, и было в этом звуке что-то чересчур живое.

Архимедон чувствовал каждый шаг, каждое прикосновение, каждое шевеление жучка — но за многие годы он научился игнорировать эти ощущения, заглушать их, обращая лишь в глухие отголоски чувств.

Делать это намного проще, когда твое тело — несколько органов, бинты и песок.

Листья шумели в унисон с бурлящей водой, и все это сливалось в один спиральный звук, текущий так же бурно, как русло Амазонки. Эта естественная мелодия ручейком вливалась в уши, а оттуда попадала в голову — и выдворить ее было невозможно. Найдись энтузиаст с магнитофоном — и он записал бы это все, назвав «Природа. Музыка для расслабления».

Архимедон же игнорировал этот внешний шум. И дело было вовсе не в том, что уши его опоясывали туго затянутые бинты — отчетливо слышать это не мешало.

Просто Архимедон, как бы это сказать, абстрагировался. Впал в некое подобие транса, как это иногда делают тибетские монахи — но, в отличие от них, одной ногой сознания стоял в реальном мире, а другой было где-то за порогом.

— Они лезут все глубже и глубже, — голос Архимедона, и без того слегка приглушенный, теперь звучал словно бы из-под подушки.

— Ну и славно, — Эфа закинула ногу на ногу, раскинувшись на своем троне. — Будет, с кем пообщаться.

— Наша компания тебе уже надоела?

— Нет, просто мне интересно, как они выглядят. И что изменилось. В частности, изменилось ли то, чего я хочу. Ну, времени то много прошло…

— Ну, выглядят не лучше тебя, это уж точно, — загремел вошедший Икор, попутно поглядывая в еще не закаменевшие фрагменты зеркал. — А насчет изменений… почему-то мне кажется, что все осталось прежним.

Эфа как-то отреагировала на появление Икора, но Архимедон пропустил это мимо ушей — точнее, услышать он услышал, но просто дал словам вылететь прочь из сознания. Сейчас они были лишь ментальной шелухой, которая мешала сосредоточиться.

И чем больше он абстрагировался от мира здесь и сейчас, тем точнее рисовалась картина в сознании. Сначала это было словно отражение отражения, что-то непонятное, с размытыми контурами, которые сплетались и снова отражались.

А потом он увидел все, что хотел.

В этих кривых зеркалах бессознательного, отпечатках воображения, перед ним раскрылись далекие просторы горы Олимп, сменяемые подземным царством Аида, которое вливалось в мир мертвых Осириса, потом возносилось к далеким и разросшимся ветвям Иггдрасиля…

Он путешествовал по всем былым царствам и империям богов, по этим некогда полным сверхъестественной жизнью местам, где теперь остались лишь сухие, колючие и серые пустоши.

Перед ним открылись могильные камни — сотни, тысячи камней на огромном кладбище, которое словно плавали на волнах реальности, искрясь обрывками цветов и шипя эхами звуков.

Каждое надгробье было подписано. И только одно, огромное, возвышающееся над остальными, было голо — но на нем уже начинали проступать буквы…

Архимедон ощутил его присутствие. Он обвился вокруг этого надгробья и ждал.

— Не сомневайтесь, — не то чтобы сказал, а подумал он. Но подумал так громко, что мысль пролетела взрывной волной, и Архимедон услышал этот голос — казалось бы, сотканный из разных природных звуков, как и у любого другого бога. — Я чувствую запах… скорой смерти.

— Эй, Архимедон? Все в порядке? — слова Эфы и щелчки пальцем вернули его в настоящее. — Ты как-то надолго отключился.

— Я видел его, — отозвался Архимедон.

Икор и Эфа слегка оцепенели.

— Значит, время действительно пришло?

— Я не совсем понял…

— А что мы будем делать, — прервал драматический момент Икор, — с нашими гостями?

Архимедон вздохнул и хлопнул в ладоши.

— Хотеп! Хой! Встретьте мужчин, как полагается, — крикнул он так, чтобы голос разнесся по залам и был услышан теми, кем должен быть услышан.

— А ты так уверен, что это мужчины? — Эфа высунула змеиный язычок.

— Они ходят по песку, а где песок — там и я. Конечно, уверен.

И словно бы в подтверждение своих слов, Архимедон засунул руку под бинты и вытащил сердце, вслед за которым во все стороны разлетелись крупинки песка, очень поэтично осев на бьющемся органе.

Рахат всегда считал себя человеком довольно бесцеремонным в некоторых ситуациях и нисколечко этого не стеснялся — наоборот, он возводил это качество в ореол лучших, которыми может обладать турагент. Иногда приходилось смотреть на вещи — в особенности на древние святыни и артефакты — исключительно как на товар или очередной туристический аттракцион. Мешается стена этого старого храма? Ну, давайте снесем ее к чертовой бабушке — это же просто стена.

Но сейчас даже Рахат чувствовал себя невинным и пушистым белым кроликом, а Грецион Психовский в его глазах стал настоящим львом-вандалом, при этом точно вожаком прайда.

Профессор рылся в древних артефактах как в ящике с игрушками.

— Надо же! Как эта мантия хорошо сохранилась, она практически такая же белая! Интересно — это опять грибки? — древние одеяния полетели в сторону как кукла, с которой профессор уже успел наиграться. — О, а это похоже на жезл жрецов! И фигурки животных все на месте. Ого, а это… статуэтка? Или кусок ожерелья? Вообще непонятно что — ни то змея, ни то чудище какое-то.

Фигурка, позвякивая, упала на каменные плиты пола. С таким же успехом можно было выкинуть главную улику детектива и просто забыть о ней, вновь начав расследование сначала.

— Ээээ… — звук был такой же, какой издают резиновые пищалки для домашних животных. — Может, не стоит так кидаться? Все-таки, это может пригодиться…

Грецион оторвался от любимого дела и в упор глянул на турагента.

— Кому? Музеям они в любом виде сгодятся — к тому же, все эти штуки прекрасно сохранились, так что ничего с ними не будет, — Психовский достал еще одну штуковину из некоего подобия сундука. — Странно, что вы вообще удивлены — я думал, всякие там туристические ерундовины и не такое вытворяют. Ну, чтобы месту товарный вид придать. Турникеты, например, ставят — это еще цветочки.

Профессор снова замер, задумался и сдернул медицинскую маску. Его борода, похоже, обрадовалась этому больше самого Психовского.

— Вы бы тоже сняли уже. Пока никаких глюков — да тем более, она уже не поможет. Время прошло.

— Но они же действуют по два часа.

— Ну, это от вирусов. А вот от грибков…

Рахат собрал всю свою мужественность в кулак и решился задать вопрос. Кулачок, надо сказать, вышел очень маленький — Дюймовочка и то рассмеялась бы над таким и победила в условной партии армрестлинга.

— А почему вы постоянно говорите об этих грибках?

Грецион, даже не поворачиваясь, махнул рукой.

— Я по ним магистерскую защищал, еще в институте. Время такое было, понимаете? Ты либо про сопротивление токов защищаешь, либо про грибки…

— О. Но я снимать маску все-таки не буду. На всякий случай.

— Да-да-да-да, — отбарабанил профессор любимую фразу, которой отвечал на любой вопрос студентов, заданный невовремя. — Зато можно поиграть в Великого Сыщика и сделать важное открытие об этой гробнице!

— То, что она прекрасно подойдет под какой-нибудь аттракцион? Ну, интерактивный объект, знаете. Особенно тот коридор… Наставить проекторов, звуков всяких для антуража — а все иероглифы и изображения подсвечивать…

— Ага, а я же говорил! Знал, что задней мыслью вы все об этом думаете, — профессор, закончив разорять древний сундук, встал и отряхнул розовые брюки от песка. — Идея, конечно, хорошая, но нет. Эта гробница жрецов — сами гляньте. Классические одежды, жезлы, только какие-то необычные, и еще пара побрякушек. К гадалке не ходи.

Психовский по мере разговора тыкал пальцем в упомянутые предметы, которые теперь беспорядочно валялись вокруг, словно бы Ра забыл отшлепать своих почитателей и заставить убрать за собой магические игрушки вдоволь наигравшихся жрецов.

Грецион Психовский внимательно осмотрел зал, залитый светом от древних ламп, в поисках еще чего-нибудь, что можно было внимательно изучить. Увидь методы профессора любой археолог — и у того точно случился бы сначала культурный шок, а потом инфаркт.

Не найдя больше ничего интересного и даже приуныв — а это можно было заметить в малейших движениях волосков бороды, — профессор зашагал дальше. Вообще, существует целая азбука1, по которой можно читать эмоции людей, обладающих густой растительностью под носом. Достаточно изучить несколько тысяч комбинаций волосинок и правильно их применять — потому что козлиная бородка эмоционирует по одному, густая — по-другому, а-ля Лев Николаевич Толстой — по третьему, ну а усы — это вообще отдельный феномен. Самое главное всегда держать в голове уголки отклонения волосков…

Но Рахат с его усищами выходил за рамки этого запрещенного в некоторых странах пособия — его усы выражали эмоции примерно так же, как кошкин хвост.

Сейчас, например, даже невооруженным взглядом было видно, что шагающий за Греционом турагент вновь отключился от мира реального и погрузился в многоцветную пучину воображения, выуживая сетями сознания с ментальной глубины идеальные туристические картинки.

Возможно, где-то среди них Рахат даже купался в золотишке — хотя все уже давно перешли на безналичный расчет. Но голова — штука странная. Подумай о больших деньгах, и тут же рисуется одна утка, прыгающая в гору монет. Кто в такой извращенной ассоциации виноват — непонятно, но уж точно не говорящая мышь в красных штанишках. Потому что это уже пахнет шизофренией.

Из-за такой глубокой погруженности в чертоги разума — хотя, в случае с Рахатом скорее антресоли, нет, даже архивы сознания, — турагент не заметил, как камни под ногами стали трещать и слегка пошатываться, а струйки песка затекали меж древних щелей и улетали куда-то вниз, словно бы сливаясь в раковину.

Залы гробницы, на удивление, были устроены довольно просто — множество условных «комнат», соединенных коридорами разной длины и ширины, которые, как считал Психовский, рано или поздно сходились в одной точке.

Но какая-то мысль на заднем плане махала сигнальными огнями и подсказывала профессору, что не может в гробнице все быть так просто. К тому же, если гробница когда-то давно могла быть храмом.

Любая такая назойливая мысль рано или поздно просачивается в реальность и материализуется, доказывая тем самым свои правоту. Психовскому предоставилась прекрасная возможность — понять, что он все-таки был прав.

Конкретно это случилось тогда, когда плиты пола уж слишком сильно затрещали, и непонятно куда устремились еще большие потоки песка.

Рахат пошатнулся.

— Что-то тут не слишком уж устойчиво… — протянул он и снова зашатался.

Но все-таки решился сделать еще шаг.

И тогда пол под ним провалился, унося турагента куда-та вниз. Куда-то, где, по-хорошему, должны быть лишь слои пустынного песка.

Психовский даже не подумал ринуться в сторону упавшего гида — это значило провалиться вместе с ним, а падать в неизведанное не очень-то и хотелось.

Грецион просто замер, а потом аккуратно проверил устойчивость пола.

— А я ведь догадывался, что здесь не все так просто, — огласил профессор, сняв желтую кепку. — Ну куда же без подземных ходов!

Почему-то говорят, что возвращаться — плохая примета. Хотя, разделяться — примета куда хуже. Особенно в древнем строении, которое просто так появляется из-под песков, что уже странно, да еще каким-то образом само собой включает лампы, что странно вдвойне.

Втройне странным оказалось то, что чья-то рука легла на плечо Психовскому.

— А, Рахат, все же, тоннели не такие глубокие?

Профессор развернулся, но вместо тараканьих усищ турагента, медицинской маски и фески увидел замотанное бинтами лицо.

И, конечно же, заорал — но не истерически, скорее от неожиданности, чем от испуга. Крик Психовского совмещал пушечные залпы и удары Царь-колокола, разнося по округе настоящую средневековую тревогу.

Грецион автоматически развернулся обратно — там виднелось еще одно забинтованное лицо, но только более вытянутое и худое.

Да, уж точно, разделяться — плохая примета.

Но Грецион Психовский был крепким орешком — постоянная работа со студентами рано или поздно заставляет организм привыкнуть к экстремальным ситуациям, в результате чего любой профессор превращается в постоянно сжатую пружину, готовую рвануть в любой момент. Закалка получше, чем при обливании холодный водой.

Организм Грециона понял, что пора этой пружине сработать — и Профессор рванул вперед, снеся худощавую фигуру и скрывшись где-то в коридоре.

Относительно упитанная и низенькая мумия подошла к дыре в полу, оставленной Рахатом, и внимательно изучила повреждение.

Другая мумия — высокая и тощая, как шест для определенного вида танцев — подошла к полненькой.

— И чего это он так рванул?

— Может, потому что мы даже не оделись? Ну, погорячились.

— Если ты не забыл, мы забинтованы. И пролежали так черт знает сколько.

— Ну, значит надо разбиноваться.

— Нет, и чего он все-таки так рванул? Мы же даже сказать ничего не успели.

— Может, они через столько лет просто не привыкли видеть мумий? Вот и перепугались.

— А сколько лет?

— Да не знаю, не знаю…

— Давай-ка сначала оденемся, — протянула худощавая мумия, внимательно вглядываясь во мрак. Где-то под бинтами сверкнула хитрая улыбка, которую даже трикстер Локи посчитал бы чересчур хитрой. — А то как-то неудобно. Непрофессионально, что ли.

Сухой и слегка соломенный свет от древних ламп смешивался с вязким медово-лунным, и вместе они сливались в одно неощутимое варево, играя совершенно новыми оттенками, которые не увидишь в повседневной жизни. Получался такой световой сбитень — такой наверняка любил потягивать солнечный бог, получая столько же удовольствия, сколько кот от случайно вылизанной валерьянки.

Психовский, еще недавно разрывавший потоки этого светового шедевра, сбавил скорость. Все-таки, что-что, а вот старость — штука страшная, даже если в душе вы все еще хипстер, разъезжающий на поломанном жигулике (комбинация просто сумасшедшая, но в этом — весь Грецион Психовский).

Коридор уже практически кончился, вновь расширившись до размеров залы — и профессор, понадеявшись, что оторвался, рухнул на пол, чтобы отдышаться.

В голове крутились две мысли: «живые мумии — ну надо же! В следующий раз может и не стоит бежать» и «похоже, это все чертовы грибки. Зря снял маску…». Сейчас сознание профессора напоминало стрелку весов, которая неуверенно металась между двумя вариантами, зависнув где-то посередине и нервно дергаясь.

Грецион даже и не понимал, чего это он так рванул. Тут сработал инстинкт самосохранения, помноженный на кучу фантастического кино и литературы — ну, такого, где мумия либо сжирает вас, либо замуровывает в свой саркофаг, либо подвешивает к вентилятору и включает его… Культура вообще врезается в биологический код ужасной язвой — а если она связана со всякой ересью наподобие болтающих мумий, то это уже неизлечимый гастрит генетики.

Когда дыхание восстановилось, профессор встал и осмотрелся.

А потом глаза его полезли одновременно и на лоб, и на подбородок, превратив Психовского в игрушку-пучеглазика.

В глубине зала лежал саркофаг. Открытый саркофаг.

Профессор, затаив дыхание, приблизился к этому древнему гробу и тут же принялся внимательно осматривать сдвинутую крышку.

Никакого золота, словно на зло любым расхитителям гробниц, не было — зато вся поверхность крышки оказалось покрытой изображениями того же характера, что и остальная гробница. Это были божества, изображенные в лежащем положении — только на крышке к ансамблю символики добавились еще и бинты, которыми люди в белых одеждах опутывали божеств.

— Так, это похоже на начало анекдота, — обратился Психовский сам к себе. — В татуированной-татуированной гробнице стоял татуированный-татуированный саркофаг.

Бестактно выкинутые профессором жезлы мариновались в смеси из двух разных светов, поигрывая металлическими искрами, которые заставляли фигурки животных постоянно менять оттенок в приглушенном радужном сиянии.

Но весь этот театр цветов закончился, как только пухлая рука подняла жезл.

Хой поднял металлическую палочку вверх, покрутил ее, а потом потер запястье руки, на котором красовались следы от бинтов.

Хотеп стоял неподалеку, надевая золотые браслеты и кольца.

Два жреца словно сошли со страниц Чеховской прозы — этакие толстый и тонкий, практически точь-в-точь, только в белых ритуальных одеждах и все еще немного бледные. Загорать в бинтах и под песком, увы, невозможно. В общем, если бы был у древних египтян был свой мастер короткого рассказа с юморком, то эти двое точно стали бы прототипами литературных героев.

Ну, чтобы разобраться окончательно — высоким и худым был Хотеп, а Хой — толстым и низеньким. Оба с ехидным выражением лица, которое теперь было различимо. Бинты больше не мешали.

— Как же приятно, что мы так хорошо сохранились, — Хой замахал жезлом, как волшебной палочкой, и суставы тут же захрустели. — Только кожа уже не та… сухая, бледная и какая-то дрянная.

— Хорошо, что так. Хотя бы не иссохли, — отозвался Хотеп, лениво крутящий в руках свой жезл.

— Да, надо отдать Архимедону и Эфе должное. Хотя бы за это.

— Да. Хотя бы за это….

— Кстати говоря, — Хой оправил свою робу, — где нам теперь искать этого… эээ… ну, гостя?

— С учетом того, что это либо он, либо тот второй раскидали все здесь, — Хотеп решил размять спину и тут же пожалел об этом, — думаю, ему станет весьма интересно в нашей… кхм, усыпальнице. Он как раз побежал в ту сторону.

— Всегда поражался твоей логике. Как солнечные часы!

— Лучше, Хой — как песочные. К тому же, мы с тобой жрецы особой касты… — последние слова вылетели из уст Хотепа, как выпавший зуб, и упали в пространство чугунной наковальней.

— Ну, это лишь с недавних пор.

— О, боюсь, теперь уже с давних. Теперь уже.

Психовский никогда не увлекался фотографией — как-то его это хобби не манило. Но Грецион много путешествовал, а любой здоровый турист всегда привозит столько фотографий, что ими можно забить чемодан до отвала и потом доплачивать за перевес. Даже если с собой у этого туриста только телефон — и все.

Другой немаловажный факт — турист в своих поездках мало-мальски, но учится фотографии. И снимки, которые до этого были смазаны, с каждой новой страной становятся все лучше и лучше.

Профессор Психовский окончил ту же школу фотографии — и теперь лихорадочно заполнял галерею смартфона изображениями первого саркофага и второго, который Грецион нашел чуть погодя.

Иероглифы и изображения были все те же, что и везде. Пока что Грецион не особо понимал их значения, просто складывал в голове кусочки пазла, которые почему-то не состыковывались. Но вовсе не потому, что профессору продали бракованный пазл, в котором вместо двухсот деталей было всего сто, а потому, что часть деталек Психовский просто потерял, а часть не мог поставить на место.

Очередной кусочек этой древней мозаики отправился в галерею. Психовский занес свой телефон под новым углом и собирался сделать еще один снимок.

Но тут кто-то кашлянул, и Грецион обернулся.

Хотеп и Хой стояли рядом. Взгляд их синхронно бегал с саркофагов на Психовского.

— Только не надо убегать, пожалуйста, — предупредил толстый.

Профессор и не собирался. Только вот ни слова не понял на непонятном языке — он уловил лишь шевеление губ, которое, как ему показалось, не предвещало ничего агрессивного.

— Простите, что? Я вас не совсем понимаю, — Грецион поступил так же, как поступит любой, столкнувшись с носителями иностранного языка, ему неизвестного. Профессор просто сказал все на своем родном — но только медленно и как можно точнее артикулируя. Почему-то, есть поверие, что такой прием срабатывает.

Хотеп и Хой переглянулись.

— У тебя тот же вопрос, что и у меня, да?

— Ну, не знаю. Давай попробуем на раз-два-три. Раз, два, три!

— Почему он нас не понимает, — одновременно засипели жрецы, — а мы его понимаем?

Толстый и тонкий еще раз внимательно оглядели Психовского с головы до пят, особенно дивясь яркой одежде — они смотрели на профессора так, как абориген смотрит на небоскребы.

Потом оба в унисон замахали руками — видимо, умение двигаться и говорить абсолютно синхронно, когда того потребует ситуация, входило в базовый курс обучения египетских жрецов.

Испробовав несколько жестов, они в конце концов толкнули воздух ладонью, как бы запечатлев дорожный знак «стоп».

— Ага, подождать, — кивнул Грецион. — Так бы сразу и сказали. То есть, показали — а то до этого ничего понятно не было.

Собираясь в путешествие к гробнице, профессор предполагал все — он был готов и к говорящим мумиям, и к ловушкам, и к галлюциногенам, и к песку, ну и далее по классическому списку.

Но вот что-то, а играть с двумя жрецами в «крокодила» он готов не был.

— Ты хоть как-нибудь можешь это объяснить? — глазки Хотепа не могли найти себе места и крутились, словно бы в стиральной машине. — Понятно, что он нас не понимает — сколько ж тысяч лет прошло? Но почему тогда мы его понимаем? Он же не может говорить на нашем языке. Тогда бы он нас понимал…

Тонкий жрец тараторил так, словно бы его внутренний мир сейчас трещал по швам, и последним, кто мог спасти эту идиллию, был Хой.

Но толстый тоже был в замешательстве.

— Ну, может это как-то связано с проклятьем?

— Вы что, говорите о проклятье? — вдруг встрепенулся Грецион, от скуки устроившийся на полу. — А о каком конкретно — можно чуть подробнее?

— Вы что, нас поняли? — в глазах Хотепа сверкнула надежда.

— А вот теперь опять ничего не могу разобрать, — вздохнул профессор.

— Да, похоже, все действительно связано с проклятьем, — тонкий жрец потер сухой подбородок, на котором раньше красовалась бородка, теперь — лишь ее жалкая пародия. Тайну абсолютно нетленных усов постиг только один весьма эксцентричный художник, попросивший похоронить себя практически за плинтусом — ну, под каменным полом своего музея.

— Вы опять заговорили о проклятье? Почему-то это слово я могу понять.

— Слушай, — Хой махнул Хотепу рукой, чтобы тот пригнулся, и шепнул на ухо, — может, просто отведем его? Нам хватит жестов. А потом займемся своими делами, а?

— Поддерживаю.

Жрецы, опять двигаясь в унисон — Психовскому вообще казалось, что парочка сбежала из подтанцовки какого-нибудь мюзикла, — замахали руками, показывая, что нужно встать.

Профессор послушался.

Хотеп и Хой неуклюже зашагали прочь, вороша песок своими длинными белыми мантиями и жестами говоря следовать за собой.

Психовский сделал пару шагов, но не смог удержаться и снова достал смартфон, чтобы сделать пару заключительных фото.

— Похоже, получилось, — Хой вытер широкий лоб рукой.

— Теперь дело за малым, — кивнул Хотеп.

— Эй! — толстый жрец решил обернуться и понял, что их гость слегка отстал. — Может хватит уже пялиться на наши саркофаги?!

— Я ничего не понял, — профессор спрятал телефон и поспешил за жрецами, которые шагали, важно вздернув вверх подбородки. — Но намек понял. Даже без перевода.

Эфа мылась в потоках холодной, играющей хитрыми бликами подземной воды, которую изрыгали пасти каменных змей. Это было практически ожившее и вплетенное в реальность купание Артемиды — только без назойливых охотников, которые очень любят совать свой нос туда, куда не надо.

Хотя, будь Эфа на месте богини, он была бы не против.

С такого эпизода можно писать картину — художник наверняка замазал бы тело девушки буйными струями воды, стекающими, аки водопад. Но на самом деле все было не так поэтично — увы, подземные источники не дают влаги, достаточной для бурного купания или приема ванн с чашечкой кофе.

Все вокруг шумело и переливалось под влиянием гибридного лампово-лунного света, который оставлял свои тонкие, словно бы акварельные штрихи на воде и золотых украшениях Эфы.

Купание это, хотя, скорее, обмывание, всем своим видом напоминало искрящийся бенгальский огонь, искры которого и образовывали потоки воды, стекающие по телу Эфы.

Девушка натерлась гелем для душа — ну, древним его вариантом. Смесью соков различных растений, которая даже не отдавала погано-зеленым цветом, а была скорее желто-янтарной. Раздобыть такое средство жрецам — раз плюнуть, особенно, когда ты, как выразились Хотеп с Хоем, жрица особой касты.

И особенно когда яды, отвары, бальзамирование и мумификация — твоя стихия.

С Эфой все обстояло именно так.

Девушка натирала тело бальзамом, даже не насвистывая, а мыча некую мелодию — ну, как это обычно делают люди, вне зависимости от обстоятельств поющие в душе, оказавшись в гостинице с тонкими стенами.

— Эфа, — раздался бас Икора, — заканчивай. Архимедон зовет.

— К чему такая спешка? — девушка выпустила змеиный язычок, еле-еле зашипела и принялась натирать волосы.

— К тому, что Хотеп и Хой справились очень быстро.

— Оооо, — протянула Эфа, скрытая шторкой из воды. — Они что, привели гостей? Это на них не похоже.

— Гостя. Одного. И не самого молодого, как Архимедон и говорил.

— Это жаль, — жрица вышла из-под струй воды, не стесняясь абсолютно ничего. Всем бы такую раскованность. — Но Архимедон вроде говорил, что их двое…

— И оба — не особо молодые, — между делом напомнил Икор, мышцы которого стали еще больше.

— Я поняла еще тогда, — девушка, не вытираясь, вновь оделась. — Но все-таки, их было двое?

— Хотеп и Хой клянутся, что видели только одного. И, кстати, — мужчина пристроился справа от Эфы, которая как по подиуму зашагала вперед, — они не могут с ним говорить. Ну, они его понимают, а он их — нет.

— Вот чудно. Ну, думаю, Архимедон разберется. Если поторопимся, увидим все своими глазами.

Они на мгновение замолчали.

— Как же я скучала по этому, — обронила вдруг Эфа.

— По чему? По работе?

— Нет, конечно. Трудоголики только вы с Архимедоном, он так — вообще что-то с чем-то, — девушка рассмеялась. — Нет, Икор. По жизни. Я скучала по жизни.

Песчинки кружились вокруг Архимедона, а он стоял около треугольного алтаря, и взгляд его был словно устремлен в пустоту — ну, так обычно говорят. На самом деле, взгляд его, несущийся из-под бинтов, прорывал рамки реальности и уносился за ее пределы, заставляя глаза пустеть.

Ведь теперь он начинал видеть сознанием.

Это было все то же некое подобие транса, в которое представители многих культур входили после недельных голодовок, глотания жутких отваров и приступов рвоты. Но таким способом они лишь открывали маленько замочную скважину, через которую подглядывали туда — в обитель богов, духов, и иногда, лишь иногда, во все возможные варианты развития событий, в этот склад, на котором бесхозно валялись оттиски реальностей.

Архимедон же смотрел так далеко, чтобы увидеть сотни могильных камней, раскиданных по божественным измерениям…

— Господин верховный жрец, — это слово словно бы раскалили в кузне злобы и заклеймили им реальность. — Мы встретили гостя, как вы и просили.

Архимедон вернулся в реальность слишком резко, но остался недвижим.

— Гостя? Одного?

— Да, о верховный жрец, — отозвался Хой. — Второго мы не видели…

— Но… Ладно, не важно, — Архимедон наконец-то увидел Психовского, который был очарован происходящим, как ребенок на фабрике мороженного.

— Только у нас одна проблема… — Хотеп откашлялся.

— М?

— Мы понимаем его язык, а он наш — нет, — закончил Хой.

— Но когда мы говорим, — тонкий проглотил подступивший у горлу комок, — проклятье, он понимает это слово.

— И я снова разобрал лишь одно слово, — отозвался профессор, взгляд которого упал на Архимедона. — А это что… точнее, прошу прощения, кто?

Хотеп и Хой посмотрели на Грециона. Потом на, как они сказали, верховного жреца. И пожали плечами.

— Ничего, я понимаю, что вам не очень привычно видеть ходячую мумию, из которой сыпется песок. Буквально, — обратился Архимедон к Психовскому.

— О, надо же, я вас понимаю! И даже никаких проклятий…

— Кто-то очень зря считает это проклятием, — верховный жрец косо глянул на толстого и тонкого. — Проклятия — вещи очень… многогранные. Другие считают проклятием то, что на самом деле — дар.

— Мой дар — мое проклятье? — эту фразу Грецион выудил откуда-то из пруда памяти.

— Скорее, нет, — Архимедон махнул рукой в сторону Хотепа с Хоем и те, все еще недоумевающие, отклонились, попятились назад и покинули зал. — Это больше похоже на оплату труда, которую другие считают… неправильной. Наверное, так.

Психовский нерасторопно подошел к треугольной плите.

— Я так и не понял, — Грецион осознал, что чувствует себя очень даже комфортно, хотя разговаривает с древней мумией, из которой сыпется песок, — почему я не понимал двух тех жрецов?

— Ну, как бы вам сказать, — верховный жрец задумался. — Для начала, я понимаю просто слова, и не важно на каком языке они сказаны. Потому что язык — это просто придуманная оболочка, но любое слово, как бы вам объяснить…

— Оставляет след в реальности? — подсказал профессор, снимая желтую кепку и кладя на треугольную плиту.

— Да, похоже, вы в курсе.

— Нет, просто читал что-то похожее.

— Иначе говоря, это как хвост кометы. А поскольку Хотеп и Хой… как бы сказать, немного другие жрецы — мои подмастерья, — то они… в общем, могут отпечатать только одно слово. Которое вы слышали. Так, чтобы его поняли на любом языке.

— Странно. Но интересно.

Повисла неловкая тишина, перебиваемая легким шуршанием песчинок, нагло трущимися друг о друга.

— А можно вопрос? — сказал вдруг Грецион. Любой здравомыслящий человек уже давно бы сбежал из чертовой гробницы и не говорил бы с непонятной мумией, но Психовский видел в этом возможность узнать много нового и интересного. В конце концов, кто сказал, что мумии — обязательно злые? Тем более, эта мумия была уж какой-то слишком необычной. Полной песка…

Архимедон кивнул.

— Ну, на самом деле два вопроса… Для начала, почему те жрецы… другие, как вы сказали. И что это вообще за место?

Профессор решил не ломать голову над разгадкой лишних тайн, когда можно было получить четкий и правильный ответ, напрочь убивающий весь элемент загадки.

— Мы служим божеству, а Хотеп и Хой просто помогают нам и не хотят признавать правду, которую сами прекрасно знают.

— Ага, ага, ага, — Психовский резко закивал головой. — И что же это за божество? У меня есть мысль, что Ра. Или, скорее Анубис. Может, Осирис?

Профессору показалось, что Архимедон слегка усмехнулся, а потом на некоторое время раскинул коварные сети молчания.

— Значит, за столько лет, вы так и не поняли, для чего нужны были пирамиды? И ничего не прочитали?

— Ну, у нас есть несколько версий, — профессор почувствовал, как твердо стоит на своей родной почве, — например, генераторы электричества. Или части огромного оружия космического поражения. Энергетические центры земли, ну и, конечно, гробницы Фараонов…

— Фараонов… Да, тут вы почти правы. Но это не совсем гробницы, господин… — Архимедон замялся.

— Грецион Психовский.

— Нет, это вовсе не гробницы, — жрец обошел треугольную плиту и посмотрел на звездное небо, которое еле-еле виднелось через щелку в потолке. — Это надгробья наших богов.

Фраза прозвучала не просто как гром среди ясного неба — нет, это слишком просто, — а как мычание коровы среди стада блеющих овечек.

— Стоп, это как? — профессор недоверчиво выпучил глаза, наблюдая за шагающим туда-сюда жрецом. — И чем вы тогда здесь вообще занимаетесь?

Психовский слишком поздно решил поймать обратно в клетку воробья, которого только что пустил в полет — получилось как-то слишком дерзко. Для разговора с тысячелетней мумией, песок вокруг которой, как заметил Грецион, был слишком живым и словно бы тоже разговаривал в унисон с Архимедоном.

Но верховный жрец остался спокоен.

— А как вы думаете, чем? По-моему, все изображения говорят сами за себя, — Архимедон перестал ходить, остановился и, вцепившись руками в каменную плиту, наклонился перед. — Мы хороним богов.

Рахат пришел в себя в объятиях холодной, колючей темноты, словно бы все тело укутали в неудобный шерстяной плед.

Голова не могла сфокусироваться на какой-то одной реальности, и перед глазами бегали причудливые картинки. Антенна сознания была слегка разлажена и принимала все возможные сигналы, размазывая понятия реального и нереально, настоящего, прошлого и будущего.

В общем, Рахату было не очень-то хорошо.

Он попытался пошевелиться — и смог, хоть с трудом. Тело должна была прожигать адская боль, но высота, видимо, была не очень большой — и конечности просто немного нудили, как после слишком усердной тренировки.

Рахат побарахтался в песке. Тут его было намного больше, и крупинки падали за шиворот.

До того, как глаза привыкли к темноте, турагент видел лишь те картинки, которые посылало сознание. А поскольку оно рябило всеми оттенками сюрреализма, Рахат ничего не понимал.

Но игры мозга закончились, сменившись сначала абсолютной темнотой, в которой со временем начали проявляться очертания предметов, словно кто-то обвел контуры тонкой полоской света.

Рахат увидел лишь широкие стены коридора, ведущие вдаль.

Турагент приподнялся и, пошатываясь, сдернул с себя медицинскую маску, на которую налип песок. Гид поискал глазами феску и, найдя ее силуэт, подобрал.

Рахат лениво поплелся вдаль, отряхивая усища от песка.

Контуры постепенно начали удлиняться и сливаться, придавая предметам все более и более естественный вид. Стены наконец-то стали выглядеть объемными объектами, на не набросками на бумаге реальности.

А когда дело дошло до деталей — проявились и рисунки на стенах. Куда же без них.

Рахат не обращал на них никакого внимания и просто двигался вперед, все еще не совсем соображая, что произошло наверху. Похоже, он просто провалился — и теперь хорошо бы выбраться и найти Психовского. Вот только был ли вообще нормальный выход наверх — например, ступеньки, — турагент не понимал, но что-то надо было делать. Радовало лишь то, что становилось все светлее и светлее — значит, каким-то образом это место освещалось.

Примерно такой же текст воспроизводился в голове Рахата длинной лентой, которая очень медленно вылезала из печатной машинки мозга. Сейчас работала лишь интуиция, приказавшая тащиться вперед, на свет.

И тут мир вспыхнул.

Предметы слишком резко стали максимально четкими, и все вокруг утонуло в прохладном свете — по крайней мере, так это восприняли глаза Рахата. Турагент тут же прищурился.

Гид очутился в зале с дырой в потолке, которая, казалась, сверкала где-то на недосягаемой высоте. Стены были изрисованы картинками, но только вот на этот раз более крупными.

Рахат открыл глаза, но все еще немного щурился с непривычки.

А потом отпрянул назад, вскрикнув что-то на арабском (перевод опускается в целях приличия). Усы рванули вверх, сделали двойное сально, скрутились колечком и снова разогнулись.

Издалека на Рахата смотрел огромный светящийся глаз, заключенный внутри перевернутого креста-анкха.

Но мозг успел остановить ноги прежде, чем те начали свое движение в обратную сторону.

Мрак делает предметы неестественными и словно несуществующими, а свет же, наоборот, может сделать их слишком реалистичными.

Что и случилось в случае Рахата.

Приглядевшись, турагент понял, что это всего лишь изображение на противоположной стене, и ради интереса подошел чуть ближе.

С древних камней смотрела непотная голова, похожая на змеиную, но слишком уж квадратная и с каким-то подобием золотых ветвей-рогов, которые словно бы разрывали всю стену. С этой морды и глядел тот самый глаз внутри перевернутого креста-анкха.

Вокруг расположились письмена.

В голову Рахата откуда-то из космических кладовых лавиной влилась порция интереса к столь необычному изображению, и он принялся изучать фигурки. В голове крутились мысли, наконец-то начав работать как надо:

— Эту странную штуку можно перепечатать на открытки, а потом делать фигурки и плюшевые игрушки…

Как бы долго турагент ни смотрел на причудливые иероглифы, многие из которых видел впервые, и как бы долго не замечал сходств с другими рисунками той же гробницы, смысла он не понимал. До него доходили только отдельные обрывки значений.

Но окажись тут Психовский — он смог бы поведать примерный смысл иероглифов.

И вот, что там было написано:

Глава 4 Так говорил Ницше

Хр-р-рус-с-стальный мир

Виктор Пелевин

Выбор Богов в мировых религиях велик настолько же, насколько велико разнообразие туфель в самом престижном магазине обуви. И это еще с учетом того, что у ботинок не бывает аватар, а у богов — очень даже. Так что можно смело прибавить к этому списку еще пару сотен пунктов.

В общем, выбор на любой вкус и цвет.

Нужны суровые и прочные сапоги? Тогда вам дорога либо на Олимп, либо в скандинавскую мифологию. Любите изделия из натуральной кожи? Пожалуйста, двери Египта и Южной Америки отрыты для вас. Легкая обувь? Вам в Индию! Сами не знаете, чего хотите? Навестите Китай и определитесь, там для вас найдется всего понемножку.

Иначе говоря, если бы вселенский торгаш решился открыть бизнес по продаже богов, то предприятие моментально взлетело бы в гору, покорив первые страницы вселенских аналогов Форбса.

И в любом из таких гипотетических магазинчиков вы обязательно найдете бога-творца и бога смерти, или же бога-разрушителя, этакие две совершенно полярные пары обуви, условно — кроссовки и черные туфли на высоченных каблуках. Ну, сами смотрите: Зевс и Аид, Ра и Сет, Кецалькоатль и Шолотль, Один и Локи (хотя у второго все зависит от настроения), Шива и Брахма, Мардук и Нергал, и так далее…

Но почему-то ни в одном магазинчике обуви вы не найдете… ну, скажем, машинку для утилизации изношенной и старой обуви. Некоего бога-падальщика, который питается трупами богов, этими отжившими свое парами обуви…

На самом деле, машинка эта есть, просто она не выставлена на витрины.

Ведь если верить одному умному немецкому дядьке с большими усами, то боги как-раз таки умирают…

Правда, на стене было написано вовсе не это. Конечно, давать дословный перевод иероглифов — слишком неинтересно. Поэтому, они приобрели манер фильма, некой истории, что была запечатана в словах слишком уж дословно. Достаточно посмотреть на нее с нескольких углов, соединить знания из разных источников — и перед взором тут же рисуется вполне себе художественная картинка, по которой периодически носится метафорический режиссер и просит переставить все на съемочной площадке.

В общем, вот что там было написано. В кинематографическом варианте:

Свет летел вертикально вверх, каким-то образом падая словно не с неба, а на небо. Там он превращался в одно острое лезвие бритвы, которое мерцало голубым сиянием — собственно, именно так выглядит небо в экстремально жаркий день для того, кто лежит и смотрит ввысь.

Двое жрецов как-раз устроились на кушетках и глядели на небо, видимо, в надежде поймать взглядом несущегося где-то там Ра.

Если бы бог солнца и глянул вниз, то счел бы геометрическую композицию из двух лежащих мужчин весьма интересной. Один из них был вытянутым и тоненьким, как карандашная линия, а другой более походил на шар.

Иными словами, настоящие толстый и тонкий, но только с небесной высоты похожие на работу некоего художника-кубиста, зачем-то запихнувшего в свой шедевр шар.

Тот, что был потоньше, почесал длинную козлиную бородку, которая казалась продолжением тощего подбородка.

— Хой, что-то мне подсказывает, что ничего мы там не разглядим.

— Да, — жрец потолще потянул руку в сторону кубка с напитком, и тело его содрогнулось, а складки на белых одеждах пошли волнами. — Конечно мы ничего не разглядим. Мы же просто смотрим на небо. И щуримся.

— И зачем мы тогда это делаем? — тонкий кинул в рот виноградинку.

— Затем, Хотеп, чтобы хоть что-то увидеть.

— Но мы же ничего не можем увидеть. Сами только что решили.

— Это, мой друг, называется философией. Те, кто пришел со стороны захода солнца, рассказывали об этом.

Хотеп и Хой улыбнулись в унисон.

— Ну, тогда, продолжим смотреть?

— Да.

— Ради того, чтобы ничего не увидеть?

— Именно.

— Интересная эта штука, философия… — Хотеп растянулся на кушетке, хрустнув косточками, и вновь поднял глаза к небу, прищурившись.

Идиллия вновь накрыла парочку жрецов с головой, словно бы отделив их от реального мира железным, пуленепробиваемым занавесом. Свет, заливающийся в зрачки, размывал мир, превращая торчащие вдалеке силуэты храмов в еще более размытые контуры, словно бы тенями выползающие из-под земли…

Но одна пуля все же пробила барьер идиллии.

Это был звук чужих шагов, который рикошетил от храмовых колонн и залетал в уши. Потом к этому присоединились барабаны, требующие их, верховных жрецов, присутствия.

— Ну нет, — вздохнул Хой. — Ну почему именно сейчас…

Нил расползался по пустыне, словно морозный узор по стеклу, все разрастаясь и разрастаясь, пропадая где-то вдали. Его слегка мутные воды расплескивались и подпрыгивали, пока что лишь чуть-чуть, репетируя перед разливом, когда река изрыгнет слегка пахнущую тиной воду по всей округе, затопив уже заготовленные египтянами поля для посевов…

Природа готовилась к мини-катастрофе, но люди приготовились раньше.

Нил никуда не торопился. Он просто лениво журчал и бултыхался, утекая вперед, словно бы зевая многочисленными бульками. Река превратилась в малоподвижного старика и, подобно ему, тоже приобрела свой, характерный, ни с чем не сравнимый запах. Он не был отвратительным, но и особо приятным его назвать тоже было трудно. Что-то среднее между застоявшейся водой и тиной.

Запах расползался по округе еще медленнее и еще ленивее, чем вода, но рано или поздно добирался до зданий. И, проникая внутрь, будоражил человеческие носы, неся с собой два противоположных ощущения — легкую вонь и свежесть.

Эфе уже надоело дышать этой дурной сыростью, но никуда деться она не могла. Приходилось быть тише воды, ниже травы — чтобы внутри храма ее никто не заметил.

Говоря откровенно, нос девушки уже давно был в глубокой отключке. Одно дело дышать Ниловской сыростью, а другое дело — несколькими десятками неприятных ароматов одновременно: трупный запах, бальзамы, масла, специальные мази… Все равно, что засунуть нос в банку с нашатырем — в обоих случаях организм спасибо точно не скажет.

Но Эфа хорошо держалась, при этом зажав одной рукой нос, чтобы хоть как-то приглушить букет запахов.

Девушка спряталась меж колонн и наблюдала за работой жрецов, бальзамирующих мертвые тела.

Если бы кто-то и заметил Эфу, то он бы отметил весьма необычный выбор наряда, и это — мягко сказано. Любой египтянин посчитал бы нонсенсом мужскую робу на девушке.

Но по-другому Эфа поступить и не могла. Самой большой морокой оказалось прятать не слишком уж маленькую грудь, чтобы не было даже ни малейшего намека на ее существование. Пришлось заматываться в белую одежду несколько раз — почти как в ролл — чтобы выпирающая часть тела перестала быть выпирающей.

Итогом всех этих хитросплетений и махинаций стала укутанная в одеяние Эфа, которая казалось слегка упитанным мужчиной из-за наслоения одежды.

Девушка аккуратно выглянула из-за колонны и тут же скрылась.

Как же ее раздражало то, что она не может бальзамировать трупы. И все потому, что она — девушка! Ей даже нельзя было появляться в этом месте!

Эфа снова украдкой выглянула из укрытия и вернулась в свой импровизированный окоп.

Девушка выдохнула и уложила волосы таким образом, чтобы они ничем не отличались от мужских, стянув неким древнем аналогом резинки из природных материалов.

Еще раз выглянула из-за колонн — и нырнула вперед.

Жрецы-мужчины тут же отвлеклись, но, увидев лишь очередного коллегу, продолжили работу.

Эфа, глубоко внутри засияв от гордости, подошла к свободной каменной плите, на которой лежало мертвое тело. Вокруг стояло несколько сосудов-канопа и кувшинов с бальзамами и маслами.

Девушка, засучив рукава, принялась за работу.

Все-таки, удаление всех тех внутренних частей тела, которые после смерти считались человеку абсолютно не нужными, ей нравилось меньше всего. Но без этого первого шага никуда нельзя было деться, поэтому Эфа мужественно, в смысле, женственно, терпела.

Она так умело выуживала внутренние органы и раскладывала их по сосудам, что другие жрецы оборачивались и с восхищением глядели на нее (с их точки зрения — все же на него).

Руки Эфы двигались столь же стремительно, сколь лопасти мельницы в особенно ветреный день. Она склонилась над телом и орудовала с точностью пожилой тетушки, шьющей свитер для любимого племянника, в котором тот потом будет стесняться ходить (конечно, если ему не за двадцать пять — после этого возраста тетушкина одежда становится лучшей на свете).

Освободив черепную коробку от мозга — самого бесполезного его содержимого —, Эфа, восхищаясь собой и ловя потрясенные взгляды других, поставила на каменную плиту кувшины с бальзамами и маслами. А потом запустила туда руки. По конечностям пробежался легкий, покалывающий холодок.

— Прошу прощения, — кто-то положил руку на плечо Эфы, и холодок перерос в нервную дрожь.

Испуганная девушка, стараясь себя не выдать, повернула голову — и увидела напротив молодого жреца.

— Вообще-то, это тело должен был бальзамировать я, — он изучающе осмотрел сначала Эфу, а потом и мертвое тело. — Но, видимо, меня просто не предупредили, что это будет другой человек. Вы, вижу, прекрасно справляетесь. Закончите тогда? В другой разок подменю и вас.

Эфа вытащила руки из кувшина и те, словно ватные, опали вниз. Стресс потихоньку превращал тело в одного плюшевого медведя, да еще и намокшего. Но стресс вовсе не оттого, что девушку чуть не раскрыли, а оттого, что подошедший жрец оказался чертовски симпатичным.

У каждого есть своя слабость и, в случае с Эфой, это была абсолютная невозможность держать себя в руках в таких ситуациях. Она считала себя идеалом красоты — имела на это право — и хотела… ну, выразимся деликатно, предложить себя каждому, кого считала достойным. Умозаключение Эфы было простым, как пареный папирус — пользуйся своей красотой, пока можешь.

Проблема заключалась в том, что достойным мог оказаться каждый второй.

Жрец заметил анабиоз, в который постепенно входила девушка.

— Вы хорошо себя чувствуете? Может, подышать свежим воздухом?

Эфа лишь кивнула, подхватила коллегу и повела за собой, в сторону колонн. Потом она остановилась.

— Нет, спасибо, я хорошо себя чувствую, — отозвалась Эфа. К сожалению, голос был единственным, что она не могла скрыть полностью. Высокие нотки выдавали ее. Жрец заподозрил неладное и нахмурился. — Просто я переутомилась…

Она намеренно сделала акцент на последнем слове, выделив его окончание жирным и подчеркнув красной интонационной линией.

— Простите… переутомилАСЬ?

И тут Эфа распустила волосы, попрощавшись со своим камуфляжем, а потом приспустили одеяние — чтобы все стало понятно даже для самых тупых.

Она сладко улыбнулась и случайно высунула змеиный язычок.

Эфа могла быть лучшей в своем деле, если бы постоянно не набивала одних и тех же шишек. К сожалению, условная борьба за право женщин бальзамировать умерших и самолюбование, выливающееся… ну, чего уж там греха таить, в весьма жаркое времяпрепровождение и неумение контролировать себя — вещи не особо сочетаемые. Примерно то же, что записывать рыбу молоком, или сушить одежду водой. В какой-нибудь другой вселенной с на голову отбитыми законами физики это, может, и сработало бы, но только не в этой.

Жрец слегка остолбенел, превратившись в бетонный столб со взглядом, направленным то на самые интересные части Эфы, то в никуда.

Его даже не смутил змеиный язычок, хотя где-то внутри заорала сирена, включающая инстинкт самосохранения.

Но другие жрецы почуяли что-то неладное — и обратили внимание на двух коллег, не занимающихся делом.

А потом, будь это сцена из мюзикла, они бы все одновременно охнули от возмущения и удивления прямо в микрофоны.

В принципе, это и случилось. Только совсем не синхронно.

Растущие вверх колонны храма огромными баобабами держали небо, и среди этого каменного леса тысячелетних и пузатых великанов тряслась маленькая фигурка, готовая упасть в обморок от такого великолепия. Статуи богов придавали условному лесу еще больший шарм, настолько приторный, что дух буквально перехватывало. Божества глазели, затерявшись меж колонн, и мерили пустыми глазами существование жалких, смертных, бумажных человечков…

В реальности все было не так страшно, поэтично и великолепно, но в голове молодого Архимедона, который нервничал до трясучки, все рисовалось именно такими красками.

Барабаны постепенно утихали, но спокойней от этого не становилась.

Тяжелая рука лежала на плече Архимедона.

— Не переживай ты так, — забасил стоящий рядом великовозрастный жрец. — Это обычная аудиенция.

— Я бы с удовольствием, но тело все равно трясется, — юноша вытянул тонкие руки, которые ходили ходуном, разрывая воздух в чудном танце.

— Просто успокойся. Вот увидишь, все пройдет хорошо. Я поговорю с ними.

С другой стороны длинного храмового коридора вперед лениво двигались две фигуры — вытянутая и шарообразная.

— А вот и они, — улыбнулся сопровождающий Архимедона старик-жрец. — Все, еще немного.

Юношу затрясло пуще прежнего. Теперь его тело было похоже на кипящую воду — оно стало таким же нестабильным. Появись у случайного фотографа желание щелкнуть молодого жреца, ничего бы не вышло — картинка оказалось бы чересчур смазанной. Сфотографировать летящую колибри и то проще.

Вскоре мини-процессии поравнялись.

Архимедон и его сопровождающий низко поклонились.

— Приветствуем вас, о верховные жрецы Хотеп и Хой, — забасил старик.

— Да-да-да, — отозвался толстенький Хой, недовольно почесав щетину, похожую на плохо постриженный газон, который не взялся бы косить ни один садовник, — можно без прелюдий. Чем быстрее мы вернемся к делу, от которого вы нас отвлекли, тем лучше.

— Но это — официальная аудиенция, — сопровождающий Архимедона выпрямился. Самому юному жрецу понадобилось на это чуть больше времени.

— Мы в курсе, — вздохнул Хотеп. — Если бы она не была официальной, мы бы даже сюда не вышли. — Чего же ты хочешь?

— Я хочу попросить, видит Ра, не за себя, а за этого молодого человека.

Хотеп и Хой практически одновременно посмотрели на трясущееся, с их точки зрения, нечто.

— И что же конкретно ты хочешь попросить? — с подозрением уточнил тонкий.

— Я хочу, чтобы он обучался у вас.

Наступила неловкая пауза, а потом толстенький Хой рассмеялся, и его живот зашатался.

Хотеп держал себя в руках и даже дал легкого подзатыльнику коллеге.

— Обучаться у нас? Но мы никого не обучаем, — взгляд тонкого жреца превратился в раскалённую иглу.

— Я очень хотел бы, чтобы этот молодой человек поучился у вас. Он подает большие надежды.

— А почему же тогда ты не обучишь его сам? Или ты решил скинуть на нас нерадивого ученика, а?

— Я научил ему всему, что знал, — лицо великовозрастного жреца представляло собой образец каменного спокойствия.

— Ага, и теперь боишься, что ученик станет лучше учителя?

— Он уже стал лучше меня, — улыбнулся старик.

Хотеп начинал закипать.

— Вам же сказали, — встрял в противостояние Хой, — что мы не учителя, а верховные жрецы!

— Хотя бы пару недель, — сопровождающий Архимедона был готов к такому раскладу — и заранее заготовил все козыри. — Он способен во всем. Просто этот камень нужно слегка… подточить и разукрасить иероглифами.

— Говорят же, — толстый жрец грозно поднял палец вверх, — что не…

Хотеп резко наклонился к уху Хоя, при этом хрустнув, как сухая ветка, и что-то прошептал.

Где-нибудь в другой реальности, в одном из тысяч оттисков, жрецы бы дали кардинально противоположный ответ, и все бы развивалось иным образом. Но именно здесь и сейчас произошло то, что произошло — и оно не могло остаться незамеченным.

— Хорошо, — хмыкнул тонкий. — Две недели. Мы готовы сделать это. Но ни больше — ни меньше. Он вынесет только то, что сможет вынести — в плане знаний, имею в виду.

Сопровождающий Архимедона поклонился.

— Храни вас боги! — проговорил великовозрастный жрец и, хлопнув своего ученика по плечу, направился вон.

— Они делают это круглыми сутками, — отмахнулся Хой.

Архимедон даже и не знал, что делать в таких экстремальных ситуациях. Он остался наедине с двумя верховными жрецами всего Египта, которые каким-то чудом согласились взять его в ученики. В такие моментах время обычно замирает, и все вокруг становится лишь приглушенной и недвижимой копией того, что есть на самом деле.

Именно по этой причине Архимедон не заметил, как двое его новых учителей направились прочь.

Но вот они стоящего на месте юнца заметили.

— Эй, ты! — крикнул Хотеп. — Ты так и будешь там стоять? Пошевелись!

Юный жрец пришел в сознание и, спотыкаясь, побежал мимо колонн.

— Если он будет таким же несообразительным, то можно будет принести его в жертву, — недовольно промямлил Хой.

— Лишние руки нам не помешают, — Хотеп почесал козлиную бородку. — К тому же, главное, чтобы он просто делал, что ему говорят, и не возмущался. А он не похож на тех, кто много возмущается.

— Да? И как же ты понял это?

— О, — тонкий засиял, как лампочка в темной комнате, — это тоже наука со стороны захода солнца. Называется… психология. Смотришь на человека — и сразу понимаешь о нем все.

— По-моему, ерунда какая-то…

— Ну, раз ерунда, то предлагаю продолжить заниматься этой, как ее… философией.

— Поддерживаю, — Хой косо поглядел на Архимедона, который плелся слегка позади. — А что будем делать с мальчишкой?

— О, в этом деле он нам весьма и весьма пригодится.

* * *

Перед ним были открыты все возможные реальности, все эти осколки одного большого вселенского зеркала, и в одном из них он увидел то, что ждал.

Увидел правильное стечение обстоятельств…

Он пронесся мимо огромных надгробных камней, постоянно меняющих свою форму. Среди них уже возникали новые, еще не подписанные…

Но скоро, совсем скоро, на них проступят слова.

Извиваясь, он подобрался ближе к тому осколку, где все шло так, как надо.

А потом он принялся наблюдать, лишь наблюдать…

Потому что порядок вещей, их сплетение и взаимодействие, равно или поздно привели бы к одному и тому же, никакого вмешательства здесь не нужно. Вселенский план работал четко, только везде протекал по-разному, и главное было понять, куда глядеть. Никакого вмешательства — лишь наблюдение и объяснение…

Наблюдение началось. Осталось дождаться момента объяснения…

* * *

— Архимедон, Сет тебя побери! Побыстрее! — эта фраза стала для юного жреца маленьким апокалипсисом, который вот-вот должен был обрушиться на него гневом новых учителей.

Поэтому Архимедон, ничего еще особо не понимающий, схватил две чаши, наполнил их сладковатым напитком, водрузил на поднос вместе с виноградом и рванул сквозь шелковые занавески.

— Ну наконец-то, — Хой даже не удостоился отвести взгляд от неба и потянулся рукой к подносу, схватив чашу. Жрец сделал глоток — а потом взглянул на уже не столь белоснежный рукав. Лужица сладковатой жижи блестела на подносе.

— Ох, ты умудрился пролить напиток! — заворчал Хотеп, хватая свою чашу намного аккуратнее. — Надеюсь, хотя бы принес виноград?

Толстый и тонкий все еще лежали на кушетках, даже не думая приподниматься.

— Да, все здесь, на подносе, — протянул Архимедон.

— Ладно, — Хой набил рот напитком, и щеки его раздулись, сделав жреца похожим на бегемотика в белой рясе. — Просто поставь его, а то опять что-нибудь уронишь или прольешь. Но учти, на первый раз — это просительно. Но в следующий раз…

— Какой же из тебя ученик, если ты даже не можешь принести учителям напитков, не разлив их!

Архимедон, всю свою жизнь просидевший за изучением папирусов и практик, не совсем понимал, что сейчас происходит. Он хотел стать по-настоящему великим жрецом — это была его, может, не столь голубая, но мечта. Это был его идеальный, хрустальный мир, который он холил и лелеял, пытаясь сделать железобетонным. Но пока что это были лишь на волосках держащиеся друг рядом с другом осколки хрусталя, склеенные мечтой и верой в лучшее. Шанс стать учеником двух лучших из лучших, которые сейчас лежали на кушетках перед ним, выпадал раз в жизни. И определенно стоил не только всех усилий, но и всего в принципе — ведь он мог укрепить этот тонкий, как первый зимний лед, внутренний мир.

Когда в голове возникали картинки ученичества у Хотепа и Хоя, воображение искрило невероятными образами: погружением в лагуны древних знаний, практике с жезлами и, в конце концов, разговорами с богами.

Но с реальностью юноша столкнулся только сейчас, и мысли еще не до конца сложились в один пазл, хотя какой-то силуэт уже начинал вырисовываться.

Архимедон послушно поставил поднос с виноградом и встал за своими учителями. Тишина заполнила все предоставленное ей пространство.

— Ну, — первым не выдержал Хой, — и что ты стоишь над душой? Иди, иди!

— И что мне делать дальше? Может, вы как-то сможете научить меня тому, что делаете… эээ… сейчас? — Архимедон боялся, что его погонят в шею, поэтому слова приобретали сладостно-медовый характер.

— Научить тебя созерцанию и фил… фило… ээ…

— Философии, — подсказал Хой.

— Да, созерцанию и философии? Мой мальчик, это высшее знание, которое может приобрести жрец. Наблюдать за бесконечно неподвижным и глубоким небом в надежде узреть там бога — поверь, это тяжело дается даже нам. Мы сами в каком-то смысле учимся.

Хой развел руками перед лицом. Иногда ему казалось, что в предыдущих жизнях он был поэтом. С одной стороны, такой расклад его вполне устраивал, но с другой — не особо. Ведь поэт не мог устроиться на кушетке и официально ничего не делать, при этом как-бы делая что-то с точки зрения всех остальных.

Вот она, настоящая сила жрецов. Иллюзия работы…

Архимедон на минутку замолчал. А потом осмелился снова задать вопрос:

— Так что же мне все-таки делать?

Хотеп недовольно зарычал.

— Просто иди, иди, куда-нибудь. Можешь почитать какие-нибудь священные тексты…

Глаза юного жреца загорелись пламенем, которое, казалось, ничто не сможет потушить.

— Только так, чтобы был здесь, как только позовем тебя! Созерцать нам еще долго, а напитки, увы, не бесконечные…

Архимедон откланялся и поспешил прочь, с легкостью бабочки пролетая через шелковые занавески и спускаясь к небольшому прудику.

Пожарище в его глазах горело жаждой знаний и новых возможностей, но постепенно, с каждым шагом, огонек становился все меньше и меньше. Нервная тряска уже давно кончилось, и на смену ей пришло осознание всего, что происходило вокруг. Трезвое, холодное осознание, которое ледяной водой выливалось на огонь в глазах.

— Архимедон! — крик накрыл жреца с головой. — А ну-ка возвращайся, мы совсем забыли про другие фрукты!

Вот тут его глаза потухли окончательно.

Злоба кувыркалась внутри Эфы, переворачивалась с ног на голову и разлеталась фейерверком осколков, как разорвавшаяся граната.

Девушка грузно топталась по нагретому песку, волоча за собой белое одеяние, теперь не нужное. После того, как толпа озлобленных жрецов выкидывает тебя из храма, скрывать уже нечего.

В голове полыхал пожар мыслей. Каждый раз — одно и тоже, каждый храм — и чертовы жрецы, которые не обращают на тебя никакого внимания, пока ты в порыве определенных чувств не снимаешь камуфляж. И нет, чтобы воспользоваться ситуацией — так эти идиоты сразу начинают выдворять тебя.

К тому же, пока они думают, что ты — мужчина, то у них глаза просто от зависти горят.

— Самое забавное, — очередное пламя мысли охватило деревянные постройки головы Эфы. — Что никого не смущает змеиный язык, хотя все его видят. Всех смущает только то, что я — неправильного пола. Какой-то идиотизм!

Родись девушка на несколько тысяч лет вперед, возможно, с такими проблемами она бы не столкнулась — конечно, были бы неприятности другого характера, но все из той же оперы. Не можешь — потому что не такой, не имеешь прав. И это почему-то говорит тебе такой. Хотя непонятно, почему вот он — такой, а ты — не такой? В данном случае все происходило лишь из-за того, что ты представительница слабого пола. Хотя, определение прекрасный пол Эфе нравилось в разы больше — по крайней мере, когда она применяла его к себе.

Так вот, родись девушка на несколько тысяч лет вперед, то она продолжила бы делать то, что и сейчас — идти против абсолютно идиотской системы и нести мысль о том, что мастером может быть кто угодно, если он (или она, а может даже и оно) делает свое дело действительно мастерски. В общем, Эфа бы всеми руками была за равноправие — но продолжала бы наступать на те же грабли.

Большая проблема, когда ты сильная и независимая, но при этом не можешь представить жизнь без противоположного пола и постоянно находишься в поисках всякого рода удовольствий.

Тут мысли Эфы упирались в железобетонный аргумент — «что телу-то зря пропадать? Красота, молодость и все вытекающие — они одни за всю жизнь». А поскольку она знала, что невероятно обворожительна, привлекательна и, как выразились бы, горяча, то этот аргумент покрывался еще и слоем вольфрама.

В общем, возьмите две абсолютно несочетающиеся вещи, прибавьте врожденный дефект в виде змеиного языка, соедините — и получите Эфу.

Ее полярность постоянно менялась. А потому, когда надо быть сильной и независимой, девушку переклинивало на противоположный полюс. И наоборот.

Эфа лениво тащилась по песку, рассуждая о неудачах, несправедливости общества и вселенной в целом. Тигилем для этих пламенных раздумий было желание стать лучшей среди лучших и доказать всем вокруг, что обворожительная девушка может прекрасно бальзамировать умерших.

Да и вообще, что все мужики — козлы! Но порой такие, черт возьми, привлекательные, что удержаться невозможно!

По ноге прополз какой-то скарабей и снова зарылся в песок, оставив ощущение легкой щекотки. Становилось скучно. Прогулочка по пустыне — занятие не из интересных, даже когда голова занята серьезными мыслями о равноправии.

Но Эфа, подобно заядлому игроку в покер, рулетку и прочие забавы казино, каждый раз все повышала и повышала ставки, постоянно проигрывая. И теперь ставить больше было невозможно физически — нужно было идти ва-банк.

Девушка прекрасно понимала, что конкретно это будет за ва-банк. Хочешь быть лучшей — попробуй поучиться у лучших, а потом обдурить их.

Эфа наконец-то перекинула белые одежды на плечо и сморщила недовольную рожицу. Снова придется прятать свое идеальное тело под этой бесформенной рясой — как жаль, что нельзя остаться только в том, что прикрывает определенные места.

Злоба кувыркалась внутри Архимедона, переворачивалась с ног на голову и разлеталась фейерверком осколков, как разорвавшаяся граната.

Совсем холодные глаза, даже слегка покрытые инеем с внутренний стороны, словно бы Снежная Королева давно захватила власть над юным жрецом, пусто смотрели на костлявую спину Хотепа.

Руки проявляли больше признаков жизни и, в свою очередь, мяли эту спинку.

— А ты неплохо справляешься, — протянул Хотеп голосом, который очень лениво покидал глотку. — Для первого дня.

— Спасибо, — машинально ответил Архимедон и только потом осознал, как глупо это было.

— Да, — заметил Хой, массаж которого закончился несколько минут назад. — Видимо, это твое — у тебя талант. Ра поцеловал в животик еще до рождения. Жалко, что он не наделил тебя умением аккуратно разносить напитки. Цены бы тебе не было, мальчик. Видимо, твой прошлый наставник был прав — ты действительно таланлив во всем.

Под сводами старого храма, которые давили своим величием и знанием, словно повисшем где-то в воздухе, массаж казался какой-то нелепицей. Архимедон чувствовал, что мудрость накопились в этом храме за долгие годы и осела в пространстве, как зелень в застоявшейся воде.

Оттого все казалось еще более абсурдным, и юный жрец мял спинку тонкому словно бы на автомате. Но это еще ничего — Архимедону просто повезло, что он родился не во времена средневековых пап римских. Вот бы молодой жрец удивился их развлечениям…

Косточка хрустнула.

— Ау! — взвыл Хотеп. — Не так сильно, дави не так сильно!

— У меня есть вопрос, — собрался с мыслями Архимедон.

— Отвечу, если не будешь мять так сильно.

— А когда начнется мое обучение?

— Оно уже… ай! … началось, мальчик.

— Но…

— Пойми, — перебил Архимедона Хой, пережевывая очередную виноградинку. Хотя, скорее, заглатывая — в этом смысле толстый был настоящим удавом, а фрукт — бедной мышкой. — Чтобы постигнуть священные знания, сначала надо обучиться земному.

— К тому же, — подхватил мысль Хотеп, — без хорошего массажа мы не сможем как следует проводить обряды. И что тогда скажет Фараон? И как тогда мы обучим тебя?

— Я слышал, что здесь есть библиотека…. — Архимедон пробивался через две бронированные двери под названием Хотеп и Хой.

— Сосредоточься лучше… ай! — косточка снова хрустнула. — Сосредоточься на массаже и не переломай мне кости! У меня, в отличие от Хоя, они тоненькие и хрупкие.

— Интересно, много ли там священных текстов?

— Настолько много, насколько ты себе можешь представить, — толстый жрец продолжил приканчивать виноград. Такому аппетиту позавидовала бы даже саранча.

— И даже больше. Ты… — тонкий хотел было продолжить, но издал звук, по нелепости своей похожий только, наверное, на верещание утконоса (как это — не знает никто). Потом Хотеп замахал руками, останавливая Архимедона, принял сидячее положение и схватился за спину.

— Да, рано мы тебя нахвалили. Ты совсем не умеешь делать массажи… — простонал тонкий жрец. Он еще немного поворчал, а потом посмотрел на Архимедона, не увидев на лице того никаких эмоций.

— Да, видимо твой наставник был тоже не совсем прав, — заметил Хой.

— Да, подточить и разукрасить иероглифами… наверное, он был прав, — прошептал тонкий. — Ты говорил про библиотеку? Пойдем-ка.

Хотеп встал и, издавая все тот же утконосий звук на каждом шагу, поторопился вперед.

Глаза юного жреца снова вспыхнули, только он не сразу сообразил, что теперь вообще делать.

— Ну, чего ты там встал? — окликнул его тонкий. — Ты хотел в библиотеку, или нет?

Чем больше книг находится в библиотеке, тем больше мыслей там генерируется — это что-то наподобие урана, только не столь смертельно. Чем больше — тем сильнее излучение, ну, в данном случае, словесное. И единственное, к чему может привести облучение текстами, так это к накоплению знаний самими собой. Можно просто сидеть, но всякие гениальные идеи все равно будут просачиваться в мозг через лишь им ведомые лазейки. Объяснения этому нет, но это просто британские ученые еще не подключились к вопросу — они каким-то невероятным образом всегда находят ответы на все и обо всем. Может, как раз-таки потому, что живут в библиотеках.

В любом случае, древние знали толк в библиотеках, даже до появления книг как таковых. Чем больше папирусов — тем лучше. Возможно, тогда люди догадывались, что скопление намертво запечатленных на чем-то слов способствует и случайным совпадениям — этаким бугоркам на всех оттисках реальностей, кусочкам замятой бумаги…

Тень от горящего факела упала на пол и расплющилась, постепенно затерявшись среди других таких же. Шаги Хотепа и Архимедона маленькими горными камушки падали в ущелье.

Хотеп махнул факелом. Свет переметнулся, упав на некоторое подобие доисторического выключателя. Жрец щелкнул им, и в коридор ворвался яркий свет лампочек.

Архимедон прищурился.

— Ну, что, идешь или нет? — Хотеп бодро зашагал вперед, попутно туша факел.

Глаза юноши слезились от резко вспыхнувшего света. Впереди виднелась только тощая размытая фигура и льющийся свет, поэтому Архимедон буквально зашагал туда, не знаю куда. Но зрачки потихоньку переставали вредничать, и примерно к концу коридора они согласились снова работать в полную силу.

Тогда Архимедон увидел эту библиотеку.

Иногда говорят — лес книг, или, допустим, море игрушек, имея в виду просто огромное количество чего бы то ни было. Но выражение лес книг сейчас принимало некий иной смысл, какой-то более естественный, менее метафорический.

Нет, конечно, никакого леса под храмом не росло — любая фантастика хороша в меру, хватит и древнеегипетских лампочек. Но шкафы…

Они были огромными и словно бы органическими, они не выбивались из естества природы, будто выросли тут так же, как одуванчик посреди поля — здесь шкафы смотрелись так же органично. Эти стеллажи торчали лабиринтом волнистых линий, но сейчас Архимедон видел эту чащу папирусов лишь сверху.

Потом они с Хотепом начали спускаться по освещенным древними лампами ступеням, и эти деревья-шкафы становились все величественней и величественней.

— Ну, и как оно? — бросил Хотеп, недовольно кряхтя. — Впечатляет, да? Ее собирали Сет знает сколько лет — не дай бог кто-нибудь спалит все это ненароком, и о нас все забудут.

Иногда предсказать будущее можно совершенно случайно, простым рассуждением, что тонкий жрец и сделал.

— Только вот чертовы ступени… — возмутился Хотеп. — Ладно, это еще цветочки — сейчас мы спустимся, и ты все поймешь.

Не будем тянуть резину — они спустились, и Архимедон все понял.

Внутри каждого шкафа было несколько десятков круглых ячеек, а внутри них — десятки свернутых трубкой папирусов, иероглифы которых словно бы давали на разум…

— Ну и как тебе? — Хотеп продолжа шагать, держась одной рукой за голову — он тоже ощущал пресс из информации. — Твои ожидания оправдались?

Архимедон и не знал, что сказать, а просто с упоением рассматривал эти вселенские, как ему казалось, стеллажи и тащился за тонким. Но как только молодой человек открыл рот — слова вылетели сами собой.

— И здесь есть тексты обо всем? Судя по количеству.

— Обо всем и даже более.

— И даже то, за чем мы пришли сюда?

— Иначе бы за ним не пришли, — недовольно фыркнул Хотеп. — К свои годам я наизусть выучил…

— Что где находится? — попытался угадать Архимедон.

— О, нет, что ты, даже и не собирался тратить время на эту ерунду, все равно не так часто тут бываю и не запомнил бы все. Нет, я наизусть выучил местоположение того папируса, который нужен нам.

— А какой папирус нужен нам?

— Увидишь, мальчик, увидишь.

Они шли, оставляя за собой след из слов, которые на короткий момент отпечатывались на реальности цветными буквами, а потом исчезали, растворяясь в потоке других слов. Вообще, речь работает по типу печатной машинки — она отпечатывает слова на пленке бытия в формы универсальных знаков, которые какое-то время можно понять на любом языке. Если уметь, конечно же.

Но иногда такие отпечатки остаются на оттисках реальностей, словно чернильные пометки на полях. Сейчас такое примечание начертил Архимедон:

— А можно взять что-нибудь почитать, пока мы идем?

— Нет! — Хотеп взмахнул руками, и в свете ламп они напомнили два обглоданных куриных крылышка. — Это священные тексты!

— А как тогда их читаете вы?

— Для начала, мы — квалифицированные жрецы! — в голосе тонкого появились нотки театральной мистерии. — Ну, к тому же, мы их и не особо читаем.

Архимедону все больше казалось, что ему подсунули не просто кота в мешке, а пустой мешок без какого-либо намека на животное содержимое.

— И зачем мы тогда сюда пришли?

Хотеп вздохнул.

— Затем, что мы с Хоем знаем содержание того папируса, за которым пришли. И поэтому ты можешь его прочитать. А если ты возьмешь что-нибудь другое — откуда мне знать, что ты еще не слишком юн для этого?

Оказывается, что возрастные ограничения существовали еще и в древнем Египте — хотя, там скорее опирались на силу знаний того или иного папируса, а не на наличие определенных картинок или слов.

Но Архимедон был этакой версией древнего панка. Возрастная маркировка? Да плевать на нее с высокой пирамиды!

Юноша посчитал, что такой шанс впадает раз в жизни, и что-то можно взять почитать. С возвратом. Ну, ничего страшного не случится. Хуже-то точно не будет.

Любой здравомыслящий человек знает, что фразу «хуже уже не будет» произносить нельзя, если только вы не хотите, чтобы все стало действительно хуже. Но в месте, где информация и слова буквально давят на разум, о таком даже нельзя думать — тут это приравнивается к сказанному.

Архимедон подумал.

И даже спустя много тысяч лет он не мог понять, хуже все стало после этого или лучше.

Юный жрец замедлил шаг, а потом, давая Хотепу пройти чуть вперед, бочком подошел к шкафу и резко вытащил первый попавшийся папирус, спрятав под одеждами. Потом Архимедон ускорился и догнал тонкого, словно ничего и не было.

— Давай сюда, — проворчал Хотеп, остановившись и вздернув длинный тонкий нос. — Я же сказал, что нельзя. И я не настолько тупой.

— Отдавать что? — Архимедон попытался изобразить изумление. Актер из него был никакой.

Вместо того, чтобы дать ответ, тонкий жрец просто сунул руку под одежды юноши и вытащил папирус. Случись такое несколько тысяч лет спустя, и Хотеп замучился бы тратить деньги на адвокатов, доказывая по судам, что это было не домогательство и не совращение малолетнего.

Тонкий жрец начал внимательные разглядывать ячейки, а это значило лишь одно — скоро они найдут тот текст, за которым пришли.

Тут Хотеп резко остановился и метнулся к стеллажу, совсем не заметив, как конфискованный папирус выпал из его одежд и чуть-чуть откатился назад.

А вот Архимедон это заметил и, воспользовавшись случаем, подобрал, вновь спрятав.

Хотеп был слишком увлечен перебиранием папирусов и ничего не заметил.

Юноша лишь ехидно улыбнулся.

— Ага! Вот оно! — тонкий жрец выудил папирус и поднял его вверх. — Поверь, этот текст будет очень полезен для твоей профессиональной карьеры!

Архимедона вдруг накрыло цунами заинтересованности, и он подумал, что, наверное, зря разочаровался в своих новых учителях — кто знает, какой папирус они собирались ему показать? Может, это не пустой мешок и не кот в мешке — а золотой теленок в золотом мешке.

Хотеп развернул бумагу.

Юноша не сразу разглядел иероглифы и прищурился. Но тонкий решил объяснить написанное сразу.

— Это будет очень полезно для тебя, и ты наконец-то научишься нормально мять хрупкие косточки.

Архимедон наконец-то разглядел иероглифы, и внутри у него что-то с громким хрустом разбилось, целый хрустальный мир раскололся на тысячу кусочков. И каждый раз, когда такой хрустальный мир отдельного человека разлетается на осколки, они вонзаются в душу и формируют совершенно новую личность. Так рождаются революции, так рождается инакомыслие, так свергают королей или просто начинают красить волосы и прокалывать пупки назло всем. Тут все зависит от того, насколько острыми были осколки.

В очень кривом и адаптированном переводе на папирусе было написано что-то наподобие: «Искусство массажа»2.

Солнце смешивалось с луной, словно бы один диск наложили на другой, и совместными усилиями два светила обволакивали бесконечный песок и столбы, держащие своды величественного храма. Они бросали огромные тени, которые, словно бы приклоняясь, падали к огромным статуям богов.

Эфа на мгновение слилась с этой тенью и скользнула внутрь главного храма. Случись это в каком-нибудь другом месте и времени, девушке как минимум пришлось бы преодолевать охрану с пиками, как максимум — современную систему безопасности.

Но тогда не было никого смысла охранять храмы, потому что ни один человек в здравом уме, и даже в слегка поехавшем уме, не додумался бы заходить туда с дурными намерениями. К тому же, боги больше всего наблюдали именно за храмами — для них это всегда было красным пятном на карте мироздания.

А тогда они еще могли творить чудеса, и насылать карты — тоже.

Эфа с упоением осмотрелась и ахнула. Да, это местечко определенно для нее.

Осталось лишь найти зал для бальзамирования и каких-нибудь учителей, которые, считая себя гениями, ахнут, когда увидят ее за работой. Так и делаются первые шаги к справедливости — Эфа была в этом уверена.

Проблема только в том, что для первого, даже маленького шажка, сначала на новый уровень должно шагнуть сознание. Не в том смысле, что нужно внезапно стать из непроходимого тупицы гением, а в том, что надо начать мыслить по-другому, иначе осознавать самого себя.

Все проблемы всегда начинаются в голове.

Эфа собрала волосы, вновь скинув себя привычную кожу и превратившись в мужчину (считайте, операция по смене пола на какое-то время и без явных последствий), и побрела вглубь храма, ступая по закоулкам хрустального мира своего воображения, который так хотела сохранить.

Условная парадная храма была пуста, не считая Эфы и статуй божеств. Девушка шагала в гордом одиночестве, вслушиваясь в нормальные, природные звуки.

Но тут их перебили шаги.

Эфа насторожилась, но продолжила шагать, чтобы все выглядело естественно.

Навстречу ей шел низенький и толстый жрец в бело-золотой робе.

— Ого, — пронеслось у девушки в голове. — Похоже, это то, что я искала.

Жрец прищурился и, видимо, убедившись, что Эфа ему не чудится, прогремел:

— А, ну наконец-то! Что же вы так долго…

Когда они поравнялись, лицо Хоя обмякло, словно бы кусок масла, оставленный в тепле.

— А. О. А, — выдавил жрец. — И что вы тут шляетесь, а?!

— Я пришел на работу, — голос выдавал Эху с потрохами, но, в конце концов, никто не отменял мужчин с высоким тембром.

— Ох, мальчик, как ты пищишь, — поморщился Хой. — Повторяю — что ты тут забыл?

— Иду заниматься бальзамированием, — Эфа выдала свой шаблонный ответ.

— Бальзамирование, бальзамирование, — толстый очесал подбородок. — Хм, оперативно вы. Мы не думали, что на нашу просьбу откликнуться так быстро. Надеюсь, хоть вы не новичок? А то что-то их расплодилось…

Эфа ухмыльнулась и еле сдержалась, чтобы не выпустить змеиный язычок.

— Нет, я профессионал своего дела.

— Прямо как и я. Приятно слышать, — Хой сделал какой-то жест рукой и побрел дальше. — Ну где же Хотпепа и этого юнца боги носят…

— А где у вас зал мумификации? — окликнула толстого девушка.

Хой, не останавливаясь, махнул рукой.

— Просто пройди чуть глубже и иди по запаху, там воняет мазями и маслами хоть убей!

Это был воистину достойный совет.

Хой еще долго ходил по храму, и время ходило вместе с ним. Когда толстый жрец вернулся на террасу, где проводил большую часть времени, то мир уже успел переодеться в ночную пижаму.

Небо бликало звездочками-огоньками, словно бы засветами на старой пленке.

Хой осмотрелся и очень быстро нашел Хотепа, лежащего на кушетке и пожирающего взглядом небосвод.

— О, ты вернулся, — улыбнулся толстый жрец и поспешил в сторону своей кушетки, абсолютно игнорируя держащего кувшин с напитком Архимедона. — Ну и как, нашли?

Хотеп махнул тонкой рукой — жест, значащий «отстань, а?».

— Не понял. Чего?

Тонкий махнул рукой второй раз. Хотеп плюхнулся на кушетку и посмотрел на изучающего небо коллегу-жреца.

— Что, опять эта философия?

Тонкий недовольно поежился и перевернулся на бок, чтобы смотреть Хою прямиком в глаза. Во многих ситуациях, взгляд — оружие, ломающее душу и психику как средневековый таран, только на реактивной тяге.

— Нет, просто я пытаюсь заснуть, созерцая родинки на теле Нут, — вздохнул тонкий и включил режим взгляда № 1 — раздраженный.

— О, — звук пробкой вылетел из Хоя. — А что насчет пособия? Вы нашли его?

Взгляд Хотпа перешел в режим № 2, который значился в списке как «что, так трудно догадаться?».

— Конечно нашли. Я отдал его мальчишке и отправил его изучать папирус, чтобы к утру он смог показать знания на практике.

Есть мнение, что нельзя говорить о человеке в третьем лице, когда он рядом. Хотепа этот морально-этический принцип явно не корежил.

— По-моему, он тебя не послушал. Он стоит в углу и держит кувшин. Может, мне прикрикнуть? Я могу, — тут толстый был абсолютно прав. Его живот выполнял роль огромной бочки-резонатора, звук внутри которой закручивался и ураганом вырвался наружу.

— Нет, Хой, нет, — тонкий понял, что методика взглядов абсолютна бесполезна. — Я сказал стоять ему тут, пока ты не придешь. Чтобы налить воды, если ты захочешь.

— О, — в голове Хоя все наконец-то сложилось в что-то более-менее цельное. — Архимедон, воды!

Все-таки, он не удержался, чтобы прикрикнуть. Звук завихрился, заметался спиралью и с грохотом прокатился по залам храма, разбудив каждой твари по паре.

Юноша, стоявший в двух шагах от своего наставника, чуть не оглох. Архимедон подошел к кушетке Хоя и налил воды в сосуд. Не получив новых указаний, молодой жрец вернулся на прежнее место.

Толстый залпом осушил кубок и лег на спину, вглядевшись в звездно небо, положение точек на кортом медленно, неспешно и незаметно менялось.

— Да, это просто замечательно…

— Хой?

— Да, Хотеп?

— Замолчи, а?

Наступила тишина — не абсолютная, беззвучная, а тишина безголосная. Живот Хоя и какие-то ночные зверьки давали о себе знать урчанием и рычанием, притом живот толстого ревел в разы страшнее.

А потом к относительно тишине добавилось еще и сопение. Сначала тоненькое, похожее на разлаженную флейту, а потом раскатистое, словно несущееся из жерла вулкана.

Двое жрецов задремали.

Архимедон тихонечко поставил кувшин на место.

Окажись на его месте любой другой, чуть более импульсивный человек, в душе которого тоже беспорядочно метались осколки былого хрустального мира, он обязательно бы прикончил Хотепа с Хоем во сне. Зарезал, задушил, подлил яд в воду — тут все зависло бы исключительно от предпочтений. А потом, покончив с этими двумя, он бы не остановился — и началась бы какая-нибудь очередная революция местного разлива, потому что хрустальны мир нужно было собрать заново из изрезавших всю душу осколков.

А потом, кто-нибудь точно также прикончил бы и его. И что там дальше? Ночь-улица-фонарь-аптека, все повторяется встарь, одни свергают своих угнетателей, а потом сами становятся такими же, повторяя судьбу предшественников…

Но Архимедон был не того сорта — все-таки, на любое государство есть десяток-два рассудительных людей. Видимо, где-то в глубине его души был маленький бардачок с заложенным природой предупреждением, которое звучало примерно так: «Всякое может случиться».

И где-то на подсознательном уровне молодой жрец понимал это, не испытывая никаких эмоций, кроме грусти, разочарования и жалости к Хотепу и Хою. Никакой ненависти — только бесконечная печаль, подпитываема жаждой знаний и желанием стать профессионалом…

К неабсолютной тишине добавился еще один звук — заурчал живот Архимедона. И только сейчас ему в голову пришло, что за день надо было поесть хоть что-нибудь.

Юноша проигнорировал требование организма и еще раз слушался в храп двух жрецов.

Архимедон аккуратно залез под свои одежды и под аккомпанемент урчащего живота вытащил тайком стащенный из библиотеки папирус. Он долго рассматривал его в ночном свете — слабом, но достаточном, чтобы разглядеть иероглифы.

Молодой жрец покрутил папирус, а потом развернул его.

Архимедон забегал глазами по строкам, жадно впитывая информацию, а потом…

А потом что-то произошло, и видели это только случайно забредшие в храм скарабеи.

* * *

У мира сначала выключили звук, потом свет, а потом вновь резко врубили на полную мощность. Перед глазами Архимедона замерцали цветные круги, которые расходились, словно бы по воде, становясь больше и больше.

Все грохотало, звенело, выворачивалось и растекалось в причудливых формах, и Архимедон пробивал собой мягкие барьеры, раз за разом лопал мыльные пузыри, взрывающиеся грохотом, оглушавшим сознание.

Голова отказывалась воспринимать время, место и пространство, все слилось в один ослепительно-оглушительный мазок, и иероглифы, еще недавно различимые, куда-то исчезли.

Как, впрочем, и весь остальной мир.

Вокруг не было ничего — точнее, было все и сразу, бесконечный калейдоскоп обломков и вариантов… Необъятное пространство, далекие грани которого расплывались в осколках всех возможных реальностей, всех оттисков, словно треснувшие радужные зеркала. Они рябили смесью цветов, как сломанные телевизоры.

Как только Архимедон более-менее пришел в себя, хотя, в такой ситуации прийти в себя было чертовски сложно, он вспомнил прочитанные им иероглифы.

И тот росток спокойствия, который только что пророс внутри него, мгновенно увял.

Там было написано о смерти богов.

Как только жрец подумал об этом, плывущие и расколотые грани этого непонятного пространства задрожали. Над Архимедоном словно бы пронеслась огромная змеевидная тень. Хотя, неправильно говорить, что она пронеслась именно над жрецом — она словно бы пронеслась повсюду, везде разом, во всех временах и пространствах, пролетая аккурат между всеми оттискам реальности…

Черед наблюдений для тени закончился. Наступал черед объяснений.

В голове Архимедона снова зашумела — ему казалось, что он слышат разные, несвязные между собой звуки, будь то шелест травы, всплески воды или грохот камней. Но их становилось все больше, пока они не собрались в один, состоящий из всех звуков, которые только можно было услышать — и они образовали некое подобие голоса, собранного из миллионов других шумов.

— Да, они умирают, — единим голосов говорили сотни звуков, словно бы сам мир обрел голосовые связки и решил выговориться. У богов нет своих голосов, они говорят всеми шумами мира одновременно. — Рано или поздно, ты об этом узнал бы.

Архимедон растерялся.

— Кто ты?! — выпалил он, но потом решил поставить вопрос по-другому. — Где ты?!

— И почему-то всегда обязательно видеть физическую форму… Ну хорошо, если бы вы меня представляли, то представили бы примерно так. Да и другие боги наверняка видят то же самое…

Змеевидная тень пропала, а потом в мерцающее всеми оттенками всех цветов пространство ворвалось… существо. С огромным телом змеи, конца которому видно не было и хвост, казалось, уходил куда-то в бесконечность миров. У чудища был один зеленый глаз, обрамленный золотой татуировкой в форме перевернутого креста-анкха, а из головы торчали золоченые рога.

— Золото, хм — пасть существа открылась и раскрылась, но слова слово бы жили отдельно от движения челюстей. — Интересный выбор. Так тебе проще?

Архимедон стоял как громом поражённым. Его накрыла тихая паника — он понимал, что еще недавно стоял на месте и ничего страшного случиться не могло, но нервы натянулись, как тетива лука.

— Где я?

— Между всеми возможными реальностями, всеми временами и пространствами, всеми царствами богов и людей, — существо сделало виток в воздухе. — Вы бы сказали, что ты… у меня в гостях.

— Но как можно быть между одновременно всем и сразу? — жажда знаний, поставленная на весы вместе с пустой паникой, стала перевешивать.

— Некоторые вещи едины для всех и всего, где бы они не происходили. Я, боги и это место — одни из таких.

Тут в голове юного жреца щелкнул рычажок разума.

— А почему вы… ты… вы… отвечаете на мои вопросы?

Архимедону показалось, сто существо улыбнулось. Наверное, просто почудилось.

— Я слишком много смотрел, теперь пришло время объяснять. А отвечать на вопросы куда проще, чем рассказывать самому. С другой стороны, почему другим вашим богам можно являться свои жрецам и пудрить мозги, а мне — нет? К тому же, я обычно говорю по делу, а не загадками.

— Так вы… бог? — Архимедон чуть попятился назад. Конечно, любой жрец рано или поздно сталкивался один на один с божеством, это было честью. Но сначала нужно было выучиться, начать службу в храме, обряды… а тут все произошло как-то слишком рано, быстро и спонтанно.

— В некотором роде. Тот бог, о котором не любят говорит — да даже о Сете вы вспоминаете больше, чем обо мне, хотя он злой бог…

Юный жрец сообразил, какой вопрос нужно задать срочно.

— А вы — злой или добрый бог?

— Мне сложно мыслить категориями добра и зла, для меня их не существует, — существо лентой завилось в воздухе. — Но, если брать, как вы делаете, доброе — за белое, а злое — за черное, то я — серый бог… Без храмов и последователей.

Архимедон готов был поклясться, что голос существа, сотканный из тысяч звуков, приобрел нотки лукавости.

— Так вот, боги умирают. Всегда, сколько бы их ни было, и как бы вечны они ни были. А я… прихожу после смерти. Мне не нравится слово, которые вы используете для этого, но… я падальщик, пирующий на трупах богов.

— Мы называем это-по другому, — прежде, чем переварить информацию, сказал Архимедон. А потом произнес слово «падальщик» на древнеегипетском.

— Слова, слова, слова… На самом деле, в них вовсе нет различия — в своей истиной сущности они выглядят одинаково.

— Что это значит?

— Поймешь, когда придет время.

— Нет, я говорю про смерть богов… То есть…

— Да, и Ра, и Гор, и Сет, и все остальные когда-нибудь… умрут, говоря вашими категориями. Даже не когда-нибудь, а совсем скоро. И на смену им придут другие — вот и все. А мне лишь нужно сделать то, что делают все падальщики…

— Сожрать их трупы?!

— В каком-то смысле. Частично… Я удивлен, что ты не понял это из того папируса, который прочитал.

— Я не успел его дочитать.

— Если оказался здесь — значит успел, но сознание не до конца осознало это. В конце концов, я не просто так остановился на этом варианте реальности, и ты не просто так здесь.

— То есть это было предначертано мне? — Арихмедон начинал сопоставлять детали. — События нельзя было изменить, и именно вы подстроили все так, как оно произошло? Я — избранный?

Юный жрец понадеялся, что внутри него затерялась хоть какая-то частичка особенности. В глубине душе любого горит мотылек надежды на то, что он — не такой, что его миссия — нечто большее.

— Я не из тех богов, которые вмешиваются в чужие дела и подстраивают что-то, — существо обвилось вокруг юного жреца. — События просто идут своим чередом, и везде по-разному, где-то папирус отнимают у тебя, где-то — нет. Это ведет к другим изменениям, другим отличиям. Нет, ты не избранный — так не бывает. Просто именно в той реальности, где существуешь ты, все предвещало встречу со мной. События сами распорядилась так, а я только воспользовался случаем.

Сознание Архимедона словно бы закидали камнями информации.

— Но это не важно, — переключило тему существо. — У меня есть к тебе… некоторое предложение. Стать жрецом. Моим жрецом.

— Но я нигде не видел ваших храмов…

— Они мне и не нужны. Просто мне нужно, чтобы кто-то… похоронил богов. Да, так будет понятнее всего. Их нельзя оставлять умирать просто так — считай, что это что-то наподобие правила. Вы же не оставляете тела Фараонов?

— Вы предлагаете мне убить своих богов? Я не могу пойти на такое…

— Нет, ты плохо меня слушал. Они умирают своей смертью — тебе нужно будет лишь предупредить их, а потом захоронить…

— Но как я сделаю это?

— Ты поймешь.

— Но вам разве не кажется, что эта задача будет мне не по силу? Один я не справлюсь.

— А я не говорил, что ты будешь один. Помни — ты не избранный. И не первый, с кем я… разговариваю. Да, вы сказали бы именно так. Думай.

Архимедон заметался — мысли закипели. Принимать предложение от непонятного божества, связанное с похоронами того, в кого веришь… Никто на такое бы не согласился.

Но хрустальный мир мечты юного жреца совсем недавно треснул, и теперь его нужно было собрать вновь, заполнив эту пустоту внутри. Лишенный смысла жизни и мечты выбирает первое попавшееся, к тому же, когда оно льстит стать жрецом нового бога. Эта перспектива нравилась Архимедону намного больше, чем оставаться вечным мальчиком на побегушках у Хотепа и Хоя. У тех людей, которые разбили его мечту на хрустальные осколки, открыв глаза на неправильную правду, с которой невозможно было мириться.

К тому же, как еще доказать, что ты — хороший жрец и можешь больше, чем делать массаж и разливать напитки?

— Я согласен, да простят меня Ра, Гор…

— Не продолжай, — отозвалось существо. — Им не за что будет тебя прощать. Но есть одно, но…

Жрец повел бровью.

— Чтобы рассказать богам об их скорой гибели, ты должен спуститься в подземный мир Осириса. А сделать это можно только одним способом…

— Вы убьете меня? — Архимедон пошатнулся.

— Нет, я же говорил, что никогда никуда не вмешиваюсь, да и не могу. Вещи прости идут своим чередом… и смерть тоже. Боюсь, что она уже наступила.

Архимедон не успел осознать сказанное, как вдруг все цветные, плывущие осколки миров и времен пропали, а жрец провалился во тьму.

У которой, как оказалось, есть дно.

* * *

Хотеп сидел в окружении прекрасных женщин, которые почесывали его спину и разливали напитки, как вдруг одна из них упала с жутким грохотом. Жрец обернулся посмотреть, что случилось.

А потом проснулся, резко задышав.

Сначала перед глазами бегало только темное небо с редкими звездами, а потом взгляд решил пометаться по комнате. И, остановившись на одной, определенной точке, замер.

Не отводя глаз, Хотеп растолкал Хоя.

— Хой, проснись! Проснись!

Громовой храп прекратился, раздалось не менее громовое чмоканье, и толстый открыл глаза.

— Ч-што такое?

— Ты это слышал? — Хотеп приподнялся на тонких локтях и вгляделся в какую-то точку. — Грохот?

— Не слышал ничего, кроме твоего храпа, — отмахнулся Хой и перевернулся на бок.

Тонкий жрец, как ненормальный, вскочил с кушетки и побежал.

— Ну что такое-то, а? — проревел толстый. — Ты успокоишься или нет?

— Ра всемогущий… — был ему ответ Хотепа, побелевшего от ужаса.

— Да что ж такое случилось, — Хой лениво, по-черепашьи, слез с кушетки и улиткой пополз к своему коллеге. Когда толстый дополз до тонкого, то тут же превратился в некое подобие деликатеса — в запеченную и размякшую улитку.

На полу валялось тело Архимедона, а рядом — папирус.

— Он что, помер? — мозговые процессы Хоя никогда не славились своей скоростью, но сейчас они стали еще медленнее.

Хотеп уже успел сбегать куда-то и притащить две палочки-жезла с фигурками животных.

— А вот сейчас и проверим.

Тонкий передал один из жезлов толстому. Жрецы встали около головы и ног Архимедона и взмахнули жезлами, сделав несколько движений руками, словно бы рисуя по воздуху бенгальскими огнями.

Ничего не произошло.

Жрецы переглянулись и попробовали еще раз.

Ничего.

— Он действительно умер, вот так, на пустом месте? — Хой рассматривал тело юноши.

— Люди умирают каждый день, еще минуту назад они были живы, а потом что-то случается… — тонкий заметил папирус, поднял его, пробежался глазами и побагровел. — Я же сказал ему ничего не брать из библиотеки!

— Что там?

— Он читал о судьбе богов, Хой…

— О, Сет его побери. По-моему, ему рано было об этом знать.

— Может и хорошо, что он помер?

Хой почесал бородку, а потом глаза его залила алая паника.

— А если придет тот старик-жрец, который рекомендовал его нам? Что мы ему скажем, а?

Хотеп сильнее сжал палочку-жезл в руке и посмотрел на тело Архимедона.

— Давай-ка его быстро мумифицируем. А потом скажем, как есть, или не скажем… Подумаем.

— И этим будем заниматься мы?! — Хой, любивший всякого рода мясные деликатесы, не очень любил вытаскивать эти деликатесы из человека.

— Конечно нет. Ты не знаешь, к нам прислали нового жреца для бальзамирования?

— Да, лично встретил этого молодого человека.

— Ну вот и отлично. Он новенький — на него и свалим, — тонкий жрец спрятал жезл в одежды и потер руки. — Но нести придется нам.

— Сет меня побери…

Хой, морщась от отвращения, схватил Архимедона за ноги, а Хотеп — за руки. Тело юноши пришлось нести под наклоном.

Верховные жрецы начали аккуратно пятиться прочь с террасы. Само действо напоминало игру «попробуй не врежься в стены», что, до определенной поры, у толстого и тонкого получалось.

Холл с колоннами был слишком уж широким, чтобы там произошел какой-то абсурдный конфуз, и его жрецы преодолели без проблем. А потом им пришлось спускаться вниз — и вот тут начались проблемы.

Хой потерял равновесие, споткнулся о ступеньку и свалился.

— Хой! Ты чего… — тонкий Хотеп, идущий впереди, не выдержал веса Архимедона и рухнул под тяжестью, даже слегка хрустнув.

Тело юноши упало и само собой преодолело несколько ступенек, издавая при этом не самый приятный звук.

— Нам просто повезло, — протянул тонкий жрец, — что никто этого не видит. Мы что, даже тело не можем донести?

— Просто эти коридоры очень узкие…

В какой-нибудь другой версии реальности Хотеп и Хой роняли тело на каждой ступени, что не самым лучшим образом отразилось на внешнем виде Архимедона. Но здесь все прошло без дальнейших конфузов — спустившись в зал мумификаций, верховные жрецы тут же подозвали других, и те подхватили тело.

— Ну что, — Хотеп в упор посмотрел на Хоя, зажав нос. — Где тот новенький, о которым ты говорил?

Толстый вытянул шею вперед, как это делает вышедшая на разведку черепаха, и осмотрел зал.

— Вон, — он ткнул пальцем на алтарь меж колонн. — Это точно новенький!

Тонкий махнул рукой. Другие жрецы, державшие тело Архимедона и послушно ожидавшие команды, потащили бездыханного юного жреца к алтарю.

Хотеп и Хой поплелись сзади.

— Ну и что мы ему скажем?

— Кому — ему? — переспросил Хой. — Старику, или новенькому?

— Новенькому, конечно.

— Как что? Просто скажем, что нужно делать. Как-будто он может сказать нет.

Бальзамирование шло круглые сутки, без пауз и остановки. Это было чем-то наподобие древнеегипетской экстренной службы. Тела поступали круглосуточно, и нужно было хотя бы успеть забальзамировать их — мумификация могла подождать и до утра. А потому тело, принесенное посреди ночи, ни у кого подозрений вызвать не могло — все равно, что пожар бы вызвал подозрение у пожарных, или ночной вызов — у неотложки.

Но для Эфы этот рабочий день был первым. Поскольку она проработала и днем, и ночью, то немного задремала, опершись о колонну.

— Кхм, — откашлялся Хотеп, когда тело Архимедона уложили на алтарь.

От «новенького» не последовало никакой реакции.

— Дай я попробую, — вмешался Хой и набрал целую грудь воздуха. Тонкий прикрыл уши. — КХМ!

Этот выстрел из согласных пролетел по залу, наверное, разбудив даже мумий. Эфа же услышала его приглушенным во много раз, сквозь сон, для нее он стал обычным писком.

Но все же, она его услышала — и проснулась.

— Что? — сказала она своим голосом и тут же опомнилась, понизив его. — Что?

— Ты новенький? Как там тебя?..

— Эф, — сказала девушка первое, что пришло на ум.

— Странное имя…

— Хой, сейчас не до выяснения имен! — Хотеп встал прямо перед коллегой. — В общем, нам нужно, чтобы ты мумифицировала это тело. Как можно быстрее.

— Я боюсь браться за работу, которую дают сами верховные жрецы, — Эфа начала лукавить. — Уверена, вы справитесь лучше и быстрее.

— Мы не любим этого делать, — отмахнулся толстый.

— Точнее, у нас уйдет много времени на то, чтобы сделать это хорошо. С чувством, толком, расстановкой. По-другому мы просто не умеем, — поправил тонкий.

— Ну, если вы так просите… Я справлюсь с этим минут за пять-десять.

На самом деле, древние египтяне наверняка использовали другую систему измерения времени, которая базировалась на солнечных часах ну и всем таком древнем. Но если разбираться в ней, то можно не то, чтобы сломать мозг, а просто лишиться его.

В любом случае, у верховных жрецов поотвисали челюсти.

— Мы проследим за этим, — отозвался Хотеп.

Эфа пожала плечами и повернулась лицом к алтарю.

— Как-то этот новичок очень женственно выглядит, не находишь?

— Ты действительно сейчас думаешь об этом? У нас есть проблема куда поважнее — и она лежит на столе.

Девушка, тем временем, рассмотрела тело Архимедона. Потом сняла всю одежду. Внимательно изучив тело юноши еще раз, так сказать, под новым углом, она довольно улыбнулось.

Он ей понравился. Был бы он жив, можно было бы и…

Но мысль пролетела так же мимолетно, как проносятся скоростные поезда. И Эфа, разложив инструменты, расставив баночки с кремами и маслами, принялась за работу.

* * *

Сначала Архимедон упал на дно тьмы, а потом оно порвалось под ним, как плохо натянутый батут, и он летел все глубже и глубже…

Пока не упал на дно, находившееся ниже тьмы.

Архимедон пошатнулся — хотя, нельзя было сказать, что он стоял на чем-то. Жрец скорее левитировал в пространстве, при этом чувствуя под ногами что-то, но не видя.

А потом темнота начала клубиться вихрями и собираться во что-то различимое…

Впереди раскрылась пасть огромного чудовища, напоминающая смесь крокодила и гиппопотама. Челюсти были раскрыты, и с нёба падали капельки слюны, разбивающиеся на языке склизкими лужицами-следами.

А потом появились другие люди.

Хотя, скорее лишь облики людей, глухие эха их физических форм, плывущие по воздуху. Они проносились прямо в пасть чудовища и исчезали в его чреве.

Это были души.

Архимедон осмотрел свое тело и наконец-то догадался, что сам стал эхом себя самого.

Но новое задание нужно было выполнить — и он, сделав в пространстве несколько кувырков и шагов, нырнул в пасть чудовища.

Потом наступил абсолютный мрак. А потом мир озарила ярко-голубая вспышка.

Свет сделал еще несколько пируэтов, вывернулся наизнанку и родил мир богов, словно бы кукольный, хрупкий, сотканный из тончайших лучиков.

Архимедон, ведомый какой-то непонятной силой, просто шел вперед и рассматривал сооружения, такие же, как на земле, только хрупкие, полупрозрачные и словно бы проецируемые.

Перед жрецом медленно шли другие души, не торопясь, дожидаясь своей очереди. Процессия двигалась медленно, и очередь Архимедона наступила не скоро.

Но как только она пришла, жрецу протянул руку бог Анубис. Кивнув своей смоляно-черной головой шкала, он сжал ладонь Архимедона и направился вперед.

Так они шли, пока перед ними наконец-то не раскинулись весы с двумя металлическими чашами. Под ними сидело чудище Амат, скалясь и рыча крокодильей пастью, а львиными лапами почесывая гриву. Рядом стоял Тот с табличкой в руках, а вдалеке, на золотом троне, восседал зеленоликий Осирис. Он пусто смотрел на свои владения, и лицо его не выражало ничего, кроме скуки.

Еще выше восседал Ра, и свет от солнца, что бог держал на голове, озарял этот зал, заставляя все вокруг плясать причудливыми тенями.

Анубис молча довел Архимедона до весов, потом отпустил его руку и со всей силы ударил в грудь жреца. Рука бога прошла насквозь — и вытащила сердце.

Но боли не было. Вместо нее — просто какое-то ноющее чувство.

Сердце опустили на одну чашу весов, а на вторую Тот поставил статуэтку.

Амат перестала чесаться и насторожилась.

Все вокруг затихло, словно обмотанное звукоизоляцией.

Архимедон взглянул на сияющую голову Ра. Тот поймал взгляд и кивнул.

Любой египтянин с детства знал, что нужно делать, когда ты окажешься на суде Осириса — просто стоять и говорить правду, от чистого сердца, которое как раз покоится на весах. Солжешь — и твое сердце пропадет в желудке Амат, а вместе с ним исчезнешь и ты сам, больше не получив возможности вернуться в этот мир.

Архимедон тоже знал это. Но его цель была другой…

— Я… — начал он. — Пришел сюда, чтобы сказать вам о скорой гибели.

Все боги, кроме Осириса, подскочили со своих мест. И только владыка царства мертвых продолжил меланхолично смотреть в пустоту…

— Как смеешь ты угрожать нам! — голос Ра тоже собрался из всех шумов мира, но источал какое-то невероятное тепло. — Амат!

Тварь зарычала.

— Я не угрожаю вам. Лишь предупреждаю о скорой гибели, — жрец посмотрел на скалящую крокодильи зубы тварь. — Так просил передать он.

Бог солнца на секунду замялся.

— Мы бы узнали об этом сами, и без его помощи! Зачем нам нужен ты?

— Я похороню вас после смерти…

— Ты сам не понимаешь, что говоришь. Я чувствую это. Твои слова слишком быстро растворяются в ничто, — Ра опустился на место. — Зря ты решил играть в посланников. Анубис, Тот, Амат, исполняйте приговор…

— Неужели, — вдруг заговорил Осирис. Голос его, все такой же, сотканный из всего что ни на есть в мире, тянулся густым киселем я. — Вы не готовы принять это? Вы же чувствуете, что наши дни сочтены. Мы перестали творить чудеса и насылать проклятья — вы знаете, из-за чего. Скоро мы умрем. Не вините юношу, он лишь решил предупредить нас заблаговременно и еще раз напомнить то, что мы и так знаем, осознаем. Лучше скажите спасибо, что нас хоть кто-то захоронит после смерти.

Лицо бога солнца помрачнело.

— Мы приготовимся, — владыка царства мертвых посмотрел на Архимедона. — Возьми свое сердце и иди. Он именно на это и рассчитывал.

Юный жрец посмотрел на чашу весов, а потом схватил свое сердце и вставил обратно в грудь.

И все вокруг снова погасло.

* * *

Эфа уже давно вытащила сердце из груди жреца и положила в горшочек-канопа, впрочем, как и остальные органы.

Хотеп и Хой стояли с открытыми ртами.

— Он сделал этот за две минуты! За две минуты! В лучшие годы так не делали даже мы…

— Тебе не кажется, что что-то тут не чисто? — задумался Хой и погладил себя по животу.

— Какая разница. Главное, что он успеет мумифицировать нашего непутевого ученика до рассвета.

— Бывшего ученика, — поправил толстый.

— Да, спасибо.

Пока парочка говорила, Эфа уже принялась за бинты. Она подкидывала их с ловкостью повара и мастерски обматывало Архимедона, словно бы перед ней лежало не тело человека, а ролл, который нужно завернуть в лепешку.

Легкими и размытыми движениями, каждое из которых сменяло другое, она мазала маслами и закутывала в бинты, мазала и закутывала…

Пока на алтаре не получилась полноценная мумия.

Эфа торжествующе отряхнула руки и повернулась к верховным жрецам. Те подошли посмотреть на работу. Девушка отошла чуть в сторону, чтобы омыть ладони водой из кувшина.

Тут что-то на мгновение сверкнуло, словно бы ярчайшим двадцать пятым кадром, а потом реальность над телом юноши пошла трещиной. Но лишь на мгновение, которого никто не заметил — это было чем-то наподобие подготовки вселенной некому фокусу, где саму технологию никто видеть не должен, а от эффекта охнуть обязаны все.

Эффект случился потом, когда поднялся какой-то непонятный ветер, и бинты на теле Архимедона начали вздыматься. Закружился песок, который, словно бы намагниченный, слетался к этому месту и проникал под бинты, наполняя мумию изнутри и превращая в некое подобие песочного человека.

А потом органы в горшочках-канопа зашевелились, крышки слетели, и извлеченные части тела закружились в воздухе, соединяясь с бинтами, песком и телом Архимедона.

И песок этот стал каким-то слишком живым.

Хотеп и Хой оказались в эпицентре этой спонтанной бури и заорали, как бараны перед тем, как отправиться на шашлык. Они крикнули практически в унисон:

— Вот проклятье!

Эфу потоками воздуха откинуло к стене — и вся маскировка пошла Сету под хвост.

Вселенная сделала прекрасный фокус под названием возвращение к жизни, настолько завораживающий, что Хотеп с Хоем не выдержали и рухнули на землю.

А потом все затихло также резко, как началось.

Архимедон, забинтованный, встал на землю. Первым делом он коснулся груди — сердце лихорадочно билось меж песка и бинтов. Потом жрец принялся ощупывать себя и понял, что действительно умер.

Но каким-то образом вернулся.

И тут он почувствовал. Почувствовал, будто-то что-то касается его.

И опять.

И снова.

И еще раз.

Юный жрец не сразу сообразил, что происходит, но потом догадался. Он чувствовал все то же, что и песок — весь обозримый и не обозримый песок Египта. Он чувствовал каждый шаг, каждый упавший предмет, каждого зарывающегося вглубь скарабея.

Архимедон взглянул под ноги и увидел валявшихся не то мертвыми, не то без сознания Хотепа и Хоя. Юный жрец вскрикнул, попятившись.

Потом он увидел девушку, прижавшуюся спиной к стене.

— Девушка? Здесь?

— Даже не думай орать или подходить ко мне! Между прочим, я тебя только что выпотрошила! Могу повторить.

— Они умерли? — он показал на толстого и тонкого.

— А я откуда знаю?!

Только сейчас до Архимедона дошло, что здесь находились другие жрецы. И они забили панику.

Спонтанная песчаная буря была для них не столько шокирующим событиям, сколь девушка в храме, бальзамирующая тела. Они забили тревогу — и только потом, увидев ходящую мумию из органов, бинтов и песка, они решили поднять тревогу второй раз. Но лишь на всякий случай, потому что девушка в храме представляла куда большую угрозу.

— Я убил их! Ра всемогущий, я убил их! — запаниковал Архимедон, растрясывая тела бывших учителей. — Убил их!

— Успокойся ты! — Эфа встала на ноги. — Они вполне себе могли просто потерять сознание. Лучше подумай о том, куда нам бежать, а?

— Зачем?

— Ты думаешь, девушка в храме и говорящий труп никого не смутят? Тут все уже забили тревогу! Не хватало еще…

Где-то глухо зашумел металл.

— Охраны Фараона… Да что ж такое!

— Ну, виновата же ты. Мне бояться нечего.

— А, хорошо. Если ты думаешь, что живая мумия и тела верховных жрецов не вызовут у них вопросов, оставайся здесь.

Архимедон задумался. Эфа в это время скинула с себя одежды жрецов.

— Ты очень…

— Привлекательная? Красивая? Спасибо, знаю. Был бы ты живой, возможно, мы бы кое-что и поделали, — она подмигнула и ненароком высунула змеиный язычок, тут же наругав себя. — Вот незадача…

Архимедон не предал этому дефекту никакого значения- сейчас это было последним, что его интересовало.

И Эфа побежала. Архимедон, поддавшись инстинкту самосохранения, который резко дернул за стоп-кран, рванул следом, шатаясь от непривычных ощущений.

Он не перечесал чувствовать то же, что и весь песок.

— А почему у тебя не появилось вопросов к ожившему трупу?

— Потому что меня куда больше интересует то, как сделать ноги.

Эфа бежала стремительно, рассекая потоки воздуха и всеми силами пытаясь найти выход.

Звук металла становился громче, а потом к нему прибавились крики воинов.

— Ну вот… — вздохнула Эфа.

Архимедон, шатаясь, вскоре споткнулся и рухнул. По нему словно бы топтались тысячи людей — но это были лишь ощущения песка, которые каким-то неведомым образом теперь испытывал и юный жрец.

Собравшись, Архимедон поднял голову и попытался встать. Прямо перед его головой о каменный пол ударилась рукоять огромного молота. Потом жрец увидел ступню и посмотрел вверх.

И перед тем, как на мгновение потерять сознание, Архимедон заметил мускулистого мужчину в позолоченных доспехах. И жрецу показалось, что кожа этого воина окрашена в какой-то странно-голубой оттенок.

* * *

Ра зашатался от слабости и, чтобы не упасть, облокотился о свой золотой трон.

Горящее миниатюрное солнце над его головой тускнело, все уменьшаясь и уменьшаясь размерах.

Залы, которые показались Архимедону сотканными из чистейшего света, деформировались, их словно бы размазывали по бутерброду реальности, они плавились до аморфного состояния и постепенно превращались в ничто.

Ра с тоской в глазах посмотрел на разрушающийся мир, а потом не выдержал и рухнул на пол.

Вокруг уже валялись практические бездыханные тела других египетских богов — всех, которые когда-либо существовали.

В плавящемся мире появилась брешь, словно бы стекло, отделяющее родину богов от всего остального, треснуло. Цветные осколки реальности разлетелись в стороны, постепенно оплавившись и слившись с затухавшим светом.

И тогда он ворвался в это пространство, своим огромным змеиным телом опутав растекающиеся строения. Заметив единственным зеленым глазом бога солнца, он опустился к нему.

— Это наступило слишком быстро, — прохрипел бог солнца.

— Для нас — да, для людей — нет.

— И что же будет теперь?

— Теперь вы умрете, как и все другие до вас и после. А я лишь сделаю то, что должен сделать… Очищу божественный фон, расчистив пространство от падали.

Ра закашлялся, и солнце над его головой уменьшилось еще в несколько раз.

— А что будет потом?

— Прекрати, ты прекрасно это знаешь. На ваше место придут другие — а потом все случится вновь.

* * *

Пальмовые листья рассекали нагретый воздух, плевались струйками легкого холодка, который с еле-слышным свистом уносился и исчезал.

Среди золото-песочных покоев эти листья были яркими, контрастными пятнами, завидев которые любой дизайнер перекрестился бы и заверещал о нарушении правила трех цветов. Но листья несли исключительно практичную функцию — надо же было чем-то обмахивать Фараона.

Три, вообще, очень важное число.

Так и Фараон, светило дня и звезда ночи, в раздумьях смотрел вдаль, взгляд его перепрыгивал через постройки и проносился над бесконечными песками, песками, песками…. Стрелы прохладного воздуха даже не успевали касаться его, но сейчас это было не важно.

Раздался одинокий звон металла.

Фараон вздохнул и повернулся.

В залу входил мускулистый мужчина с голубоватой кожей, а за ним покорно шли еще две фигуры.

— Спасибо, Икор, — Фараон махнул рукой. — Надеюсь, ты рассказал им, что они могут не боятся моего гнева?

Икор кивнул.

— Тогда встаньте, Эфа и Архимедон.

Они послушались и поднялись с колен.

— Конечно, мне стоило бы выбрать для вас самое суровое наказание. Подумать только, женщина в храме, которая выдавала себя за мужчину и юный жрец, чуть не убивший своих учителей…

— Так они не погибли? — вдруг сказал Архимедон, которого шатало как после хорошей попойки.

— Конечно нет, просто потеряли сознание — скорее всего, надолго, — Фараон сделал несколько шагов, и в абсолютной тишине они отразились цокотом. — Так вот, не стоило выбрать самое суровое наказание, но, учитывая вашу связь с ним…

Он приумолк.

— Думаю, мне стоит лишь пожелать вам удачи в нелегком деле. И я помогу вам, чем смогу — для начала, попрошу Икора следить, чтобы ритуалы всегда шли по плану.

— В каком таком нелегком деле? — опомнилась вдруг девушка. — Ничего такого не пон…

— Вы знаете о том, что боги умрут?! — фраза Архимедона заискрилась в воздухе. Жрец думал, что только то существо и он знают о таком исходе.

— Конечно, — вздохнул старый Фараон. — Все знают правду, но боятся говорить и даже думать о ней, потому что не хотят, чтобы она стала правдой. Но каждый чувствует это. И даже ты, Эфа, понимаешь, о чем я…

Девушка замялась, бегая глазами от мускулов Икора к бинтам Архимедона.

— И как мы поможем нашим богам?

Фараон удивленно поднял одну бровь, на лице дернулась пара морщинок.

— Так ты не разговаривала с ним?

— Если вы о божестве… — начал жрец издалека, стараясь привыкнуть говорить и ощущать песок одновременно, — то он говорил только со мной.

— Вот как, — Фараон задумался. — Думаю, о третьем он просто пока не подумал…

— А кто тогда второй?

— Я, — отозвался Икор, тыкая пальцем в грудь, как бы указывая на цвет своей кожи. — Думаю, это очень даже заметно.

— Так, а что должна делать я? И на что я вообще подписываюсь?

Фараон бросил обжигающий своим холодом взгляд на Эфу.

— Когда боги умрут, даже их нужно будет забальзамировать. Судя по тому, что рассказывают о тебе другие жрецы, лучше не справится никто. По-моему, это отличный шанс доказать свое превосходство.

Эта фраза была грамотно брошенной удочкой с вкусняшкой на крючке, и Эфа подцепила приманку. Все равно, что бросить щепотку соды в уксус — слова Фараона вызвали столь же бурную реакцию самолюбия девушки.

— Если вы объясните, что мне надо делать…

— Архимедон с Икором расскажут, а остальное ты поймешь сама, — Фараон подошел к Эфе ближе, и она почувствовала власть, которая словно бы исходила от правителя волнами. — Так ты не говорила с ним?

— Нет, точно.

— Тогда… — Фараон взмахнул рукой, и волны холодной власти разлетелись, словно после взрыва. Девушки, непрерывно махающие пальмовыми листами, остановились. — Тогда мы построим храм, крематорий для богов, который станет для вас троих вечным домом. Мы забальзамируем тела Хотепа и Хоя особым образом, хоть они и не мертвы — Эфа наверняка знает, каким — чтобы они смогли послужить, когда это понадобиться.

Фараон сделал паузу и, неспешно дойдя до своего трона, сел. Девушки вновь замахали листьями.

— Мы построим пирамиды, чтобы они стали надгробьями Ра, Гору, Тоту, Сету, Анубису и всем другим богам. А еще… — он задумался, а потом вскинул голову. — Мы поймаем время в зеркала. Чтобы сохранить красоту и молодость.

Фараон указал рукой на Эфу.

— Думаю, это будет достойной платой, — закончил он.

Так боги платят людям за оказание услуг — не деньгами, не золотом, не драгоценностями, а чудесами или проклятьями. Тут уж каждый смотрит со своей колокольни и понимает под платой либо первое, либо второе.

Икор получил свое, Архимедон — свое, а судьба Эфы легла не плечи Фараона. И он более чем угадал с оплатой.

Архимедон еще много раз думал над всем произошедшим, задавал себе вопросы, на некоторые — отвечал, на некоторые — нет. Но единственное, что всегда оставалось неизменным, всегда занимало одну и ту же полку в голове — осознание, что только так он мог склеить и защитить хрустальный мир. Тот самый мир, который по кусочкам собран из мечтаний и желаний, из представлений об идеальном. Тот самый мир, который так легко разбивается о стальной каркас заржавевшей реальности.

Эти яркие и живые картинки постепенно исчезают, но прежде, чем снова стать словами, застревают в культурном контексте. И в этом сплетении теней всех эпох, времен и народов, вновь возникает лицо усатого немецкого дядьки-философа.

Все-таки, он был прав, выкрикивая на страницах свою знаменитую фразу. Практически прав — не учел лишь одного. Что вверху — то и внизу, и у богов все происходит точно так же, как у людей.

Поэтому он просто не договорил:

— Бог умер!

— Да здравствует бог!

Часть вторая Кладбище старых богов

Глава 5 Психотропы для Психовского

Рахат, никогда не блиставший знаниями языков, долго вглядывался в иероглифы на стене. Из обширной информации он понял только слова «хоронить», «бог» и «смерть». И то в кривом переводе — все равно что читать новости на языке, из которого вы знаете только «привет!», «пока!», ну и парочку других слов.

Поэтому в голове Рахата, как после прочтения фейковой новости, сложилась довольно мрачная картина…

Эффекта добавляло и изображение рогатого чудовища, все глядевшее и глядевшее в одну точку. Говорят, что картины, следящие за человеком глазами — это досмерти жутко, но в сложившийся ситуации достаточно было и прямого взгляда практически стертого изображения.

Туристические шестеренки Рахата продолжали двигаться вопреки всему, и из этих трех слов родился вполне себе достойный лозунг — «место, где умер и похоронен бог». Осталось только решить, какой из. Или, может все сразу — турагент еще не решился.

И если бы он знал, как был прав…

Где-то в пыльных глубинах души Рахата терзали сомнения, что он понял иероглифы совсем не так, и там говорилось о тех, кто убивал богов…

Но думать об этом совсем не хотелось. Поэтому мысли, прошедшие естественный ментальный отбор, тут же сменились другими, более практичными.

Нужно было выбираться из этого древнего подвала-погреба.

Рахат поразмыслил, дергая усами, которые зачесались от обилия пыли и песка. Если под гробницей есть ходы, значит должны быть и ступеньки, чтобы входить или выходить.

Турагент посмотрел в брешь высоко над ним. Жалко, что он не герой приключенческого фильма, и у него совершенно случайно нет с собой веревки и еще пары-тройки полезных вещиц, которые, конечно же, любой человек всегда носит с собой.

Потом Рахат осмотрел коридоры — тот, по которому пришел и другой, уходящий в слабоосвещенную темноту. Не оставалось ничего, как идти вслепую — стратегия, которая всегда работает на ура. Рано или поздно куда-нибудь, да выйдешь.

И Рахат пошел, оглядываясь по сторонам и радуясь, что иероглифы с не самым приятным изображением чудища остаются позади.

Ему показалось, что что-то метнулось в темноте.

Турагент остановился, оглянулся, но, не увидев ничего, списал все на бурное воображение.

— Стоп-стоп-стоп, — Психовский начинал чувствовать себя как дома в окружении голубоватого мужчины, говорящей мумии и девушки со змеиным языком. Вот так компания. — Возможно, из-за того, что прошло всего ничего несколько тысяч лет, я ничего не понимаю. — Каким образом можно хоронить богов? У них же вроде как нет тел.

— Если честно, — заговорила Эфа, которую Грецион как объект желаний не очень-то интересовал, и говорить было проще, — я сама до сих пор не совсем это не понимаю. Оно просто… получается. То есть, когда берешься за дело, все выходит. Иногда проще, чем с людьми.

Психовский изучил Эфу, тоже не испытав никаких запретных чувств, из-за которых порой так страдают священники. Ему хватало и студенток, надеявшихся, что мини-юбка и Чупа-чупс спасут их на экзамене. Вот если бы они говорили по теме, при этом так вырядившись — тут бы Грецион уж точно не удержался.

— А чем вы занимаетесь? — уточнил профессор.

— Тем же, чем и все остальные, — фыркнула Эфа. — Только я…

— Вы все увидите сами, если задержитесь здесь еще ненадолго, — после какого-то словно бы ступора проговорил Архимедон. — Но Эфа права. Однажды, мы просто поняли, как это делается, вот и все.

Грецион поразмыслил, изучил взглядом молча стоявшего Икора и, поймав в сети мозга какую-то гениальную идею, щелкнул пальцами:

— А что насчет остальных богов? Ну, допустим, ацтекских — у них же тоже была куча божеств…

— Не знаем, — глухо отозвался Икор. — Мы были верны только своим богам и своему… богу. И хоронили лишь тех, кто приходил после.

Профессор Психовский прохлопал ушами последнее замечание.

— Господин Психовский, как бы вы чувствовали себя, если бы много… дней проспали, а потом внезапно проснулись, понимая, что пришла пора вставать, но не понимая — для чего?

— Ну, — Грецион почесал бороду. — Наверное, я бы был в замешательстве…

— Я не знаю этого слова, но понимаю, что оно означает, — жрец запрокинул голову. — Мы были в замешательстве много тысяч лет назад, когда все началось, и в замешательстве сейчас, когда все… наверное, продолжается.

Психовский подумал, что сказать. И, поскольку он был Греционом Психовским, а ни кем-то другим, спросил:

— А кто знает это наверняка? Ну, может те двое?

— Хотеп и Хой? — рассмеялась Эфа. — Конечно нет!

— Эфа права, они знают лишь малую часть. Точнее, они знают все, но принимают лишь малую часть этого. Но есть тот, кто точно знает ответ на ваш вопрос.

— И кто же это? — не унимался Грецион.

— Ну, если хотите, бог.

— Который из? — упорством Психовского можно было гнуть ложки.

— Тот, о которым вы скорее всего не слышали. Но, наверное, догадывались.

— Не приложу ума, о чем вы говорите.

— Я думаю, — жрец посмотрел на Эфу и Икора. — Что мы можем организовать встречу с ним.

— Ты уверен? — мужчина с голубоватой кожей покосился на профессора, как бы намекая, что тот тут лишний.

— Ну, события происходят, потому что здесь все и должно так происходить. По крайней мере, этот урок я вынес еще тогда, — ответил Архимедон на поданный знак. — Только сначала, надо самим разобраться, что к чему.

Раздались шаги — в зал, запыхаясь, подоспели хорошо сохранившиеся за столько тысяч лет толстый и тонкий.

— Вы звали нас?

— О, нет, Эфа просто говорила, — Архимедон изобразил некое подобие улыбки. — Идите.

— Может, мы сможем помочь… ээмм… вашему гостю? — Хотеп хрустнул суставами и указал на профессора.

— Вы так и не научились правильно понимать слова, — выдохнул жрец и хотел добавить «а еще пытались научить меня», но все же удержался. — Вы все равно не поймете, что он будет просить. К тому же, я не хочу делать из вас уж совсем мальчиков на побегушках. Просто идите.

Толстый и тонкий посмотрели на Эфу с Икором. Девушка махнула рукой, а бывший страж Фараона просто нахмурил брови.

У Хоя дернулся глаз.

Толстый и тонкий откланялись и пропали в шепчущихся о чем-то нехорошем тенях.

— Икор, я думаю наш гость будет не против посмотреть зал Эфы. Если она сама, конечно, не против.

— Только если он не застрянет там надолго, — пожала девушка плечами.

— Ни в коем разе! — Психовский снял несуществующую шляпу и поклонился, только после сообразив, что это было не к месту. Эфа все равно не поняла. — Буду только рад. Кстати, если кто-нибудь расскажет мне про лампочки…

— Думаю, с этим справится Икор. А мы пока… продолжим приготовления.

— Но вы же сами сказали, что не знаете, зачем проснулись, — профессор решил сыграть в журналиста и задать провокационный вопрос.

— Но мы догадываемся и более чем уверены, но не можем сказать наверняка, — высунула язычок девушка.

— В конце концов, господин Психовский, это наша работа. И мы в любом случае должны быть к ней готовы.

Рахат плутал по темным коридорам, как удильщик в морской пучине, только вот вместо фонарика на голове у турагента торчала феска — которая, увы, не светилась. Одна навязчивая мысль все это время терзала голову: зачем было строить такие коридоры, в которых запросто можно заблудиться. Хоть Рахат и признавал, что некоторые торговые центры и магазины мебели путают похлеще древних гробниц, но там-то все это сделано специально, а на полу есть стрелки, которые всегда подскажут, куда выйти.

Здесь же никакого намека на стрелки не было.

— И они даже не додумались вкрутить сюда свои древние лампочки! Тут же ничего не видно! — пробубнил он себе под нос, потому что ходить молча турагенту надоело.

Звук отозвался — то ли отскочил от стенки коридора, то ли затерялся в этом лабиринте, но искаженным бумерангом вернулся обратно.

Рахат похолодел и остановился. И только потом сообразил, что лучше наоборот прибавить шагу.

Турагент решил мыслить логически и задал себе один единственный вопрос — для чего вообще строят подвалы? В голову ему пришло три варианта ответа, один из которых уж точно должен был принести джекпот в игре самим с собой. Первое — чтобы хранить продукты в холоде. Этот вариант отпадал сразу, потому ни одного сосуда турагент не видел — только стены и разрисованные стены. Вторая догадка — подвал нужен для того, чтобы поместить туда все, что не влезло в дом. Ну, например, стиральную машину или бельевую корзину. И этот вариант тоже оказывался неверным, потому что коридоры были пустыми, без намеков на какие-то древние агрегаты.

Ну и последний вариант — чтобы прятать вещи, которые никто не должен увидеть.

Эта догадка ударила по гонгу сознания Рахата, и мысли задребезжали.

— Ау! — выпалил турагент, не удержавшись.

Этот звук пробежал марафон по темным коридорам и вернулся в искаженном варианте.

Тут Рахату действительно стало не по себе. Он почувствовал чей-то взгляд на своей спине, разнервничался, глубоко вдохнул воздух, который отдавал чем-то едко-противным, и закашлялся.

И уже после осознал свою ошибку.

Турагенту почудилось, что кто-то уже задышал ему в спину. И зарычал.

Но Рахат был стреляным воробьем, смотревшим некоторые фильмы ужасов — и знал, что оборачиваться точно не нужно. Поэтому турагент прибавил шагу и пошел вперед.

Но посмотри ты хоть всю коллекцию мирового кино ужасов, оказавшись в реальной ситуации любопытство все равно победит — чтобы хотя бы узнать, от кого тебе придется бежать со всех ног.

И Рахат обернулся.

А потом его усы чуть не поменялись местами с бровями.

Из целующегося мрака на турагента глядели два желтых глаза, в которых словно бы бурлила расплавленная магма. Вперед, еле-заметная при отсутствии света, торчала вытянутая морда с острыми зубами — а на песок капала слюна, оставляя влажные пятна.

Амат неподвижно изучала свою добычу, принюхиваясь к запаху свежего сердца, и фигура существа слишком уж отчетливо виднелась сквозь мрак.

Рахат сделал два шага назад — тварь не двигалась.

Дыхание турагента участилось, и как он не пытался приглушить его, оно становилось все громче и громче.

Вместе с ним росла громкость рыка Амат.

А когда Рахат побежал — тварь оперлась о мощные львиные лапы и прыгнула, как взбешенный цирковой зверь. И аэродинамика существа была какой-то уж слишком идеальной.

Песок чувствует каждое прикосновение, каждый шаг, но не осознает этого просто потому, что у него нет ни сознания, ни нервной системы — иначе это было бы истинной мукой, особенно, когда по барханам едут машины, когда на них выливаются отходы, строятся нефтяные вышки…

Архимедон тоже чувствовал это в унисон с песком, но в отличие от него осознавал. Жрец вспоминал те времена, когда все это началось, и каждый день казался ему мукой — непросто испытывать столько неприятных ощущений одновременно. Да и приятных тоже — у всех чувств есть предел, и можно сойти с ума даже от передоза приятностей.

Но Архимедон не сошел. Хотя, возможно, не стань он тысячелетней мумией, то давно обезумел бы, но он, как те чудаки, которые ходят по углям и сидят на иголках, научился принимать боль и выдерживать все чувства песка — с каждой сотней лет ему становилось все проще.

Сейчас жрец сидел в зале с треугольным алтарем, сложив ноги по-турецки, и чувства песка постепенно обращались в обрубки ощущений, в слабые отголоски, пока не исчезли совсем. Потом начали уходить в небытие и собственные чувства, и вскоре вся эта шелуха слетела окончательно, оставив сознание наедине с собой.

Оно пронеслось сквозь все барьеры и, затерявшись между временами, местами и реальностями, заплутало между цветными и плывущими осколками.

А потом пронеслось сквозь них мышкой, забежавшей в разбитое зеркало.

Сознание жреца вновь узрело пустоши, некогда принадлежавшие богам, а теперь превратившиеся в кладбище с серыми надгробными камнями.

Пометавшись от вод Стикса до ветвей Иггдрасиля, оно наконец-то узрело его — он обвился вокруг могильного камня.

— Я пришел…

— Вижу, тебе стало проще попасть сюда, — прозвучал голос бога-падальщика. — Через боль и сверхощущения намного проще очистить сознание и войти в транс, да? Значит, я угадал с оплатой.

— Теперь не приходится пить всякую дрянь, — отозвался Архимедон. — Но я пришел, чтобы…

— Я знаю. Не забывай, что я все-таки бог, — существо обвилось еще одним кольцом вокруг надгробья. — Да, вы все поняли правильно. Скоро нужно будет снова браться за работу.

— Это его надгробье? — жрец показал рукой, точнее неким ее колыхающимся подобием, на могильный камень.

— Да… Оно слишком долго простояло пустым.

— Мы будем готовы, — словно бы отчитываясь перед генералом в армии, отбарабанил Архимедон.

— Я в этом уверен. А этот Грецион Психовский…

— Не должен ничего знать?

— Архимедон, Архимедон, Архимедон, — вылилось из пасти существа, и его зеленый глаз засверкал зеленым. — Он захочет узнать и должен об этом узнать. Они забыли о естественном цикле — таком же естественном, как жизнь стервятников в пустыне и волков в лесу, если говорить вашими категориями. Потому что единственная память, которая осталась с тех времен — это вы, это место, пирамиды и скарабеи…

— Но мы же изобразили все внутри пирамид! Подробно!

— Не все, что вы нарисовали, было найдено. Не забывай, что только вы знаете о настоящей природе слов и понимаете любые языки.

— И что же нам делать?

— Вам — готовиться. А если Грецион Психовский захочет узнать то, на что имеет право, то дайте ему шанс.

Психовский не любил терять шансы, и считал, что их нужно хватать за все причинные и не причинные места. Поэтому, вооружившись блокнотом, он таксой заглядывал практически во все углы зала Эфы, что-то у себя помечая.

Сейчас, например, борода профессора стала прекрасным дополнением к этакому гербарию. Голова Грециона вылезла из-за листов, внимательно изучила их, что-то пометила на бумаге и вновь вынырнула в реальны мир.

— Хм, это очень даже похоже на смесь пальмы и папоротника, — сказал Психовский как бы сам себе, но краем глаза покосился на молчаливого Икора. Бывший страж Фараона в принципе не отличался разговорчивостью, ну а в обществе незнакомого человека он и вовсе превращался в сломанный магнитофон.

Икор молчал.

— Да, да, правда похоже, — смирился профессор и для убедительности что-то якобы записал в телефоне. — Так, а это что такое?

Психовский километровыми шагами забрался по ступенькам к трону-алтарю, на котором проснулась Эфа, и наклонился в сторону, чтобы разглядеть каменные изваяния змей, из которых лилась вода.

— Интересно, это система водоснабжения как у Римлян? Или тут замешана какая-нибудь магия — не может быть Египта без магии!

Он снова сделал паузу и еле-заметно покосился на Икора. Ну, это лишь Психовскому показалось, что он сделал это еле-заметно.

Мужчина с голубоватой кожей вздохнул и, видимо, решил заговорить, поняв, что это будет куда более выигрышная стратегия. Может, Психовский и отвяжется.

— Глубоко под пустыней текут подземные потоки, — выдохнул Икор. — Это они. Немного, но для цветов хватает — Эфа никак не хотела оставаться без растений.

— И случайно не их ли вы использовали для генерации электричества? Ионы там… — профессор засиял.

Икор выпучил глаза.

— Поражен вашими познаниями, — он загремел золотыми пластинами-доспехами и подошел ближе к Психовскому. — Да, иногда. Только мы называли это другим словом… но суть я понял.

— Даже как-то странно, что обошлось без магии. С магией все становится в разы интереснее, — Грецион сел на ступени, и розовые штаны, уже изрядно испачканные, растянулись.

— А что вы называете магией?

— Ну, например, вечную молодость, — последние два слова Психовский особенно подчеркнул.

— А, вы про Эфу, — бывший страж Фараона может и молчал большую часть времени, но дураком уж точно не был. — Никакой особой магии — просто время, пойманное в зеркала. Мы научились этому… у тех, кто живет в стране, где заходит солнце. И где всегда горы…

Психовский тут же нарисовал в голове географическую карту, но вскоре понял, что это не помогает, и свернул ее в глобус. Шарик закрутился в голове, на нем красным замигали все возможные точки. Грецион открыл погреб забытой информации и чердак подсознательного, и вскоре шар снова развернулся в карту, на которой была очерчена лишь одна территория.

— Тибет? Я читал что-то подобное.

— Интересное вы дали название этой стране, — Икор грузно опустился рядом с Психовским. — Да, наш Фараон знал секреты их мудрецов…

Наступила неловкая пауза, перебиваемая журчанием тонких потоков воды.

— А в чем секрет формы? — выпалил вдруг Грецион, переключив тему. Он любил делать так и во время лекций — а студенты только догадывались, куда записывать новую информацию, и перед экзаменом лихорадочно листали тетради не понимая, что к какому билету относится.

— Что? — бывший страж Фараона нахмурил брови.

— Ну, — профессор поднял руку и напряг мышцы, решив перейти на язык жестов. — Я не для себя, так, для знакомых.

Икор понял. И рассмеялся.

— Вы говорили про магию — но, мне кажется, тут все дело не совсем в ней.

— Просто тренировки? — попытался угадать Грецион Психовский.

— Нет, это… Правильнее будет сказать, оплата труда. Позволите калю вашей крови?

Предложи Психовскому продать почку ради решение великой научной головоломки — он бы согласился. А капля крови — пущая ерунда.

Грецион кивнул и попытался слегка прокусить палец. Вышла не с первого раза.

Капля крови полетела вниз, но Икор подставил под нее руку. Субстанция впиталась в кожу, и мышц на теле стало чуточку больше.

— А вот это уже похоже на Ацтеков, — Грецион снова потянулся за блокнотом. — И кто же так платит за труд?

— Боги. Точнее, Бог.

— О. Наш такого обычно не предлагает.

— Наши тоже не предлагали. Я говорю о другом…

— Кхм, — откашлялась Эфа, заходя в зал. — Ну и долго вы тут торчать будете? Хотя, я бы оставила нашего гостя тут, а вот тебя бы с удовольствием забрала, Икор. В интимную обстановку. Но ты этого не любишь.

Девушка тяжело вздохнула и провела одной рукой по бедрам, о другой по лбу.

— Ох, горе мне, горе! Вы оба одержимы работой, а гости у нас слишком старые, — вздохнула Эфа. — В любом случае, Архимедон ждет всех. И хочет что-то ему показать.

Эфа ткнула пальцем в Психовского.

Почуяв, что сейчас можно будет откусить еще кусок от информационного пирога с начинкой из тайны с сахаром, Грецион подскочил и резво припустился вперед.

Почему-то профессор ожидал увидеть что-то особенное и шокирующее совей древностью, какую-нибудь машину судного дня тех времен, или посох, стреляющий аналогами лазеров. В общем, что-нибудь такое фантастическое, чтобы прямо глаза выкатились.

Но Психовский даже слегка приуныл, не увидев в центральном зале никаких изменений. Разве что из полок, вырезанных прямо в стенах, пропали некоторые сосуды и инструменты, похожие на хирургические. Но и в этом не было ничего восхитительного — все эти вещи просто были расставлены как надо. Часть кувшинов и сосудов покоилась на треугольном алтаре.

Архимедон, кстати, все же взял в руки посох — но вовсе не такой, который обычно ожидаешь увидеть в руках мумии-жреца. Эта была золотая и длинная палка, изрисованная теми же сюжетами, что и остальная гробница. Она даже не заканчивалась традиционным крестом-анкхом. И лазерами тоже не стреляла.

Заметив полную готовность к тому, непонятно чему, Грецион сказал:

— Все-таки, вы узнали, для чего… как вы там говорили, проснулись?

— Как мы вам уже и сказали, — Архимедон повернул в руках посох. — Для работы. И теперь мы знаем наверняка, что она нас ждет.

— До сих пор не могу понять, как вы занимаетесь… ну, тем, чем занимаетесь.

— И не поймете, — ответил Икор. — Мы сами понимаем… это… как-то подсознательно.

— И кого вы будете хоронить сейчас? — Психовский кругами заходил вокруг алтаря, словно бы превратившись в игрушечный поезд, который может ездить только по одному маршруту.

— А как вы думаете? Богов, конечно, — фыркнула Эфа, заглядывая в сосуды и расставляя их в каком-то лишь ей ведомом порядке.

— Точнее, одного, — поправил ее Архимедон. — Я видел.

Он помолчал, переведя свой взгляд на профессора. Батарейка в Психовском все еще не села, и он продолжал разглядывать алтарь, сосуды и инструменты. Даже никак не отреагировал на слова жреца.

Архимедон посчитал это странным.

— Вы верите в своего бога, господин Психовский?

Грецион остановился и повернул голову, пожалев, что не родился совой — сейчас профессор был готов, чтобы его шея крутилась на триста шестьдесят градусов.

Психовский терпеть не мог эту тему, когда речь заходила конкретно о нем, и очень не понимал таких вопросов. Особенно, когда их задавали студенты — да еще и с подковыркой. Какая кому разница, в кого и во что он верит — может, он вообще начитался о пифагорейцах и уверовал в единое вселенское число или в Абсолютный И Совершенный Тетраэдр.

— А можно без этих вопросов, хорошо?

Архимедон понял посыл.

— Нет, я не буду вас осуждать. Мне просто важно понять, насколько вы… впечатлительны.

— Вообще, если уж на то пошло, — Психовский перетер щепотку песка между пальцами, — то у нас обычно верят в какого-то одного бога. Просто называют по-разному, ну, сами знаете, традиции и культура…

— Тут вы абсолютно правы, — жрец еще раз покрутил посох в руках. — Он один, просто вы смотрите на него с разных сторон…

— Ага, а еще он, похоже, уже очень и очень старый, — внесла свое замечание Эфа.

— Я думал, что для богов возраст как-то не имеет значения… — опешил Грецион.

— Не имеет, — подтвердил Икор, мрачно сидевший в углу. — Но это имеет значение для людей.

— Так, ладно, давайте правда без этого всего, — замахал руками профессор. Он попытался быть максимально вежливым — в глубине души его вообще удивляло, что все мумии в этом месте не пытались его сожрать или прикончить. Но, подумал Грецион, так и должно было быть — видимо это в фильмах сгущают краски. — Вы же говорили, что вопрос был задан не для этого.

— Я просто должен был понять, готовы ли вы посмотреть на смерть бога с другой стороны. И увидеть, как все происходит там.

— Признайтесь, вы просто не хотите, чтобы я узнал секрет?

Эфа засмеялась, и эту лихорадку подхватил Архимедон — только его смех был слишком уж приглушенным, словно бы законсервированным в алюминиевой банке.

— Вы и так, и так ничего не поймете, — девушка улыбнулась, обнажив змеиный язычок. — Даже если мы захотим объяснить, то просто не сможем. Это как научить чему-то, что получается само собой — в общем, невозможно.

— К тому же, — добавил верховный жрец, — с той стороны все будет куда более наглядно.

— Нет, только не подумайте, что я против! — взмахнул руками профессор, испугавшись, что может упустить такой прекрасный шанс, который сам несся в руки. — Один вопрос — та сторона, это какая? Надеюсь, умирать мне не понадобиться?

— Для того, чтобы наблюдать — нет, — решил ответить за Архимедона Икор.

— Если боги умирают, господин Психовский, то они до этого где-то существуют. Вы наверняка прекрасно знаете, где какой бог существовал.

— То есть вы говорите, что и все подземные царства, и все мировые древа, и…

— Да, — перебила профессора Эфа. — Именно этот Архимедон и называет той стороной.

— Только вот теперь все эти места… но, если вы согласны, то сами все увидите.

Уж сколько раз твердили людям — не соглашайтесь на сомнительные предложения, связанные с богами, оккультизмом, потусторонним миром, алхимией и так далее. Возможно, кто-то эти уроки усвоил, но только не Грецион Психовский, который считал, что все антинаучное — отличная почва для научного.

Просто ученые бывают глупые — такие отрицают все, что нелогично, а бывают умные, которые в принципе ничего не отрицают и где-то в глубине души предполагают, что Атлантида могла действительно существовать.

Профессор Психовский не предполагал — он просто верил и в какой-то мере знал.

— Ну а как я могу быть несогласен, — почесал он бороду и еще раз оглядел треугольный алтарь. — Я так понимаю, что мне нужно лечь сюда?

— Ну, ложитесь, если хотите, я сделаю из вас прекрасную мумию! — решила поиздеваться Эфа. — Все равно вы уже… не первой свежести.

Смотря на Эфу, Грецион понимал, что она отлично вписалась бы в общее число студентов — особенно если на факультет понадобилось бы привлечь студентов мужского пола.

Профессор просто не знал, что девушка была бы не против такой идеи, озвучь тот ее. Но только если хотя бы один-два студента показались бы Эфе привлекательными.

— Когда помру, обязательно попрошу вас сделать это, — бодренько проговорил профессор. — Заодно познакомитесь с парой молодых студентов — думаю, они вам понравятся.

Эфа улыбнулась и продолжила изучать расставленные сосуды.

— А вот скажите, — заговорила она вновь. — В храмах вашего бога женщины могут проводить обряды?

— Они могут там просто находиться, и, по-моему, это уже прогресс, — неуверенно ответил профессор.

— Вот ведь… — выругалась Эфа. — Я-то думала, что хоть что-то изменилось. Я ведь старалась — похоже, они ничего не поняли. Или просто забыли.

— Скорее всего и то, и другое, — пожал плечами Психовский. — Но ситуация не изменится, пока в головах у людей ничего не поменяется. А этого мы, по-моему, не дождемся.

Эфа манерно, плавно двигая бедрами, подошла к Психовскому. Не то чтобы это был какой-то знак внимания — она всегда так ходила, чтобы притягивать к себе еще больше восхищенных взглядов.

Девушка вручила профессору небольшой сосуд без крышки. Психовский чуть не выронил его. Запахло плесенью.

— Спасибо, Эфа, — сказал Архимедон. — Просто пейте, господин Психовский.

— Это какой-то отвар? — принюхался Профессор и закашлялся. — Впрочем, не важно.

И Грецион Психовский залпом осушил сосуд.

Напиток оказался густым как кисель и ужасно, до-тошноты горьким. Сначала ничего не случилось, а потом эта горечь, застрявшая где-то в горле, расползлась по всему телу. В глазах потемнело, звуки начали словно бы таять, а желудок свернуло в три погибели, при этом словно бы обмотав ленточкой.

Профессор рухнул на колени. Потом его внутренний мир вылился наружу.

А потом Грецион Психовский отключился от этой версии реальности.

Среди разбросанных профессором вещей жрецов, Хотеп и Хой махали жезлами с фигурками животных, словно не обращая внимания на устроенный незваными гостями бардак.

— Уходите, вы так и не научились понимать слова! — пропищал Хотеп. — Да как у него вообще язык повернулся такое сказать!

— По-моему, исходя из закона старшинства, — подтвердил Хой. — Такое говорить имеем право только мы.

Тонкий жрец несколько раз встряхнул жезлом, словно сбивая температуру на градуснике, а потом швырнул его в сторону. Тот со звоном отрикашетил от стены.

— Теперь они не работают! — выпалил он, и слова застыли горячим и наэлектризованным облаком.

— Да поможет нам Ра…

— Нет, Хой, больше не поможет.

— Ну тогда благослови нас Птах…

— Нет, он тоже этого сделать не сможет, — Хотеп побагровел, и лицо его приобрело румянец жизни — не пролежи он несколько тысяч лет в гробнице, возможно, оно бы действительно покраснело. — И никто из богов, ни один из них. Все они умерли, если ты не забыл. Поэтому теперь мы с тобой просто…

— Просто что? — толстый жрец напрягся, приготовившись к взрыву.

Но тонкий вовремя взял себя в руки.

— Просто мальчики на побегушках, — выдохнул он и подобрал жезл, покрутив его в руке. — Какая ирония.

— Какая-то это очень нехорошая ирония…

Хотеп проигнорировал это замечание и, хрустя костями, принялся собирать разбросанные по полу вещи. В его худых руках постепенно набиралась стопка всякой жреческой всячины.

— И вообще, — Хой еще раз взмахнул жезлом — ничего, — почему тогда они остались жрецами?

— Потому что них другой бог.

— А что мешает нам стать жрецами того бога? В конце концов, верховные жрецы тут мы, и то, что пока мы были в отключке, нас заменили юнцами и девушкой, — он полил это слово ядом, — ничего не значит. По-моему, надо преподать кому-то урок.

Тонкий нерасторопно сложил вещи в древний сундук и развернулся лицом к своему коллеге. На губах пыталась плясать ухмылка — хоть жрецы сохранились хорошо, мышцы работали как-то туго, словно заржавевшие. Ухмылка плясала также неумело, как танцор со сломанными ногами и в раскаленных металлических башмаках.

— А ведь действительно, — тонкий покрутил в руках жезл. — Только вот эти штуки больше не работают…

— Они бы и не сильно помогли, — толстый попытался почесать бородку, но часть щетины осыпалась сама собой.

— Кстати, — вспомнил вдруг Хотеп. — А тебе не кажется, что этот юнец просил нас встретить гостей?

— Ну, мы же их встретили. Ты вообще к чему?

Хотеп рассмеялся — это тоже давалось не очень легко, и смех походил больше на кашель с завыванием.

— Похоже, этот мальчишка все-таки прав, — тонкий спрятал жезл и понизил голос. — Видимо, мы действительно не научились понимать слова. Гостей, Хой. Гостей. А мы привели только гостя.

Рахат чувствовал, что по ноге течет теплая кровь, но ничего не видел в темноте, через которую уже тяжело было пробиваться. Он просто бежал, чувствуя за своей спиной рычание несущейся Амат, пытаясь не свалиться.

Дыхание спирало — воздух загустел и превратился в кисель, который заливал легкие. Им не хотелось дышать — хотелось скорее выплюнуть это вязкое нечто. Воздух отдавал чем-то растительным, словно бы на нос надели пакет с заплесневелом хлебом, притом заплесневелым настолько, что зеленые грибки уже успели построить собственную империю и совершить пару государственных переворотов.

Внутри Рахата включилась программа самосохранения, и он уже перестал грезить о туристической ценности подвалов, перестал пользоваться рациональным мышлением. Сейчас главным было не оказаться кровавой кашицей в пасте Амат, которая прыгала и неслась так, как могут только модельки в компьютерных играх.

Турагент свернул в одну сторону, потом в другую, в третью, и с каждым сантиметром скорость Рахата становилась все меньше и меньше. Если нарисовать траекторию турагента на холсте, то получится какой-то очень необычный чертеж.

А вот Амат даже не думала сбавлять скорость — наоборот, эта тварь, сошедшая с религиозных страниц, подстраивалась под Рахата — то замедлялась, то ускорялась, то рычала громче, то тише.

Турагент начал задыхаться — и тварь зарычала громче.

Он прибавил шагу, точнее, бегу — Амат, видимо почуяв это, тоже ускорилась, шурша своими мощными львиными лапами.

В какой-то момент инстинкт самосохранения пустил в голову другие мысли — Рахат пожалел, что не написал завещания, и все его туристические труды пойдут насмарку. В глубине сознания он подумал, что бабушка Сирануш возьмется продолжать его дело — но тут же пришел к выводу, что она — последний человек, которого интересует туризм.

Потом холодный разум вновь сменился пылающим инстинктом.

Рахат откашлялся.

Амат зарычала.

Турагент налетел на стену и тут же принялся ощупывать ее руками, надеясь, что тупик ему просто чудится.

Но тупик был самым настоящим — каменным и холодным.

Коридор кончался здесь. Был только один путь — назад, прямо в лапы и когти Амат.

— И зачем вообще делать тупики там, где вы сами будете ходить? — турагент задал очень правильный вопрос, только почему-то вслух.

Тварь зарычала. Рахат обмяк, дрожащей рукой выпрямил усы и прижался стене, повернувшись лицом к Амат. Очертание существа прорисовывались в темноте.

Рахат зажмурился и еще сильнее прижался к стене.

Амат прыгнула — на этот раз бежать было некуда.

Вниз по длинной норе между реальностями, пролетая через цветные завихрения и круги, падал Грецион Психовский. Он ощущал себя Алисой, которая зачем-то выпила жидкость из баночки с провокационной надписью и погналась за галлюциногенным белым кроликом, который привел ее в мир экстаза и зависимости.

Профессора швыряло из стороны в сторону, пока он окончательно не потерял связь с реальностью. Норы кончилась, и профессор, словно бы ребенок на водной горке в аквапарке, вылетел непонятно куда.

Придя в себя, Грецион огляделся. Вместо привычного неба красовались словно бы его осколки, играющие всеми оттенками цветов. Такая же картина блекло, но виднелась где-то вдали — словно бы все пространство умещалось в огромном хрустальном шаре с потрескавшимися стенками.

Потом взгляд профессора сфокусировался на близких деталях — и Грецион словно бы заржавел.

Со всех сторон торчали могильные камни. Они росли здесь, как поганки после грибного дождя — такие же желтовато-серые и отталкивающие.

Грецион приподнялся и, шатаясь, подошел к ближайшему надгробью. Оно поросло чем-то наподобие мха, только вот он был цветным и рябил, словно вот-вот должен исчезнуть и уступить место картинке в высоком качестве.

Перед глазами все еще расплывались мигающие круги, но Психовский сосредоточился и соскреб мох с камня, не почувствовав при этом ни мха, ни самого надгробья.

Когда цветная растительность опала вниз и словно бы растворились в оползнях из краски, на сером граните (так показалось профессору) проступила надпись:

Ра.

Профессор попал не просто на кладбище. Он попал на кладбище богов.

Грецион принялся бегать от надгробья к надгробью, разглядывая надписи. Каждый раз перед ним открывалось имя нового бога: тут был и Птах, и Анубис, и Осирис, и Сет, и сотни других… Психовский даже не успевал ориентироваться, где чей могильный камень находится — просто носился и смотрел.

Потом профессор наступил на цветной мох, разросшийся перед одним из надгробий — и провалился, полетев вниз вместе с постепенно растекающимся и исчезающим словно бы в помехах мхом.

И тут начался самый настоящий сюрреализм, за которую иной художник заложил бы душу с процентами.

Грецион Психовский провалился в холодную реку Ахерон, которая, в отличие от Стикса, бурно неслась вперед, и всплески воды разлетелись в стороны такими же разноцветными крупинками. Профессор барахтался и захлебывался, но успевал обращать внимания на те места, которые проплывал. У берегов и дальше, в необъятной дали Аида, торчали могильные камни. На некоторых из них различались имена богов и божественных существ.

Грецион только разглядел надгробье с высеченным именем «Танатос», как река тут же начала проваливаться вниз, уподобившись водопаду, и с ее бурными, постепенно исчезающими потоками, вниз полетел и Грецион Психовский.

Под ним словно бы разверзлось небо — и профессор полетел вниз, от пика к подножию горы Олимп, разглядывая могильные камни богов-олимпийцев. Оказавшись у самого подножия, профессор почувствовал, как по лицу ударяют ветви.

Грецион уцепился за одну из них и посмотрел вниз.

Мировое древо Иггдраисля, гниющее и пораженное древоточцами, грибами-паразитами и другими болячками, раскидывало свое древние ветви во все стороны, поддерживая небосвод. Где-то внизу, средь веток, торчали мощные надгробья с золотыми могильными камнями, имена на которых высекли металлом. Психовский видел только отдельные буквы, но догадывался, чьи имена там нацарапаны.

Хруст — ветвь мирового древа обломилась, и профессор провалился вниз.

На этот раз он рухнул на землю.

А когда Грецион поднял глаза, то увидел перед собой огромный могильный камень, возвышающийся ввысь и только в высь, куда-то к бесконечному, разрубленному на осколки реальностей цветному небу.

На надгробье не было надписи, но какие-то легкие, воздушные контуры уже проступали.

Зато вокруг него обвилось одноглазое змееподобное существо с золотыми рогами.

— Добро пожаловать, Грецион Психовский, — раздался голос, словно бы собранный умелым звукорежиссером из тысячи несочетаемых звуков. — На… думаю, вы назвали бы это кладбищем старых богов.

Профессор, еще не совсем пришедший в себя после столь экстравагантного путешествия вокруг миров богов за восемьдесят секунд, поднялся на ноги и отряхнул розовые штаны, зеленую толстовку, а потом поправил кепку.

— Эм… Я так понимаю, что вы тот самый он, о котором они говорят?

— Вы проницательны, профессор. Да, это я — хотя правильнее будет называть меня богом.

— И чей же вы бог? И как восстали из могилы? — если бы существовала программа «Почемучка», профессор Психовский утер бы нос всем остальным участникам.

— А вот тут все намного интереснее, — существо отпрянуло от надгробья и подползло ближе к профессору, паря при этом в воздухе. — Я — бог падальщик, Грецион Психовский. И я ниоткуда не восставал, потому что не умирал.

— Но если все остальные боги… мертвы, то это какое-то нарушение системы?

— Да, профессор, боги умирают. Они умирают, когда приходит их время — когда вера в них иссякает, когда нужда именно в них отпадает. Когда рушатся империи, меняются идеологии, когда их существование становится… не актуально. Новорожденные боги умеют творить чудеса, разверзать моря и насылать мор, а когда они стареют и умирают, то не могут уже ничего…

— Простите, конечно, но я задал слегка другой вопрос…

Существо взглянуло на Психовского, и татуировка в виде перевернутого креста-анкха вокруг глаза блеснула. Грецион понял, что на этот раз действительно перегнул, и приготовился к худшему.

— Вы интересные человек, господин Психовский. Не забывайте, что слова богов — запутаны и витиеваты, хоть я никогда и не был сторонником таких речей. Так вот — боги умирают, рано или поздно, и на смену им приходят другие. Но вот только у богов всегда есть храмы, есть последователи, есть те, кому они могут доверить свои тайны — а у меня ничего этого нет и не было. Я не прошу поклоняться себе и приносить дары… Это — некая плата за то, что я не умираю — к тому же, сложно исчезнуть тому, кто пирует на трупах старых богов…

— А как же…

— Архимдон, Эфа и Икор? Они не покланяются мне, не строят храмы — просто помогают делать божественный мир слегка чище.

— То есть вы…

— Да, профессор Психовский. Я — тот бог, о котором ни люди, ни боги не хотят слышать. Я — бог падальщик, который доедает то, что остается от трупов богов после их перерождения. Как черви, пожирающие мертвого человека, как волки, грызущие мертвого зайца… Думаю, так вам будет слегка понятнее.

— Звучит интересно, — приободрился Психовский. — Меня всегда напрягало, что кроме богов создателей и богово разрушителей нет как-раз таки падальщиков. А, оказывается, они есть…

— Впрочем, вы здесь по другой причине, — падальщик вновь обвился вокруг огромного надгробья. — Скажите мне, каков он, ваш бог?

— Не возьмусь ответить…

— Ну ничего, скоро вы сами все увидите. Скоро он умрет — и вы увидите его смерть и похороны с той стороны мира, с которой это видно лучше всего. С моей стороны.

— Я, конечно, не придерживаюсь такого мнения, — Грецион покрутил в руках желтую кепку. — Но, наверное, я должен считать вас злым богом, раз вы пируете на трупах наших богов… Но, по-моему, насколько мне известно — в падальщиках нет ничего плохого. Они только полезны. Но тут надо, конечно, говорить с зоологом…

— Боги умирают сами, профессор Психовский. Их никто не убивает — и уж тем более не я. Я лишь терпеливо жду, чтобы сделать то, что должен. Но не переживайте, скоро вы все увидите — и поймете.

Рахату подали руку помощи — в буквальном смысле.

Он не помнил, что произошло, как это произошло и, собственно, почему — но как только Амат прыгнула не него, сверху полился свет, и тварь исчезла. Через некое подобие люка, открывшееся в потолке, к турагенту потянулись две искрящиеся спасительным ореолом руки. Рахат схватился за них и оказался наверху.

Теперь он привыкал к яркому свету древних ламп, а две фигуры, стоящие над ним, превратились в размытые пятна.

Они переговаривались — Рахат не понимал, о чем.

— … ты мог бы приложить чуть больше сил! У меня чуть рука не отвалилась его вытаскивать.

— Мог бы сказать спасибо, что я заметил, как кто-то провалился в подвалы еще тогда! А то бы его не нашли…

— Я, конечно, все понимаю, но ты у нас будешь посильнее — мог и помочь…

Тут Рахату почудилось, что перед ним вновь щелкнули крокодильи челюсти Амат.

— Амат! — заорал он. — Амат!

Жрецы замолчали и посмотрели на машущего руками турагента как на умалишенного.

— Нет, никакая не Амат, Амат же мертва… — начал Хой и тут же получил в живот острым локтем Хотепа.

— А что, если он нас понимает? — шепнул тонкий. — Уж лучше пусть думает, что за ним действительно гонялась эта тварь.

Хотеп показал рукой на лицо Рахата. Толстый жрец наклонился над турагентом и увидел расширенные зрачки, словно бы Рахат несколько идей подряд кололся всем, чем только можно, а при этом еще курил и нюхал.

— Ну и что мы будем с этим надышавшимся и ненормальным делать? Ты посмотри, какие усищи…

Глаза Рахата наконец-то привыкли к чересчур яркому свету, и фигуры жрецов очертились полностью, во всех красках. Психике турагента повезло, что толстый и тонкий хорошо сохранились и вовремя сняли бинты — иначе не выдержало бы либо сердце Рахата, либо рассудок. Обе перспективы как-то не очень привлекали.

Турагент сразу сообразил, что к чему, и чуть поуспокоился.

— Вы ведь вытащи меня оттуда??? — промямлил тот. Зрачки его расширились еще больше. — Как хорошо, что в этой гробнице есть еще люди! А где… как бишь его там… Грецион Психовский?! Вы его не видели?? Мне нужно довести тур до конца…

Хотеп и Хой переглянулись. Тонкий жрец согнулся, сложившись напополам, и протянул турагенту руку. Тот встал.

— Вы нас понимаете? — решил уточнить Хой.

— А почему я не должен вас понимать?

— Видимо, он правда надышался, и теперь для него тоже нет преград в языках. Чудеса прямо какие-то. Знали бы мы о чудесном свойстве грибков чуть раньше… — шепнул тонкий.

— Мы просто переспросили! — поддержал диалог Хой и кивнул второму жрецу.

— Так вы не видели Грециона?

— Видели, и с удовольствием отведем вас туда, где он… остановился, — Хотеп положил сухую руку на плечо турагенту. — Но вот только… та тварь, о которой вы говорили, Амат, так просто не успокоится.

Рахат панически попятился, двигая конечностями со скоростью, которой позавидуют крабы и осьминоги вместе взятые, хоть у них рук с ногами в разы больше.

— Она еще здесь?!

— Не здесь, а там, под землей, — успокоил турагента тонкий. — Но, боюсь, она просто так не остановится. И в любой момент может нагнать вас.

— Но что я ей сделал?!

— Амат охотится за теми, — перенял палочку заговаривания зубов Хой. — Кто не чист сердцем и много врал. И она не ошибается…

— Но я ничего такого…

— Но вы можете исправить ситуацию, — похлопал Хотеп Рахата по плечу — турагент почувствовал легкое покалывание выпирающих косточек. — Как там говорят? Одно доброе дело может обелить черное сердце? Тогда Амат отстанет от вас.

— Но что мне такое нужно сделать, чтобы обелить свое сердце? — Рахат был не в состоянии задать себе логический вопрос: «А что я вообще такого плохого в жизни сделал?». Сейчас турагенту просто хотелось поскорее удостовериться, что он больше не увидит этой жуткой пасти.

— Ну, — ухмыльнулся тонкий, и рот его сухим суком растянулся по плоскому и костлявому лицу, — например, вы можете помешать кое-кому убить бога. Вашего бога.

В голове турагента внезапно возникла картинка древнего иероглифа.

— Так там все-таки было написано убить…

Хой недовольно нахмурил брови, которые, благо, и не собирались осыпаться. Если он читал иероглифы, значит, мог все знать. Но пока на это похоже не было — все складывалось абсолютно так, как нужно было, без малейших неудобств.

— Иероглифы не врут. Слова не врут, — попытался вкрутиться толстый. Вышло как-то не в кассу.

— Выбор за вами, — развел руками тонкий. — Но у вас есть все шансы спастись от гибели самому и спасти своего.

Эфа уронила сосуд прямиком на песок, но ничего не успела разлить — жидкость была слишком уж густой.

— Ой, прости, — обратилась она к Архимедону, подбирая сосуд и неся его к алтарю.

— Я привык к этим ощущением, — удар предмета о песок тенью отразился в голове жреца. — Это последний?

— Да. У меня все готово, — пожала плечами девушка, рассматривая пузатые горшочки. — У тебя, вроде как, тоже.

Архимедон покрутил в руках палку-посох и кивнул.

Икор, все это время молчаливо сидящий около тела Грециона Психовского, которое в отключке валялось на полу, привстал.

— Мы начинаем?

— Нет, Икор. Посмотри еще за профессором, — махнул рукой Архимедон.

— И что же мы, снова ждем?

— Снова ждем, Эфа. Снова ждем. Нельзя начать похороны, пока покойник жив и не покойник еще вовсе.

Глава 6 Божественная трагедия

Погода была прекрасная, самочувствие бабушки Сирануш было ужасное.

Она мучилось от жуткой боли в коленях, притом не такой, которая обычно бывает после ушибов — нет, это еще ничего. Коленные чашечки словно бы сверлили изнутри, а навстречу этому сверлу сверху пробивал свою дорогу отбойный молоток. Будто тысячи гномиков, живущие в теле человека, решили устроить перестройку и теперь колотили, стругали и мастерили, и все в реалиях коленей бабушки Сирануш.

Она ушла от шумных посетителей, голоса которых гравием сыпались в и без того разболевшуюся вдруг голову, и задернула прозрачно-фиолетовые шторки, плюхнувшись в кресло перед хрустальным шаром.

Сирануш посмотрело на него — и покрутила, но не рассчитала сил. Тот свалился со стола и покатился куда-то в угол, благо, не разбившись. Внутри пошел снег, вновь принявшись засыпать миниатюрный городок. Но хозяйка «Душистого персика» даже усом не повела, хоть усов у нее-то не было.

Просто она понимала, что хрустальные шары — бред сумасшедшего, и что конкретно этот — простая стекляшка, которую она сама как-то купила на рынке. Так, для интерьера. Можно же заполнять комнату всякими бесполезными открытками, статуэтками и фигурками из других стран, с которых потом замучаешься протирать пыль. Почему же с хрустальным шаром нельзя сделать то же самое?

В общем, укатившийся в угол лже-артефакт никак не помешал бы бабушке Сираунш сделать задуманное — она вновь хотела запустить сознание в полет, чтобы попутешествовать, не вставая с кресла.

Но все испортила боль в коленях, огромной стрелой влетевшая в голову. Это была та боль, которую старики обычно испытывают во время резких изменений погоды — они действительно чувствительны к таким вещам. Но погода, в том-то и дело, была прекрасная…

Просто старики чувствуют не только это.

Кости и голова начинают гудеть тогда, когда происходит любое изменение, незримое глазу — будь то смена полюсов земли, магнитные бури, вспышки на солнце ну и прочее. А еще, например, организм пожилых людей реагирует так на то, что происходит в других оттисках или же, скажем так, за гранью, в одном из иных слоев пирога-вселенной.

Сейчас бабушка Сирануш чувствовала, что бог умирает. Вполне себе весомое изменение для боли суставов.

В конце концов, колени предсказывают будущее получше всяких карт Таро.

Будущее, собственно, было не столь уж и далеким — по крайней мере, для Грециона Психовского.

Потоки какого-то непонятного, призрачного света, сначала забегали болотными огоньками, а потом разрастались все больше и больше, словно бы изрыгаемые из преисподней, но только ангельской преисподней. Они взмывали вверх, рябили, и будто-то бы с каждым мгновением наполнялись какой-то космической, необъятной глубиной…

Все это происходило буквально у ног профессора, и он двинулся чуть ближе к могильному камню — чтобы красные кроссовки случайно не подпалило.

— Я, конечно, не эксперт, — почесал бороду Грецион. — Но, скорее всего, это и есть умирающий бог, да?

— Вы абсолютно правы.

Белое пламя продолжило колыхаться, нехотя и с трудом, словно бы не желая оказываться здесь.

— А который это из богов?

— Он один, просто везде выступает под разными именами.

— О, конспирация. Отлично придумано, — Психовский хлопнул в ладоши, как на лекции. — То есть все религиозные войны и конфликты случались просто потому, что он решил шифроваться? Ну просто замечательно, что еще сказать. Отлично придумано.

Пламя выросло до размеров надгробья и стало принимать непонятную, словно бы растаявшее желе, форму.

— Интересно, как он выглядит?.. Все-таки длинная борода, или что?

— Вы видите богов такими, какие они есть, только если сами боги того хотят, — отозвалось существо, обвиваясь вокруг могильного камня. Конца его змеиному телу не было видно. — Не думаю, что он захочет показывать вам себя на смертном одре — раз до этого особо и не хотел.

— Справедливо. Я так понимаю, что физически я нахожусь не здесь, и щелкнуть пару фото не смогу, да?

Существо промолчало, наблюдая за огнями.

— Понял. Молчание — знак согласия. В божественном случае, наверное, в разы значительней.

— Вы все поймете и без лишних вопросов, — отозвался падальщик. Татуировка в виде золотого креста-анкха мерцала в пламени, которое все больше и больше обретало некую абстрактную форму.

Психовский отступил еще на пару шагов — конечно, он знал истории об огне, который не обжигает, и предполагал, что это — то самое пламя. Но все равно, когда перед тобой мерцает стометровое нестабильное пламя, которое при этом еще и умирающий бог — становится как-то не по себе. Это все равно, что стоять на пути огромного торнадо с пылающими и летающими тарантулами внутри и не испытать дискомфорта.

Потом Грециона замучил вопрос — если бога не станет, то почувствует ли это он и сотни других, в частности — глубоко верующих? И по старой профессорской привычке он решил этот вопрос озвучить.

— А меня не должно вырубить, когда все произойдет? И других тоже.

— Вы этого даже не почувствуете. Может, некоторые — но слегка, — ответило существо. — Вы же не чувствуете войны, которые происходят на других континентах? Или землетрясения в далеких странах? Тут, считайте, то же самое. Надеюсь, мои метафоры для вас понятны.

Существо, казалось, задумалось.

— Это же метафоры, да?

— Да. Я не лингвист, но вроде да…

— В любом случае, — голос божества стал глубже и отстраненнее, словно бы оно отдалилось от человеческих тем. — Ничего не будет.

Пламя продолжало носиться в бешеном танце, названия которому в языке найти нельзя — разве что чечетка в агонии, или джига-дрыга на горящих углях, может казачок над пропастью и канкан под наркотиками. Но это будут не описания, а лишь слабые, блеклые их тени — что чувствует бог, понять невозможно.

Но можно догадаться, как на кардиограмме — ведь огни белого света-пламени — этот тот же график. Только, в отличие от математического, вскоре он принимает какую-никакую, но форму…

И пламя уже переставало походить на пламя.

Архимдеон, по стойке смирно стоявший перед треугольным алтарем, вытянул вперед обе руки. В них он держал свой посох-палку.

Сначала перед глазами были четкие интерьеры гробницы, потом их словно бы принялись размывать, потом — он привык к этому — пришло ощущение полного отключения от мира. Жрец должен был попасть в уже привычные ему места — царства богов с цветными, разбитыми барьерами и могильными камнями…

Но вместо этого перед глазами засверкало белое пламя, и Архимедон прищурился — но уже не глазами, а сознанием.

Жрец вошел в транс.

Эфа помахала рукой перед лицом Архимедона — тот не откликнулся.

— Ну, все, похоже оно началось, — она еще раз глазами пробежалась по сосудам. — Ну что, Икор, зададим им всем жару?

Бывший страж Фараона стал еще мускулистей. Стоя перед алтарем, он сжимал в руках огромный молот, неся свой верный пост охранника и стражника.

— Жару задать всегда хочешь только ты, Эфа…

— Ну уж прости, — прошипела та, и змеиный язычок выскользнул наружу. — Я не виновата, что нам нельзя было даже думать о том, чтобы работать в храмах. Просто я хочу доказать, что могу — понятно тебе? Доказать, что могу быть лучше — и плевать что моя грудь в несколько раз больше мужской и что я эстетичнее, стройнее, слабее ну и так далее.

— Давай не сейчас. По-моему, тебе пора, — Икор задумался. — Тем более, здесь ты ничего никому не докажешь. Мы все уже давно знаем, что ты — лучшая из лучших, хоть и девушка. И даже Хотеп с Хоем.

— Вот так мы и уходим от темы, — вздохнула Эфа и сделал глоток из одного сосуда. — У меня еще есть время — просто знай, что я с этим не мирилась тогда, и не буду мериться сейчас. И я докажу, что не важно, кто ты и откуда ты — ты все равно можешь быть лучше других идиотов жрецов, которые бальзамируют тела со скоростью черепах и по инструкции!

— Ты ничего не сможешь доказать, пока что-то не изменится в головах, Эфа. Я так много общался с людьми в… той жизни. Поверь, я знаю, о чем говорю. И, как я вижу со слов нашего гостя, ничего так и не изменилось. Все то же, Эфа — и среди этого того же есть сотни таких же, как ты. Которые так же не абсолютно понимают, что нельзя ничего доказать тем, кто понимать не хочет.

Ответа не последовало.

Икор не позволил повернуть себе голову — с его стороны это было бы жутким нарушением, потому что именно в эту секунду, потраченную на поворот, могла проскочить любая угроза. Поэтому он просто отвел взгляд чуть в сторону — насколько мог.

Этого было достаточно, чтобы увидеть Эфу, тоже вошедшую в транс.

Икор вернулся к работе — ему просто оставалось молча стоять и ждать, пока все закончится. За все то время, которое он пробыл на этой, скажем, работе — ничего критического не произошло. Но нужно перестраховываться — и поэтому бывший страж Фараона нес свой пост.

Ему было не занимать в дисциплинированности — Икор мог просто молча стоять и ждать потенциальной опасности часами, практически не шевелясь. Но иногда внутри у него словно бы набиралось озерцо из мыслей, которое рано или поздно переполнялось, и никогда наступали паводки — хотелось элементарно выговориться. Наедине с собой можно оставаться только до определенного момента, иначе мысли потопят разум, как такую внутреннюю Атлантиду.

Сейчас Икор выговорился, и уровень мыслей в голове спал. Можно было продолжать призрачной опасности, которой, де факто, никогда и не существовало.

Но все же…

Тела двух археологов все еще неподвижно лежали на плите-алтаре. Небольшие колотые ранки и порезы на теле затянулись — Икор взял ровно столько крови, сколько нужно было, а сами ученые выглядели просто спящими — хотя, никто не мог сказать наверняка, дремали они или нет. Мастерство Эфы доходило до того, что она могла мумифицировать живое тело, и оно при этом просто впадало в сон без пульса, прямиком как Джульетта. Но вот только Эфа, в отличие от какого-то глупого священника, всегда предупреждала, что люди просто спят — как какое-то время спали Хотеп с Хоем, хоть и завернутые в бинты.

Но сейчас Эфы рядом не было, и никто не мог уточнить, что эта парочка — отнюдь не мертва.

А оттого Рахату, перед глазами которого все слегка плыло, было не по себе. Он чувствовал какой-то странный запах — словно та тварь все еще гналась за ним, и это разило из ее пасти. Хотя, проведи несколько часов в пустыне, потом поваляйся в песке и побегай по подземным коридорам — будешь пахнуть также.

Но рассудок турагента был в буквальном смысле затуманен.

Рахат отвернулся от двух тел и провел ладонями по усищам, попытавшись их выпрямить — но они, видимо, тоже испугавшись, не слушались.

— Я чувствую какой-то поганый запах… — промямлил Рахат как бы сам себе.

Но Хой его услышал.

— Это вроде как не мы…

Хотеп легонько ударил толстого по спине.

— Это запах смерти, — с серьезным видом попытался тот исправить ситуацию. — Боюсь, что это тварь уже выбралась наружу.

— Это они сделали? Те, кто убивают бога?

Хой замялся с ответом. Хотеп же действовал с грацией пантеры — правда, иссохшей и болеющей анорексией.

— Да, — протянул тонкий. — И отомстить за смерть двух невинных душ — отличный повод отмыть свое сердце.

Толстый жрец, тем временем, неуверенно шепнул:

— А они точно мертвы? Мне просто даже самому интересно…

— Хой, просто помолчи. Вроде как спят — как мы с тобой — но выглядят довольно мертвыми.

Рахат заметался в поисках выхода, хотя арка была прямо перед ним — но глаза подводили, ретранслируя в сознания те картинки, которых не было, или просто-напросто искажая то, что было.

Хой обхватил его плечи и направил в нужную сторону. Турагент, словно бы на автомате, вышел вон.

— И что мы будем делать дальше? — пробубнил толстый.

— Я думал, это очевидно…

— Нет, что мы будем делать конкретно. Сейчас там стоит Икор, и ему рукой достаточно махнуть, чтобы у нас кости переломались.

— Надо подумать, — Хотеп пожал плечами.

Тонкий был мастером всяких планов и интрижек, но видел их только схематично, как линию из точки А в точку Б, и только иногда на этой линии возникали какие-то более конкретные действия, некие промежуточные пункты-точки. Толстый же, наоборот, абсолютно не видел общих очертаний, зато прекрасно представлял все детали и ходы — только вот в его голове они были спутаны в случайном порядке.

Поэтому Хотеп и Хой составляли идеальны тандем — один выставлял шахматную доску, а другой расставлял фигуры так, чтобы победа была за жрецами.

Но иногда казалось, что это партия против двух абсолютно надутых, раздувшихся и тупоголовых индюков, мозг которых иногда решает совершить путешествие к тетушке.

— Ну, смотри, — Хой наконец-то снова заговорил, неспешно шагая по коридору. — Есть такая штука, как отвлекающий маневр. Вроде как. Ну, я слышал…

— И что ты предлагаешь?

— Ну, — толстый обернулся и показал рукой на плетущегося сзади Рахата. — По-моему, у нас он есть.

Хотеп улыбнулся.

— Твой жезл при тебе?

— Да.

— Ну что ж, теперь игра пойдет всерьез…

Эфа опешила, когда перед глазами заметалось призрачно-бело пламя.

— Нам что, хоронить огонь?

Они смотрели на языки божественно-белого жара и на надгробье, рядом с которым все происходило — физически они остались на тех же местах у алтаря, но на деле с ним произошло то же, что и с Греционом.

— Просто подожди, — отозвался жрец. — И посмотри.

Пламя переставало быть хаотичным, оно само причесывалось и укладывалось в некую форму — во что-то высокое, одновременно человеко и не человекоподобное, пока не стало какой-то непонятной, сошедшей с сюрреалистических картин фигурой выше своего надгробья.

Время вокруг словно бы остановилось — с ледяным скрежетом покрылось холодным инеем и замерзло. Повисла тишина — самая настоящая, потому что в этом пространстве между реальностями, в кладбище, звуков в принципе быть не могло. Богам не нужны звуки, тем более — мертвым.

Потом призрачно-белая фигура зашаталась, как плохо построенная телебашня, и рухнула — без грохота, просто повалилась.

Призрачный свет лужицей растекся по условной земле, не теряя при этом своих очертаний.

Фигура тяжело дышала — по крайней мере, так это слышали Эфа и Архимедон.

— Так, ну теперь это хотя бы выглядит знакомо, — где-то в физической реальности Эфа загремела сосудами. — Ну, начнем?

Архимедон просто кивнул и сделал движение руками — в физической реальности в его руках завертелся посох.

— Это его последнее дыхание, — заметил жрец. — Будь готова. Не раньше, и не позже.

— Смотри, сам ничего не попутай, — хмыкнула девушка. — Я уже выучила, что делать.

Архимедон продолжил двигать руками — это напоминало игру в крокодила самим с собой, при условии того, что никто не знал загаданного слова или фразы. Но те движения с жезлом, которые Архимедон совершал в реальности, влияли лишь на это место — как когда-то колдуны и чернокнижники пытались вызвать демонов, не понимая, почему не искрятся их руки, а из земли не извергаются языки пламени. Магические жесты всегда работали, скажем, наизнанку — а в привычной реальности они были просто сотрясанием воздуха.

Из-под надгробного камня словно бы ушла земля, растворившись в сотне цветных осколочков. Психовский, которого ни Эфа, и Архимедон не видели, попятился назад, побоявшись свалиться в открывшуюся могилу — но все равно продолжил твердо стоять на земле. Хотя, скорее, в воздухе.

Фигура издала последний вздох — и замолчала.

Эфа восприняла это исключительно, как сигнал к действию, и принялась за работу. Тут она могла орудовать гигантскими, эфемерными бинтами — хотя на деле они были совершенно обычными.

Девушка покрывала фигуру каким-то чудаковатым светом — это были масла, а потом силуэт божества стал медленно, частями опутываться длинными лентами-бинтами из света.

Икор краем глаза взглянул на тела Архимедона и Эфы, которые двигались в трансе — умело обматывая что-то бинтами и зачем-то крутя посохом.

Бывший страж Фараона не понимал, как это работает, что это и для чего это нужно. Но он, как любой военный человек, соображал, что его дело — просто быть на страже. Правда, в отличие от недалеких военных людей, у Икора где-то внутри все жегорел интересом к таинству — легким, словно бы от почти перегоревшей лампочки, интересом.

— Кхм.

Этот звук стал для Икора ядерным взрывом или любой другой угрозой мирового уровня, и страж тут же занес молот.

— Не нервничай так! — заверещал Хотеп, прикрывшись руками. — Это всего лишь мы!

Икор опустил молот.

— И что вам нужно? — мрачно процедил страж с голубоватой кожей.

— Ну, просто хотели узнать, как идут дела. Как проходит ритуал, — парочка жрецов стояла в проеме. Хотеп вытянул худой нос вперед, чтобы посмотреть, что происходит около алтаря. Увидев Эфу и Архимедона, он улыбнулся — при всем желании, сделать свою улыбку хоть сколько-нибудь доброй у жреца бы не вышло.

Икор готов был покляться, что Хой пихнул что-то — или кого-то — ногой так, чтобы тот убрался с глаз долой.

— Все в порядке, — протянул страж. — Идите, куда шли.

— Ну зачем же так грубо! — надулся толстый. — Заметь, мы намного старше тебя — ну прояви хотя бы уважение, будь повежливей.

— Знаешь, мне кажется, — добавил тонкий, — что хотя бы разок мы на это можем посмотреть. Раз уж мы столько тысяч лет были с вами. И вообще, учителям приятно смотреть на успехи… учеников.

Хотеп не умел льстить и врать — его фразы звучали хищно как ни крути.

— Вот и поговорите об этом со своим учеником, когда все закончится.

— И опять ждать до следующего раза тысячи лет?

— Кто знает.

— Ну хоть глазком! — заныл Хой.

Икор просто промолчал — но выражение его лица говорило получше любых слов.

— Ладно, хорошо, хорошо, — вздохнул Хотеп. — В другой раз.

Толстый и тонкий практически синхронно развернулись, порхнув белыми одеждами, и пошли дальше по коридору.

Страж поуспокоился — он переносил парочку жрецов так же хорошо, как аллергики переносят цветение березы.

Хотеп и Хой по какой-то причине перешли на счет с загибаний пальцев.

— Раз.

— Два.

— Три.

Икор не успел оглянуться, как что-то человекоподобное пронеслось мимо него, потеряв по дороге феску и, словно летящая ракета, врезалась в алтарь.

Психовский смотрел на тело бога с глазами настолько большими, что их можно было вставлять в телескопы вместо линз, при этом заглядывая прямиком в квартиры зеленых человечков.

Профессор, конечно же, много читал о всяком таком, странном и оккультном, но такая идея ему в голову не приходила просто никогда. Видимо, о таком не задумывался вообще никто — раз об этом не написали хотя бы пару строк. Профессор жалел, что материально находился в гробнице — ему чертовски хотелось достать смартфон и записать видео всего происходящего, чтобы потом хвастаться перед студентами и заставлять их зарисовывать все в тетради.

О да, из этого вышел бы неплохой учебный курс — «Мировые божества и их похороны».

Над профессором, овившись вокруг надгробья, на все смотрело вполне себе живое божество.

Огромные бинты из света продолжали опутывать лежащий силуэт, и уже половина фигуры была замотана — внешне ничего особо не изменилось. Наложите свет на свет, и получится… свет, разве что полосатый.

— И это все? — обратился Грецион как бы сам к себе. — Никаких там взрывов, вспышек и так далее?

— А зачем? — отозвалось божество. — Это похороны, а не… карнавал.

Писховский пожал плечами и продолжил смотреть.

А потом все вокруг затряслось, и бинты замерцали цветными пятнами.

— У меня есть ощущение, — профессор попытался схватиться за поручни по старой привычке, но их рядом не оказалось, что не удивительно, — что такого происходить не должно.

Существо обвилось вокруг надгробья и опустилось к силуэту бога, а потом отозвалось:

— Нет.

— Эфа? Что происходит?

— А я откуда знаю! Я просто больше не чувствую бинтов.

Все вокруг снова затряслось.

— По-моему, это совсем нехорошо, — девушка провернулась к Архимедону, но от того остались только мерцающие цветные осколки.

А потом Эфа отключилось и, пролетев весь путь между размазанными образами физического и нефизического, очнулась в гробнице.

Почему-то она валялась на полу меж сброшенных с алтаря сосудов.

Сначала Эфа окинула взглядом тело на предмет повреждений — и, не найдя ничего, осмотрел зал.

Все вокруг было сумбурным гербарием из деталей — рядом, приподнявшись на локтях, валялся Архиедон. Где-то в стороне безумно выкрикивал что-то человек с огромными усищами, а на встречу ему несся Икор, готовый размазать незнакомца молотом.

Сначала слова ненормального чудака были непонятны Эфе, но потом она вслушалась:

— Убийцы! — орал Рахат, маниакально размахивая руками. — Убийцы, убийцы, убийцы!!

Икор уже занес над ним молот, но Архимедон очень вовремя крикнул:

— Стой! Не надо! Подожди…

И тут через Эфу кто-то переступил.

Она хотела было возмутиться, но тут же заметила другую важную деталь — валяющийся в стороне посох Архимедона только что подобрали.

Хотеп покрутил палку в руках.

— Выглядит несимпатично, — пожаловался он. — Но, видимо, намного действеннее наших старых жезлов.

— Да, пару рубинов я бы туда, конечно, добавил, — Хой заглянул в один из сосудов, который все еще стоял на треугольном алтаре.

— Что вы творите? — загремел Архимедон, вставая.

— Мы? О, мы-то ничего не творим. Просто исправляем ошибки нерадивых учеников, — если бы голос обладал сладостью, то интонаций тонкого хватило бы на бочку карамели.

— Да, мы же не виноваты, что вы не смогли довести ритуал до конца из-за какого-то полоумного.

— А я ведь говорил вам, уходить… — венки на теле Икора начали надуваться от гнева. Рахат вдавился в стенку, что-то мямля об убийстве и Амат.

— И мы тебя послушали, — хмыкнул тонкий. — Мы же ушли. И просто вернулись понаблюдать за успехом своего ученика. Ну а тут случилось такое!

— Я размажу вас прямо сейчас!

Икор напоминал носорога, правда с молотом вместо этого самого рога — и сейчас разъяренный страж стремительно зашагал вперед, поднимая клубы пыли.

— А-а-а! — Хотеп выставил вперед посох. — Если мы не закончим работу, которая вам не удалась, мне кажется, ваш бог будет очень-очень недоволен.

— По-моему, мы сами можем все закончить, — Эфа встала и отряхнулась от песка. — Икор, будь любезен, спасибо.

— Нет, — прогремел Архимедон, и несколько сотен песчинок вокруг него закружились. — Все уже бесполезно. Я просто не могу понять, зачем…

— Зачем что? — надулся Хой. — Зачем мы решили исправить то, что вы не смогли нормально сделать?

— Брось, Хой, — Хотеп посмотрел верховному жрецу в забинтованное лицо. — Если ты настолько твердолоб, что не можешь понять, то не удивительно. Ты еще просто не дорос до таких сложных ритуалов, мальчик.

— Этот сумасшедший ведь ворвался сюда не просто так?

— Конечно нет, идиот! Просто боги решили сделать нам небольшой подарок. Ну, хоть в чем-то ты прав. В любом случае, Архимедон, ты проиграл. Ты даже за столькие тысячи лет не смог стать лучше нас.

— Я и не пытался, — бросил юный жрец, но замечание осталось незамеченным.

— И ты тоже, — толстый ткнул пальцем в сторону Эфы. — Девушка…

— У меня все больше и больше растет желание прибить вас обоих… — процедила одна-единственная жрица.

Хотеп продолжил выливать из себя все, что хотел вылить еще много тысяч лет назад — и Хой вместе с ним. Зависть бурлила в них, в конце концов стала выливаться наружу, пока не наступил этот момент — пришла пора выплеснуть эту кастрюлю кипятка на чьи-то головы.

Их злопамятству не было предела — все, что их не устраивало, будь то неправильный массаж, разлитый напиток и просто какие-то суждения, рожденные в чреве собственного превосходства, самолюбия и дедовщины, отпечатались в сознании черными пятнами. И жрецы даже не собирались их выводить — наоборот, с каждым днем эти эпизоды памяти начинали все больше и больше мозолить глаза, давать на мозг ужасным прессом ненависти и несправедливости.

Хоть и сами толстый с тонким когда-то были генераторами этой несправедливости во плоти. Но бумеранг всегда бьет намного больнее меча лишь потому, что меч — чужое оружие, а бумеранг — твое собственное, но предательское.

Жрецы говорили, словно бы находясь под непробиваемым куполом — уверенность в том, что теперь им ничто не помешает, достигла апогея. На самом деле, этот воображаемый купол держался лишь на словах Архимедона.

— Это просто невозможно! — вскинул руки к небу тонкий. — Видеть, как какой-то сопляк, мальчишка, начинает мнить себя лучше нас, верховных жрецов! А потом волей случая берет и взлетает над нами, а мы… становимся просто ничем, каким-то мальчиками на побегушках.

— А еще сложнее терпеть этот на протяжении тысячи лет, — посчитал необходимым добавить толстый. — А еще, когда на ваше место ставят девушку и говорят, что лучше нее быть не может… это же просто возмутительно! А еще…

Аргументы кончались, но Хою хотелось продолжать и продолжать свою тираду.

— Архимедон, просто скажи, — Икор сделал еще шаг и крепче ухватился за молот. Хотеп вытянул посох вперед — все равно, что защищаться картонным щитом от стального клинка.

— Я не могу, Икор. Все-таки, они мои бывшие учителя…

— Тут бы я, конечно, поспорила… — заметила Эфа.

— Ну все-таки. Просто… Что-то внутри не дает мне это сделать. Возможно, если бы они тогда не отвели меня в библиотеку, ничего этого не было бы.

— Но это — воля случая! — фыркнула девушка.

— Кто знает, случая — или человека, — жрец по-турецки уселся на песок. — В любом случае, пусть поиграются. Все равно ничего уже не изменить.

Хотеп хотел было выкрикнуть что-то наподобие: «Да это вы играетесь, а мы занимаемся серьезным, взрослым делом!», но Хой остановил его.

— Давай уже, а? — толстый опустил руки в сосуды.

Тонкий достал из одежд жезл и помахал им — ничего не произошло. Тогда жрец откинул его в сторону и двумя руками уцепился за посох Архимедона.

— Силой, данной нам богом Ра…

— Нут!

— Птахом!

— Нефтис!

— Собеком!

— Осирисом!

— Анубисом!

Они начали бесконечное перечисления, вырисовывая руками и посохом фигуры в воздухе — но знаки эти ничего не значили, они были словно нарисованы ручкой, в которой кончились чернила.

В том смысле, что на бумагу — и на оттиск — никак не влияли.

Свет, по сути своей, не может разлагаться, но здесь он этот делал с невероятной скоростью.

Фигура бога постепенно теряла очертания, растворяясь в некую энергию. Существо с одним глазом кружилось вокруг тела, пытаясь ухватить хоть кусочек этой божественно плоти — но энергия просто растворялась и разлеталась по просторам кладбища богов.

— Я так понимаю, — вздохнул Психовский. — Что все пошло через одно место, да?

— Он разлагается до того, как его захоронили, — огласил падальщик.

— Я просто не могу понять, чем же это так плохо. С человеческой точки зрения это просто… неэтично.

— Энергия, господин Психовский. Боги разлагаются на энергию, и она… рождает других богов.

— И…

— И энергии не должно быть слишком много. Иначе…

Существу даже не пришлось договаривать — все как-то само перешло от теории к непосредственной и весьма наглядной практике.

Сначала мир вокруг снова тряхануло — а потом все обозримые могильные камни зарябили цветными осколками.

Энергия, до этого видимая лишь призрачно-белым светом, позеленела и словно бы нырнула в могилы.

Психовский всмотрелся вдаль — и отпрял назад, как только из-под одного надгробья вылезла вполне различимая, хоть и полупрозрачная, человеческая рука.

Надгробья продолжали мерцать потеками всех цветов.

Профессор повернул голову в другую сторону — и вскрикнул, попятившись назад.

Боги вставали из своих могил.

Они напоминали лишь былые образы своего могущества — их тела, физически не существующие, полупрозрачные, светились зеленым светом. Это чем-то напоминало все те фильмы о постапокалипсисе, которые Грецион привык видеть — только вот божества не орали «мозги!» и не выпендривались торчащими костями и гниющей кожей. Просто потому, что у них ничего этого не было.

Но выглядело все равно жутковато.

Они вылезали из-под надгробий, осматривая свои тела и оглядываясь по сторонам, сами не понимая, что происходит.

Постепенно, Психовский привык. Но когда он повернул голову, то снова задрожал — почти перед его носом стоял восставший из мертвых Осирис, не обращая никакого внимания на жалкого человека. Он смотрел вверх, на рябящий могильный камень, а точнее — на существо, обвившее его.

— Что происходит? — неуверенно проговорил Осирис. — Мы снова вернулись?

— Как видишь… — отозвался падальщик, пытаясь охватить своим единственным глазом все необозримые просторы миров богов — в каждом из них старые боги восставали. Поднимался Один, Шива, Зевс и все остальные — от мала до велика, от сказочных тварей до вершителей судеб, и все они мертвецки-зелеными тенями осматривали свои умирающие владения, эти похоронные залы.

— Но это… неправильно, — протянул вернувшийся Осирис. — Все мы знаем, что так не должно быть. Кто займет наше место?

— Не знаю, — протянуло существо. — Но когда-нибудь, но это должно было случиться. Видимо, оно просто решило произойти сейчас… События — штука странная. Не находите, господин Психовский?

Грецион оторвался от созерцания древнеегипетского бога и засуетился. Осирис, в свою очередь, заметил его.

— А. Да, конечно, — нашел ответ профессор. — Иногда как свалятся, так и свалятся…

Профессор призадумался.

— А что будет теперь? На этом… кладбище богов.

— Теперь это и не кладбище вовсе, — поправил его Осирис.

— Никто не знает, но… — существо сделало виток в воздухе и приблизилось к профессору. — Энергия так или иначе что-либо образует. Мертвые не должны возвращаться к жизни — даже если это мертвые божества.

— А нормально, что все боги будут существовать… разом? Ну, вы же, — Психовский повернулся к Осирису, — передеретсь…

— В той или иной степени, мы всегда существовали вместе, — улыбнулся бог древнего Египта.

— В смысле?

— Новые боги рождаются из энергии всех старых. В каком-то смысле, новые боги — это смесь всех старых, слегка переработанная. Вы бы назвали это… переработкой мусора. Из ненужного хлама создаются полезные вещи.

— То есть наш бог — смесь всего предыдущего?

Профессор ткнул рукой в сторону умершего божества — но, к его удивлению, оно тоже ожило — правда, уменьшилось в размерах.

— Да, при т@м самое… об#ирн@е. Вот все боги и ож@$#ю&…

— Простите, — профессор покрутил пальцем в ухе. — Я не расслышал…

Психовский услышал лишь сочетания природных звуков, которые не собираюсь в слова. Потом все перед глазами поплыло разноцветными пятнами, и профессор провалился, на этот раз полетев вверх по кроличьей норе. Путешествия между пластами реальностей встряхивают получше любых американских горок — на аттракционе хотя бы не нужно бесконечно пробивать барьеры того и этого.

Солнышко светило над небольшим городком, и даже не собиралось гаснуть, или менять свой цвет на апокалиптический, или разрывать грани реальностей и открывать черные дыры, ну и прочая, прочая.

Оно просто светило, как обычно, воздух пах не гнилью — с чего бы это? — а, тоже как обычно, пылью и немного растительностью.

Лучики совершенно обычного солнца в совершенно не изменившемся мире пробивались в окошко «Душистого персика» и на некоторое мгновение окрашивались в фиолетовый, проносясь свозь шторки бабушки Сирануш.

Колени, на удивление, прошли — и голова тоже болеть перестала. Но как-то Сирануш все равно было не по себе, не нравилось ей, что все перестало болеть так быстро. Ее терзало чувство, что нечто все-таки случилось, но вот только колени не могли предсказать и рассказать, что конкретно произошло и что пошло не так.

Если бы они могли — то каждый второй пенсионер становился бы великим предсказателем, за пророчеством которого стекались бы со всех соседних домов. Хотя, при таком раскладе, в каждом доме должно было быть по несколько таких экстрасенсов — вот это была бы настоящая, здоровая конкуренция.

Поэтому хозяйка «Душистого персика», понимая, что суставы просто так не болят и уж тем более просто так не проходят, полезла за своей колодой Таро.

Сирануш раскинула карты на столике, провела пару махинаций, которые простым людям, не разбирающимся в магии, уж очень напоминают покер.

Хотя, по сути дела — Таро и есть один большой покер, только игра идет не друг с другом, а с судьбой. Иногда она проигрывает — и ей приходится раскрывать карты.

Бабушка Сирануш всегда выигрывала у судьбы. И этот раз не стал исключением.

Карты разлеглись на столе рядком, как планеты во время своего парада.

Бабушка Сирануш внимательно изучила получившуюся комбинацию и вздохнула.

— Да, вот это более чем необычно, — протянула она. — И в кого же теперь верить из всех этих богов?

Она поразмыслила, потом собрала карты обратно в колоду и решила, что лучшим решением сейчас будет уверовать в целительную силу кальяна.

А остальные пусть решают сами.

Психовский ворвался в реальность также стремительно, как налетчики вламываются в банк — и первым, что профессор почувствовал, была невероятная горечь во рту и песок в кроссовках.

Грецион потер глаза, моментально пожалев об этом — руки тоже были в песке. Как следует проморгавшись, он все же позволил себе оглядеться — и понял, что вернулся в гробницу. Реальную гробницу, а не какую-то там ее ментальную копию.

Потом профессор увидел примерно такую картину: Эфу с надутыми щеками, практически неподвижно стоящего в стороне Икора и Архимедона, который вроде как что-то говорил. У алтаря чем-то занимались те два жреца, которые привели профессора в этот зал. Вишенкой на торте — или черным квадратом на картине — был забившейся в угол и практически свернувшийся клубком Рахат.

Вся эта вакханалия, естественно, прибывала в движении.

Психовский попытался приподняться — и не смог. Получилось у профессора где-то с третьего раза.

— А, вы очнулись, — отозвался Архимедон. Его практически не было слышно из-за Хотепа и Хоя, которые махали руками и, как болельщики на стадионе, выкрикивали заклинания.

— Видимо, действие отвара закончилось. Хотите еще? — девушка не скрывала своего недовольства происходящим.

Психовский попытался заговорить — и выдал что-то примерно «спсбнчень». Потом он собрался с мыслями, сплюнул и повторил, стараясь максимально проговаривать слова.

— Спасибо, не очень. Да, так получше. А что тут, собственно, происходит?

— А сами посмотрите, — отозвался Архимедон.

Профессор кивнул головой и взглянул на алтарь. Толстый и тонкий творили черт знает что — махали посохом, как сбежавшие из психушки гимнасты и разводили руками, как сбежавшие из той же психушки обычные сумасшедшие.

Через какое-то время они остановились. Хотеп довольно улыбнулся и кинул посох Архимедона куда-то вдаль.

— Ну что! Видели, как это делается правильно, а, неумехи?!

— Конечно, взывать к силе богов, которые мертвы — очень правильно, угу, — высунула змеиный язычок Эфа.

— А ты, девушка, вообще молчи! Мы прогоняем тебя из этого храма! — выпятил грудь Хой.

У Эфы глаза полезли на лоб.

— Почему это я должна вас слушаться?

— Потому что теперь мы — верховные жрецы, — гордо подметил толстый.

— С каких это пор? — не унималась девушка.

— С тех пор, как мы смогли сделать то, что у вас, юнцов, не вышло! — дал, как ему казалось, четкий ответ тонкий.

Хотеп и Хой стояли у треугольного алтаря и светились от счастья, они были довольны так же, как жирные и наглые коты, которые стащили и слопали селедку, купленную специально для праздничного стола.

— Ну все, — не выдержал Икор. — Архимедон, я прикончу их за вмешательство…

— Как верховные жрецы… — начал Хотеп.

— Мы приказываем тебе остановиться! — закончил Хой.

— Ваши слова мне не указ…

— Стой, — выставил руку вперед Архимедон. — Не трогай их. В конце концов, в будущем кто-то должен будет помогать нам. Да и, тем более, смысл злиться на дураков.

— Поаккуратнее со словами, Архимедон! А не то мы… — толстый замялся и умоляющи посмотрел на тонкого.

— Заставим делать тебя то же, что и до этого, — помог коллеге Хотеп. Но эта фраза была сравнима с дротиком, которым выстрелили в бронированного рыцаря.

— Посмотрим до следующего раза, — где-то под бинтами Архимедон улыбнулся.

— О нет, все изменится здесь и сейчас!

— Все уже изменилось, — вздохнул юный жрец. — Как только вы вмешались. Вы же видели, господин Психовский?

Профессор был слишком заворожен действом и просто кивнул.

— Ну вот, — пожал печами Архимедон. — Поэтому теперь мы здесь точно не нужны.

— О, вы то теперь никому точно не нужны! — решил позлорадствовать Хотеп. — Потому что у вас ничего не вышло! А вот мы, профессионалы своего дела…

Тонкий хотел договорить — но осекся. Пол заходил ходуном, и Хотепу показалось, что песок уходит из-под ног.

— Что это такое?! — Хой отступил от алтаря.

— Вы влезли в ту работу, в которой ничего не смыслите, — отозвался Архимедон. — Поэтому наши дела здесь закончены — притом, не лучшим образом.

— Но мы же все исправили! — пол начинал погружаться все глубже в пески, и Хотеп запаниковал. — Силой, данной нам богом Ра…

— Даже если бы вы все и исправили, случилось бы то же самое. Работа окончена — кто знает, когда придется хоронить следующего бога?

— Или богов, — подметил Икор.

— Если он, или они, конечно, будут, — добавила Эфа.

— Просто вы элементарно не подумали, что конец в любом случае будет один и тот же. Будь верховными жрецами хоть вы, хоть я.

Психовский, конечно, наслаждался всем происходящим — но быть похороненным под слоем песка тоже не хотел.

— Чисто теоретически, еще есть шанс выбраться отсюда?

— Если поторопитесь, — отозвался Архимедон. — Захватите своего спутника. По-моему, он не очень хорошо себя чувствует.

Сначала профессор ничего не понял — а потом вспомнил про Рахата и метнулся к нему.

— Эй, господин турагент, а ну-ка побежали отсюда!

— Они убили, — пробормотал тот, поднимая глаза на Грециона. — Амат сожрет меня…

Профессор вгляделся в зрачки турагента.

— О, да вы нанюхались чего-то! А я ведь говорил про грибки. Все-таки, оказался прав!

Рахат вгляделся в профессора и, похоже, узнал его.

— Это вы?

— Да, да, да, я, за кого бы вы меня не приняли! — Психовский резко потянул турагента за руку, и тот сдвинулся с места. — Никого не убили, никто вас не сожрет, просто поторопитесь! Мы немного… как бы сказать… тонем!

Грецион буквально вырвал Рахата с места и понесся по коридору. Турагент побежал — по крайней мере, попытался побежать за ним.

Профессор чувствовал, как пол под ногами опускается все глубже и глубже, как начинают сыпаться сверху водопадики песка, как тухнут древние лампы. Грецион оглянулся в поисках Рахата — по сравнению с Псиохвским, турагент был черепахой на конных скачках.

Грецион остановился, поравнялся с Рахатом и принялся толкать его в спину, чтобы хоть как-то ускорить.

Строение принялось грохотать.

Что было дальше, профессор не помнил — ему казалось, что они упали, потом снова встали, понеслись к выходу, рванули на волю — а потом все как-то слишком резко погасло.

Зато все происходящее запомнили встревоженные жуки, и отпечаток этого остался в их генетической памяти, которую они передадут многим и многим поколениям.

А еще скарабеи услышали и запомнили полные недовольства чертыханья Хотепа и Хоя, ругань которых с каждой минутой становилось все более и более глухой, пока не пропала вместе с гробницей.

Жуки — потрясающие существа. Они знали, что было тогда, знают, что произошло сейчас и разве только не знают, что будет. Хотя, в большинстве своем, догадываются, что все так или иначе повторится.

Спасибо генетической памяти.

Когда Психовский открыл глаза, вокруг не было ничего, кроме бесконечных пустынных барханов. Солнце палило голову и практически превратило мозги в яичницу, а в бороде чувствовались шершавые крупинки песка.

Профессор прищурился и встал — это получилось как-то на удивление легко. Он потеребил бороду рукой, вытряхнул большую часть крупинок, а потом начал играть в цаплю — поочередно снимал кроссовки и вытряхивал из них песок. Его набралось бы на хороших таких размеров замок с башенками.

Разобравшись со всеми неудобствами, Грецион резко заерзал по карманам в поисках телефона и глубоко выдохнул, когда нашел его. Судьба рюкзака Писховского особо не беспокоила — все равно, самое важное было в галерее и заметках.

Убедившись, что все в порядке, профессор вспомнил, что не все в порядке — и начал и искать Рахата.

Психовскому попался на глаза крупных размеров скарабей, который спокойно полз, никого не собираясь трогать, но почему-то Грецион обратил на него какое-то неестественное внимание.

Жук почувствовал взгляд человека, и ему это не понравилось — он поспешил зарыться обратно в песок.

Наблюдая за невероятными приключениями насекомого, профессор краем глаза заметил торчащий из песка ус — а потом уже и всего остального Рахата, который бессознательно валялся на животе.

Грецион подошел к турагенту и присел на корточки, задумавшись, как бы поделикатней его разбудить. А потом он просто плюнул на все приличия и решил действовать эффективно.

— Эй! — Психовский влепил турагенту пощечину. — Доброе утро, проснитесь и пойте!

Профессор принялся трясти тело турагента. Тот застонал, перевернулся на спину и закашлялся, извергая изо рта гейзеры песка.

— Давайте-давайте! — не унимался профессор. — А то вас облюбуют местные жуки и другая живность!

Турагент открыл глаза и попытался сообразить, кто он и где он.

— О, у вас зрачки сузились, — заметил Психовский. — Отлично, свежий воздух идет вам на пользу, глючить больше не будете. Подъем, подъем!

Профессор встал и огляделся — гробницы на горизонте не было. Только песок еще немного ходил волнами, постепенно успокаиваясь и заметая все возможные следы — никакой, даже самый смелый и умный сыщик, не докопается.

Психовский понял, что потерял кепку — и прикрыл голову рукой. Помогало это так же, как подорожник при переломе.

— Да, веселый выдался денек, — Грецион глубоко вдохнул раскаленный пустынный воздух. — Или не денек, хотя, впрочем, какая разница.

— Где моя феска? — опомнился Рахат, ощупывая нагретую до предела голову.

— А я откуда знаю. Наверное, потеряли, я тоже остался без кепки. Если вы поторопитесь — то мы успеем вернуться до того, как изжаримся окончательно.

— Что вообще произошло? — турагент встал и, пошатываясь, принялся с интересом разглядывать порванный пиджак. — Помню, как читал какие-то иероглифы, а потом бегал от твари…

— Вы просто нанюхались грибков в… ну, условных подвалах. Считайте, что-то наподобие распыленного галлюциногена. А еще, похоже, вас использовали как пушечное мясо. — Психовский задумался. — А еще, если коротко, там были боги-зомби.

— Что, простите?

— Да так, ничего, всего лишь боги-зомби.

Рахат списал все на галлюцинации и огляделся.

— А где гробница? — он в ужасе побежал в сторону уже утонувшего в барханах строения. — Куда она подевалась?!

— Ну, она сделал то, что должна была сделать изначально. Ушла под землю, а не всплыла из-под нее.

Рахат повалился на колени. Все мысли, которые так удачно роились в его голове, только что испарились, словно бы по щелчку некоего фиолетового титана. Вместе с ними провалился и план всех турпоходов, превращение гробницы в аттракцион для туристов и далее, и далее.

Турагент был обречен проводить остатки своих дней все на том же месте, в том же маленьком городке и промышлять абсолютно тем же — водить туристов по местам, которые неинтересны никому, кроме них, и снова вместе с гостями города ловить косые взгляды местных жителей, которые так хотели, чтобы все это закончилось.

Рахат расстроился — а ведь тут мог получиться такой хороший туристический парк аттракционов, и у него даже была прописана вся программа…

Усища опустились вниз, словно бы обмякнув.

— Если вы будете вот так сидеть, то мы точно сжаримся, или снова начнем бегать от какой-нибудь твари, — заворчал Психовский. — Только на этот раз, глючим будем коллективно, из-за солнечного удара…

— Да, вы правы, — Рахат встал и неспеша зашагал к профессору.

— Кстати, вы говорили что-то о иероглифах, — вспомнил вдруг Грецион. — Расскажете?

— Ну, в общих чертах — я-то не особо разбираюсь в них.

— О, мне будет достаточно. В конкретных чертах я все и так видел.

А Архимедон, глубоко под ними погружавшийся в глубокий и долгий сон, чувствовал каждый шаг профессора и турагента.