В моей психологической практике встречалось много людей, которые, терпя свое несчастливое состояние в браке, тем не менее отказываются смотреть правде в глаза. Они надеются, что «все еще исправится», что «ситуация изменится», и продолжают пытаться «ехать на дохлой лошади». Пытаются дохлую лошадь уговаривать, кормить, тащить, ругать, но отказываются с нее слезть. Я веду речь о бесперспективных отношениях.

Признать, что моя семья оказалась неудачной, что она исчерпала себя, очень страшно. Ради того, чтобы не признавать свое фиаско, люди продолжают жить в несчастливых отношениях годами. Лучше страдать или тянуть лямку в неудачном браке восемь лет, чем признать, что эти годы были потрачены зря. Иногда люди начинают запоздалый антикризисный семейный менеджмент уже рухнувшего проекта. Но это уже не помогает.

Решение о разводе должно созреть в результате честного и беспощадного разговора с собой, когда человек позволяет себе смотреть на голые факты без примеси защит и эмоций. Как правило, на то, чтобы набраться смелости и посмотреть правде в глаза, требуются годы.

С одним клиентом у меня произошел такой диалог:

— Вы развелись полгода назад. А как давно вы жили с этим ощущением «камня в ботинке»? Когда вы впервые почувствовали, что что-то не так в вашей семье?

— За три года до развода я почувствовала, что происходит что-то не то.

— Значит, в душе у вас кризис уже три с половиной года… Это очень тяжело — столько времени чувствовать тревогу и жить с ней, стараясь не замечать.

В этот момент у человека потекли слезы. Похоже, он до этой секунды не осознавал, как давно испытывает хронический стресс.

Избегая правды, мы вытесняем свои чувства, подавляем их, потому что так легче. Но за это все равно приходится платить. На подавление негативных чувств, опасений, обид уходит огромное количество сил. Это убивает тонус, работоспособность, настроение, жизненный настрой. И хотя кризис развивается с важного момента, который сложно не заметить и выкинуть из головы, мы предпочитаем делать вид, что нам не больно, не замечать проблемы, когда нас «откусывают по чуть-чуть». Как говорится, «семья важнее».

Нередко приходят женщины именно с такой проблемой: «Стала раздражительной, вялой, тусклой, сплю плохо, а почему — не знаю. Вроде все хорошо. Но все раздражает». Это значит, что человек испытывает хронический стресс (а может, и депрессию), но не знает об этом.

И когда появляется смелость посмотреть фактам в глаза, признать обоюдную ответственность за, быть может, ошибочные решения и потерянные перспективы, тогда появляется возможность диалога. Это само по себе снижает накал страстей. В противном случае мы считаем, что в разводе виноват только один человек, а это сильно влияет на принятие решений, в том числе и в отношении ребенка.

Есть такая поговорка: «Танго танцуют двое». Всегда хочется думать, что в разводе виноват другой, и далеко не сразу и не всем удается понять, какова была его роль в этом танце. Кроме того, травма самолюбия запрещает признать собственное фиаско и провоцирует на агрессивную самозащиту — уязвленное Я требует отмщения и восстановления. И здесь все идет в ход: и обвинения, и перетягивание детей, и дележка имущества, а также требования и запреты, манипуляции и агрессивные стычки.

Защищаясь от правды, родители травмируют детей еще больше, потому что перестают быть чувствительными к их нуждам. А ведь именно грамотная забота так необходима детям в период растерянности и стресса. Но практика показывает, что взрослые часто не только не знают, как правильно поддержать детей в этот период, но и не имеют сил, чтобы оставаться достаточно внимательными к тому, что происходит с детьми.

Вывод: найдите смелость признаться себе, что жизненный проект рухнул и нужно найти силы поставить точку.

Родители уверены, что ребенок страдает больше всего оттого, что любимые папа и мама не живут вместе. Но они ошибаются. Больше всего ребенок страдает оттого, что родители воюют друг с другом. Именно это вызывает самые тяжелые переживания и драматически влияет на дальнейшее развитие его характера.

Я каждый месяц консультирую 4–7 новых семей в разводе и часто наблюдаю, что в период собственных острых переживаний родители перестают учитывать интересы ребенка, ведомые лавиной собственных негативных эмоций. С переменным успехом взрослые борются со своей яростью, обидой, болью и разочарованием — эта работа забирает 90 % психических сил. В таком горячем котле любому человеку сложно увидеть и распознать, что на самом деле творится с ребенком. Сложно вникать в детские переживания. Сложно вообще иметь дело с детской болью.

Находясь в смятении, взрослые часто путают свое мнение с реальным положением вещей. Вот типичный диалог в кабинете специалиста.

Психолог: «Не вмешивайтесь в отношения ребенка с отцом. Ребенку не будет полезно, если вы станете запрещать ему видеть отца».

Мама: «Но я и не вмешиваюсь. Это отец все портит сам. Только подумайте: после того как сын возвращается от папы, он перестает меня слушаться и говорит мне неприятные вещи. Отец настраивает ребенка против меня. Разве это я вмешиваюсь? Я только вынуждена принимать ответные меры».

Часто родителям кажется, что они, принимая какое-то послеразводное решение, действуют из интересов ребенка. И их сложно упрекнуть в этой ошибке, ведь накопленные эмоции, возникшие опасения, собственная боль и необходимость защищаться — все это очень сильно влияет на мышление и на собственную аргументацию.

Моя обширная практика работы с семьями в до- и послеразводной фазе показывает, что в 90 % случаев логика поведения взрослых в этот период определяется прежде всего не здравым смыслом и не заботой о защите ребенка, а личными неосознанными мотивами, накопленными эмоциями и опасениями. В период развода людьми руководят чувства, как бы некоторым ни казалось иначе. И порой эти чувства и желания управляют людьми без их ведома. Нет, родители, пришедшие на консультацию по поводу развода, не обманывают меня, они искренне не знают о тех вытесненных эмоциях, от которых сами защищаются (и которые, соответственно, руководят их поведением). Беда в том, что в этой войне дети волей-неволей становятся разменной монетой.

Буквально сегодня звонила клиентка К. и просила о встрече, потому что отец все-таки увез ребенка силой и теперь не дает бывшей супруге видеть общего сына до суда. За это короткое время отец старается настроить ребенка, чтобы тот захотел жить с ним и выразил это желание в суде.

То, что, инструктируя ребенка определенным образом, папа ставит сына на передовую конфликта, т. е. фактически «режет его пополам», не останавливает отца. На войне все средства хороши и любое оружие идет в ход, но как при этом продолжать считать себя хорошим человеком? Как отцу сохранить положительное представление о самом себе?

Очень просто. Выбрать те аргументы, которые его успокоят, и не заметить тех аргументов, которые вызовут у него сомнения. Этот феномен мышления называется когнитивный диссонанс, когда человек в угоду своим мотивам избирательно относится к выбору фактов, выстраивая удобную логическую цепочку.

Но подмена понятий и выбор происходят бессознательно и поэтому являются, по сути, самообманом. Например, тот факт, что для сына насильственное изъятие из привычной среды и «накачка» его перед заседанием суда на свой лад являются травмой, — этого лучше не замечать (защита по типу «отрицания»); об этом лучше не думать (защита по типу «вытеснения») и вообще обесценить этот факт (защита по типу «рационализации»): «Не говорите ерунды, вы накручиваете проблему. Сыну будет лучше со мной. Бывшая жена сама виновата — я должен был забрать ребенка».

Самообман нужен, чтобы избежать лишней тревоги по поводу того, что поступки не стыкуются с самооценкой или общественным мнением. Также самообман нужен, чтобы избежать боли и ответственности за вину перед ребенком.

Конечно, так поступают не только отцы! Матери также являются заложниками искаженного мышления в момент разводного кризиса. Когнитивный диссонанс — прекрасный способ утешить себя, когда тревога зашкаливает. А тревоги в кризисе развода очень много.

Например, мама делает вывод, что отец настраивает ребенка против нее. Такая проблема существует, но далеко не всегда. Однако мама в этом убеждена. Почему? Очень просто. Потому что внутри сама боится, что потеряет любовь сына, потому как была инициатором развода. Она чувствует вину перед ребенком и поэтому везде видит эту угрозу. Она боится проиграть конкуренцию отцу за любовь ребенка и поэтому находится в агрессивном ожидании упрека.

Это пример одной из десятка причин, по которым включается искажение восприятия.

Или мужчина, которому отказали в том, чтобы сегодня встретиться с ребенком, начинает конфликт: «Я имею право!» или «Мы договаривались!», «Ты не выполняешь обещания». Такой человек не хочет понять, что сегодня (а так бывает) изменилась ситуация и договоренность сложно выполнить. Однако факты обстоятельств игнорируются, потому что отец живет с установкой: «Меня хотят вычеркнуть из жизни сына и делают для этого все возможное». Такие мотивы действительно встречаются, но бывают и обычные стечения обстоятельств. Однако отец уверен: его «кидают» намеренно. И вместо того чтобы воспринять ситуацию отказа просто как факт обстоятельств, он идет на эскалацию конфликта. Собственно, из внутренней тревоги. После этого следующая договоренность находится под риском, потому что отец начинает давить.

Итак, родители крепко держатся за ошибки понимания, потому что те совпадают с их подсознательными желаниями и страхами. На самом деле можно увидеть черную кошку в темной комнате, особенно если вы уверены, что она там есть.

Вот вам пример: картинка из гештальт-психологии. И я вам сразу скажу, что на ней изображено — ветвистое дерево.

Но если вы будете смотреть дольше, вы увидите, что на картинке есть еще два профиля животных — гориллы и леопарда. Возможно, вы увидели их первыми, а потом уже дерево. Не важно. Вопрос только в том, на чем фокусировать внимание.

Субъективное мышление, настроенность на самозащиту, избирательность во внимании к фактам, убежденность, что на картинке только дерево, — все это серьезно затрудняет выход из послеразводных войн.

Поэтому одной из важнейших задач в моей работе с людьми, пережившими развод, является помощь в том, чтобы они осознали свои вытесняемые чувства и поняли, что нет необходимости так рьяно защищаться. Эта мысль так важна, что я ее выделю особо.

Чем лучше человек разделяет факты и свои интерпретации фактов, тем больше он готов встретиться со своими эмоциями.

Чем больше человек готов признать свои ошибки и увидеть свои страхи, тем легче он сам выйдет из кризиса и тем меньше плохих последствий будет для ребенка.

Но сделать это самостоятельно сложно, поскольку явные негативные чувства захлестывают сверху, а вытесненные эмоции, страхи и обиды подтачивают снизу.

Более того, даже психологи, специально не занимающиеся темой развода, принимают желаемое за действительное. Отсюда ошибочные или поверхностные заключения для суда по определению места проживания детей. Заключения, которые не учитывают истинных процессов подсознательных защит и глубинной структуры привязанности детей.

Можно ли уберечь ребенка от боли?

Увы, нельзя. Но можно оградить его от разрушительных последствий развода. Для этого нужно знать следующее.

Этот период часто отягощен конфликтами, взаимным раздражением и даже ненавистью бывших супругов. Начинается междоусобная война, где каждый пытается прямо или косвенно отыграть свои обиды, разочарования, восстановить справедливость, компенсировать упущенное.

Оскорбления, нарушения договоренностей, вспышки ссор, учинение родителями препятствий друг другу — это то, что как раз и разрушает психику ребенка, а не сам факт развода как таковой.

У меня были клиенты, которые уже несколько лет шли к разводу, понимая, что вместе с партнером их мало что связывает. Проявлялось это взаимное отчуждение в том, что каждый из взрослых вел отдельную личную жизнь, а последний год кто-то из них ежедневно не ночевал дома. Однако страх причинить боль детям заставлял родителей замалчивать то, что детям-подросткам 13 и 14 лет уже давно было заметно.

Очень часто родителям кажется, что молчать о проблемах — значит уберечь ребенка от травмирующей информации. Но на самом деле дети чувствуют все очень тонко и точно. Просто они поддерживают игру родителей в молчанку и также делают вид, что все хорошо, потому что, как и взрослые, боятся посмотреть правде в глаза и еще надеются на лучшее. Они тоже не хотят сталкиваться с болью и страхом. Разумеется, поэтому редко сами задают болезненные вопросы. Подростки вообще предпочитают молчать.

Родители, конечно, могут скрывать реальное положение дел даже тогда, когда уже надо поговорить с детьми, однако внутреннее состояние взрослых от ребенка скрыть не удастся.

Если внутри родитель переполнен страхами, напряжением, неуверенностью, депрессией, недовольством, то все это состояние передается и ребенку, и весь конгломерат напряжения начинает захватывать власть и управлять его психикой. В обстановке войны родителей и внутренних страхов ребенок пытается выжить и приспособиться.

Он начинает врать родителям, замыкаться, манипулировать, мстить, дуть в одну дуду с кем-то из родителей, агрессировать, терять «чувство я», подавлять себя и свои эмоции, отстраняться или делать вид, что с ним все в порядке. Но даже если поведение ребенка внешне не изменилось, будет ошибкой думать, что ребенок хорошо пережил развод и принял перемены. Как правило, отсутствие внешних проявлений переживания развода — сигнал SOS для родителей. Об этом более подробно поговорим в главе 8 «Что скрывается за детским спокойствием? Будь начеку!».

Поэтому, разводясь, супругам так важно приложить много сил к восстановлению внутреннего примирения со своей частью потерь. Смирение — весьма правильное слово, потому что уязвленная гордость, как правило, толкает бывших супругов на раскачивание конфликта, неуступчивость и нападки. А самообман и ненависть нужны родителям в том случае, когда они не могут в душе принять перемены и потери. Ненависть нужна для того, чтобы суметь порвать связь друг с другом.

Красным сигналом орет в голове возмущение: «Неужели я стал неважным? Неужели мне дали отставку? Я не могу в это поверить! Да как она смела?», «Неужели я должен теперь спрашивать разрешения на встречи с моей дочерью?»

Эти нарциссические обиды и потеря власти и значимости для некогда близкого человека уязвляют самолюбие и мешают многим мужчинам выбирать щадящую стратегию поведения.

«Какое циничное предательство! Смотрит мне в глаза и лжет», «Бросил семью с детьми, и ради кого?!», «Как же сказать об этом ребенку? Почему я должна быть сдержанной, когда он распускает язык и руки?!».

Обиды, чувство нереализованности, злость и страх за будущее и за любовь ребенка мешают женщинам выстраивать уважительный контакт с бывшим мужем.

В этой центрифуге взаимных недовольств крутится ребенок, как белье в стиральной машине.

Еще раз повторю: состояние ребенка на 90 % зависит от состояния родителей. И пока взрослые не наберутся мужества разобраться в ситуации более честно и беспристрастно, они будут продолжать обвинять и воевать друг с другом, проецируя на бывшего партнера всю боль и страх, с которыми должны справиться сами. А ребенок становится заложником состояния родителей.

Приведу пример из практики. Мужчина не мог согласиться с тем фактом, что жена от него ушла. Он искал с ней встреч, когда та забирала дочку из детского сада. Он шел следом за ней и ребенком и задавал вопросы, обвинял, требовал и угрожал. Сначала женщина вела себя сдержанно, но бывший муж буквально провоцировал ее на агрессию своими оскорблениями и навязчивостью. Она тоже стала отвечать резкостью. Ребенок начал бояться времени возвращения из садика домой. Перестал проситься на горшок (4 года). Попытка договориться с мужем ни к чему не привела. Он был не в состоянии справиться со своими аффектами и подумать о ребенке. Когда возможности ограниченны, можно влиять только на свое поведение и реакции. Поэтому мы с этой женщиной стали работать над ее чувствами и нашли способы, как ей эмоционально не включаться в минуты провокации. Эта работа потребовала провести две встречи, после которых не только внешнее поведение женщины сохранило стабильность, но и внутри она значительно успокоилась. Разумеется, ребенок сразу же отреагировал на это положительно: уменьшилась тревога, ушли страхи, вернулся навык ходить на горшок. Конечно, папино поведение все равно дестабилизировало ребенка, но у него теперь была уравновешенная мама, которая знала, что и зачем она делает. А это давало ребенку чувство безопасности и опоры.

Приведу здесь слова известного психолога А. Лоуэна: «В отношениях родителей и детей на ребенка гораздо больше влияют чувства отца и матери, чем их действия. Он бывает потрясен материнским несчастьем, его волнует тревожность матери, он расслабляется, когда она довольна. Все это почти не зависит от ее действий. Родителей, которые не понимают этого принципа, смущают реакции ребенка. Они жалуются: „Я не могу понять его реакций. Я не могу ничего поделать с ним“. Ребенок реагирует телом на тело матери, а не умом на ее слова или дела»[1].

Есть люди, которые переносят потери молча. Есть и те, кто нуждается в общении двадцать четыре часа в сутки. Путь проживания кризиса и скорость индивидуальны, но главное, чтобы вы двигались, а не зацикливались на одной из стадий этого пути.

Например, есть люди, которые не смогли простить и постоянно чувствуют ярость и готовность ко мщению. Ко мне приходили клиенты, будучи в таком состоянии уже пять лет, без всякого движения. Но это — показатель дефицита психического здоровья.

Были клиенты, которые «зависали» на стадии осознания факта, что их бросили. В одном случае мужчина не верил, не был способен осознать уход жены пять месяцев. Он не мог выйти из кризиса, потому что постоянно крутился в одной точке: «Как же я так оплошал? Как же я не увидел эту опасность?», «Как же это могло произойти?», «Я не могу поверить, ведь только что все было в моих руках».

Вывод: постарайтесь всеми силами, насколько возможно, восстановить свое равновесие. Используйте для этого все ресурсы: близких людей, занятия чем-либо, места, специалистов, группы поддержки, свой собственный рост и любовь к жизни.

Конечно, можно изобразить внешнее спокойствие, испытывая внутри ужас и смятение. Это работает, но плохо и недолго.

Лучше дать себе возможность соприкоснуться с болезненными чувствами, и тогда они быстрее вас отпустят.

Ошибка 1. Оттягивание момента, чтобы объявить детям о фактическом разводе.

О том, что отец больше с мамой не живет, необходимо сказать в тот же момент, когда все произошло. Мысль, что отсрочка убережет детей, — не более чем иллюзия. Кроме того, дети прекрасно чувствуют изменения в домашней атмосфере, но им никто не подтверждает их ощущений. Таким образом, дети живут в ситуации, когда «вроде все как обычно», «но что-то не то». Такое противоречие ощущений создает стресс для ребенка, который подтачивает психические силы. А, как вы понимаете, силы ребенку еще понадобятся в ближайшем будущем.

Родители оттягивают неприятный разговор, потому что боятся реакции детей, боятся их оценок, не знают, что им отвечать, как это сделать лучше. Родители считают, что такая стратегия убережет детей, но, по сути, сами не хотят испытывать стресс сейчас. В первую очередь стресс родителя связан с сильным чувством вины перед ребенком. И чем оно сильнее, тем больше соблазн свалить ответственность за развод на другого супруга: «Это ваша мама меня выгнала!»

В нашей стране у мужчины практически нет шансов, чтобы дети после развода остались с ним. Это не более 5 % случаев. Поэтому сейчас об этих редких исключениях говорить не будем — мало статистических данных. Если вы — как раз такой отец, я приглашаю вас к сотрудничеству: мне всегда ценны наблюдения отцов, живущих вдвоем с ребенком, а от меня для вас — ответы на ваши вопросы. Напишите мне на почту tatger.profi@gmail.com. Вы получите консультацию по любому психологическому вопросу бесплатно в обмен на заполнение анкеты по воспитанию ребенка отцом в одиночестве.

Отец в разводе действительно теряет власть и право решать. По сути, он теряет свои родительские функции и превращается в «воскресного папу» или старшего брата для детей, с которыми те необременительно проводят время.

Часто женщины обвиняют бывших мужей в их нежелании брать на себя ответственность за будничные дела ребенка. На моем семинаре «Дети в разводе родителей» одна мама так высказала эту мысль: «Конечно, ему хорошо! Он с ребенком уроки не делает, в поликлинику не ходит, в родительском комитете школы не состоит, он только в кафе ребенка водит и игрушки покупает. Конечно, папе легко выглядеть добрым. А я, значит, злой полицейский. Я должна сына заставлять выполнять свои обязанности, и ему, конечно, это не нравится. Когда я прошу отца помочь с проблемами сына, он не очень-то старается».

Но свое возмущение матери могут адресовать себе, а не отцу, потому что сами, скорее всего, и спровоцировали этот перекос. В начале послеразводного периода женщины активно обрезают отцу его родительскую потенцию тем, что не поддерживают желание папы влиять на дела ребенка. Мать часто узурпирует власть над жизнью сына/дочери, потому что хочет избавить себя от появления «бывшего» в своей жизни. А главное, она стремится единолично управлять жизнью ребенка из страха потерять его любовь (бессознательный мотив). А потом высказывает возмущение, что отец ведет себя безответственно: с ребенком уроки не делает, дает ему вредную пищу и не ругает ребенка за двойки.

Мужчина, со своей стороны, испытывает противоположные чувства: он и стремится к детям, и хочет отодвинуться от них. Последнее желание бессознательно, мужчина не согласится с этой мыслью, если вы выскажете ее, разумеется, потому, что это связано с естественной самозащитой. Но в глубине души такие мотивы есть. Знакомо ли вам чувство, когда вдруг хочется исчезнуть из обстановки, где другие люди замечают вашу несостоятельность?

Похожие вещи творятся и с отцом, лишенным своей власти…

Поэтому часто мужчина просто исчезает из жизни детей на долгое время. Например, на 2–6 месяцев. Не потому, что он безответственный, а потому, что очень больно возвращаться в качестве гостя в дом, где он раньше жил, где он был важным и любимым человеком.

Он не хочет приходить в этот дом и сыпать соль на рану. Но когда невыносимая боль уменьшается, он появляется снова и зачастую слышит упрек, что он несколько месяцев не появлялся, забыл о детях, и имя ему после этого «…» (нецензурно).

Меня удивляет, что при абсолютно разных ситуациях развода так распространено потребительское отношение к отцам, оставшимся без детей. Да, 40 % мужчин просто забывают о своих детях, но это все-таки не большинство.

Весьма часто женщины требуют от бывшего мужа материального обеспечения общих детей (даже если сами ушли от него к другому мужчине), игнорируя эмоциональные потери отца от расставания с детьми. Кроме того, я часто встречаю довольно сомнительную логику: «Да, я нашла себе другого мужчину, мы живем вместе, но обеспечивать детей должен все равно биологический отец — он же отец!»

Конечно, отец должен помогать детям, но надо понимать, что новый мужчина пришел возглавить семью, а не просто спать с женщиной. А значит, он принимает на себя обязанность заботиться о детях, и мысль некоторых женщин, что новый мужчина ничем не обязан ее детям, кажется мне странной. Зачем тогда делать его частью своей семьи? Зачастую в этом мне видится эгоизм, потому что, во-первых, нет необходимости требовательно выбирать нового мужчину (найти того, кто готов возглавить твою семью, непросто), а во-вторых, можно прикрываться щитом из детей, чтобы пользоваться чужими ресурсами.

Был у меня клиент С., от которого жена ушла к другому мужчине, но при этом продолжала требовать, чтобы отец — по закону — отдавал ей 33 % на содержание детей. И это несмотря на то, что он отписал ей принадлежащую ему квартиру, чтобы дети не лишились жилья. Сам же отец остался на улице. Зарплата у него была, кстати, более чем посредственная. Необходимость мужчины устраивать свою жизнь, его материальные и психологические трудности бывшую жену не интересовали от слова «вообще». Когда он попросил ее подождать пару месяцев с алиментами со словами: «Ты же не даешь мне на ноги встать», — она ответила: «Мне все равно на твои проблемы. Я забочусь о своих детях».

Такая история — когда кончается забота о детях, а начинается эгоизм — очень актуальна. Кроме того, часть женщин действительно мало считается с эмоциональными потерями любящего отца. О деньгах они помнят всегда, а об этом — редко. Меня иногда удивляет аргументация: «Вот ты-то (к мужчине) живешь без детей, тебе легко говорить! А я работаю, еще их воспитываю, кручусь 15 часов в сутки!» Идея в том, что мать «жертвует», она — героиня.

И в такой ситуации, когда я вижу перед собой отца, который реально любит своих детей и серьезно старается для них, возникает вопрос: «А с чего вы взяли, что жить без детей — это благо? С чего вы взяли, что это облегчение? А может, совсем наоборот, это потеря для отца? Он платит дважды: во-первых, лишением полноценного общения с детьми, отсутствием возможности наблюдать за их жизнью и ростом и, во-вторых, деньгами».

На эту тему я писала статью на своей странице в Facebook, по следам передачи Первого канала «На самом деле»[2].

Однако встречаются и абсолютно другие истории. В консультировании у меня была семья после развода: мама с двумя дочками 5 и 8 лет — с одной стороны, и отец со своей мамой (бабушка) — с другой. Младшая дочь после развода категорически отказывалась ходить в гости к папе, хотя суд постановил дни общения с отцом: вторник и воскресенье. Мама пришла ко мне с целью помочь ребенку изменить ее мнение и начать ходить к отцу вместе со своей старшей сестрой.

Это была сложная работа, потому что маленькие дети руководствуются эмоциями «здесь и сейчас» и анализировать еще не способны. Но тут вопрос был в папе. Требовательный, жесткий, деспотичный, он успел за период семейной жизни напугать умную и впечатлительную девочку тем, как обращался с близкими. И ребенок, унаследовав от папы упрямство и своенравие, ходить к отцу отказывался.

Еще одна трудность была в том, что папа был убежден: все это происки бывшей жены, которая настраивает ребенка против него, и каждый раз раскачивал конфликт, обвиняя ее. По характеру он был подозрителен, методичен и мстителен. Он не мог простить бывшей жене, что она подала на развод (правда, после его предложения развестись). Но виновата все равно оказалась она. Налицо была нарциссическая обида.

И здесь я хочу сказать важную вещь: отцы обостряют конфликты с бывшей женой, только если продолжают хотеть ее сексуально. Если нет интереса к бывшей жене как к женщине, мужчина не будет «лезть в бутылку», пытаться что-то доказать, отомстить, обидеть, давить, интерпретировать ее поведение как злонамеренное. Но если спросить его об этом напрямую, он ответит: «Нет, меня она как женщина не интересует».

Мужчина, который реально отпустил свою бывшую жену и искренне не испытывает к ней сексуального интереса, не станет заниматься давлением и манипуляциями. Да, конфликты могут возникать, но носить они будут чисто утилитарный и технический характер. Это другое.

Вернусь к истории с папой. Мне удалось решить эту проблему, хотя бились мы над ней полгода. Я уговорила взрослых прийти вместе на консультацию, привести детей и совместно поиграть в подвижные игры. Я пригласила всех четверых в зал с мягкими кубиками и матами, включила детскую музыку и организовала совместные игры с коммуникацией. Я видела, что для родителей это не просто, потому что в семье раньше было немало психологического насилия, и один раз папа даже ударил маму.

Но игра получилась. Затеяна она была для младшей дочери. После этой игры малышка выразила желание пойти к папе вместе со своей старшей сестрой и продолжила ходить туда впоследствии. Папа звонил и благодарил меня за работу, хотя до этого убедить его в чем-то было крайне тяжело.

О чем это говорит? Ребенок очень сильно идентифицирован с мамой и действительно чувствует ее напряжение в отношении отца. Девочка подстраивается под маму, автоматически напрягается при виде отца и не доверяет ему. Так как она упряма и находится в том возрасте, когда мышление определяется эмоциями, она отказывается ходить к папе. А тут она видит: мама с папой играют вместе, играет сестра — это весело. И внутреннее табу было снято.

Отказ ходить к отцу — это невротический симптом, но я прекрасно отдавала себе отчет, что исчезновение симптома — не значит преодоление кризиса, и нужно работать дальше.

Возвращаясь к отказу видеться с папой, поясню.

Причины такого поведения ребенка могут быть следующие:

• страх перед папой;

• обида на него;

• так называемый «перевертыш»: когда хочется злиться на маму, но это опасно (т. к. от мамы зависит благополучие), поэтому злость переносится на папу;

• подстройка под бессознательные желания мамы (мама злится на папу, а поскольку я очень люблю маму, я тоже буду, как она, — злиться на папу);

• обратное отражение вины за то, что ребенок остался жить с мамой, т. е. «предал отца» (когда много вины, ребенок защищается агрессией).

Когда взрослые не желают общаться друг с другом, они используют ребенка как связного:

— Передай папе, что завтра ты не можешь к нему пойти, потому что мы уходим в гости к тете Ане.

— Скажи маме, чтобы больше не одевала тебя в ботинки, а брала сапоги — у нас на даче бывает слякотно.

— Передай папе, что если в следующий раз он вернет тебя позже 20 часов, то я тебя больше к нему не отпущу.

— Скажи маме, что я против твоей поездки в лагерь, лучше будешь ходить на математические курсы в городе.

Злость, агрессия — неизбежная часть переживаний ребенка в ситуации развода родителей. Каждый родитель очень боится, что агрессия будет направлена против него, поэтому старается оправдаться, оградиться, защититься заранее или не замечать агрессию ребенка.

В период острой фазы — 6 месяцев до и после развода — проявления агрессии стоит принимать как неизбежную данность. В какой-то степени проявить агрессию — значит продемонстрировать доверие к отношениям. Только в отношениях, в которых больше уверен, легче проявлять агрессию. Поэтому чаще агрессию проявляют к маме, с которой живут, и реже — к папе, которого видят время от времени.

Если ребенок обвиняет вас в разводе, дайте ему возможность это высказать. Стойте как стена — крепко и надежно — и выдерживайте обстрел. Ни в коем случае нельзя стыдить ребенка за его «аморальные» чувства, нельзя одергивать его в этой ситуации, нельзя ругать, обвинять в несправедливости. Выслушайте. Потом, когда порох у ребенка закончится, он устанет от напряженного монолога, подойдите к нему, обнимите, скажите, что вы понимаете, как ему тяжело, и что вам тоже сейчас трудно, что, наверное, вы в чем-то виноваты перед ребенком. Знаете, это самая простая и здоровая схема, по которой могут развиваться события.

Но чаще всего дети свою злость замалчивают или проявляют ее косвенно.

Дети до 3–4 лет вообще считают, что они виноваты в разводе родителей, поэтому их агрессия направлена на себя. Их мышление эгоцентрично, поэтому им не приходит в голову, что в центре событий может быть кто-то другой, кроме него. К тому же в этом возрасте детям кажется, что главные (или единственные) отношения, которые существуют, — это его отношения с родителями, а между родителями отношений нет (ребенок просто это не осмысляет). Поэтому если мама с папой разошлись, то виноват в разводе он сам.

У детей 3–4 лет реакции стресса проявляются в том, что теряется самоконтроль над функциями тела, т. е. появляются проблемы с туалетом: энурез, энкопрез, запоры (хотя до этого все было нормально); проблемы со сном, с едой.

Это происходит по той причине, что психика трехлетнего ребенка находится еще в начале своего становления и пока не произошло разделения телесных ощущений и эмоций. Все это — единый конгломерат: если я голоден, то я сердит и раздражителен; если я боюсь, то я дрожу всем телом. Психика в этом возрасте очень телесна, и поэтому на стресс маленький ребенок реагирует соматически.

Но он может выдавать свою злость, например, и поведением: пакостить другим детям в садике, проявлять упрямство и непослушание дома.

Давайте подробнее поговорим про агрессию. В норме реакции на развод, в частности злость, проявляются в первые 6 месяцев.

Лучше всего с этой проблемой прийти к психологу, потому что члены семьи эмоционально вовлечены и не могут выдержать объективную позицию. Родители после развода очень боятся детской агрессии и сами нуждаются в поддержке.

Кроме того, что детская ярость — тяжелое бремя для родителей, испытывающих и свои собственные страхи, проблема может усугубляться некоторыми заостренными чертами характера ребенка.

Например, у меня на консультации была семья, в которой девочка совершала чудовищно агрессивные нападки на мать за то, что та ушла от отца. Но наблюдения и диагностика показали, что девочка сама по себе с явным истерическим радикалом, и она активно использовала ситуацию развода родителей, чтобы манипулировать ими обоими.

Девочка отказывалась жить с мамой в новой квартире и ходить в новую школу. Требовала отвезти ее к папе немедленно в любое время суток. Папа обвинял маму в страданиях дочери, но когда мать отпустила ребенка жить к отцу, тот также получил от дочери протесты и отказы ходить в школу (хотя это была старая школа с прежними друзьями, куда она рвалась). Когда папа настаивал на выполнении определенных требований, 10-летняя дочь безапелляционно ставила его на место (отец — руководитель высокого ранга и прекрасно владел навыками давления на людей).

Весь иезуитский рисунок поведения девочки и еще ряд фактов навели меня на мысль, что она демонстрирует острый истерический невроз на фоне неразрешимого конфликта между родителями. Но ребенок осознал выгоды от манипуляции взрослыми, с некоторым сомнением, но все же перешагнул через них и стал добиваться своего. Острый невроз перерос в личностный дефект. Но если бы отец в этой семье вел себя более ответственно и не подыгрывал бы дочери из обиды и мести к бывшей жене, никакой личностный дефект у ребенка не закрепился бы.

В итоге месть отца обратилась против него же самого. Теперь дочь вьет из него веревки и оценивает людей исходя из своих эгоцентрических желаний. Испытав впервые растерянность от своеволия 10-летнего ребенка, мужчина захотел встретиться со мной как с психологом своей дочери. Однако через два дня передумал, но, чтобы сохранить лицо, стал настаивать на изменении договоренностей со мной: требовать новых условий оплаты, времени и деталей встречи. Напрямую не заявляя о своих мотивах, он стал просто жестко давить через смс-переписку. Попытка давления скрывала внутреннюю уязвимость, в которой он, мне кажется, ни за что не признался бы даже своим близким. Такие люди особенно тяжело ранятся о развод. Наше дистанционное общение позволило мне увидеть его стиль взаимодействия с людьми и соотнести это с поведением его дочери. Фактически отец получил точную копию себя самого, только в уменьшенном масштабе.

Но вернемся к общему повествованию.

Злость и вспышки гнева у детей могут иметь и иные причины. Часто у мамы просто нет сил, чтобы уделять время возникшим требованиям и капризам ребенка. Она сама находится в ситуации, когда ей нужна поддержка. Однако ребенок, чувствуя боль и страх от семейного раздора, начинает вести себя упрямо и своевольно. Он требует, чтобы мама оставалась с ним, чтобы отчитывалась, куда она пойдет, чтобы разрешала ходить на улицу без шапки, чтобы можно было не делать уроки и так далее.

Если ваш ребенок изменил свое поведение в сторону детских капризов и протестов, то лучшее, что вы можете сделать, — это относиться к его «хочу!» как к симптому болезни. Вы же не станете ругать ребенка за то, что у него температура и он капризен из-за слабости? Нет. Вы станете его лечить. Похожая ситуация и здесь.

И все-таки как быть в таком случае? Порой желания ребенка нелепы и неадекватны ситуации. Не позволять же ребенку надевать летнюю куртку осенью? Нельзя же разрешать ребенку игнорировать выполнение домашних заданий? Или молча слушать его обвинения, что вы виноваты в разводе? Как не злиться, когда ребенок мешает делать срочные дела и лезет с нежностями, требует с ним повозиться — ведь он же знает, что мама опаздывает на работу!

Если такие ситуации повторяются, женщина испытывает злость и разочарование по отношению к ребенку. Учитывая, что сама она «на взводе», одной вспышки достаточно, чтобы возникло пламя. Разгораются ссоры. Отчуждение нарастает. Мать подозревает ребенка в злонамеренности («Раньше мог сам зашнуровать ботинки, а сейчас ему моя помощь требуется! А мы опаздываем. Явно действует мне назло!»).

Это способ справиться с переживаниями. Вспомните: когда у вас неприятности на работе или в отношениях, порой хочется завернуться в плед и лежать в позе эмбриона на диване. Или пойти и съесть 2 кг мороженого. Или вдруг надоедают собственные обязанности до чертиков: «Все, не хочу!» Это и есть регрессия.

Поэтому капризы ребенка, вспышки гнева, эгоцентризм — все то, что прощается малышу в силу его возраста, — теперь стоит терпеливо выносить от более взрослого ребенка. Ведь когда привычный уклад жизни меняется, когда из нее уходят родные люди, любой человек будет в какой-то степени растерян и беспокоен. Ребенок справляется с переживаниями путем возвращения к старым формам поведения, к более детскому его рисунку. Так проще. Так тратится меньше психической энергии. Так легче выжить.

Поэтому не расценивайте капризы ребенка в острой послеразводной фазе как блажь и своеволие. Нет. Его капризы и отказы делать самостоятельно то, что он умел раньше, — признак защитного поведения, а не вредности характера и мстительности.

Такое поведение помогает ребенку психологически пережить развод родителей. Если родители принимают его вспышки терпеливо и не срываются.

Как же принимать эти вспышки терпеливо и не срываться?

1. Выразить понимание желаний ребенка: «Конечно, было бы здорово не ходить в школу, когда не хочется. Иногда о своей работе я думаю то же самое. Мы обязательно с тобой устроим выходной, но лучше это запланировать».

2. Найти альтернативы («Раз ты еще хочешь сладкого, давай ты выберешь любой из фруктов вместо конфет»).

3. Терпеливо нянчиться с ребенком, если он липнет к вам и не хочет, чтобы вы уходили куда-то без него.

4. Мужественно выносить обвинения ребенка, которые звучат так: «Папа хороший, он мне все разрешает! А ты злая, только заставляешь делать уроки, не пускаешь гулять и все время ругаешься!»

И все это — бомбы замедленного действия под маской спокойствия и управляемости.

Вывод: пусть уж ребенок активно реагирует на развод — сердится, огорчается, плачет, мстит, т. е. проявляет свои эмоции. Они очищают и помогают справиться с болью.

Молча пережив развод, ребенок хоронит свои чувства, которые тем не менее продолжают жить в подсознании и влиять на поведение и отношения ребенка. Ребенок, молча переживший развод, учится не замечать своих эмоций и теряет возможность опираться на чувства как на ориентир в межличностных ситуациях. У него появляются проблемы с собственной агрессивностью (либо избыточная пассивность, либо избыточная злобность), проблемы с опекающим родителем, проблемы с открытостью в партнерских отношениях, ревнивость, трудности самооценки, склонность к депрессии, недостаточная стрессоустойчивость по жизни в целом.

Я понимаю: родители хотят оградить детей от тяжелых чувств горя и печали — это глубоко гуманный мотив любящих людей. Именно поэтому родители склонны интерпретировать спокойное поведение ребенка как благополучное. Ведь это очень естественно для психики человека — видеть то, что хочется видеть. Но, как вы теперь знаете, стратегия «утешьте меня, доктор, скажите, что мне не о чем волноваться» вредна для ребенка.

Единственный вариант, когда ребенок не очень страдает из-за развода родителей, — это когда его отношения с ними давно разрушены и почти ничего не дают ребенку. Но такое бывает довольно редко.

Родителям стоит знать, что у ребенка на пути проживания развода есть три последовательных этапа. И лучше, когда ребенок ограничится первым.

Предыдущая глава логично подводит нас к обсуждению критериев разницы между текущим кризисом ребенка и долговременной травмой.

Еще раз скажу, что уберечь ребенка от стресса не получится в любом случае. Но кризис может быть переработан и использован во благо, может дать новый толчок для развития и обретения новых шансов. А ведь часто случается так, что ребенок не может побороть стресс, он тяжелым грузом падает на психику и усугубляет имевшиеся до того внутренние конфликты и слабости. В данном случае это похоже на то, как слабый фундамент проламывается под навалившейся плитой, его ведет в сторону, и дом строится дальше на пошатнувшейся и ненадежной основе.

У некоторых детей «фундамент» (т. е. сформированная к тому моменту структура психики) слабый по причине своеобразной истории семейных отношений и личности родителей. И обсуждать механизмы нарушений там — предмет отдельной книги.

Но у огромного количества детей причины шаткости внутренней основы в том, что родители после развода не могут вести себя щадящим для ребенка образом. И самая опасная история — это перетягивание ребенка, как перетягивают канат две противоборствующие команды. Ребенка ставят в условия выбора, чаще — косвенным образом, но, в принципе, это все равно что растягивать ребенка на дыбе. Как я говорила выше, психоаналитики называют этот феномен внутреннего противоречия ребенка «конфликтом лояльности». И чем он острее, тем тяжелее долговременные последствия развода для ребенка. Это и есть травма. Травма — это не статичный рубец на душе, а динамический (подвижный) механизм, который начинает управлять как поведением взрослеющего ребенка, так и формированием его личности.

У меня есть в наблюдении семья, где родители, расставшись год назад, испытывают друг к другу неприязнь, нетерпение и презрение. Каждый считает себя вправе воспитывать единственного сына. Никто из них особо не стремится уважать права другого, поэтому договоренности нарушаются, границы не соблюдаются. Вспышки гнева, перепалки, узурпация ребенка и отказ второму родителю в посещениях, участие близких родственников в «военных действиях» (дедушек и бабушек), взаимные судебные иски — все это довело мальчика до такой чудовищной степени напряжения, что он стал говорить: «Я не хочу жить». Через пару недель после этих откровений ребенок был госпитализирован в клинику сразу же после того, как отец долго стучался в двери бывшей жены с требованием открыть. У сына — пять дней реанимации и обострение хронического заболевания в зоне ЖКТ.

И даже в больнице папа продолжал «якать», когда обсуждалось, кто будет находиться с ребенком в палате. Когда зашла речь о бабушке (в тот в день, когда оба родителя не могли приехать в больницу), отец сказал: «Зачем мне твоя мама, чтобы сидеть с ребенком!»

И вот это уже пример развития долговременной травмы. Огромный внутренний конфликт ребенка, постоянный страх повторения агрессивных сцен и необходимости выбирать — все это толкает мальчика на единственный выход: психологически сбежать от родителей («вы мне оба надоели!», «я уже не хочу ни с кем жить!») или «уйти в болезнь» (символическое сбегание). Когда мы с этим парнишкой проводили диагностику подсознательных защит, основным было его желание покинуть это место любым способом: исчезнуть, переехать, пропасть, замолчать, заболеть, «не быть». Все это ложится в структуру психики ребенка и создает избегающий тип личности, полный внутренней растерянности, тревоги и импульсивности.

Однако травма может сформироваться и более тихим образом. Не обязательно в семье должны быть «итальянские разборки» и открытая ненависть.

Пример такой семьи: развод с отцом произошел несколько лет назад, и мама уже давно живет со своими детьми и новым мужем. Отношения в новой семье хорошие, но у сына есть трудности с учебой, с концентрацией внимания и в целом он отличается некоторой пассивностью в отношении ряда жизненных проблем. После развода мать постаралась, чтобы отца отстранили от регулярного общения с сыном. Не то чтобы конфликты были большими, но все же стремление мамы заменить отца отчимом и «заново начать свою семью» было реализовано: отец нерегулярно и не очень часто появлялся в жизни сына.

Ко мне семья пришла с совершенно другим вопросом — проблемами учебы, рассеянностью и пассивностью характера мальчика. Диагностика показала, что у ребенка вытеснена агрессия к матери, которую он в душе считал виновной в разводе. А кроме того, мальчик не так сильно был привязан к отчиму, и отец был далеко. В результате, не имея достаточно привлекательного и доступного образа мужчины для формирования своей мужественности (важный этап развития в 4–6 лет), мальчик стал расти пассивным. На этот дефицит также повлияла слишком большая привязанность к матери (т. е. к женскому образу).

Разве могли родители предполагать, что проблемы с решительностью и учебой могут иметь такие глубокие корни и такие далекие последствия, как развитие склонного к депрессии характера? Информация об этом произвела на взрослых эффект разорвавшейся бомбы.

Вот вам пример тихого формирования травмы, без вспышек агрессии, бунта или нарушения отношений.

Итак, стресс развода может стать долговременной травмой, если:

• отношения родителей после развода длительно носят характер военных действий;

• ребенок чувствует, что не может поговорить с родителями достаточно откровенно, и не уверен, что он имеет право испытывать те или иные чувства (например, злость к маме);

• родители используют ребенка в качестве союзника против бывшего партнера;

• родители не способны правильно реагировать на странное, неудобное, необычное поведение ребенка;

• ребенок считает себя причиной развода родителей;

• сильные конфликты между родителями имелись задолго до развода и были регулярными;

• симптомы стресса ребенка ошибочно расцениваются как не имеющие отношения к разводу;

• душевное состояние родителей долго не может прийти в норму (долго — это от 6 месяцев до 1 года);

• ребенку «обрезают» возможность видеть второго родителя, а сам ребенок боится высказать свое желание общаться с ним.

Я уже упоминала о проблеме разных воспитательных подходов у разведенных родителей. Как правило, контроль обязанностей ребенка лежит на плечах опекающего родителя. Обычно это мама. Отец же, видя ребенка на выходных, чаще играет с ним, развлекает его и балует. Почти никогда мне не приходится видеть в консультировании отцов, которые берут на себя ответственность требовать от ребенка того же, что и мать. Женщин это приводит в раздражение и состояние бессильной злости: «Неужели нельзя сделать с ребенком уроки вовремя? Он же знает, что завтра понедельник!» или «Зачем надо забирать дочку из детского сада днем, перед тихим часом?! Он же знает, что без дневного сна она к пяти вечера капризная и уставшая?!»

На первый взгляд, это недовольство из-за неблагополучия детей. Вовремя сделать уроки, вовремя лечь спать, не сидеть за компьютером больше двух часов, не гулять в плохую погоду, избегать вредной пищи и прочее — вот что беспокоит маму, когда ребенок находится с отцом.

Но злость — эмоция вторичная. Истинное чувство всегда другое. В данном случае это бессознательный страх. Страх потерять любовь ребенка. Мать чувствует себя в ловушке: она обязана быть строгой и последовательной, следить за выполнением обязательств, наказывать за проступки, требовать соблюдения режима. Папа на этом фоне этакий Санта-Клаус: дарит подарки, радует, ничего не требует, развлекает и укладывает спать позже. Папа выглядит в более выгодном свете перед ребенком.

Дети сами подливают масла в огонь, когда бросают матери обвинения: «А папа мне разрешает есть мороженое и в субботу, и в воскресенье!», «Папа пригласил меня на рыбалку, а ты почему не разрешаешь? Ты злая».

Причем надо понимать, что дети не вполне искренни в своем утверждении, что «у папы полная свобода, а ты мне все запрещаешь». Дети отчасти манипулируют и делают это тем больше, чем ожесточеннее война между взрослыми. Дети, сталкивая родителей, таким образом «протаскивают» свою волю. Кроме того, мстят им за свой вечный непокой из-за родительских стычек.

И без того нагруженной социально-бытовыми проблемами маме трудно выдерживать еще и этот стресс. Контраст в воспитательных стилях мама интерпретирует как угрозу своим хорошим отношениям с ребенком.

Иногда такие опасения действительно реальны. Иногда разница в воспитательных подходах разрушает отношения с одним из родителей. Будет так или нет — зависит от особенностей ребенка.

Некоторые дети спокойно воспринимают разницу в подходе мамы и папы. Это не дезориентирует и не беспокоит их. Такие дети легко переключаются между требованиями отца и матери и расценивают либерализм отца как возможность расслабиться перед учебной неделей и набраться сил. Другие же теряются от подобных различий. Им трудно переключаться между такими разными требованиями. В результате у них возникают сбои в поведении и ссоры с опекающим родителем. К тому же это может усугубляться реакциями естественной агрессии после посещения отца. Об этом я уже писала выше и объясняла данный феномен. (Естественная агрессия связана не с негативным влиянием папы, а с болью расставания, которая актуализируется каждый раз, когда происходит встреча.)

Проблемы из-за разных воспитательных стилей взрослых не будет, если:

• между родителями существуют четкие границы в днях и времени посещений;

• опекающий родитель правильно выстраивает общение с ребенком.

Почему я отдельно выделила тему четких границ в днях и времени встреч?

У меня в консультации была семья, где такие границы выстроены не были. И это сильно нарушило баланс отношений к отцу и матери.

Отец, имея возможность работать удаленно, уже с утра дежурил в машине под окнами бывшей квартиры. Он мог отнять ребенка из рук сопровождавшей няни, забирал сына из школы когда хотел и увозил на машине до вечера. Где-то «на коленках» делал с ним уроки, но не все и не всегда вовремя. И это повторялось каждый день в течение полугода. Никакие договоренности с матерью не соблюдались, отец строил свои планы на сына вопреки имевшимся в опекающей семье.

Безусловно, это сознательная манипулятивная стратегия, и она имела свои плоды. Ребенок перестал слушаться мать, стал избегать посещения школы и выполнения требований, но цепенел перед волей отца. Кстати, «воля отца» не особо интересовалась учебными достижениями ребенка (мальчик был математически одарен, и подготовительные занятия к соревнованиям были бы желательны, однако отцом они регулярно срывались). Проведенное вместе время носило больше разговорный и развлекательный характер. Отец влезал в жизнь сына самым безапелляционным образом: не разрешал няням забирать ребенка из школы или кружков, звонил рано утром или вечером и держал сына на телефоне по часу и больше. Он мог позвонить по смешному поводу в момент занятий ребенка с репетитором и занимать до 20 минут времени. Причем срочных вопросов никаких не решал. Просьбы сына позвонить попозже папой игнорировались. Сын стал сильно зависеть от папиных распоряжений и оценок. Конфликтовал с матерью и считал ее несправедливой и строгой.

Вот такая вот стратегия обиженного мужа. Признать факт того, что его отлучили от семьи (жена подала на развод), было невыносимо. Принять реальную потерю власти мужчина отказывался — слишком сильна нарциссическая рана, поэтому он продолжал действовать как хозяин положения.

Подобная игра имеет конец, но создает много трудностей в отношениях ребенка с матерью, тормозит психический рост ребенка и преодоление им кризиса развода.

Итак, с самого начала постарайтесь структурировать вопрос посещений. Для снижения поводов к конфликтам лучше регламентировать посещения письменным (нотариально заверенным) договором. Однако и при четком графике посещений проблема «хороший/злой полицейский» продолжает оставаться актуальной.

Итак, какие опасения родителей толкают их на воспитательное противостояние?

В описанном выше примере поведение отца диктовалось травмой уязвленного самолюбия.

Вывод: по возможности найдите в себе силы обсуждать друг с другом ситуацию ребенка, его текущие проблемы и задачи. Родителям желательно найти опору в своей ответственности и держать под контролем свое негативное отношение к партнеру и свою конкуренцию за ребенка. Держать себя в руках — значит не только удерживать отрицательные эмоции внутри, но и не манипулировать, не провоцировать партнера на деструктивное поведение.

Мамы часто слишком болезненно относятся к нарушению воспитания со стороны отца. Тут налицо два процесса, как два поезда, летящих навстречу друг другу, чтобы столкнуться лоб в лоб.

1. Те отцы, которые не следят за режимом детей, возят их с собой на встречи с друзьями, возвращаясь за полночь; забывают дать лекарства вовремя; кормят любой едой ребенка с больным желудком; не организуют совместный развивающий (а не только эмоциональный) досуг — эти отцы ведут себя инфантильно. Отчасти потому, что матери узурпируют ребенка («я сама буду все решать в отношении сына, а время с отцом лучше ограничить двумя встречами в месяц»). Матери инфантилизируют отцов, максимально стараясь ограничить их общение с детьми. А отцы вынуждены принять навязанные условия, но мстить ведь никто не запрещал! Вот и принимаются восстанавливать чувство собственной полноценности. Чем более униженным чувствует себя мужчина, тем больше протеста в его душе. Тем сильнее злость и желание пойти наперекор.

О взрослой позиции здесь говорить почти никогда не приходится. И отец, и мать ведут себя скорее как Наказывающий Родитель (мать) и Бунтующий Подросток (отец).

2. Матери, в одиночестве воспитывающие детей, в свою очередь допускают такую ошибку. Они избыточно внимательно относятся к выполнению ребенком его социальных обязательств, как то: школа, поведение, воспитанность, прилежание. Создается впечатление, что социальная нормативность ребенка важна как отражение самооценки одинокой матери. Мамам как будто важно заявить обществу: «Я хорошая мать, я справляюсь самостоятельно».

Полная сосредоточенность на вопросе воспитания и правил выхолащивает суть отношений с ребенком — эмоционально-включенных, заинтересованных, спонтанных. Часто матери уходят в воспитание с головой, потому что не справляются с собственными чувствами и страданием. Мамы как бы «сбегают» в воспитание. Строго относясь к внешнему поведению ребенка, мама теряет чувствительность к его внутреннему состоянию. Ей становится сложно понять его и найти правильный тон разговоров.

Однако ребенок сам находится в кризисе, поскольку его семья развалилась, многое поменялось. Он сам нуждается в некоторых регрессиях (откату назад), т. е. эгоистичном, агрессивном, беспомощном, отчужденном поведении, в нарушении некоторых правил. Психике ребенка нужно пройти через эти чувства.

Это неизбежная часть проживания кризиса — стать на время плохим, неудобным, слабым, безответственным, капризным, контролирующим.

Но педагогически настроенная мама крайне тяжело воспринимает демонстрации непослушания и социальных протестов ребенка («Не хочу ходить в школу!», «Хочу снова к папе — с ним весело»). Нарастает потенциал отчуждения: «Ты это делаешь мне назло!», «Ты весь в отца».

Эти два встречных поезда — «Инфантилизирующий отец» и «Педагогическая мать» — сталкиваются и рождают взаимные претензии и основания для судебных исков. На эту тему у меня есть статья на Facebook, на моей странице «Помощь при разводе. Представительство в судах»[3].

Выводы: если вы отец, возьмите на себя функцию не только воскресного папы, но и ответственность за выполнение договоренностей с матерью ребенка и за контроль над его текущими делами.

Если вы мама, переосмыслите свой стиль общения с ребенком, постарайтесь оторваться от педагогической позиции и сделайте общение более спонтанным и безоценочным. Не делайте ребенка единственным источником своего счастья.

Отцу часто сложно приходить в когда-то общий дом, забирать ребенка на прогулку, непринужденно общаться с ним. В этих ситуациях нередки напряжение и конфликты. Мужчина не знает, что сказать или спросить. Не всегда получается быстро и легко найти с ребенком общий язык. Возникает неловкость и подозрения, что ребенка «настроили против», либо папе просто трудно затеять непринужденный разговор. Ничего удивительного, что в какой-то момент мужчина перестает проявлять инициативу в звонках, встречах и совместном проведении времени с ребенком.

Бывает причина проще: слишком больно видеть своего ребенка «дозированно», этот формат общения напоминает о собственных ограничениях, о невозможности нормального общения. Иногда это становится самостоятельным фактором, чтобы уменьшить частоту встреч.

Приведу типичный пример. Болезненный развод. Оставшиеся чувства к бывшей. Чувство потери у женщины. Мужчина в ярости. Женщина обижается и чувствует вину одновременно. Договариваются о встречах с ребенком. Отец срывается и грубит матери. Мать агрессивно защищается. Ребенок зажат и испуган.

После этого отцу сложно непринужденно общаться с ребенком. Ребенок растерян и подавлен. Отец видит, что общение натянуто, и делает вывод, что мать настраивает ребенка против него. Чтобы избежать болезненного удара по самооценке, отец все реже появляется, все реже общается с ребенком.

Мать, убежденная, что ребенку нужен отец, предлагает им встретиться снова. Отец, раздражаясь от своей зависимой роли, отказывается под предлогом очередного скандала. Мать расслабляется: «Я сделала все, что могла. Я выполнила свой материнский долг. Он сам отказался от общения с ребенком».

Часто я слышу на консультации такую фразу: «Я согласна, что ребенок должен общаться с папой, но у нас такой папа — с ним невозможно договариваться, я много раз пыталась».

Почти каждый случай, с которым приходится иметь дело, описывается подобным образом: «Да, но…».

Психологическое вмешательство заключается в следующем вопросе: «Так контакт с бывшим действительно невозможен? Или вы не можете его вынести?»

Противоречивость поведения обоих налицо. Благие намерения, которые не реализуются по какой-то очередной нелепой причине. На самом деле причина очень серьезная — подсознательное желание каждого родителя избежать выполнения своего родительского долга. У отца — регулярно общаться с ребенком и не ругать мать в его присутствии, у матери — транслировать однозначный настрой на контакт отца с ребенком, не заражая последнего негативом.

Испытывая регулярно боль унижения, отец неосознанно ищет повод, чтобы не приходить. Боль унижения он может подпитывать сам внутри себя, а может реально сталкиваться с пренебрежением и обесцениванием со стороны бывшей супруги.

Зависимость от ее решений, факт наличия права на опеку, женская инициатива в разводе — все это тяжелые удары по ядру мужской психики, по самоуважению. Нарциссичные и эгоцентричные мужчины крайне тяжело справляются с подобным испытанием. Да, откровенно говоря, не справляются. Более зрелые и менее центрированные на себе мужчины справляются с такими ударами лучше.

Но желание отказаться от своих отцовских обязательств не может быть осознанным, потому что это неприемлемая информация для того же самоуважения. Все мы хотим иметь хорошее мнение о себе. Признаться себе в желании навсегда уйти и не иметь обязательств перед ребенком никто не может. Однако, если боль присутствия невыносима, надо свалить на кого-то ответственность за свои редкие посещения.

Кто же подходящая фигура? Разумеется, мать ребенка. «Она делает все, чтобы мне сложнее было его видеть! Она настраивает его против меня. Она создает препятствия. Она унижает меня своим диктатом. Она отняла у меня ребенка. Я бы хотел воспитывать его, но я не могу. Я устал, я ухожу».

Хорошая аргументация для сохранения самооценки. Психологическая защита под названием «проекция» («это не мы такие — жизнь такая»).

Женщина, в свою очередь, понимает, что для благополучия ребенка нужно общение с отцом. Она договаривается с ним, даже проявляет инициативу в этом вопросе, при этом не говорит ребенку плохих слов об отце, правильно рассуждая, что причинит этим боль ребенку.

Но в душе подспудно есть желание навсегда избавиться от «этого человека» в своей жизни. Она не хочет снова испытывать напряжение, противоречивые чувства, обиду, злость. Она хочет покоя.

Ее агрессивное сопротивление приобретает форму незаметных бытовых барьеров для посещения: «Ребенок у бабушки», «К нам пришли гости», «Ребенок устал», «Я перезвоню, когда освобожусь» (не перезванивает).

Поскольку отцы под влиянием злости, обиды и униженности ведут себя далеко не идеально: меняют договоренности, отказываются от обещаний, неаккуратны в алиментах, пропадают и появляются вновь, у матери есть легальный повод отказать им во встречах: «Он безответственный человек», «Я не могу ему доверить ребенка», «Я бы и отдала сына к нему на три дня, но он же не делает с ним уроки!». Но!

Осознать эти желания почти невозможно, разве только о них намекнет вам мимолетное чувство облегчения, когда встреча не состоялась или когда бывший партнер устроил скандал, после чего общение прекратилось.

Вспомните, испытывали ли вы такое облегчение? Такую эфемерную, исподволь появившуюся легкость дыхания?

Барьерное поведение взрослых провоцирует и поддерживает внутренний конфликт ребенка (суть которого — «кого из родителей мне выбрать?»).

Обязательно ли быть этаким Бармалеем, плетущим интриги? Совсем необязательно. Достаточно в душе протестовать против сохранения сильной любви ребенка ко второму родителю после развода («Бывший предал меня и всех нас, а сын продолжает скучать по отцу! Это несправедливо! Я с этим не согласна»).

Достаточно сожалеть в сердце, что, несмотря на все неблаговидные поступки «второй половины», ребенок продолжает любить его так же сильно, как и прежде. Причиняет ли эта мысль вам душевную боль?

Если да, значит, вы автоматически транслируете свою негативную оценку ребенку. Как же это происходит? Как деликатная, интеллигентная женщина может тем не менее настраивать ребенка против отца, даже сама того не желая?

• Молчанием, сухими репликами, когда ребенок с удовольствием вспоминает о папе.

• Напряженным выражением лица в момент детского восторга от какого-либо предложения отца.

• Ответом: «Я тоже хотела бы снова жить вместе, но папа не хочет» — на детскую откровенность, что он скучает по общей семье.

Конечно, никто из родителей не святой и не может быть беспристрастным и принимающим, но я хочу донести мысль: даже не стремясь к этому, родители подспудно создают у ребенка конфликт привязанности и смущают желание ребенка одинаково любить обоих.

Ребенок начинает автоматически вытеснять, подавлять, искажать свои желания в отношении родителей. Детское приспособление успокаивает взрослых, но калечит ребенка.

Что же делать?

Вывод: принять факт того, что в вас есть противоположные стремления. Принять как истину, что чувства родительской ответственности лишь слегка покрывают сильное желание избежать ее. Принять этот факт и не винить себя за него.

В этом нет ничего предосудительного. Я говорю родителям, что это — неизбежная биологическая суть человека, которая сводится к необходимости удержать самооценку, а еще глубже — к инстинкту самосохранения. Такие желания не означают нечто безнравственное и не должны подвергаться обструкции. Это не значит получить индульгенцию на свое безответственное отношение или манипуляции в отношении бывшего партнера. Это как раз наоборот — осознать и согласиться с тем, что вы тоже склонны создавать помехи в общении между когда-то любимым человеком и вашим общим ребенком, т. е. на основе прочувствованных открытий взять на себя часть ответственности за барьерное поведение. Тогда потребности в защите станет меньше, а значит, подспудной агрессии в общении с партнером тоже.

Иногда достаточно одному (!) из бывших сменить свою оценку или поведение, и второй партнер тоже начинает менять к лучшему свое общение. Конечно, не со всеми людьми можно надеяться на это, однако

Начну с того, что далеко не всегда после посещения второго родителя агрессивное поведение ребенка по отношению к вам является признаком настраивания ребенка против.

Очень часто пришедшие на консультацию родители жалуются, что после посещения отца/матери ребенок ведет себя агрессивно или отстраненно:

— Дочь не берет трубку, когда я звоню ей. Это бывшая настроила против меня!

— Сын возвращается после выходных у отца и ведет себя невыносимо: не слушается, грубит и хамит мне! Когда он успокаивается к концу недели и между нами снова мир, ему опять уже надо идти к отцу, потому что наступили новые выходные.

— Сын повторяет те же эпитеты в мой адрес, которые говорит и его отец.

— Дочь уверена, что это я виновата в разводе! И об этом постоянно твердит ее папа. Теперь мои отношения с ребенком под угрозой.

В предыдущей главе я описывала ошибки восприятия у настороженных родителей, не вполне верные оценки того, что говорит ребенок, помогала разобраться в этом. Сейчас же поговорим о реально манипулятивных стратегиях «обиженных и уязвленных» бывших, жаждущих реванша.

Когда вы видите перед собой орущее, ненавидящее детское лицо, первое, что хочется сделать, — это сказать: «Неправда! Как ты можешь такое говорить? Ты понимаешь, что тебя папа „накачал“, запудрил тебе мозги!» Если вы вспомните такие ситуации, то, вероятно, согласитесь, что подобная реакция не улучшала ваши отношения, не помогала ребенку увидеть правду. Скорее всего, ваше отчуждение только нарастало.

Поскольку против вас ведется целенаправленная обесценивающая война, вам тоже надо действовать осознанно, а не автоматически.

Как же заставить себя в критический момент обратить внимание на состояние ребенка, а не на свои собственные тяжелые чувства? Очень поможет мысль, что, отвергая вас, ребенок на самом деле думает, что это вы его отвергаете. Обвиняя вас в «нелюбви» (не выполняете обязательства, жадничаете, обманываете, не заботитесь), ребенок страдает от того, что таким образом теряет вас. Если вы в этот момент сумеете увидеть за криками детское разочарование и боль, то сможете ответить на них, а не на агрессивную форму детских выкриков.

Например, ребенок кричит: «Ты никогда ничего не разрешаешь! Ты все время только работаешь, я уроки делаю только с папой! Я никогда не могу дождаться от тебя помощи. Вчера я снова звонил папе и просил разобрать со мной задачу, потому что тебе на работу звонить нельзя!»

Выше я писала про ситуации, когда «ребенка настраивают против».

Еще раз обобщу:

1. Первый вариант — это ошибки восприятия у родителей и действия, исходящие из этого ошибочного понимания.

2. Второй вариант — действия манипулятора, которые создают раскол между ребенком и вторым родителем.

3. Третий вариант — феномен отчуждения родителя.

Сейчас поговорим о самом тяжелом, третьем, раскладе — феномене отчуждения родителя. Его алгоритмы во многом схожи со вторым вариантом, но масштаб «военных действий» агрессивного бывшего и враждебность детей максимально велики.

Дети, подвергшиеся синдрому отчуждения, искренне ненавидят второго родителя, считают его исчадием ада, человеком без единого достоинства. Дети амнезируют (забывают) все хорошее, что связывало их с родителем, уверены, что ничего хорошего никогда не было.

Дети с синдромом отчуждения ведут себя жестоко по отношению ко второму родителю и не испытывают вины за это. Такие дети не заинтересованы в том, чтобы услышать точку зрения родителя-жертвы. Никакие логические доводы на такого ребенка не действуют. Поразительно, но все это может развиваться на фоне прекрасных отношений с этим родителем до момента появления синдрома.

Открыл данный феномен детский психиатр и судебный эксперт Ричард Гарднер, который работал с семейными конфликтами на протяжении нескольких десятков лет. Суть феномена заключается в том, что один родитель программирует ребенка посредством собственной ненависти к другому родителю. Как правило, инициатор ненависти — опекающий родитель. Благодаря его действиям любовь ребенка к другому родителю заменяется презрением, ненавистью и жестокостью. Цель действий — полностью уничтожить эмоциональную связь ребенка со вторым родителем.

Родитель-провокатор оказывает психологическое давление на ребенка, чтобы тот плохо отзывался о втором родителе. В ход идут манипуляции любого калибра: от ласк и подарков до избиения, запугивания, шантажа, объективного влияния.

При таком раскладе бессмысленно спрашивать ребенка: «С кем ты хочешь жить?», «Кого ты любишь?» Ребенок является заложником давления и объективной власти взрослого, и для того чтобы психологически выжить, он будет говорить «что положено».

По существу, процесс отчуждения — это изощренное методическое эмоциональное насилие. Приобщая ребенка к действиям по психологическому уничтожению второго родителя, родитель-индуктор «привязывает» ребенка к себе так же, как провокатор вкладывает нож в руки сомневающегося с твердым: «Добивай!» И тот, кто добивает, вынужден оправдывать свои действия якобы справедливостью наказания. У него просто нет другого выхода.

Если говорить клиническими терминами, синдром отчуждения родителя — это вариант патологической адаптации к осознанному (или неосознанному) манипулированию родителя-индуктора. И когда психолог сталкивается с подобной ситуацией, ему необходимо изучить личностные особенности не только самого ребенка, но и каждого родителя, что технически возможно только при проведении комплексной психолого-психиатрической экспертизы участников судебного процесса.

Скульптура, точно отражающая состояние эмоционального заложника

Расстройство личности отчуждающего родителя редко видно невооруженным глазом, в 99 % случаев требуется клинико-психологическая диагностика. Самые тяжелые случаи отчуждающего поведения (например, наговор о сексуальном злоупотреблении ребенком) связаны с расстройством личности родителя-манипулятора или психическим заболеванием.

У ребенка, который живет с родителем-провокатором, часто наблюдаются невротические симптомы, тревожные состояния, страхи, проблемы поведения, депрессия, соматические симптомы, может развиваться краевая психопатия.

Исследования выросших детей, оторванных от одного из родителей по причине отчуждения, показали, что у них навсегда сохранились следующие личностные качества:

• склонность к депрессии и депрессия как таковая;

• низкая самооценка;

• чувство вины;

• недоверие к себе и окружающим, неуверенность;

• проблемы с партнерами во взрослой жизни.

Анализ, проведенный д. п. н., судебным экспертом по детско-родительским отношениям Эми Бейкер, показал, что во взрослой жизни сами отчужденные дети также были «отрезаны» от собственных детей своими партнерами.

Я делаю из этого вывод, что усвоенный в детстве паттерн зависимости (от родителя-индуктора) вынудил этих людей создавать союзы с партнерами-манипуляторами, имеющими потенциал к отчуждающему поведению. В результате они вторично стали жертвой синдрома. (Мой вебинар, посвященный теме отчуждения от родителя, можно посмотреть на моем YouTube-канале[5]; длительность — 1 час.)

Как правило, родитель-провокатор синдрома имеет личностное расстройство, другими словами, является психопатической личностью (пользуясь старой терминологией). Однако, как показывает практика, до развода он мог вести себя полностью адаптивно и удовлетворительно. Это не вполне вписывается в привычное понятие «психопат», чей рисунок поведения должен угадываться и раньше (конфликтность, периодическая социальная дезадаптация, трудности поддержания отношений, аффективно-обусловленное мышление). Но налицо другие черты психопатичной личности: использование другого родителя (и своего ребенка) без сочувствия, без угрызений совести, без сожалений. Игнорируя потребности своего ребенка в развитии, родитель-манипулятор решает свои эмоциональные задачи: причинить максимальный вред бывшему партнеру любым способом и обустроить себе комфортную жизнь.

Я уже описывала выше, что пострадавший родитель должен максимально стараться развивать самостоятельное мышление у ребенка, задавать ему вопросы, апеллирующие к критической оценке, в то время как отчуждающий родитель стремится максимально задушить способность ребенка самостоятельно мыслить и принимать решения. Он требует чрезмерной привязанности к себе, использует эмоциональный шантаж и делает все возможное, чтобы подчинить волю ребенка (формирует эмоциональную зависимость). В результате личность ребенка инвалидизируется (усиливается ощущение собственной беспомощности и никчемности).

Делается это с целью получения психологических и материальных благ. Родителю-провокатору легко и приятно чувствовать, что он может воспитывать ребенка на свое усмотрение, как ему вздумается, не затрудняться необходимостью компромиссов по поводу графика, режима и в целом времяпрепровождения ребенка. Родитель-провокатор получает моральное удовольствие от втаптывания в грязь бывшего партнера и от ощущения собственной власти.

Такой родитель равнодушен к тому, что наносит ребенку травму, которая будет влиять на всю его дальнейшую жизнь, потому что и ребенка он рассматривает не как личность, а как свой придаток. Свое поведение он объясняет просто: «Да никакой травмы нет и не будет, все у ребенка нормально. Не нужен нам (с ребенком) этот нерадивый отец/ничтожная мать, пусть держится подальше».

Ребенка такой взрослый видит как способ удовлетворения своих эмоциональных нужд. Ребенок становится нарциссическим расширением отца или матери. Прекрасное наблюдение сделал кто-то из семейных психологов: «Если ребенок позиционирует себя „выше родителя“, это происходит потому, что ребенок „стоит на плечах“ другого родителя». Если вы как специалист наблюдаете такую ситуацию, это является прямым показанием к проверке наличия синдрома отчуждения.

Один из вариантов личностного расстройства, которым обладают родители-манипуляторы, — это нарциссическое расстройство личности. Его не стоит путать с популярным в быту эпитетом «нарцисс». В бытовом понимании нарцисс — это самовлюбленный человек.

Нарциссическое расстройство личности — клинически значимая патология, которая характеризуется глобальным паттерном грандиозности «Я», недостатком сочувствия к другим, повышенной зависимостью от внешних оценок и эксплуатирующим стилем взаимоотношений с людьми.

Это устойчивое и глубокое нарушение восприятия и понимания себя, людей и мира, что приводит к неадекватным и ригидным моделям умственной деятельности, эмоционального опыта и поведения. Особенно ярко патология проявляет себя в межличностных отношениях (эксплуатирующий стиль отношения к другим).

Лучший способ противостоять проблеме — это своевременно понять, что производятся планомерные действия по отрыву ребенка. В моей практике, как правило, родитель-жертва осознает проблему слишком поздно, когда самостоятельными силами уже не обойтись и надо привлекать юристов. Тогда встает вопрос о необходимости написания заключения психолога и психолого-педагогической экспертизе.

Сам же родитель-жертва нуждается в постоянной поддержке в борьбе с чудовищной хронической болью, чтобы он не отчаялся и чтобы его поведение не приобрело глубоко реактивный характер («как со мной обходятся — так я себя и чувствую»). Нужна помощь специалиста, чтобы не сформировалось чувство беспомощности и депрессия. Конечно, трудно поддерживать человека при отсутствии объективных надежд на улучшение, но пассивность поведения только усугубляет отчуждение ребенка и является для него подтверждением мысли: «Родитель меня бросил и мало заботится обо мне — я так и думал о нем».

Центры психологической помощи могут стать местом передачи ребенка (по решению суда) из рук в руки от одного родителя к другому. В противном случае при сильно выраженном синдроме отчуждения родитель-жертва не сможет реализовать свое право по суду общаться с ребенком в том или ином графике. В моей практике был случай, когда отец-манипулятор держал дочь на коленях, когда мать-жертва пришла забрать ребенка, чтобы провести с ним положенное по суду время. И отец, и отчужденный ребенок насмехались над мамой, обзывали ее «вонючей» и всячески унижали. Решение суда по передаче ребенка в соответствии с утвержденным графиком так и не было реализовано.

Поэтому мировой опыт судебной практики (кроме России) использует центры психологической помощи как площадку, где под контролем специалиста происходит передача ребенка от одного родителя к другому. И это оправданно и правильно.

Подобный подход является еще и щадящим для ребенка, который находится как бы в заложниках у родителя-провокатора. Отчужденный ребенок может без чувства вины перед идеализированным родителем идти ко второму отвергаемому родителю, т. к. «его заставили».

В этом случае ребенок не боится санкций от родителя-манипулятора, поскольку встречи со вторым родителем были организованы якобы под давлением. На самом деле отчужденный ребенок хочет видеть второго родителя (за исключением ситуаций тяжелой формы отчуждения), но скрывает это желание даже от себя. Родитель-манипулятор прекрасно знает, что лучшее лекарство от его манипуляций — это хорошее общение второго родителя с ребенком. По этой причине родитель-провокатор максимально препятствует любому общению с унижаемым родителем и его родственниками. В моей практике был случай, когда родитель-индуктор запретил дочери дружить с давней подругой (отношения с которой продолжались несколько лет подряд) только из-за того, что увидел, как родитель-жертва поздоровался с мамой подруги ребенка. Цель — отрезать все возможные точки доступа.

Психолог, работающий с подобной семьей, должен понимать, что синдром отчуждения от родителя — это результат жестокого обращения с ребенком, где простыми терапевтическими методами решить вопрос не удастся. Нужны судебные санкции и дифференцированная система наказания за неисполнение решений суда о порядке общения с ребенком. Синдром отчуждения — внушенное психическое расстройство. Это не лирическое выражение, это реальное психическое нарушение у ребенка, созданное руками родителя-манипулятора. Недавно этот феномен был внесен в перечень психических отклонений в МКБ 11[6] (кодовый раздел QE.52.00), что явилось серьезной победой в результате длительной и сложной кампании по защите прав родителей.

В своей практике мне приходится видеть безграмотные заключения психологов. Например, в одном случае отец-манипулятор обратился к психологу за письменным резюме для суда. Отец стремился подтвердить заключением, что ребенок не хочет общаться с мамой. Желание отца понятно. У него четкие цели. Его судебный иск звучит как «ограничение матери в родительских правах». Но вот психолог написал в заключении такие фразы: «у ребенка стабильное эмоциональное состояние», «в налаживании контакта с матерью в первую очередь нужно руководствоваться желанием ребенка», «только если ребенок изъявит свободную волю в восстановлении отношений с матерью, можно осуществлять это намерение».

То есть клиническому психологу приводят на консультацию ребенка с внушенным психическим расстройством[7], когда нарушается критичность (нет достаточной аргументации позиции ненависти), налицо дихотомичность мышления (бело-черное восприятие), избыточно тесная эмоциональная связь с одним родителем при полном отрицании другого, скрываемая напряженность, — и ничего этого специалист не видит?! Он просто верит словам? Он где учился?

Как, например, ребенок может выразить желание видеть маму, когда он полностью зависит (материально, психологически, социально) от отца, который не скрывает глубокого презрения к бывшей жене?

В Словении, например, в семейном праве есть закон, по которому родитель юридически отвечает за отказ ребенка встречаться со вторым родителем. Там нельзя прикрыться фразой «ребенок сам не хочет общаться». Очевидно, что родитель имеет огромное влияние на позицию и отношение ребенка в адрес второго взрослого. Ребенок — заложник ситуации и отношений взрослых, он приспосабливается, потому что взрослый сильнее и обладает всеми видами власти.

И когда я выступаю в суде как специалист, то часто вижу, как заинтересованные лица пытаются манипулировать юридическим понятием «интересы ребенка».

Во время написания книги я проводила исследование. Пригласила взрослых людей, переживших в детстве развод родителей и считавших, что он оказал сильное влияние на их жизнь. Хочу сказать им: «Спасибо вам огромное, что поделились своим опытом и ценными наблюдениями! Они помогут сохранить души других детей, которые переживают развод родителей сегодня».

Делюсь результатами с вами.

Когда у одного из родителей возникают новые любовные отношения, он часто затрудняется, как презентовать это ребенку. Иногда взрослые пытаются скрывать свои отношения до поры до времени, но не всегда получается.

Зачастую, представляя нового партнера ребенку, используют слово «друг», «подруга»: «Знакомься, это Григорий, мой друг», «Знакомься, сын, это Марина, моя подруга».

Подростки все понимают, а вот маленькие дети принимают такое объяснение за чистую монету. Они играют с новым другом мамы в паровозы и железную дорогу, рассказывают ему что-то интересное о жизни в садике, а потом вдруг новый друг остается жить у них дома. Мама обнимает и целует его. И тут растерянность ребенка может перерасти в недовольство. Причина проста: слово «друг» не несет любовного подтекста. Друг — это понятие дружбы, а не любви. И ведь ребенку объявили, что это друг. Значит, обманули.

Франсуаза Дольто, психоаналитик, врач, которая много работала с темой развода, советует презентовать нового ухажера мамы словом «жених». В отношении папиной подруги может быть использовано слово «невеста». Эти слова известны детям из сказок и фильмов, они интуитивно понятны — речь идет о любовных отношениях. Стоит прокомментировать ребенку примерно так: «Это мой жених Григорий, его ты можешь называть дядя Гриша. Мы еще не знаем, будем ли мы навсегда вместе, но мы пробуем это понять».

Я выведу эту фразу в качестве удобной формулы в табличку:

Это гораздо более честный подход к ребенку, чем история про друга. В общем, скажите ребенку правду. Потому что, если от детей скрыть правду или подавать ее в явно искаженном виде, проблема принятия ребенком нового члена семьи будет предопределена действиями взрослых. Ко лжи относится и метод «держаться правды, но не говорить ее полностью». Некоторые считают ее худшей ложью.

Почему родители часто пытаются скрыть информацию о новых отношениях? Или оттягивают этот разговор до последнего? Как правило, из-за страха, что ребенок не примет нового ухажера матери или подругу отца. Или же это результат недооценки ребенка, его психической жизни и его восприимчивости к наблюдаемым ситуациям.

Если мы говорим о первой причине — страхе перед оценкой ребенка, то, мотивируя этим свое молчание, родитель автоматически теряет свою роль Взрослого и становится Ребенком, который чувствует неловкость и пытается скрыть неудобные факты.

Испытывая вину перед своим ребенком или страх перед его оценкой, родитель как бы наделяет свое чадо правом оценивать и накладывать вето на новые отношения мамы (или папы).

Конечно, в своем поведении взрослый остается взрослым, он не позволит ребенку сказать: «Мама, я против дяди Гриши, не хочу его». Однако подсознательный страх взрослого перед оценкой ребенка чувствуется последним и соблазняет его эту оценку давать. От чего бежали — то и получили. То есть вина и неудобство перед ребенком провоцируют его бороться против новых отношений родителя и нового партнера.

Это не значит, что состояние ребенка, его беспокойство по поводу нового друга/подруги родителя надо игнорировать. Конечно, нет!

Однако некая заискивающая игра с ребенком в этом вопросе вредна с точки зрения перспектив развития новой семьи для всех ее участников. Потому что ребенок берет на себя несвойственную ему роль Распорядителя, роль, которая дезориентирует ребенка в отношении чужих и своих границ. Ребенок чувствует себя главным, хуже того — партнером своей матери.

Все это мешает и развитию его личности, и отношениям с близкими. Для мамы такой расклад тоже негативен: она не может свободно, опираясь на себя, выбрать партнера, главу будущей семьи, становится заложницей ситуации, находясь между любимым мужчиной и ребенком.

Когда ребенок испытывает неприязнь или недовольство часто появляющимся в их доме гостем, то новый партнер матери тоже чувствует себя неуверенно. Он испытывает смесь от сомнений до агрессии, которую он не считает вправе проявлять. Он, может быть, и хочет стать частью новой семьи, но ощущает себя между Сциллой и Харибдой, между потребностью почувствовать свое место в новой семье, наладить отношения и стремлением сохранить самоуважение.

Бывает и наоборот. Новый мужчина матери не считает нужным выстраивать отношения с чужим ребенком, полагая, что это не должно его касаться. Это не вполне верная позиция.

Безусловно, выбирая нового партнера, родитель должен примерить в голове, а может ли этот человек что-то дать его ребенку? Заинтересован ли он в установлении контакта собственно с ним? Может ли он стать хорошим образцом партнерства, чтобы предложить здоровый пример для будущей жизни растущего человека?

Ребенок, со своей стороны, тоже должен постараться приспособиться к новому потенциальному члену семьи. И он будет это делать, если почувствует, что взрослые настроены на обоюдные серьезные отношения.

Чтобы не оказаться исключенным из семьи, ребенок будет мотивирован на установление контакта. Однако если мама (или папа) наделяет его правом принимать или не принимать нового члена семьи, ребенок не мотивирован на необходимость установить теплые дружеские взаимоотношения. У него как бы есть выбор.

В моей практике была «новая» семья, где мужчина 53 лет женился на женщине с дочерью-подростком 13 лет. Девочка иногда специально, иногда — нет, провоцировала отчима на конфликты, отказываясь выполнять его распоряжения и ведя себя довольно грубо. Мама, поддерживая мужа в момент ссоры с ребенком, на следующий день прощала дочь, не требуя от нее извинений в адрес отчима, поэтому девочка не делала выводов, продолжая считать свое поведение в целом нормальным. Поскольку эта ситуация регулярно повторялась, мужчина начал испытывать раздражение и обиду, которая прорывалась не всегда вовремя и не всегда умеренно. Таким образом, все члены семьи вносили свою лепту в сохранение конфликта. В отдельной работе с каждым членом семьи мы выяснили, что:

• подросток боится, что отчим претендует на роль отца, ребенку кажется, что отчим хочет занять его место;

• мама боится, что потеряет и без того хрупкий контакт со своенравной дочерью;

• мужчина боится, что так и не станет главой семьи, что его авторитет не наберет силу.

Далее пришлось развенчивать мифы каждого, находить у членов семьи совпадающие потребности, чтобы замотивировать на семейную терапию, а потом создавать новый стиль общения, оттачивать способность к диалогу и навык самоконтроля. Эта непростая работа продолжалась год и увенчалась успехом.

Довольно часто отцы, женившись вторично, хотят, чтобы их дети от первого брака приняли новую семью отца, его новую жену и, приезжая в гости к отцу, проводили вместе время не только с ним, но и с новой женой, и, может быть, с ее детьми. Такое вот желание вновь обрести семью без потерь. Это, конечно, иллюзорное желание.

Иногда новые жены отца стремятся поддерживать стремление мужа к этой иллюзорной картинке, тем самым вызывая раздражение детей от первого брака мужчины. Дети приезжают в гости не к новой жене папы, а к нему, и хотят провести время преимущественно с ним, порой отдельно. Это нормально, поэтому женщине в данной ситуации стоит уходить на второй план и не заполнять собой пространство. Нужно понимать: детям хочется побыть с отцом, которого они редко видят. Всем вместе тоже нужно побыть и пообщаться, но это не должно занимать сто процентов времени.

Новому мужу матери, в свою очередь, не стоит устанавливать свои правила в отношении детей жены до того момента, как у детей появится потребность нравиться ему. Когда дети развили привязанность к отчиму, когда появилась важность его оценки, тогда можно и нужно включать свои требования и настаивать на выполнении своих правил. Только тогда это будет гармонично принято ребенком и будет иметь воспитательное действие.

Но настороженность детей и даже оппозиционность к новому члену семьи (претенденту) вполне обычна и на первых порах естественна. Ребенок, даже если ему нравится ухажер матери, подсознательно переживает, как к этому отнесется родной отец (если ребенку понравится новый человек). Вдруг отец осудит его? Если же отец еще и манипулирует детской привязанностью, то враждебность по отношению к новому ухажеру со стороны ребенка будет весьма вероятна.

А если к тому же сохранилась тайная надежда на воссоединение родителей, то претендент на любовь мамы станет препятствием к осуществлению детской мечты.

Есть и другая причина: ребенок боится, что новый мужчина займет его, ребенка, место в отношениях с мамой. Ведь раньше именно ребенок ходил с мамой на прогулку, в кино, в кафе, они разговаривали обо всем по вечерам на диване. А теперь мама часто проводит время с другим дядей.

Может быть, мама до встречи новой пассии и не была нежна с ребенком, не проводила с ним время, но тогда появление другого человека в семье станет дополнительным доказательством, что «я маме не очень-то и нужен, ей важнее другие». Это тоже травма.

То есть отрицание отчима может исходить как от самого ребенка, так и подогреваться родным отцом. К этому добавляются ошибки в поведении матери и нового ухажера, когда первая по причине тревоги начинает заискивать с ребенком или требовать от ухажера особого отношения к ребенку, а второй слишком быстро включает «строгость и воспитание» или не обращает внимания на ребенка в принципе, считая, что у него отношения с матерью, а не с ее чадом. Моя позиция такова:

На мой взгляд, позиция «это не мой ребенок, меня это не касается», «я не лезу и не вникаю в отношения моей женщины с ее ребенком» — не очень хороший сигнал, если любовная связь носит длительный характер.

Такое поведение, скорее всего, свидетельствует об отсутствии заинтересованности именно в семейных отношениях либо выявляет эгоизм как одну из базовых черт конкретного мужчины. Для ребенка это означает, что новая семья не реализовала его шансы на полноценное развитие личности, потому что отчим не считает свою роль отчима достаточно значимой для себя.

Женщина, выстраивая отношения с новым мужчиной, может довольно четко озвучивать свою позицию по этому вопросу. Например, она может сказать, что именно ей важно в отношениях отчима и ребенка, как она видит роль мужчины в своей семье. Это значимо для заинтересованного в ней мужчины, который, зная о ее требованиях и ожиданиях, может сопоставить их со своими ценностями, намерениями и возможностями.

Кстати, новая семья отца или подруга отца воспринимается детьми легче, не так ревностно и болезненно. Конфликтов в этой ситуации возникает в разы меньше, если новая женщина отца не нарушает границ в отношениях отца и сына/дочери.

Не стоит в первый год совместной жизни новому члену семьи настаивать на выполнении своих требований в отношении ребенка. Это время надо посвятить созданию отношений с ним.

Если ребенок ведет себя вызывающе, стоит говорить: «То, что ты делаешь, мне не нравится. Не надо так обращаться со мной». Если ребенок провоцирует нового члена семьи тем, что в отсутствии родителя не выполняет его (родителя) требования, то не стоит наказывать его или заставлять. Нужно сказать: «Твоей маме (папе) это бы не понравилось. Тебе стоит сделать то, о чем она (он) просил(а)».

Вывод: не обманывайте ребенка в том, кем является для вас новый человек. Дайте последнему время на формирование отношений с ребенком.

Для женщин: помните, что, имея на вас долгосрочные планы, новый мужчина должен проявлять заинтересованность в своих личных отношениях с вашим ребенком, а не считать, что чужой ребенок его не касается. Сначала эта заинтересованность будет опосредованная (т. е. идти через отношение к вам), потом она в норме должна стать личной.

1. Для профессионалов

Детям очень нужна грамотная помощь, когда их папы и мамы разводятся или уже развелись. Тем более что родители сами испытывают большой стресс и являются плохими помощниками в этот период.

По опыту могу сказать, что к каждому ребенку нужен свой подход, и невозможно одинаковое с виду поведение расценивать по единому шаблону. У детей поведение может выглядеть похожим, а психологический смысл при этом быть совершенно разным.

Дети, убегающие из дома в период семейного кризиса, решают разные задачи. Один ребенок с помощью убеганий подтвержает для себя, что в нем нуждаются и он не потерялся в этой жизни после развода. Другой ребенок хочет отомстить родителям за боль. Третий таким образом протестует против необходимости выбирать кого-то из родителей.

То есть психологический смысл разный. И глубина травмы разная.

У кого-то убегания будут нормальной реакцией переживания развода, а у кого-то — признаком неспособности справиться с переменами в жизни (деструктуризация психики).

Специалисту важно понять:

• Прячет ли ребенок агрессию или искренне не испытывает ее?

• Является ли энурез (недержание мочи) ребенка невротическим симптомом или методом саморегуляции в стрессе?

• Искренне ли ребенок соглашается с мамой или просто боится сказать ей правду о своих чувствах?

• Искренне ли он разочарован во взрослых и злится или через агрессию спасает себя от гложущего чувства вины?

• Является ли спокойное поведение признаком благополучия или ложным спокойствием, которое маскирует нерешенные конфликты привязанности?

• Послушность, подчиняемость ребенка одному из родителей — это проявление пиетета (предпочтения) или невротический симптом (перевертыш страха)?

Кроме таких диагностически сложных вопросов, встают и другие. Ребенок, переживающий развод родителей, редко бывает разговорчив на эту тему. Он замыкается, избегает обсуждений, плохо понимает свои чувства, многое вытесняет. Наладить контакт с ребенком на такую болезненную тему — отдельная сложная задача.

С некоторыми детьми я сочиняю сказку, сюжет которой должен быть ими эмоционально узнаваем и раскрывать их болевые точки. С другими детьми мы играем, сюжеты этих игр приходится создавать таким образом, чтобы ребенок мог отыграть свои неосознанные страхи и другие чувства.

С третьей группой детей мы рисуем — спонтанно и по серии заданий.

С четвертыми — говорю прямо, задаю вопросы и отвечаю на незаданные, но значимые для них.

С пятой группой детей пишем рассказ в соавторстве.

С шестой — играем с песком.

С седьмой — фантазируем.

Вышеописанное относится не только к задаче налаживания контакта с ребенком, но и к диагностике и к самой терапии. В целом специалист должен понимать, что его основная задача — символизировать через любые объекты внутренние процессы ребенка.

Каждый переживает стресс развода по-разному. Это зависит и от личности, и от физиологических особенностей организма. Люди обладают разной психической устойчивостью, скоростью и глубиной нервных процессов. У каждого своя иерархия ценностей и разные стратегии совладания с трудными жизненными ситуациями. Кроме того, у всех людей разные круги внешней поддержки. У кого-то внешней поддержки нет вообще.

Ниже приведу небольшую структуру, чтобы вам было проще ориентироваться, нужна ли вам помощь извне и в какой степени она необходима.

Задачи, которые стоят в послеразводный период, заключаются в следующем:

Вернемся к общей динамике развода и типичным сложностям.

Развод — это не одномоментная ситуация, это длительный процесс. Он начинается за несколько лет до развода и не заканчивается постановкой печати в паспорте «Брак расторгнут».

Стрессы, связанные с разводом, наваливаются на человека один за другим, поэтому так важно научиться поддерживать себя в этот непростой период. Заботиться о своем состоянии необходимо еще и потому, что напряжение взрослого — причина ухудшения состояния ребенка.

То есть то, как взрослый справляется с трудностями, как он психологически продвигается в потоке эмоций, как воспринимает мир после развода, насколько он справляется со страхами, насколько он взвинчен и тревожен, — все это и составляет фундамент детских переживаний.

Именно внутреннее состояние родителей определяет, насколько быстро и успешно сам ребенок справится со стрессом развода. Я уже говорила об этом, но повторяю, потому что это — краеугольная мысль книги.

В этой главе мы поговорим о самоподдержке взрослых.

Я провожу терапевтическую группу поддержки «Как без потерь пережить развод» и вижу, что часто развод вскрывает ряд других серьезных проблем. Человек в кризисе развода автоматически поднимает на поверхность иные страхи, которые ранее были спрятаны или казались преодоленными; иногда обнаруживаются слабые места, о которых человек не очень-то и знал в себе.

Такие чувства и вопросы довольно предсказуемо могут возникнуть в разводе:

— Как я выбираю партнеров? Почему я выбираю именно таких? На чем основывался мой конкретный выбор?

— Как вопреки страху пойти вперед, в неизвестность?

— Как справиться с чувством беспомощности?

— Хочу ли я вернуть человека обратно или не хочу?

— Как загасить жгучее чувства стыда и униженности?

— Привлекательна ли я как я женщина?

— Могу ли я чувствовать себя полноценным мужчиной после этого? Уважать себя?

— Как доверять миру, людям, себе?

— Как справиться с депрессией?

— Как справиться с растерянностью, шоком от произошедшего?

— Как уберечь ребенка от страданий?

— Как справиться с яростью, обидой, зацикленностью на воспоминаниях?

— Как простить себя?

— Как избавиться от чувства вины перед ребенком?

— Как вернуть самооценку и уверенность в себе?

— Как не бояться одиночества? А может, больше ни с кем не сближаться?

— Как справиться с ненавистью? Как пережить измену, предательство? Как убить любовь?

— Как воспитывать ребенка в одиночестве? Как обеспечивать семью в одиночку?

— Как смириться с потерей образа жизни? С потерей любимого человека?

Психодрама — это что-то вроде театральной постановки той проблемы, о которой заявляет клиент. Режиссерами этой сцены являются сам клиент и психолог. Помощниками (актерами) выступают другие члены группы. Выбирается актер на роль главного героя ситуации и помощник из группы на роль второго супруга, и с помощью клиента — режиссера — моделируется реальный диалог. Психолог в нужный момент подсказывает актерам те фразы и мысли, которые на самом деле и составляют психологическую причину конфликта, но которые никогда не проговариваются. Таким образом разыгрываемая сцена приобретает реальный психологический смысл для клиента, открывает для него истинные причины проблемы и позволяет вытесненные эмоции осознать и выразить здесь и сейчас. Сцены могут быть на разные темы и с разным количеством участников.

Психодрама всегда проходит с высоким накалом эмоций и напряжением, никогда клиент не воспринимает это как игру, потому что психодрама ею и не является. Это символическое выражение настоящей внутренней драмы, конфликтов человека, которое помогает эффективно пройти через кризис.

Арт-терапия — это излечение с помощью творчества. Самый простой из примеров арта — это создание коллажа на тему «Мои цели на ближайшие два года». Коллаж клиенты на группе делают из журнальных вырезок, открыток и любых арт-объектов. Потом люди обмениваются впечатлениями, помогают друг другу увидеть ситуацию более объемно. Каждый человек получает много обратных связей, причем сразу же. Это очень ценно. Смысл такой работы — создать и упорядочить в собственной голове действия и задачи на ближайшие годы. Дело в том, что переживание кризиса не дает человеку посмотреть в будущее. Кризис — это точка разрушения старых представлений при отсутствии новых перспектив, поэтому так важно их простроить.

Телесная терапия в группе — это работа с чувствами через тело. Прикасаясь к личным переживаниям, рассказывая какой-то эпизод из жизни, человек хочет избавиться от тяжелых чувств, но у него не получается — стыдно, страшно, непонятно, как описать свое состояние. Тогда на помощь приходит телесная терапия. Стресс физиологичен по своей природе, он всегда сопровождается напряжением мышц тела. Поэтому, работая с мышечными блоками, легче освободить чувства, которые вытесняет человек. Эффект работы заключается в осознании вытесняемых эмоций и освобождении от них. Например, женщина не чувствовала, что боится, поэтому была раздражительна с ребенком, когда тот просился в гости к отцу. Работая с мышечным напряжением клиента, психолог помогает ему осознать страх проиграть конкуренцию с отцом за любовь ребенка. Поняв это, женщина возвращает себе способность не только контролировать страх, но и в принципе перестать его испытывать.

Одна моя клиентка не могла оправиться от чудовищной измены мужа. Я говорю «чудовищной», потому что муж сделал все возможное, чтобы ранить жену деталями этой любовной связи. Он забирал большие деньги из бюджета семьи, бросал жену где-то в дороге с тяжестями на руках и уезжал на свидание, в пьяном угаре делился с женой своим восхищением от секса с другой женщиной и так далее.

Клиентка обладала незаурядной психологической силой и устойчивостью, но справиться с чувствами не могла уже десять месяцев. И когда она пришла ко мне, я приняла решение использовать телесную психотерапию. Отреагирование эмоций через телесные упражнения позволило женщине освободиться от агрессии, напряжения и ненависти за три (!) встречи. Рациональная терапия здесь была бы бессильна.

Если группы и индивидуальной работы оказывается недостаточно, чтобы изменить состояние и поведение человека в кризисе, то я делаю вывод, что натолкнулась на особенности личности. Более сложным языком — на невротическую организацию психики. Это значит, что у человека до развода уже был ряд нерешенных кризисов, с которыми он как-то мирился и даже не замечал их, пока жизнь была стабильна. Но в момент срыва привычного уклада жизни прежние незавершенные проблемы навалились двойным грузом. Болезненные точки прошлого вырвались наружу из подсознания, как из ящика Пандоры, и, создавая эмоциональные вихри, мешают человеку вести себя правильно, взвешенно, мужественно и последовательно. Именно поэтому некоторые люди особенно тяжело переносят удары судьбы, в том числе и развод.

Приведу пример, как это может быть. Женщина, от которой ушел муж, но ушел «не до конца», продолжая метаться между семьей и свободной жизнью, сама испытывает растерянность. Женщина не может вести себя последовательно — она хочет и забыть о нем, и вернуть его. Она мучается противоположными чувствами, потому что боль от развода усугубляется предыдущей травмой. Травма связана со смертью отца, который, впав в депрессию, так и не вышел из нее — умер. Отголоски прошлого кризиса мешают женщине завершить развод.

Еще ситуация. Молодой мужчина, которого оставила жена, тяжелейшим образом переживает разрыв. Для него это потеря не только семьи и комфорта, но и представлений о своих возможностях в этой жизни. Он осознал, что без поддержки и восхищения жены не способен продвигаться в социуме. Его захлестывают страхи перед будущим, неуверенность и чувство всепоглощающей вины. Так бывает, когда до брака человек не успевает психологически вырасти и решить задачи самооценки, удостовериться в собственной привлекательности и социальной потенции. И когда исчезает внешняя подпорка, щедро дающая все эти эффекты («ты прекрасен», «ты сексуален», «ты сможешь это сделать, я в тебя верю»), тогда кризис развода дается очень тяжело, потому что он дополняется всеми теми незакрытыми вопросами, которые человек самостоятельно так и не решил много лет назад.

Когда я вижу, что за кризисом развода как призраки поднимаются старые травмы, или когда клиент имеет особую невротическую организацию психики, я могу посоветовать проработать главный внутренний конфликт, связанный с травмой (детства) и влияющий на привычный жизненный сценарий. Это делается в фокусной психодинамической группе.

Многие мои коллеги соглашаются, что группа — это великолепный вид помощи, т. к. каждый человек нуждается в том, чтобы откровенно поговорить о своих чувствах и мыслях. Не имея психологической возможности свободно обсуждать с бывшим партнером свои страхи, сомнения и вопросы, люди находят нужное внимание в группе. Когда они его получают, то становятся способными услышать других людей со схожими проблемами — это позволяет сделать открытия и о своей ситуации. Когда ты слушаешь другие истории и совершенно другие оценки и узнаешь о другом поведении, когда видишь то, как сам воспринимаешься окружающими, то возникают инсайты — открытия о себе, новый взгляд на решение своих проблем.

Атмосфера в группе, совместная работа дают мужество честно подумать о своих не вполне одобряемых чувствах, и, несмотря на это, группа дает очень много поддержки и критериев оценки. Это уникальный опыт, он возможен только в очной групповой работе.

Одиночество многих пугает. Есть люди, которые никогда не оставались одни. Видимо, из-за сильного подсознательного страха. Например, есть женщины, которые за свою жизнь не оставались без мужчины никогда. Расставаясь с одним, они уже намечают себе новые отношения. Благо эти женщины привлекательны и не имеют проблем с партнерами. Так и переходят от мужчины к мужчине, будто обезьяны прыгают с лианы на лиану, не давая себе времени на осмысленный выбор и необходимую паузу на свои внутренние процессы.

У меня были клиентки, панически боящиеся одиночества. Такой запредельный страх, необъяснимый логическими доводами, иррациональный по своей силе, наводил на мысли о пограничной организации психики этих женщин. Но то отдельная история.

Страх одиночества, конечно, — очень естественное переживание. Развод неизбежно поднимает эту тревогу. В первые два года обыденные привычки вынуждены меняться — приходится все делать одному: спать одному, одному пить кофе по утрам, молчать о сокровенном, потому что делиться не с кем, планировать и предусматривать дела тоже приходится в одиночку. На выходных встает вопрос досуга. В первые полгода особенно тяжело, особенно когда привычка жить семьей длилась много лет.

Однако одиночество бывает разным — экзистенциальным (когда начинаешь задумываться о смысле вещей, жизни и смерти) или окрашенным в невротическое переживание (когда страшно остаться без партнера, потому что… — и тут обычно такие люди не знают, что ответить). Просто страшно остаться в одиночестве. Психологически это означает, что они в отсутствии партнера перестают чувствовать себя, теряют свое Я.

Одиночество в отношениях в принципе неизбежно. Конечно, любимый человек создает ту общность, которая называется счастьем взаимопонимания и поддержки. Но чтобы иметь возможность понимать друг друга и оказывать помощь, нужно иметь противоположный опыт отказа в близости. Невозможно приближаться к человеку, если ты не можешь отдаляться от него. Нельзя ценить и замечать помощь, если нет опыта, когда тебе отказали в ней. Мы все разные, и в брак вступают тоже отдельные личности. Когда мы признаем право человека быть другим — интересоваться другими вещами, иметь иное восприятие событий, противоположную оценку, свой стиль мышления, признавать его индивидуальные, а не семейные цели, — тогда встреча вас двоих возможна. И тогда возможна близость. В этой точке и возникает волшебное удовольствие от общения, от эмоционального обмена, открытия друг друга. Только здесь возникает опыт уважения, когда мы не терпим недостатки другого человека, а уважаем нашу разность. Его отличие не раздражает нас. Да, оно может огорчать, но не раздражать. Потому что при настоящей встрече и реальном контакте мы будем радоваться совпадению, но не требовать от другого человека соответствовать нашим фантазиям о нем.

Более того, его отличия могут возбуждать исследовательский интерес без прицела на манипуляцию. Манипуляция выглядит так: «Дай я у тебя выведаю, что и как ты думаешь, а потом найду аргументы переубедить в свою пользу». Нет. Искренняя заинтересованность звучит иначе: «Как интересно у тебя это устроено, а можно поподробнее? Как любопытно! А что ты думаешь об этом? Похоже, мы тут не совпадаем друг с другом. Жаль».

Тогда моменты потери взаимопонимания не вызывают большой агрессии и страха, потому что есть способность признавать различия. Есть убежденность, что отношения — не замороженное слияние навсегда, отношения — это динамическое равновесие с приближением и отдалением. Приведу фразу психотерапевта: «Если вы не способны переносить одиночество, не вступайте в брак»[9].

Когда человек расценивает отношения и контакт с близкими людьми как динамический процесс, для него и одиночество переносимо. Такой человек не впадет в эмоциональную зависимость от партнера. Он не будет панически бояться быть брошенным. Да, ему будет больно, но его тревога переносима. Такой человек способен психологически завершить отношения, когда пришло время.

Как семейный психолог я часто наблюдаю много «слияния» в семьях, а это провоцирует эмоциональную созависимость.

Когда конфликты воспринимаются слишком болезненно? Когда уже непонятно:

• любишь ты человека или приспособился к нему;

• хочешь ты продолжать так жить или не хочешь;

• хочешь ты разводиться или нет;

• чего хочешь ты, а что — члены твоей семьи. Желания уже воспринимаются как общие.

В этих условиях человек крайне раним к отвержению.

Тогда одиночество расценивается как угроза «мы».

Да нет никакого «мы».

Есть пульсирующая близость, которая родная сестра одиночеству. Такие две половинки одного портрета.

Итак, «слияние» — это невротический способ избежать страха одиночества, но именно этот способ к хроническому страху одиночества и приводит.

И все-таки одиночество — непростое переживание. Развод и потеря семьи опустошают, и, чтобы не быть оглушенным пустотой, человек пытается заполнить себя суррогатами и суетой.

Если вы убегаете от себя и от одиночества в шумные компании, бары, работу, пустопорожние встречи и так далее, попробуйте сделать иначе. Останьтесь дома и начните записывать те мысли, которые приходят в голову, и те чувства, которые возникают. Познакомьтесь с собой в этом жизненном периоде. Не проскакивайте тревогу, заглушая ее любой деятельностью, любым шумом. Посмотрите, что из этого получится. (Противопоказание — реактивная депрессия с мыслями самообвиняющего характера.)

Да, после развода вы долго можете оставаться в одиночестве, не получится быстро и легко создать новые отношения. Многих людей пугает одиночество, которое приходит и таращится на тебя мертвыми глазами, поэтому люди окружают себя шумом. Или стремятся найти кого-то для серьезных отношений (как ни странно). Попытка залатать дыру, чтобы не дуло. Но вы попробуйте иначе. Вы в силах изменить качество этого одиночества. Сделать его полезной уединенностью.

Это не значит, что вам следует спрятаться в скорлупу от мира. Это творческое уединение. Мой профессор из РГПУ им. Герцена, у которого я оттачивала рабочие навыки после окончания института, В. А. Ананьев, называл такое творческое одиночество «единичеством», общением человека с самим собой.

Начните вести дневник или таблицу наблюдений за собой в течение четырех недель. С помощью такой работы, которая в определенный день покажется сложной и болезненной, вы тем не менее придете от тягостного одиночества к наполненности уединения. Но начните с простого. Например, с таких записей:

Есть и другие способы.

Например, научиться замедляться. Наблюдать за собой.

Оставайтесь в потоке чувств, не затапливаясь ими. Просто наблюдайте. По возможности, не подключаясь. Пишите мысли и наблюдения, когда вас будет захлестывать или переполнять. Встаньте на путь мудреца… Не суетитесь… Не забивайте эфир отвлекающими делами… Ведите дневник в те минуты, когда чувствуете напряжение и поток эмоций, воспоминаний, идей… Или когда смятенные переживания толкают вас на некоторые поступки. Например, позвонить бывшей жене/мужу. Методы когнитивно-поведенческой терапии здесь очень уместны. Ведение дневника — одна из техник возвращения осознанности и регуляции чувств.

Если вы читательница, то для возвращения силы я рекомендую вам прочитать книгу Эстес Клариссы Пинколы «Бегущая с волками»[10]. Она начинается как раз с истории про оплакивание внутренней силы и возвращение ее основ. Эту же книгу я рекомендую женщине, если после развода ее самооценка потерпела сокрушительный удар по сексуальности и интуиции. Пересказать книгу невозможно, т. к. язык метафор нужно читать напрямую. Вся сила в этом. Книга обладает потенциалом проникать сразу в сердце, минуя строгий фильтр рациональности, который порой становится способом прервать контакт со своей внутренней природой. Чтение этой книги может стать своеобразным тестом: чем легче вы проникнетесь ею, тем меньше защит лежит на пути к вашей душе. Чем сложнее вам будет получить удовольствие от чтения, тем, значит, более толстым панцирем психических защит пришлось вам обернуть себя.

Сохраняйте общение с некоторыми друзьями, которые остались с вами после развода, не потерялись. Общайтесь с ними лично, не через социальные сети, не через телефон. Живое общение ничем нельзя заменить. С изменением образа жизни в ней появляются новые знакомые. Сделайте кого-то из них своим приятелем, заведите новых друзей.

Избегайте друзей, которые накручивают вас и скандируют лозунги по типу: «Забей на него!», «Да посмотри на себя, ты супер!», «Мы отомстим!», «Все мужики — сво…», «Все бабы — стервы». Все это банально и плохо работает. Хотя кратковременно может держать на плаву.

Нередко чувство одиночества сопровождает человека на второй стадии проживания кризиса (фазе перестройки). В этот период человек начинает активно искать нового партнера либо сосредотачивается на воспитании детей, отодвигая на задний план потребность в сексуальных и личных отношениях. Новый партнер удовлетворяет потребности человека во внимании, в подтверждении привлекательности, в поддержке и уверенности, в веселом времяпрепровождении. Это не потребность в любви или семье. Новые отношения после развода требуются, чтобы вернуть чувство безопасности и почувствовать свою ценность и значимость. Подобные «транзитные» отношения нужны, и хорошо, если они не заканчиваются браком. Плохо, когда на нервном напряжении, не завершив развод и не вернув себе целостность, вы вступаете в новый брак с человеком, который помогал вам залечивать раны. Редко когда такое партнерство несет потенциал крепких осознанных отношений, хотя такое бывает, не спорю. Но чаще такой роман носит временный характер.

Нужна высокая чувствительность к себе, чтобы из страха одиночества не вляпаться в новый замещающий брак. Но чувствительность к своим нуждам как раз очень страдает после развода. Как я это называю, «теряется нюх на правду».

В паре кто-то является инициатором развода. Второй партнер вынужден принять факт. Даже если желание к разводу формировалось с обеих сторон, все равно инициатор берет на себя больше ответственности за это решение. А второй партнер выглядит как бы жертвой ситуации. Все мы знаем, что расклад может быть любой, однако распределение ролей — бросивший и оставленный — автоматически прилепляется к участникам.

В одних семьях вина локализуется вокруг конкретных событий, в других не связана ни с чем, однако все равно мучает за провал и причиненную боль.

И здесь стоит понять про себя, какая это вина. Есть два типа вины: нормальная и невротическая.

Первая — это когда вы нарушили свои нормы. Нарушили свои ценности. Когда вы поступили не так, как велит вам представление о себе. Когда вы нарушили договоренности перед человеком, которые считали нужным соблюдать. Такая вина искупается возвращением долгов и сопровождается грустью, когда возместить потери нельзя. Грустью от потери, которую не можешь восполнить.

Но бывает невротическая вина, когда вы страдаете оттого, что нарушили ожидания, ценности и правила другого человека, близкого вам, т. е. ценности, которые вы не вполне разделяете сами. Почему эта вина невротическая? Потому что вы считаете себя причиной того, за что отвечает другой человек. Например, за его благополучие, ожидание счастья, его веру в порядочность людей или крепость брака, его порушенные надежды на проект под названием «семья».

Я наблюдала в своей практике мужчину, который мучился виной за то, что «она его так любила, а он ее нет». И в конечном итоге жена подала на развод. А мужчина стал жалеть и рваться обратно.

Когда мы с ним развернули его чувство вины, то оно оказалось перевертышем невротической потери: «Я потерял того, кто давал мне тепло и принятие. А теперь я один». Такую вину можно назвать глубокой, но истинной — нельзя. Потому что под ней — личный страх одиночества, а не раскаяние. Это только иллюзия вины, ошибка восприятия. От нее надо избавляться, как делает змея с прошлогодней кожей. Нет вины — есть страх за свое будущее и печаль о потерянном рае.

Вывод: если вина стала довлеющим чувством, надо перестать ее кормить. Останавливайте поток самообвинений. Чувство вины подрывает силу Я, силу Эго, мешает человеку принимать оптимальные решения и нарушает способность контролировать поведение и принимать решения.

Иногда страх и вина облачаются во враждебное отношение к окружающим. Все раздражают, кажутся никчемными. Сам человек изменился, а люди вокруг остались прежними. И тогда человек отдаляется от них. Он становится не просто как бы аутичным, но идет дальше — становится враждебным. Защитная враждебность отталкивает окружающих, круг замыкается.

А надо, чтобы круг разжался. Для этого я и предлагаю использовать практики осознавания. Стать открытым для своего опыта, найти аутентичную позицию в отношении ситуации. В дневник наблюдения можно записывать свои собственные ответы на вопросы. Или просто подумать над ними:

• Что означает для меня оказаться в такой ситуации?

• Что является для меня правильным в данных обстоятельствах?

• В чем моя ответственность?

• Как может проявиться моя свобода в этой ситуации?

Когда вы сделали все, что возможно: возместили урон, попросили прощения, отдали должное, вернули долги — причин продолжать виниться больше нет.

В моменты большой откровенности с самим собой появляется самое тайное переживание. Оно настолько болезненно, что не выносит зрителей. Это стыд. Стыд оттого, что оказался в такой неприглядной ситуации: такой опытный, уверенный в себе человек, крепко стоящий на ногах — и вдруг потерявший опору и то, чем гордился. Стыд заставляет чувствовать себя некомпетентным, неспособным справиться с ситуацией, зависимым от других. Если стыда много, то человек, как правило, не обращается за помощью, а предпочитает спрятать чувство униженности в самый потайной сундук, который всегда будет носить с собой. Через год, два, десять, пятнадцать (это реальные случаи) лет спрятанный в сундук бессознательного рой негативных чувств вырвется на свободу и накроет человека новым стрессом, похлеще старого. Только человек не будет понимать, какие именно чувства вырвались на свободу, и не узнает их в лицо. Просто возникнет депрессия, психосоматическое заболевание, отягощенный кризис возраста, вспышки ярости, апатия или потеря отношений. Именно по причине стыда люди с опаской относятся к терапии развода и даже с нежеланием говорят на эту тему.

У меня в группу «Как пережить развод» приходят заинтересованные в изменениях участники, но некоторым из них очень трудно справиться со стыдом. Они не согласны делиться своими чувствами, показывать свою уязвимость, потому что боятся оценки. Одна женщина сказала мне: «Я боюсь рассказывать вам о том, что было в моей семье. Мне очень важно, что вы обо мне думаете. Если я расскажу, как позволяла обращаться с собой в браке, вы осудите меня. Мне будет очень стыдно, я не смогу этого вынести».

Другой клиент говорил о своем стыде так: «Я сильный человек, все это знают, поэтому, расскажи я о разводе людям, меня бы стали жалеть. А мне это унизительно и стыдно».

Третья клиентка рассказала, что после измены мужа в течение года каждый день видела один и тот же сон: «За столиком кафе сижу я и муж, и он мне говорит, что я ничтожество, некрасивая и никчемная. В этот момент я чувствую жар по телу и просыпаюсь». Жар — телесный эквивалент стыда. Это чувство у женщины появлялось только во сне. В моменты бодрствования никогда эти мысли ее не мучили. Более того, она закрутила роман, лечивший ее рухнувшую самооценку. Однако внутренняя работа проживания стыда четко продолжалась в течение календарного года во сне.

Особенно стыд может одолевать людей, которые и раньше скрывали от окружающих, что их брак не очень-то и хорош. Возникают мысли-самообвинения: «Не удержал семью», «Раньше не заметил сигналов опасности», «Провалила жизненный проект», «Не удержала мужчину», «Виновата перед детьми», «Я — рогоносец», «Все друзья идут дальше, развиваются с семьями, а мне все начинать с нуля в 40 лет».

Обратите внимание: я говорю о стыде, а не о чувстве вины. Как понять разницу? Когда ты испытываешь вину, есть желание исправить ошибку. Когда испытываешь стыд — хочется спрятаться. Вина — это самоосуждение за конкретный поступок или цепочку действий. Стыд — это общее ощущение собственной неполноценности, неуместности, неадекватности. Стыд сжигает изнутри, он не очень конкретен, он всеобъемлющ. О вине человек готов говорить. О стыде он готов только молчать.

Чтобы ушел стыд (а это — необходимый шаг в исцелении), нужно это чувство разделить с кем-то, кому небезразличны ваши переживания. Психолог тоже подходит для этой роли, потому что терапия неизбежно создает отношения. Нужно научиться понемногу предъявлять стыд в мир. И тогда через некоторое время он погаснет. В противном случае, особенно когда речь идет о гордецах, стыд начинает разъедать душу, как коррозия металл.

Склонность к переживанию стыда делает человека уязвимым для развития и патологичного течения ПТСР (посттравматического стрессового расстройства). Сильный стыд провоцирует психику диссоциировать полученный опыт (простым языком это значит забыть, а если точнее — отщепить болезненный опыт от сознания и вытеснить в бессознательное). Но тогда травма не может быть переработана. Доступ к ней закрывается. Это не значит, что переживания уходят. Наоборот, они остаются, но работать с ними становится невозможно.

Однако опасность стыда субъективно преувеличивается. Вспомним клиентку, говорившую, что она не вынесет самораскрытия, если ей придется делиться теми «ужасными вещами», которые она позволяла делать с собой в браке. Мне хочется сравнить стыд с Запугивателем, который пытается остановить человека еще до того, как тот начал действовать. И если не поддаться на его страшилки и открыться другому человеку в своем стыде, чувство потеряет свою силу и токсичность.

Что я имею в виду?

Стыд только возвращает человека в его собственные границы. Признавая свое несовершенство или провал, мы становимся ближе к реальности, к настоящим границам своей личности. Мы начинаем опираться на правду, а не на утешающие иллюзии о себе (всем нам знакомы нарциссические личности с раздутым самомнением и страхом разоблачения). То есть, посмотрев в глаза своему стыду и предъявив его другому, мы становимся более реальными и более свободными и таким образом снимаем с себя корону неуязвимости, которая прикрывала сильный страх обесценивания.

Да, наш брак был прекрасен, но теперь я не могу похвастаться хорошей жизнью — я растерян, обманут, лишен ресурсов. Может быть, во всем виноват я и люди осуждают меня, но я не буду прятаться за маску горделивого спокойствия. У меня есть близкие друзья, с кем я могу показать свой страх, стыд, признаться, что унижен. Я расскажу о своем стыде и увижу, что он не убил меня. Увижу, что друг не стыдит меня за мои ошибки, а просто находится рядом, и ему не все равно. И тогда я почувствую, что могу с этим справиться.

Важен еще такой нюанс. Признать перед кем-то свою уязвимость, отказаться от соблазна выглядеть сильным — не то же самое, что признать себя жертвой обстоятельств. Быть жертвой — значит эксплуатировать состояние беспомощности и нелегально получать внимание, поддержку, материальные ресурсы от окружения. Нелегально — значит под видом слабости вместо честного: «Дай мне это».

Знаете, это похоже на то, как если бы женщина, желая расслабиться и отдохнуть, говорит мужу: «Сделай мне чай, я что-то устала сегодня, голова болит». То есть нужно показать свою усталость, чтобы получить желаемое. За просьбой с самооправданием скрывается неосознанное убеждение: «Я не имею права затруднять людей, если сама могу это сделать». Как следствие этой идеи возникает необходимость объяснить веской причиной свою просьбу (болит голова, устала). Более прямой контакт выглядел бы так: «Дорогой, я хочу полениться, я не хочу уже никуда бежать — принеси мне чай, пожалуйста».

У меня в группе «Как пережить развод» была женщина, которая оказалась в эпицентре стрессов в течение года. Год закончился апофеозным финалом: муж подал на развод, т. к. с любовницей зачал ребенка, в то время как моя героиня сидела дома с двухмесячным младенцем и старшим ребенком-астматиком, не оправившись от похорон матери.

Чувство беспомощности, которое накрыло ее, было адекватным ситуации, но потом заполнило всю ее жизнь в последующие пять лет. Ощущение себя жертвой обстоятельств стало перманентным фоном ее внутренней жизни. Чувствуя себя загнанной в клетку, связанной по рукам и ногам, она стала воинственна, прямолинейна и конфликтна в «поисках правды». Искала ее там, где надо и не надо. Интересное зеркальное отражение, правда? Испытывая чувство беспомощности и загнанности в угол, проявляла воинственность и боролась за справедливость (что само по себе требует силы и решительности).

Наконец она устала и через пять лет пришла в терапию. Я взяла ее в группу «Как пережить развод», где она осознала, что после кризиса замкнулась на материнской роли, перестала видеть в себе женщину, потому что именно женская самооценка пострадала больше всего. Поверить в себя казалось ей невозможным. Прикосновение к теме женственности было слишком болезненным. Прошло больше месяца групповой работы, прежде чем она решилась поисследовать свою травмированную уверенность в собственной привлекательности. Но она получила колоссальную поддержку от других участников группы. Наблюдая за ними, женщина вдруг осознала, что ее манера говорить и общаться резка и агрессивна, хотя никто об этом ей не сказал ни слова. И я тоже молчала, размышляя, как бы ей донести это наблюдение, не стыдя и не раня ее. Однако моих усилий не потребовалось. Женщина все увидела сама, и ей захотелось исправить свою привычку к прямолинейной указующей манере. Женственность стала оживать, ей дали пространство появиться.

Если вы остановились на каком-то одном этапе: не справляетесь со злостью, она продолжает переполнять вас; или слишком долго печалитесь; пребываете в растерянности; возможно, стали нервозны и нетерпимы, — это значит, что вы «застряли», потому что не решаетесь прожить определенные чувства.

Сбегаете от встречи с ними «глаза в глаза». Это и является причиной пробуксовки и зависания в кризисе. Страх, прежние травмы, риски самооценки, неправильная интерпретация ситуации — вот они, четыре всадника апокалипсиса, которые блокируют завершение кризиса.

Например, мужчина, который пять лет продолжает закидывать бывшую жену хамскими грубостями, не может признать факт собственной вины за развод. Именно поэтому его злость не ослабевает. Перевертыш мучительной вины. (Вина не отпускает, поэтому злость сохраняется как защита от осознания вины.)

Страх перед будущим и неуверенность в себе не дают человеку принять факт развода и начать планировать новую жизнь.

Обвинения в адрес бывшего партнера питают обиду и не позволяют увидеть собственную вину в разводе. Продолжается обида — продолжается брак (умозрительно).

Процесс проживания расставания очень важен. Неосознанные и невыраженные чувства мешают человеку быть аутентичным и творческим в своей настоящей жизни. Если вы не ходите к терапевту, то хотя бы в своих фантазиях выразите вашему бывшему партнеру/партнерше то, что накопилось в душе. Выразите максимально экспрессивно и столько раз, сколько нужно, чтобы окончательно освободиться.

У меня есть в работе ряд клиентов, у которых развод произошел два или три года назад, а привязанность к бывшему супругу/супруге не ослабевает.

Вот пример из моей практики.

«Бывший муж согласился подбросить нас с детьми до перекрестка. Мы, конечно, не разговаривали всю дорогу. Но я смотрела на его затылок и чувствовала: все родное».

При этом обоюдная холодная ненависть и абсолютное недоверие пронизывают эту бывшую пару. Хлесткие судебные удары и манипуляции детьми и имуществом. Металлическая напряженная ненависть. Неспособность и острейшее нежелание разговаривать друг с другом. Разделяя с мужчиной эти обоюдные чувства, женщина закономерно несвободна. Испытывает болезненную привязанность. Хочет, но не может отпустить. Разочарование уже наступило, но сепарации (отделения) не происходит. Почему? Потому что посредством ухода мужа оказались поражены «жизненно важные органы» — самооценка и идентичность. Так не должно быть.

Когда я вижу подобные ситуации, мысли об эмоциональной зависимости приходят сами собой.

История эмоциональной зависимости начинается задолго до брака. Это история детства, когда не были удовлетворены потребности в безопасности и принятии. Когда не было надежной и качественной «эмоциональной пристани». Как правило, у таких людей трудный брак, который заканчивается разводом, потому что есть понятие самореализующегося пророчества, когда происходит то, чего боишься.

Ты вкладываешь, вкладываешь в любимого человека, делаешь его центром вселенной, а он/она все равно уходит. Или обманывает. Это закономерный круг, его изучение не входит в планы нашей книги. Я расскажу о том, как развязывать эти узлы самостоятельно, когда брак потерпел поражение.

Эмоциональная зависимость от партнера — это глубинная, жизненная потребность в тех качествах партнера, которые не признаются в самом себе. «Я хочу быть рядом с ним, он любил меня так сильно, носил меня на руках, восхищался мною» (читай: я себя не люблю, не уверен в себе, мне нужен кто-то, кто бы давал мне чувство значимости или силы).

Техника на проработку.

Испытывая эмоциональную мучительную привязанность к бывшему партнеру, задайте себе вопросы:

• В какое состояние я попадаю рядом с этим человеком?

• Что в этом состоянии самое ценное для меня?

• Какое качество есть у него, но мне недоступно?

• Как изменится моя жизнь, если я позволю себе быть таким (иметь такие качества)?

Сейчас сделайте это упражнение не торопясь. Будьте честны с собой, и тогда вас ждут открытия.

Сделали? Что узнали о себе?

Продолжая разговор об излечении от эмоциональной зависимости, хочу подчеркнуть важность некоторых шагов и навыков.

Нужно научиться воспринимать и уважать отдельность других людей. Не только своего бывшего партнера, но и своих детей. Как правило, патологическая эмоциональная привязанность к любимому человеку — только отражение внутренней несвободы (как правило, женщины), ее проблем с границами.

Такие же проблемы проявляются и в отношении собственных детей. Такая мама с трудом воспринимает индивидуальность и разность мнений с детьми, несхожесть восприятия и поведения. Это становится источником конфликта чаще, чем у людей без подобных склонностей.

На интеллектуальном уровне для человека с зависимой структурой личности другие люди, конечно, существуют. Но в глубине души они воспринимаются только как отражение их самих. То есть другие люди ценны не сами по себе, а как зеркало. Поэтому человек не согласен терпеть разность во мнениях и оценках (потому что тогда теряет себя, свое самоощущение и уверенность).

И когда на горизонте маячит развод, то становится не просто страшно и тревожно, а невыносимо страшно и тревожно. Такой человек не способен внутренне согласиться с отказом от него. Страх остаться одному захлестывает. Происходит фиксация потребности быть вместе во что бы то ни стало (или, если это невозможно, уничтожить и сравнять с землей).

О чем это говорит?

Психика не справляется с первым этапом кризиса — принятием факта развода. Интеллектуально он принимается, юридически и экономически тоже, а психологически отрыва нет. Или этот отрыв от некогда близкого человека происходит прямо посередине сердца, отрезая способность чувствовать себя и других.

У меня был такой случай в практике. Очень жесткая, категоричная женщина пришла на терапию с запросом: «Не могу принять факт развода, испытываю привязанность к бывшему мужу» (прошло 2,5 года после развода). При этом она очень негативно отзывалась о своем бывшем муже, настаивала, что он недостойный человек. Видимо, это был способ держать оборону от своих же чувств. Женщина производила впечатление кремня и в своей негативной оценке, и в своем поведении. Однако за всем этим скрывалась глубокая эмоциональная зависимость и неспособность начать новую жизнь. Таким же суровым отношением к папе она наделила одну из дочерей, которая сильно ассоциировала себя с матерью.

То есть необязательно быть сверхзаботливым, ласковым, прилипчивым и навязчивым человеком. Зависимость может иметь противоположный фасад «сурового воина». Стремление этой женщины доказать ему, уколоть его, поставить на место, отомстить демонстрировала инверсию страдания в садизм. Но, не дойдя до своего края, эта воинственность вновь превращалась в слабость: «Я не стану доводить судебное дело до конца. Я устала».

1. Итак, возьмите курс на развитие новой способности — видеть и слышать другого человека и принимать его совершенно отличную от вас индивидуальность. Делать это «на уровне сердца». Начните практиковать это в общении с собственными детьми, которые нуждаются в вашем абсолютном принятии и безоценочности, как никто другой.

Научитесь принимать конфронтацию без большой тревоги (сначала с детьми).

Начните ловить удовольствие в неопределенности (расслабьтесь, перестаньте тревожиться).

У вас это точно не получается. Научившись быть спонтанным и безоценочным родителем, вы измените часть своих внутренних привычек, которые однозначно помогут вам развязать узел эмоциональной зависимости от бывшего/бывшей.

2. Тренируйте переносимость одиночества и эмоционального отделения. Если вам становится временами очень трудно, спросите себя: «Как я могу позаботиться сейчас о себе?»

Проявите внимание к тому маленькому ребенку, который сидит внутри вас и боится. Поговорите с этим ребенком и утешьте его. Поверьте, это очень волнующий диалог, даже если вы с сомнением начинаете его и он вам кажется странной выдумкой психологов.

Посмотрите в лицо своим страхам. Остановите автоматическое поведение, которое бессознательно включалось и диктовало вам алгоритм действий. То, что вы делали раньше, только разрушало вас. Иначе бы вы уже избавились от эмоциональной зацикленности на бывшем партнере. Начните осознанно выбирать свое поведение.

3. Распределяйте свою потребность в отношениях на разных людей. Не замыкайтесь только на семейном круге. Очень важно создавать новые контексты жизни или возобновлять брошенные сферы интересов.

Доказано, что сила страдания от расставания обратно пропорциональна количеству жизненных контекстов. Чем больше жизнь была замкнута на одном человеке, тем тяжелее дается расставание. Ну, как говорится, сложилось, как сложилось, однако нужно заставить себя создавать новые контексты и новые сферы интересов, обзаводиться новым общением.

4. Восстанавливайте свою способность к… отвращению. Одна из задач завершения отношений— это переосмысление опыта в новую форму. Например, вы раньше сильно любили человека и «все ему отдавали», а он обманывал вас — переосмысление опыта заключается в том, чтобы расценивать партнера как учителя.

Развод надо отгоревать. Не проскочить этот период побыстрее, а дать себе время похоронить прошлое. Надо «закопать» некогда близкого человека на своем внутреннем кладбище. Вы можете прямо мысленно произвести этот ритуал. Он имеет невероятную психологическую силу завершения.

Закономерно может возникнуть вопрос: «Для чего я так страдаю? Разве я заслужил это?»

Есть такая старая мудрость: «Страданиями душа очищается». Но в момент горя это звучит как хамство, потому что никто не согласен проходить через ад. И горе тому моралисту, который станет в этот момент шептать на ухо: «Это тебе во благо».

И все же кризис — это шанс к изменениям. И поскольку меньшими затратами вас нельзя было сподвигнуть на обдумывание своего стиля отношений в паре и своего вклада в них, своего способа выбирать партнера, то она (жизнь) кинет в окно гранату. Это и будет кризис развода.

Но все события закономерны, надо только дать себе время в этом разобраться.

Однако бывает, что желание сохранить эмоциональную связь с бывшим партнером может быть очень сильным. Оно может сознательно отрицаться («Я искренне не хочу иметь с ним ничего общего!»). Но на самом деле поведение бессознательно ищет зацепки: продолжать обижаться, рассчитывать на какую-то реакцию или помощь, апеллировать к общему прошлому, продолжать контролировать бывшего партнера в соцсетях и в реальности, создавать трудности при обсуждении «детского вопроса». У меня в практике были случаи, когда люди продолжали искать зацепки в течение 10 лет, живя в разных местах и в разных семьях.

Падение самооценки почти неизбежно в ситуации развода, особенно когда бросили вас. Порой обвал настолько велик, что человек испытывает не просто потерю уверенности. Он переживает потерю своей личности, своего индивидуального своеобразия. Он как бы теряет часть себя. Это происходит в точке разрыва отношений, в которые было много вложено и много ожидалось в ответ.

Такое состояние потери себя — не просто признак сверхпереживания, а показатель психологической травмы. Человек чувствует себя ненужным, выброшенным, использованным, обманутым, уничтоженным. Особенно когда он делал центром своей жизни своего партнера, а семья являлась его идеальным проектом.

Вообще, если мы центр своей любви помещаем в другого человека, а не в себя, то при потере партнера наша любовь (к себе) тоже куда-то исчезает, мельчает, теряется. В процессе восстановления после развода важно вернуть центр своей любви обратно. Вы у себя один. Или одна. И заботиться нужно в первую очередь о своей душе, о своем внутреннем мире.

Помните принцип поведения пассажиров в момент авиакатастрофы? «Сначала надень маску на себя, потом на ребенка».

Ты не можешь помочь близким, если сам не поддержал и не спас себя. То же самое и в разводе, касаемо помощи тем же детям. Сначала верни себе относительное равновесие, позаботься о себе, только тогда ты сможешь быть полезным своему ребенку в проживании боли.

Означает поддержать себя в очень тяжелый момент, а не корить и затаптывать в грязь. Но вытаскивать себя из болота за волосы, как Мюнхгаузен, нужно достаточно быстро. Потому что в вашей помощи и равновесии еще нуждаются ваши дети.

Я не имею в виду «взять себя в руки и не ныть». Я имею в виду реальную помощь себе, своему состоянию, лечение своих ран.

Взять себя в руки и не ныть означает подавить свою боль и не обращать на нее внимания, т. к. есть дела поважнее. Это хорошо на короткий период, когда надо срочно решить острые социальные и экономические вопросы, но крайне вредно для человека и его детей, если состояние эмоций, «зажатых в кулаке», становится способом преодолеть боль. Боли надо дать место проявиться. Пусть там будет все, но есть одно неприкосновенное место. Это ваше самоуважение. Помните фразу: «Все боится времени, а время боится пирамид (египетских)»? Вот так и с самоуважением. Оно непоколебимо. Просто примите это как данность.

Самооценка — та единственная мачта в шторм, за которую вы должны держаться, как за Бога, в этот критический момент. Отбрасывайте жестокую самокритику, если она приводит вас к депрессии. Отказывайтесь вариться в котле самоуничижительных мыслей. Остановите самообвинения. Говорите себе в зеркало: «Я не позволю думать так о себе! Я не позволю так думать о себе!» Не позволяйте страху захватить вас. Боритесь за себя, за свое самоуважение! Боритесь с самим собой. Пусть не месть станет источником вашего вдохновения, а внутренняя, крепкая, как скала, уверенность, что вы достойны любви во что бы то ни стало.

Если бомба дважды попала в одну и ту же воронку — если самооценка была низка еще до развода (а, как правило, это связано с детскими годами), то да, вы под двойным риском. Но риск не значит проигрыш. Надо работать, надо двигаться вперед с двойным усердием. Как та лягушка, которая не хотела тонуть и взбила молоко в масло. Но под вашими ногами не молоко, а реальные достижения и жизненный опыт. Его надо вспомнить и опереться на него. Напишите на глянцевой бумаге красивым почерком: