Однако самые большие привилегии ожидают сильных мира сего за пределами столицы. Советские лидеры и их семьи располагают целыми дачными комплексами, расположенными в уединенных местах; правда, ни один из них не может соперничать с роскошными резиденциями Никсона в Палм Бич и Калифорнии, но тем не менее эти дачи позволяют Брежневу наслаждаться мягким климатом Крыма или Пицунды на берегу Черного моря, живительным воздухом Центральной России, где в охотничьих поместьях, в районе Завидова, советские лидеры, как в далекие времена немецкие бароны, приятно проводят время и развлекают зарубежных гостей (вроде Генри Киссинджера) охотой на кабанов; умиротворяться тишиной уединенного сосняка в окрестностях Минска, где Брежнев принимал, например, французского гостя Жоржа Помпиду, или развлекаться в современных финских домиках из тика и стекла в государственном пансионате близ Ленинграда. Практически в Советском Союзе любой крупный центр, да и многие менее крупные, имеют свои специальные государственные резиденции для элиты или высокопоставленных гостей. Эти резиденции расположены вдали от посторонних взглядов, где-нибудь в стороне от дороги, за забором, в сосновой или березовой роще.

Однажды в Западной Сибири нас, группу американских репортеров, разместили в пансионате вблизи малопривлекательного нефтяного поселка Сургут; в этом пансионате отдыхал до нас председатель Совета Министров СССР Косыгин. Дом был отделан в приятном сельском стиле, ничем не напоминающем унылое однообразие поселков из сборных домов, построенных по соседству для семей рабочих; стены обшиты сосновыми панелями; двухкомнатные палаты просторны и светлы, с удобными кроватями и регулируемым освещением; правда, водопроводные трубы все-таки протекали. В столовой в изобилии подавались свежие фрукты и овощи — неслыханная роскошь в Сибири в эти ранние весенние месяцы.

Однажды я случайно встретился в поезде с дочерью Косыгина Людмилой Гвишиани, женщиной средних лет, и ее семьей; они ехали в какой-то правительственный дом отдыха в Латвии. Мы (Майк Мак-Гуайр из газеты «Чикаго Трибюн» и я разговорились с ее мужем Джерменом Гвишиани, известным специалистом по вопросам торговли между Востоком и Западом, с которым мне уже как-то пришлось встретиться на одной пресс-конференции. Мы непринужденно беседовали о торговле и советских курортах. Гвишиани, красивый, с иголочки одетый грузин, любитель хорошо скроенных костюмов и галстуков от Диора, вполне мог сойти, да и сходил, за крупного западного чиновника. Он доверительно сообщил мне, что его семья предпочитает пляжи и прохладную воду Балтийского побережья, так как сочинская жара плохо сказывается на его больной спине.

Во время нашей беседы, в нарушение существующих в Советском Союзе правил, семье принесли в купе обед из ресторана, который находился в шестом по счету вагоне от нашего. Мы скромно удалились, но едва мы вернулись в свое купе, выяснилось, что в качестве предполагаемых знакомых семейства Гвишиани и нам можно воспользоваться этой привилегией — заказать обед в купе; это, как нам любезно объяснили, входит в число услуг, предоставляемых Латвийской железной дорогой. Но когда на обратном пути мы попытались этой услугой воспользоваться, удивленная молодая проводница тут же нам отказала, объяснив, что «это никогда не делается».

В Риге наши пути с семейством Гвишиани, естественно, разошлись. Мы оказались в беспорядочной привокзальной толпе, ожидавшей такси, и, в конце концов, потеряв всякую надежду, махнули рукой и отправились в гостиницу пешком. Гвишиани встречало пять человек: две женщины с букетами цветов и трое важных мужчин в темных костюмах, взявших на себя заботу об их багаже и безопасности (кстати, в поезде охрана казалась на удивление слабой). Гвишиани умчались в большой «Чайке» в дом отдыха Совета Министров, расположенный в уединенном месте в 32 км от кишащих людьми пляжей Рижского взморья. Мадам Гвишиани рассказала мне в поезде, что место это настолько уединенное, «что вы можете пройти сотни метров, общаясь с одной лишь природой». А это — немыслимая роскошь для большинства русских, обреченных на толчею, характерную для советских курортов и других мест отдыха.

В таких местах, как Крым и Кавказское побережье Черного моря, дачи некоторых членов Политбюро, особенно большой дом, построенный бывшим партийным боссом Украины Петром Шелестом, настолько роскошны, что это даже вызвало недовольство партийных чиновников более пуританского толка. Поскольку Крым входит в состав Украины, Шелест мог распоряжаться рабочей силой и строительными материалами, как душе угодно. Другие украинские лидеры тоже построили себе дачи на морском берегу. Однако один ученый, хорошо знакомый с этими местами, рассказал мне, что, подобно завоевателю из фильма о жизни в Южной Калифорнии, Шелест отхватил по соседству с роскошным Никитским ботаническим садом вблизи Ялты участок побережья около километра длиной, на котором он приказал украинским строителям возвести для себя просторный четырехэтажный дворец. Для его пляжа был специально привезен на грузовиках песок, доставлена обстановка, самое разнообразное оборудование и украшения для дома. Вдоль набережной была сооружена стена; среди тропической зелени в море сбегали волноломы; работники службы безопасности останавливали пловцов и гуляющих, не позволяя им приближаться к запретной зоне. Все это ученый увидел, бродя в этих местах во время своих посещений Ботанического сада.

Что бы там ни думали советские руководители о шелестовской роскоши, его лишили этой дачи только после того, как он был исключен из Политбюро и снят с поста, занимаемого на Украине. В этом отношении партийный «протокол» обычно беспощаден: лишился занимаемого поста — лишился и государственной дачи; правда, нет сомнения в том, что после этого Шелест в качестве замминистра тоже получил дачу, хотя и более скромную. Однако система функционирует и в противоположном направлении. В июне 1974 г., когда шли переговоры Брежнева с Никсоном, министр иностранных дел СССР Андрей Громыко смог похвастаться перед государственным секретарем США Генри Киссинджером, во время морской прогулки вдоль Крымского берега, своей новой «политбюровской» дачей в Ореанде. За 16 лет пребывания на посту министра иностранных дел он так и не получил дачи, которая полагается лицам, занимающим самые высокие посты, пока не стал членом Политбюро в апреле 1973 года!

Старый прославленный мастер партийной интриги армянин Анастас Микоян, продержавшийся, как говорят советские люди, «от Ильича до Ильича», т. е. от Ленина до Брежнева, и переживший и Сталина, и Хрущева, являет собой наиболее разительный пример нарушения правил распределения привилегий. Уволенный в 1965 г. в отставку наследниками Хрущева как его близкий друг, Микоян умудрился тем не менее сохранить за собой не только свою большую виллу вблизи Гагры на Черном море, где у него, как рассказывают, два плавательных бассейна, облицованных мрамором (один для пресной, другой для морской воды), но и огромный дом в Подмосковье — поистине княжеское имение, полное слуг, окруженное даже крепостным рвом, правда, не заполненным водой. Кстати, это поместье до революции принадлежало чрезвычайно богатому кавказскому купцу.

Слово «дача» относится к числу тех волшебно-ёмких русских слов, которые больше утаивают, чем объясняют. «Дача» означает прежде всего бегство из переполненных городов в тишину русской природы. Это слово затушевывает социальные различия — иногда оно звучит слишком пышно для того, что обозначает, иногда слишком скромно. Да это, пожалуй, и удобно. Может быть, именно поэтому русские так любят его употреблять. Многие с каким-то особым блеском в глазах говорят о том, что у них где-то «есть дача», но ни за что не выдадут вам, где она находится и что собой представляет. Потому что дача — это все, что угодно, начиная от маленького, чуть больше обычного, сарая для хранения инструментов или однокомнатного домика на малюсеньком участке среди таких же домиков на таких же участках, где живешь на глазах у всех, до скромного, но приятного четырехкомнатного загородного дома (без водопровода, как обычно в русской деревне) или огромного дома-дворца, оставшегося от старых аристократов, или более современных, выстроенных в 40-е годы немецкими военнопленными, замысловатых загородных вилл. Между дачами существует и другое важнейшее различие: некоторые из них принадлежат государству или какой-либо организации — и ими пользуются бесплатно либо за символическую плату в 200 или 300 рублей (267–400 долларов) в год; другие же являются частной собственностью — одни были дарованы их владельцам во времена Сталина за выдающиеся заслуги перед советским государством, другие — выстроены каким-нибудь дачным кооперативом; бывает и так, что дачи несколько раз переходят от одного владельца к другому, причем купля-продажа не обходится без надувательства или несколько вольного толкования законов. Одна пятикомнатная дача недалеко от Внуково — к юго-западу от Москвы — сменила за десятилетие трех владельцев, причем цена ее выросла с 15 тыс. до 65 тыс. рублей (от 20 тыс. до примерно 87 тыс. долларов) в начале 70-х годов.

Обычно дорогие частные дачи принадлежат известным в стране писателям, награждаемым премиями за их верноподданические писания, кинорежиссерам, композиторам и солистам оперы, которым это по средствам. Что касается самих партийных лидеров, то они бесплатно получают от государства большие дома с участками, занимающими целые гектары. Дачи этих деятелей ограждены высокими зелеными заборами, и, как говорил мне один москвич, русские с детства привыкают не подходить к ним слишком близко. Многие из этих дач расположены в стороне от дороги, ведущей к деревне Успенское, где предусмотрен общий для сотрудников всех иностранных посольств пляж на Москве-реке. К дачам элиты, прячущимся в сосновом бору, ведут подъездные дороги со знаком «Въезд запрещен», предотвращающим появление чрезмерно любопытных незваных гостей. Самых ответственных руководителей охраняют милиционеры в форме, стоящие у развилки дороги, чтобы зазевавшиеся водители не повернули случайно на подъездную дорогу, не говоря уже о том, что дальше в лесу прогуливаются охранники в штатском.

Москвичи видят во всем этом образе жизни такое издевательство над пропагандируемыми марксистскими идеалами, что они высмеяли его в одном анекдоте о Брежневе. Этот анекдот возник в бытность мою в Москве, когда еще была жива мать Брежнева. В нем рассказывалось, что сын, желая похвастаться тем, как он преуспел в жизни, пригласил мать из Днепропетровска (на Украине) и показал свою просторную городскую квартиру, но старая женщина казалась растерянной и даже несколько испуганной. Тогда Брежнев позвонил по телефону в Кремль, вызвал свой «ЗИЛ», и они покатили на усовскую дачу, которой прежде пользовались Сталин и Хрущев. Сын водил ее повсюду — показывал каждую комнату, огромный прекрасный участок, а она по-прежнему молчала. Тогда он вызвал свой личный вертолет и доставил ее в свой охотничий домик в Завидово. Там он привел ее в банкетный зал, с гордостью продемонстрировал свой большой камин, свои ружья, показал все, вплоть до последней мелочи, и не в силах далее сдерживаться спросил умоляюще: «Скажите, мамаша, что Вы об этом думаете?» «Ну, — сказала она, поколебавшись, — все это хорошо, Леня. А что, как красные вернутся?»

Но это старая история. Новым и революционным в 70-е годы является то, что русские стали капризными покупателями. Деревенские жители до сих пор покупают практически любой товар, но городские более разборчивы и следят за модой. Может быть, в карманах у них стало больше денег, чем было когда-либо раньше, но расстаются они с ними не так охотно. Именно потому, что снабжение товарами ширпотреба так же непредсказуемо, как погода (а рекламы, которая могла бы помочь покупателям, практически нет), русские потребители разработали целый ряд контрмер, помогающих им преодолевать такое положение вещей. Они знают, что некоторые предприятия, особенно, в Прибалтийских республиках, выпускают хорошие вещи — женскую одежду, отличающуюся некоторым шиком, более яркие мужские рубашки, хорошие спальные мешки, радиоприемники или подвесные лодочные моторы, — и стоит этим товарам появиться на прилавках, как их немедленно раскупают. Поэтому покупатели постоянно рыскают по магазинам в надежде оказаться в нужном месте и в нужный час, когда «выбрасывают что-то хорошее». Именно на этот счастливый случай все женщины обычно носят с собой плетеную сетку, авоську (авось, что-нибудь попадется), потому что бумажных пакетов в магазинах не дают. Точно так же почти все мужчины, куда бы они ни шли, всюду носят с собой портфели. Вспоминаю, что поначалу все эти мужчины с портфелями произвели на меня впечатление ученых или деловых людей, но однажды я беседовал в парке с одним солидным ученым; во время беседы он неожиданно сунул руку в портфель, и я подумал было, что он собирается достать какой-нибудь документ, подтверждающий его высказывания. Однако, проследив взглядом за его рукой в портфеле, я увидел там неплотно завернутый в запятнанную кровью газету кусок мяса. Ученый купил его, чтобы отвезти домой, загород, и просто проверял, не слишком ли промокла бумага. Так, постепенно я сделал открытие: в портфели, по-видимому, чаше кладут апельсины, запасы зубной пасты или ботинки, чем книги и бумаги.

Другая необходимая мера из разработанных советскими покупателями состоит в том, чтобы всегда иметь при себе изрядную сумму наличных денег, так как советская торговля не знает кредитных карточек, не принято выписывать счета за покупки, нет чековых книжек или кредита на легких условиях. В рассрочку продаются лишь такие товары, как не пользующиеся спросом модели радиоприемников и телевизоров, которыми завалены склады. Одна крупная блондинка объяснила мне, что, если вдруг посчастливится и попадется что-нибудь дефицитное, нужно быть к этому готовой, т. е. носить с собой много денег: «Представьте себе — вы вдруг увидели, что продают хорошие сапоги по 70 рублей. Надо сразу же встать в очередь, ехать домой за деньгами некогда. Пока вы вернетесь в магазин, сапоги расхватают».

Одной из привлекательных черт поведения русских, выработавшихся вследствие такого положения, является почти всеобщая, как у американских пионеров, готовность к взаимопомощи: здесь с легкостью делятся деньгами с друзьями или сотрудниками, чтобы помочь в серьезных покупках. Как это ни парадоксально, русские, у которых, как правило, меньше денег, чем у американцев, отличаются большей щедростью по отношению к друзьям. Для них занять или дать взаймы 25, 50 или 100 рублей до получки — если они могут их сэкономить, и даже, если они этого не могут — самое обычное дело. Для многих деньги сами по себе значат меньше, чем возможность потратить их на что-нибудь стоящее.

Еще одно серьезное правило русских потребителей — покупать для других. Так, например, считается непростительным грехом натолкнуться на такие редкие товары, как ананасы, польские бюстгальтеры, бра из ГДР или югославская зубная паста, и не купить что-нибудь не только для себя, но и для лучшего друга по работе, для матери, сестры, дочери, мужа, шурина или еще какого-нибудь родственника или соседа. Поэтому, как я с изумлением обнаружил, люди знают наизусть размеры обуви, номер бюстгальтера, штанов, платьев, размер талии, рост, любимые цвета и всякие другие жизненно важные «параметры» многих своих родных и близких, чтобы быть во всеоружии, когда случайно окажешься в нужном магазине в нужный час. Тогда люди тратят все, что у них есть, до последней копейки.

Одна москвичка средних лет рассказала мне и о том, как московские служащие организуют «объединения» покупателей, подобно тому, как американские домохозяйки объединяются для пользования машиной и едут за покупками по очереди. В своих маленьких учрежденческих «коллективах», как она рассказала, кто-нибудь отправляется в обеденный перерыв покупать самые необходимые продукты для всех и таким образом помочь каждому избавиться от ужасной давки в магазинах после работы. Часто женщины тайком отправляются на разведку в рабочее время; они обходят главные магазины в центре города в поисках чего-нибудь хорошего и возвращаются на работу за подкреплением, если это нужно, чтобы закупить побольше. При этом заработать немножко на перепродаже дефицитного товара — явление вполне нормальное. Один молодой человек рассказал мне, что однажды видел, как в автобус села женщина, у которой в авоське было двадцать тюбиков югославской зубной пасты «Сигнал». Ее тут же засыпали вопросами о том, где она ее достала, и некоторые шепотом предложили женщине продать им пасту по повышенной цене.

Охота за импортными товарами — еще один способ защиты своих интересов, характерный как для рядовых потребителей, так и для представителей привилегированного класса. Западных товаров мало, но даже изделия стран восточной Европы и Третьего мира пользуются спросом и кажутся особенно привлекательными в силу некоторой их экзотичности, и русские готовы заплатить за эти товары «сверху», даже если аналогичная советская продукция не уступает им по качеству. «Я скорее вдвое переплачу за импортные туфли, чем куплю советские», — сказал мне молодой гид во Владимире. На нем были испанские туфли, за которые он заплатил 35 рублей (около 48 долларов), т. е. более одной трети своей месячной зарплаты.

Даже продавцы расхваливают импортные товары больше советских. Как-то вечером я зашел в ГУМ купить на пробу какие-нибудь изделия советской парфюмерной промышленности. Но когда я показал коробку, на которой было написано по-русски «Крем для бритья», продавщица посоветовала мне другую марку.

— Это советская? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Это производство ГДР. Он лучше нашего.

Тогда я осведомился о зубной пасте. Она мне посоветовала болгарскую пасту «Мери».

— А как насчет советской? — спросил я. — У вас есть советские марки?

— Да, конечно, — ответила она и посмотрела на меня, как на чудака. — Но болгарская лучше.

Я настоял на своем и купил советскую пасту — апельсиновую. Попробовав ее, я понял, почему продавщица рекомендовала мне болгарскую. Кислый апельсиновый запах совершенно не подходил для зубной пасты.

«Все хотят импортные вещи, — заметил один научный работник. — Я помню одну приятельницу моей жены — высокопоставленную женщину, которая занимала ответственный партийный пост на студии «Мосфильм». Она заведовала отделом, который занимался «редактированием» фильмов. — Он взглянул на меня поверх очков, желая убедиться в том, что я понял, на что он намекает. — Помню — это было 15 лет тому назад — она, бывало, говорила: «Неважно, что, как они говорят, материал плохой, лишь бы платье было импортное». Даже такая персона! Конечно, это никак не влияло ни на ее убеждения, ни на ее лояльность, она просто хотела иметь заграничные вещи, так как считала, что они лучше и являются атрибутами «красивой жизни». В те дни люди говорили «импортные» товары. Теперь им нравится считать себя более искушенными, и они употребляют слово фирменный, хотя практически это означает одно и то же. Люди хотят, чтобы у них было хоть что-нибудь несоветское: рубашка, галстук, сумка, хоть какой-нибудь пустяк. Тогда они чувствуют себя выше других».

Советская контр-экономика имеет свои законы и свою специфическую терминологию, свои каналы и свои обычаи, всеми понимаемые и применяемые практически всеми почти ежедневно. Ее виды и варианты бесчисленны. Наиболее распространенный и невинный из них — то, что русские называют блатом. В экономике, для которой характерны хронические нехватки и тщательное распределение привилегий, блат является основным смазочным средством. Чем выше положение и чем больше власть человека, тем большим блатом он, как правило, располагает. Но на самом деле почти каждый может наделить блатом кого-то еще — вахтера, проводника спального вагона, уборщицу в продовольственном магазине, продавца, автомеханика или профессора, — потому что каждый из них имеет доступ к труднодостижимым вещам или услугам, которые люди стремятся получить или в которых они действительно нуждаются. Блат начинает действовать в тот момент, когда кто-нибудь просит другого об услуге, имея в виду, что он со временем не останется в долгу. Технически блат действует без денег. «Блат — это не настоящая коррупция, — заявила одна артистка. — Это просто ты — мне, я — тебе. Иными словами: я тебе почешу спину, а ты — мне».

Почти любое дело можно устроить по блату или по знакомству, как говорят русские, начиная от билетов на хоккей, подаренных Андреем Вознесенским директрисе продовольственного магазина, до хорошей оценки на вступительном экзамене в университет, которой в порядке любезности генерал домогается для сына от профессора, за что профессор, в свою очередь, получает у генерала отсрочку от призыва в армию для своего сына (истинный случай). Вышеупомянутая актриса пожелала, чтобы ее сына приняли в секцию плавания детского спортивного клуба. Сын был не ахти какой атлет и не выдержал испытания, но она полагала, что за номер журнала Playboy тренер смягчится, и поэтому страшно хотела заполучить журнал. Был и такой случай, когда одна украинка устроилась по блату на работу в болгарском консульстве в Киеве. Единственная неприятность, как говорила она своим друзьям, заключалась в том, что некоторые знакомые стали избегать ее, потому что они считают, что любой советский гражданин, попавший на службу в иностранное посольство или фирму, является агентом тайной полиции. Поэтому друзья стали опасаться ее, как она заявила, необоснованно.

Моя знакомая, молодая секретарша Ольга бесплатно летала по блату на самолетах Аэрофлота в различные пункты Советского Союза — один ее одноклассник стал диспетчером Аэрофлота и ведал списками пассажиров на некоторых внутренних рейсах. Когда на Ольгу нападала охота к перемене мест, она справлялась у своего друга-диспетчера о том, куда можно полететь. В выбранный день диспетчер ставил Ольгу в начало очереди пассажиров, ожидающих посадки на намеченный рейс, и Ольга без билета получала одно из лучших мест. Если же все места в самолете были заняты или пассажиров было больше, чем мест, что случается регулярно, диспетчер говорил неудачникам, стоявшим в конце очереди, что кто-то по ошибке продал им билеты на уже укомплектованный рейс и что им придется ждать следующего рейса. Это случается так часто, что, хотя и вызывает недовольство, до скандала дело не доходит. Билет у Ольги, естественно, не спрашивали. Мне так и не довелось узнать, что же она давала своему приятелю-диспетчеру взамен, но наверняка это было что-то хорошее.

Но блат — это только верхушка айсберга. Не меньше распространено взяточничество. То, что арабы называют бакшиш, мексиканцы mordida, американцы — greasing the palm (дать на лапу), русские называют взяткой. Самой обычной формой ее является повсеместная мелкая нажива низкооплачиваемых продавцов советских магазинов, зарплата которых составляет 80—120 долларов в месяц, и «чаевые», получаемые обслуживающим персоналом. Один специалист по электронно-вычислительным машинам сказал мне: «Никто не может прожить на свою зарплату. Знаете, — продолжал он, — в Одессе существует проклятье: «Чтоб ты жил на свою зарплату». Это страшный удел. Никто себе этого не может представить».

Как я уже говорил, одним из моих первых московских впечатлений было то, что люди одеты лучше, чем я ожидал. Но, когда я начал сравнивать то, что на них надето, с тем, что имеется в продаже в магазинах, оказалось, что одно не соответствует другому. Очевидно, в продажу поступало больше товаров, чем можно было видеть в магазине. И действительно, все эти, как называют их русские, дефицитные товары покупатели получают за взятки продавцам, у которых сложился обычай попросту откладывать часть каждой партии товаров, пользующихся спросом, под прилавок, а затем потихоньку продавать их постоянным покупателям, которые заранее оставили взятку или от которых можно получить «сверху». Переплатить 10–15 рублей за 60-рублевый дождевик — дело обычное.

Эта практика настолько широко распространена, что советская печать постоянно, но безуспешно с ней сражается. Я помню статью в московской областной газете «Ленинское знамя», опубликованную в феврале 1973 г., в которой рассказывалось о типичном случае спекуляции в необычно хорошо снабжаемом магазине «Чайка» в Щелково — подмосковном городке для специалистов по космической технике, научных работников и рабочих оборонной промышленности. Газета сообщала, что во время одной из проверок была обнаружена спекуляция 35 видами дефицитных товаров: меховыми шапками, меховыми воротниками, женскими сапогами «Аляска», лакированными туфлями и сапогами, свитерами, исландскими клетчатыми пледами, оренбургскими платками, шерстяными коврами, перчатками, чайными сервизами, портфелями, мохеровыми шарфами и т. п.

Высмеивая эту практику, советский юмористический журнал «Крокодил» поместил карикатуру на администратора универсального магазина, рекламирующего вновь полученные товары следующим образом: «Дорогие покупатели, в отдел кожгалантереи нашего магазина поступила партия в 500 импортных женских сумок; 450 из них куплено работниками магазина, 49 под прилавком — они были заказаны заранее друзьями. Одна сумка находится в витрине. Мы приглашаем вас посетить отдел кожгалантереи и купить эту сумку».

Черный рынок начинается там, где кончается продажа с небольшой надбавкой, потому что, как намекает «Крокодил», сами продавцы скупают дефицитные товары, а затем незаконно продают их либо покупатели запасают лучшие товары и перепродают их. Пресса постоянно подвергает спекулянтов резкому осуждению. Но это явление настолько широко распространенное, что никто не видит ничего особенного в том, чтобы заплатить 4 или 5 рублей за обыкновенный двухрублевый билет в театр; на спектакли, пользующиеся большим успехом, билет стоит намного больше. Один молодой человек рассказал мне, что купил пару высоких сапог для своей «сестры» через спекулянта, который заплатил за них государственную цену — 60 рублей плюс 20 рублей продавцу, — а с него потребовал 140 рублей. Студенты, имеющие скидку на проездные билеты, зарабатывают на продаже этих своих билетов. Но есть люди, занимающиеся и значительно более крупными операциями. Например, одна женщина, благодаря своим связям в магазинах, скупила 200 шарфов, 800 косынок и целый груз вязаных кофт и была в конце концов, арестована за продажу их прямо из чемодана на толкучке в Душанбе. Действовала также шайка, продававшая шапки из заячьего меха по 30 рублей (государственная цена 11 рублей) и жакеты из голубой норки по 500 рублей (государственная цена 260 рублей).

Черный рынок не имеет какого-то конкретного месторасположения. Часто — это просто квартира покупателя или продавца. Поскольку операции осуществляются непосредственно между двумя участниками, этот рынок в буквальном смысле слова везде и нигде. Правда, некоторые его секторы имеют и постоянные места. Одна москвичка рассказала мне, что самый активный в Москве черный рынок по торговле губной помадой и косметикой помешается в женской общественной уборной на одной из боковых улиц, прилегающих к Большому театру. Эта уборная стала излюбленным местом предприимчивых женщин, так как мужчины-милиционеры не могут туда вторгнуться. Черный рынок по торговле импортными коротковолновыми радиоприемниками, кассетными магнитофонами и стереофоническими проигрывателями действует иногда, как я обнаружил, перед специализированным комиссионным магазином электронных изделий на Садовом кольце.

В небольшом московском сквере возле памятника Ивана Федорову, русскому первопечатнику, расположился черный рынок по продаже книг; здесь торгуют как дефицитными легальными, так и самиздатовскими книгами. В бытность мою в Москве самиздатовский вариант «Ракового корпуса» Солженицына стоил на этом рынке около 100 рублей, а трехтомное полное собрание поэтических произведений покойной Анны Ахматовой, выпущенное на Западе, 200 рублей. Огромные деньги платят и за некоторые книги, издаваемые в самой России, потому что тиражи их весьма ограничены и ни в какой мере не удовлетворяют спроса. Я вспоминаю ажиотаж, поднявшийся в конце 1973 г. вокруг однотомного сборника, включающего три романа Михаила Булгакова, в том числе «Мастер и Маргарита» (сатира на сталинскую Россию). Официальный тираж составлял 30 тыс. экземпляров, но, как говорила молва, 26 тыс. было отослано для продажи за границу — «чтобы показать вам на Западе, насколько мы либеральны», как ворчливо заявил один писатель. Оставшиеся в России 4 тыс. экземпляров мгновенно исчезли. Но мне рассказывали, что издательство напечатало, sub rosa[19], 900 дополнительных экземпляров, которые были распроданы «своим» с потрясающей прибылью: официальная цена книги составляла 1 рубль 53 копейки, а на черном рынке она продавалась за 60-200 рублей.

Наиболее крупными в Москве поставщиками высококачественных товаров, продаваемых на черном рынке, являются коллективы спортивных команд, выезжающих на международные соревнования, и балетных трупп, члены делегаций, возвращающиеся с капиталистического Запада с уймой всякого добра, на котором можно здорово подзаработать, а также покупатели валютных магазинов «Березка», куда имеют доступ некоторые русские, получающие в качестве привилегии особые премии в «сертификатных рублях», или работавшие за границей (дипломаты, различные специалисты, писатели, получающие гонорары из-за рубежа, люди, которым шлют посылки зарубежные родственники, и т. п.).

Существование магазинов «Березка» — это неприкрытое приглашение к наживе на черном рынке, так как в них продаются дефицитные товары по пониженным ценам. Покупать в «Березке» и продавать на черном рынке, значит обеспечить себе прибыль, в несколько раз превышающую уплаченную цену. Это напоминает спекулятивные сделки с реализацией разницы цен, но без всякого риска. Один научный работник, еврей, получавший деньги из-за границы, рассказал мне, что, например, в конце 1974 г. был очень большой спрос на ярко раскрашенные японские зонтики. В магазине «Березка» они стоили 4 сертификатных рубля за штуку, а на черном рынке продавались за 40 рублей. Поступившие в «Березку» джинсы «Супер Райфл» итальянского производства, стоимостью по 7,5 сертификатных рубля, продавались на черном рынке по 75–80 рублей. Разница в цене не всегда так велика, но она достаточна для того, чтобы обеспечить возможность продажи сертификатных рублей высшей категории (существует несколько категорий) из расчета: 8 обычных рублей за один сертификатный.

Одним из закоулков советской контр-экономики является так называемый «серый» рынок по торговле всеми видами товаров, особенно подержанными автомобилями, которые продаются дороже новых. По всей стране раскинулась сеть государственных комиссионных магазинов, в которых продается все, начиная от электронных приборов и тканей и кончая растениями в горшках. Эти магазины устанавливают цену для каждого продаваемого предмета и берут 7 % за комиссию. Когда дело доходит до продажи подержанных автомашин, то государственные цены оказываются чрезвычайно низкими, если принять во внимание огромный и неудовлетворяемый спрос, длительность очереди на новый автомобиль и тот факт, что многие никак не могут попасть в списки на новые машины и вынуждены решиться на покупку подержанной. Это-то и вызвало появление «серого» рынка с его двойной системой цен — государственной и той, о которой лично договариваются — между собой покупатель и продавец комиссионного магазина.

Хмурым октябрьским днем я приехал с одним моим другом на московский рынок подержанных автомобилей посмотреть, как он действует. Жалкая грязная площадка с разбросанными по ней бетонными блоками с соседней стройки была забита машинами различных марок и различных выпусков, начиная от старого маленького «Москвича» до новеньких седанов «Жигули» или черного «Мерседес Бенц» и изношенного «Форда Фэрлейн» 1968 г. (обе машины были куплены за несколько лет до этого через посредничество советского официального агентства у отъезжающих из Москвы дипломатов). Люди собирались кучками вокруг машин, осматривали их, торговались с владельцами.

Я наблюдал за ходом одной такой сделки. Это был коммерческий флирт по поводу старого помятого желтого «Москвича» (малолитражка, в которую русские как-то умудряются втиснуться вчетвером) между миловидной темноволосой женщиной и молодым человеком с эспаньолкой. В любой другой стране или в другой обстановке вы бы подумали, что они торгуются о чем-то совсем другом. Владелица сидела в машине с опущенным стеклом и ласково-завлекательно отвечала на тихие вопросы молодого человека. Ее рекламные фокусы привлекли внимание нескольких наблюдателей. Молодой человек стал осматривать машину то с одной, то с другой стороны, а хозяйка вышла из нее, чтобы навести на нее блеск: она протерла ветровое стекло мягкой тряпкой, затем кокетливо обошла машину, протирая то крыло, то фары, а покупатель неотступно следовал за ней, продолжая задавать вопросы, еще и еще раз поглядывая на машину и время от времени слегка ударяя ногой по шинам. В конце концов, оба сели в машину, поговорили минуту-другую и поехали.

«Это самый важный момент, — наставлял меня мой русский друг. — Предлогом для их отъезда служит то, что покупатель будто бы хочет проверить машину на ходу, но на самом деле они оба стремятся избежать нежелательного внимания к себе и поговорить о цене с глазу на глаз». Официально спекуляция на ценах считается незаконной, но практически всем известно, что никто не покупает и не продает подержанную машину по цене, установленной государственными оценщиками, несмотря на то, что здесь, на московском автомобильном рынке, полным полно осведомителей, маскирующихся под покупателей. После поездки вокруг квартала, во время которой участники сделки договариваются о настоящей цене, обычно на несколько тысяч превышающей государственную, покупатель и продавец возвращаются на площадку, проходят процедуру оценки машины в магазине и заполнения официальных документов; затем по истечении положенных трех дней машина переходит к новому владельцу.

Я не имел ни малейшего понятия о том, сколько темноволосая женщина получила за свой «Москвич», но, расспросив о ценах на другие машины, я составил себе некоторое представление. За «Форд Фэрлейн» и «Мерседес Бенц» просили по 20 тыс. рублей (26600 долларов), несмотря на пройденный ими большой километраж. Но еще сильнее поразило меня то, что никто и глазом не моргнул, когда хорошо одетая пара, появившаяся на площадке в новом белом седане «Жигули-3» с еще неснятой защитной пластиковой пленкой внутри и всего 493 км на спидометре, попросила за свою машину 12 тыс. рублей (на 4500 рублей больше стоимости новой машины). Я знал одного ученого-гуманитария, получившего за свою старую «Волгу», прошедшую 80 тыс. км, 12 тыс. рублей, хотя новая она стоила ему в свое время 5500 рублей. Два брата-мусульманина из Азербайджана, которые рассчитывали использовать машину для каких-то своих левых деловых поездок, так обрадовались возможности купить машину, что готовы были заплатить за нее любые деньги.

«Они совершенно потеряли голову от возбуждения, — вспоминал мой приятель, — даже не заглянули под машину и ничего не стали проверять. В течение трех минут они купили старую машину, заплатив за нее стоимость двух новых «Кадиллаков», ни разу не сев за руль, не испытав машину. Они едва говорили и понимали по-русски. Купив машину, один из них попросил меня: «Пожалуйста, довезите нас до гостиницы. У меня есть водительские права, но я боюсь вести машину в Москве». Мой друг оказал им эту услугу.

Так же, как и рынок подержанных автомобилей, переходной от «серого» к черному рынку и широко распространенной областью советской контр-экономики является совместительство. Официально русские имеют право, не нарушая закона, выполнять частным образом переводы, машинописные работы, давать частные уроки или сдавать комнату отпускникам либо временным жильцам при определенных ограничениях (умеренные цены, незначительные масштабы) и при условии уплаты соответствующего подоходного налога. Однако на практике эти ограничения давно не соблюдаются, и размер получаемых доходов просто удивителен. Один московский инженер рассказывал мне о своей соседке, преподавательнице языка, которая, получая в институте, где она работала, 110 рублей в месяц, могла заработать еще 500–600 рублей в месяц, натаскивая учеников средней школы перед сдачей вступительных экзаменов в институт. Объявления, вывешенные по всей Москве на специально предназначенных для этого досках, свидетельствуют о масштабах деятельности частного сектора в области обучения. Рассказывали даже о предприимчивом преподавателе, занимавшем хорошее положение в одном учебном заведении и умеющем так себя рекламировать, что прямо на собрании, где присутствовало 500 абитуриентов, он, рассказав о своей частной преподавательской практике, тут же договорился о частных уроках на сумму 4000 рублей. Родители, оплачивающие такие уроки, говорят, что эти преподаватели хороши тем, что в первую очередь стремятся получить результаты, а не отбарабанить скучную обязательную программу, как это делают учителя в советских школах. «Мы учим их тому, что не преподается в школе, — думать», — хвастался один из них.

Появление частных автомобилей, так же, как и растущие стремления людей среднего класса, имеющих некоторые сбережения, протолкнуть своих детей в высшие учебные заведения в условиях жесткого конкурса, послужили серьезным стимулом для развития другой сферы незаконных услуг. Рассказывают бесконечные истории о шоферах такси (или государственных машин), ворующих бензин и запчасти для продажи. Мне, например, рассказали об одном автомеханике (а квалифицированный механик всегда нарасхват), который на ремонте автомобилей частным образом зарабатывал обычно по меньшей мере 700–800 рублей в месяц дополнительно к своей зарплате в 200 рублей. «Он зарабатывал столько, что смог нанять частных учителей для подготовки обоих своих сыновей к вступительным экзаменам в университет, — говорил мне один инженер. — Одному мальчику потребовались уроки по трем предметам — математике, физике и английскому языку. Такие частные уроки в течение нескольких месяцев стоят очень больших денег. И подготовка только одного сына обошлась этому механику больше чем в 1000 рублей. Но он достаточно заработал налево, чтобы позволить себе это».

Список услуг, предлагаемых шабашниками, так по-русски называют совместителей, бесконечен. Женщины, стремящиеся одеваться изысканно и элегантно, чего советская промышленность не в состоянии им обеспечить, раздобывают материал и отправляются к частной портнихе либо дают взятку портному в ателье за выполнение модели или фасона из западного журнала. Некоторые семьи интеллектуалов и элиты находят для своих детей частные детские сады, работающие без излишней гласности (услугами такого детского сада пользовались для своих детей Солженицын и литературный критик Андрей Синявский). Я слышал об одном зубном враче, который обслуживал художественный ансамбль, пользующийся международной известностью, и имел большую частную практику у себя дома. Его домашний кабинет был оснащен оборудованием, которое он по частям вынес из своей клиники и вновь трудолюбиво собрал дома. Этот человек очень внимательно относился к своим пациентам — не то, что зубные врачи в поликлиниках, которые сверлят зубы без новокаина и при виде большого дупла не лечат зуб, а вырывают. «Он действительно умеет хорошо поставить коронку, сделать мост или протез», — сказала мне одна американка, которая была частной пациенткой этого врача.

Цены, принятые в контр-экономике, часто весьма высоки. Корреспондент C.B.S. Моррей Фромсон обратился как-то к одному советскому фотографу с предложением выполнить для него частный заказ. Фромсон был поражен платой, которую тот потребовал за работу — 3 рубля (4 доллара) за каждый отснятый кадр.

— Это дух свободного предпринимательства, — сказал в свое оправдание фотограф.

— Да, но без духа конкуренции, — отпарировал Фромсон. — На свободном рынке вы бы при такой цене остались не у дел.

Меня поражало, как много людей действует в сфере контр-экономики, как много денег в ней обращается и сколько потребителей, потерявших надежду на своевременное и высококачественное обслуживание или выполнение заказа, было бы счастливо обратиться к левакам. Например, из-за чрезвычайно низкого качества строительных работ в Советском Союзе только что выстроенные квартиры обычно приходится сразу ремонтировать. Мне доводилось иногда читать газетные статьи, в которых высказывалось предположение, что рабочие нарочно плохо навешивают двери или ставят окна, оставляют протекающие трубы, не подсоединяют выключатели, дверные звонки и т. д., чтобы потом вернуться и предложить жильцам свои услуги частным образом и за высокую плату. «Литературная газета», еженедельник Союза писателей, сообщила, что в одной только Москве владельцы новых квартир заплатили за один год по меньшей мере 10 млн. рублей незаконно орудующим рабочим за самый необходимый ремонт.

Эта цифра дает лишь самое слабое представление о масштабах незаконных операций и о той зависимости от предприимчивых дельцов, в которой находится население. Периодически в печати появляются статьи, указывающие на то, что не только частные лица, но и колхозы, и промышленные предприятия прибегают к услугам контр-экономики. В середине 1974 г. в «Литературной газете» был опубликован репортаж о двух колхозных председателях, осужденных за покупку краденого у подпольных дельцов, причем сделали они это не для собственной выгоды, а чтобы облегчить своему колхозу выполнение поставленных перед ним экономических задач. Одному до зарезу нужны были ящики для упаковки яблок, второй никак не мог достать трубы для коровника, и ни одному из них не удалось получить требуемое в нужный срок нормальным путем, т. е. через государственный сектор.

Колхозы и предприятия обращаются и к частным строительным бригадам, чтобы в срок выполнить задания, когда это невозможно сделать другим путем. Мне рассказывали, что такая практика особенно широко распространена в Сибири и на Севере, где трудно удерживать постоянных рабочих, даже несмотря на надбавки к зарплате за тяжелые условия работы. Хотя предполагается, что руководящие работники соблюдают законы о найме неорганизованной рабочей силы, из сообщений, появляющихся в печати, и рассказов частных лиц становится ясно, что рабочие бригады, являющиеся на деле маленькими «частными компаниями», часто подписывают договоры с совхозами, государственными предприятиями или строительными организациями на возведение зданий, прокладку труб или асфальтирование дорог в определенный срок и по установленной цене. По распространенному мнению, у этих бригад больший рабочий день и работают они значительно быстрее, чем обычные строительные бригады, известные своей нерадивостью, превышением смет и срывом сроков работы.

Обычно люди рассказывают о мелких и единичных операциях в сфере контр-экономики, с которыми они столкнулись на собственном опыте, однако время от времени в печати появляются сообщения о крупных хищениях. В 1973 г. советские газеты сообщили об орудовавшей в Литве шайке, которая присвоила текстильных изделий и тканей на сумму 260 тыс. рублей; другая группа дельцов — в Азербайджане — незаконно сбыла на 650 тыс. рублей фруктовых соков; третья — на предприятии по шлифовке алмазов в Москве — украла драгоценных камней на сумму 700 тыс. рублей. В начале 1975 г. перед московским судом предстала еще одна группа, руководитель которой был приговорен к смертной казни за подпольные торговые махинации, принесшие около 2 млн. рублей чистого дохода. Центральная фигура процесса — Михаил Лавиев, директор магазина «Таджикистан» на улице Горького в Москве, — обвинялся в подкупе государственных инспекторов с целью занижения стоимости шелков, вин и некоторых особых пищевых продуктов, поступающих из Таджикской республики, которые затем продавались в магазине по повышенной цене, а разницу директор прикарманивал.

Однако классическим примером операций черного рынка, сочетающим в себе все элементы контр-экономики, начиная от воровства, жульнической бухгалтерии и кончая производством, продажей и распределением товаров, является наличие целой подпольной промышленности. Время от времени кое-что становится о ней известно публике. В 1972 г. в Башкирии было раскрыто предприятие по производству пластмассовых изделий, клеенок, летней женской обуви и других изделий. Два года спустя в печати было уделено значительное место материалам об одесской шайке, создавшей подпольную меховую фабрику, на которой изготовлялись элегантные изделия из краденого у государства необработанного меха, продаваемые затем с прибылями, составлявшими кругленькую сумму.

Но из всех подобных разоблачений за последние годы ничто не может сравниться с сенсационным скандалом, разразившимся в связи с деятельностью подпольной промышленности в Советской Грузии.

Если сентиментальность можно противопоставить русскому стоицизму, то и народный, традиционный, крестьянский путь, которым идут русские, находится в противоречии с напыщенно-высокопарным марксистско-ленинским определением нового советского человека. Русские скорее беспечны, ленивы и неорганизованны, нежели подтянуты, рациональны и деятельны; кроме того, их досуг и развлечения так же просты и безыскусны, как и их дружба. Способные на самоотверженность в трудные дни, в другое время они — жизнелюбы, знающие толк в чувственных удовольствиях, таких, как обильная вкусная еда, выпивка, походы в баню. И несмотря на то, что научный социализм строго осуждает мистицизм, религиозность и суеверия, русские в душе очень к этому склонны.

Моя учительница русского языка, женщина средних лет, с ортодоксальными политическими взглядами, уверяла меня, что суеверия в России ушли в прошлое, что суеверны только жалкие необразованные люди или те, кто измучен болезнью. Она утверждала, что здоровым, полным сил людям суеверия не нужны. Пожилой писатель согласился с ней, но добавил, что из-за трудностей, а порой и тяжелых испытаний, с которыми русские сталкиваются в повседневной жизни, они начинают верить в дурные предчувствия, приметы, предзнаменования; словно язычники, боятся дурного глаза, прислушиваются к россказням старых бабок, проповедуют народные методы лечения. Помню, как один поэт совершенно серьезно советовал мне никогда не возвращаться с полдороги домой за забытой вещью, так как это, по его словам, приносит неудачу. Хорошенькая учительница объяснила мне, что если девушка получает шутливый шлепок, шлепнувший обязан немедленно одернуть сзади ее юбку, иначе девушка никогда не будет пользоваться взаимностью в любви. Одна высокообразованная дама убеждала нас в необходимости присесть на несколько минут и посидеть в полном молчании перед отъездом кого-либо из членов семьи; очевидно, это — пережиток какого-то религиозного обряда, потому что, встав, она сказала: «Ну, с Богом». Некоторые стараются избежать точного упоминания места, куда они едут, опасаясь «дурного глаза».

Наша русская домработница сказала Энн, что в ночь под новый год под подушку принято класть три бумажки с надписями «Хороший год», «Плохой год» и «Средний год». Утром вы вытаскиваете из-под подушки одну из бумажек, чтобы узнать, какой год вас ожидает. Девушка призналась, что сама она не отваживается это делать, потому что боится узнать, что ее ожидает плохой год. Мы были знакомы и с другими русскими, которые, подобно жителям Востока, верили, что каждый год проходит под каким-нибудь знаком Зодиака. Встречал я и таких людей, в том числе интеллигентных, которые были убеждены, что високосный год приносит несчастье, и то обстоятельство, что 1972 г. был неурожайным, а также другие беды они объясняли еще и этой причиной. Такое важное событие, как рождение ребенка, связано с целым рядом особых предосторожностей. Заранее выбрать имя — плохая примета; заранее купить подарок — тоже, но хуже всего называть примерную дату родов. Не зная этого, я как-то спросил будущего отца, когда, примерно, он ожидает рождения ребенка, но друг дома перебил меня, заметив: «Нехорошо это спрашивать». А будущий отец, человек с инженерным образованием, робко ответил: «Не знаю», и его жена одобрительно кивнула: «Это — лучший ответ». Русские считают недостатком (скорее, может быть, из-за стремления к конформизму, чем из-за суеверия), если ребенок — левша. Как только они замечают, что ребенок начинает есть или рисовать левой рукой, они «исправляют» его, заставляя все делать правой.

Запрет пожимать друг другу руки через порог из боязни, что это приведет к ссоре, настолько силен, что уже дома, в Америке, я боялся здороваться за руку через порог. У русских не принято, в той мере, в какой это принято у нас, стучать по дереву, чтобы не случилось худа, но с той же целью они делают вид, что трижды плюют через плечо. Тринадцать человек за столом — к несчастью, хотя русские инженеры берут на себя смелость обозначать тринадцатые этажи. Пятница считается несчастливым днем (может быть, в память о Великой страстной пятнице); но меня удивило, что очень многие стараются не начинать новое дело и в понедельник — это, мол, не принесет удачи. Только после того, как я узнал об этом от одного приятеля, советского журналиста, я понял, почему большинство поездок, запланированных для иностранных корреспондентов, начинается поздно вечером в воскресенье, а не утром в понедельник. «Опасайтесь, как бы кошка, любая, не обязательно черная, не перешла вам дорогу, но, переезжая на новую квартиру, именно кошку пустите туда первой», — учат русские. Если к вам в окно влетит птичка, это очень дурной знак; это означает большое несчастье, может быть даже смерть или арест. Корни всех этих суеверий нужно искать, по-видимому, в старом деревенском укладе жизни, определившем также пристрастие русских к пословицам и поговоркам и их веру в народную медицину. Как горожане, так и сельские жители охотнее лечат легкое недомогание целебными травами или горчичниками, чем современными лекарствами. Одному моему другу, американцу, посоветовали приложить к ушибленному месту медную монету, чтобы уменьшить опухоль. Мы видели повязанные на шею дольки чеснока как средство от простуды.

Несмотря на то, что марксизм-ленинизм проповедует и «гарантирует» равенство женщины, традиционный мужской шовинизм, который развит в России весьма сильно, сдал свои позиции при советской власти лишь незначительно. Убежденность в мужском превосходстве и женской «второсортности» настолько живуча, что ею пронизан весь народный юмор русских, как правило, отражающий глубоко укоренившиеся представления. Вспоминаю популярную миниатюру, поставленную Ленинградским театром сатиры. Четыре здоровенные женщины сидят дома у одной из них, играют в карты, шумно выпивают, орут песни, вспоминают свои подвиги в годы войны, а тем временем муж хозяйки, который явно находится под каблуком у жены, прислуживает у стола. Женщины все больше пьянеют, все больше теряют контроль над собой, а робкий мужчина, напялив смешной фартучек, послушно хватается то за одну домашнюю работу, то за другую. Напрасно пытается он положить конец пьянке, подсовывая чай и бутерброды взамен бутылки с водкой, — разгулявшиеся женщины не выпускают бутылку из рук, ругая его за грязный стол и плохую закуску. Но вот, слава богу, гулянка заканчивается, женщины поднимаются и начинают пьяно шататься по сцене; бедный «хозяин дома» старается напялить на них пальто и выпроводить за дверь. Гостьи, наконец, уходят, а он пытается уложить пьяную жену в постель, но когда он хочет снять с нее туфли, она игриво щиплет его за зад, а он визжит: «Не трогай меня!» Затем супруги с руганью начинают выяснять, чья зарплата ушла на водку. Русская публика нашла все это в высшей степени остроумным. Здесь любят грубые шутки. Все, конечно, сразу поняли, что эта сценка — пародия, что здесь шиворот-навыворот показаны роли, в действительности отведенные супругам в русской семье, где жена делает всю домашнюю работу, а муж, придя с работы, усаживается за газету или смотрит телевизор, либо выпивает с друзьями.

Незадолго до моего отъезда в Москву одна американка русского происхождения дала мне пару брошюр с русскими пословицами и поговорками. Я был поражен вопиющим мужским шовинизмом некоторых из них: «Женщина не кувшин, бей — не разобьется»; «Выслушай совет жены и сделай наоборот»; «Собака умнее женщины — она хозяина не укусит». Женщины из простой рабочей среды до сих пор считают, что мужьям положено много пить и грубо с ними обращаться. Жена одного западного дипломата рассказала мне, что ее русская домработница, узнав, что муж хозяйки никогда не напивается и не колотит ее, вынесла свой в высшей степени русский приговор: «Ну разве это мужчина?»

Такое отношение к женщине, идущее в основном от деревенского уклада и передаваемое из поколения в поколение, нашло свое отражение в анекдоте, самом обескураживающе откровенном из всех анекдотов о мужском превосходстве, слышанных мной в России. Интересно, что рассказал его мне молодой образованный человек, женатый, горожанин. Он утверждал, что это — меткая сатира на отношение мужчины к женщине в России. В нем рассказывается о характерных особенностях людей разных национальностей. Испанцев, французов, англичан и русских группами по три человека — двое мужчин и одна женщина — расселили по необитаемым островам. Ученый, проводящий этот опыт, уехал на несколько месяцев и, вернувшись на остров, где он оставил испанское трио, нашел только одну женщину. На вопрос, где же мужчины, она удрученно ответила: «О, они убили друг друга на дуэли из-за меня». На острове, где были англичане, он увидел всех троих в тех же углах, где он их оставил. На вопрос ученого, в чем дело, один из мужчин ответил: «Вы забыли представить нас друг другу, как полагается». На французском острове царил образцовый порядок, и один из мужчин возделывал превосходно ухоженный сад. Ученый поинтересовался, как удалось ему вырастить такой сад и где остальные, на что француз ответил: «Очень просто. Три месяца он был ее любовником. Три месяца — я. Теперь снова его очередь, и они где-то уединились, а я пока могу поработать в саду». Прибыв, наконец, на русский остров, ученый застал обоих мужчин за столом, покрытым зеленым сукном и уставленным бутылками нарзана: они проводили собрание — произносили, обращаясь друг к другу, скучные речи. «А где же женщина? — спросил ученый. «Массы, — высокомерно заявил один из мужчин, — в поле, на работе».

В среде образованных людей в России такое принижение женщины выражено менее явно. В нескольких семьях, с которыми мы познакомились, жена чувствовала себя более уверенно, чем муж и, как показал пример с Марией Федоровной, женщины, сделавшие большую карьеру, подчас прямее и самоувереннее мужчин. Но я убедился в том, что такие случаи нельзя считать типичными. В России, как и на Западе, женщины обычно признают мужской авторитет и играют менее ответственную, второстепенную роль; женщины жалуются, что в официальных инстанциях к ним значительно меньше прислушиваются, чем к мужчинам. Мне не раз приходилось слышать, как образованные мужчины считали обсуждение серьезных проблем «разговором не для женщин», подобно тому, как надутые европейские дипломаты упорно сохраняют традицию послеобеденной сигары, чтобы удалиться от дам. Как-то я спросил у диссидента, боровшегося за права человека, почему под воззваниями диссидентов так мало женских подписей. «Если женщины подпишут воззвание, над ним будут смеяться, — сказал он. — Вы не понимаете, что у нас здесь все еще средневековье». В другой раз я беседовал с двумя молодыми преуспевающими мужчинами об «Архипелаге ГУЛАГ» Солженицына. Тайком прочитав эту книгу, они были взволнованы, потрясены ее содержанием. Когда же я спросил мнение об этой книге у жены одного из них, она беспомощно пожала плечами. «Женам мы таких книг не даем, мы читаем их сами», — поспешил вмешаться муж, даже не заподозрив, что принижает интеллектуальность жены. Правда, далеко не все мужчины таковы; мы встречали и другие супружеские пары, где муж и жена жили насыщенной и совершенно равноправной интеллектуальной жизнью.

В большинстве русских семей именно женщины несут полную ответственность за домашнее хозяйство. Мужья просто отдают свою зарплату женам, предоставляя им выкручиваться, и считая, что так и надо. В Эстонии я разговорился с русской по национальности кассиршей в банке, и она рассказала мне, что не ладит со своим мужем-эстонцем, потому что, как это принято у эстонцев, он сам хочет контролировать семейный бюджет, а она, согласно русскому обычаю, считала, что деньги должны быть в ее распоряжении. По словам этой молодой женщины, и в других русско-эстонских семьях возникают такие же проблемы. «В некоторых случаях такие «межнациональные» трения кончаются разводом», — сказала она. Обычно русские женщины считают не подлежащим сомнению, что они являются цементирующей силой в семье, и посмеиваются над беспомощностью своих мужей. «Моего мужа можно послать за хлебом или молоком, или еще за чем-нибудь несложным в этом роде, — сказала официантка аэропортовского ресторана, озорно блестя глазами, — но больше я ничего не могу ему доверить. Если речь идет о какой-нибудь действительно крупной покупке, скажем о приобретении мебели, мы копим деньги и решаем все вместе, но остальное я покупаю сама, даже одежду для него. Я всегда хожу с ним в магазин. Иначе он принесет какой-нибудь жуткий хлам».

Ее представление о своей ответственности за семью разделяет большинство русских женщин, хотя на практике эта ответственность сводится к ведению домашнего хозяйства и воспитанию детей. Подлинный глава семьи — мужчина. Вспоминаю, как один известный русский журналист, вернувшись в Москву из поездки в Соединенные Штаты, с неодобрением рассказывал, что «американские мужчины находятся под каблучком у своих жен». Когда же я спросил, что заставляет его так думать, он описал мне один вечер в гостях у крупного вашингтонского журналиста. «Весь вечер он только тем и занимался, что разливал напитки и жарил бифштексы, а я остался во власти его жены, — жаловался этот человек, — и мне пришлось выслушивать ее разглагольствования о тряпках, детях, ценах, покупках — бабьи разговоры. Это было ужасно. Я едва успел перекинуться с беднягой-мужем парой слов. Если это вы называете освобождением женщины, то я надеюсь, что у нас такого не будет». Он был потрясен не только надоедливостью американки, но и тем, что ее муж принял на себя такую роль подчиненного.

Советские люди по сей день идеализируют образование и питают к нему почтение, подобное тому, что наблюдалось у американцев в 60-е годы до кризиса, охватившего городские школы и породившего разочарование. Наряду с членством в Коммунистической партии образование является одним из двух главных путей достижения карьеры в советском обществе. К образованию до сих пор принято относиться, как к средству, обеспечивающему равенство членов общества, хотя, как и в Америке, действительность далека от такого идеала. Однако первые шесть послереволюционных десятилетий привели к колоссальным массовым достижениям в области образования. До революции в России насчитывалось около 75 % неграмотных, а школьников, согласно статистике, было всего 10 миллионов; теперь же в Советском Союзе достигнута почти стопроцентная грамотность и в школах учатся примерно 50 млн. детей. Эти данные — не только абстрактная статистика. Вспоминается встреча с белозубым низкорослым таджиком Султаном Мирхаловым в совхозе недалеко от Душанбе; его семья — наглядный пример того, как за три поколения произошел полный переворот в области образования. Во время официальной поездки по Таджикистану Джон Шоу из «Тайма» и я были приглашены к Мирхалову; нас усадили за накрытый во дворе стол, что типично для Средней Азии, и угостили пловом из молодого барашка и местным вином. Мы сидели, непривычно скрестив по-турецки наши бедные «западные» ноги, а Мирхалов тем временем рассказывал, что его отец был до революции бедным неграмотным батраком. А теперь семеро из восьми детей Султана имеют среднее и высшее образование. И, наконец, с большой гордостью он сообщил, что пример детей настолько вдохновил его, что он сам в 54 года «решил вернуться к учебе». Он заочно изучает виноградарство и другие дисциплины. «А дети, — сказал он, посмеиваясь, — помогают мне делать домашние задания».

И все же, несмотря на такие достижения, наблюдается ярко выраженное неравенство. Согласно данным за 1970 г., более половины взрослых в Советском Союзе закончили всего семь классов, и только 55 % населения продолжали учебу после средней школы. Кроме того, несмотря на унифицированные в общегосударственном масштабе учебные программы, разрабатываемые в Москве, различия в качестве образования по Советскому Союзу настолько велики, что, по мнению советских и западных ученых, система образования фактически укрепляет и усиливает классовость структуры советского общества.

К числу школ, находящихся на самом высоком уровне, относятся пять-шесть физматшкол (физико-математические школы), построенных по образцу Научной средней школы в Бронксе, Нью-Йорк, и свидетельствующих о высоком престиже науки в Советском Союзе. Мне рассказывали, что в одну из таких школ, в Новосибирске, ежегодно принимают 300 «вундеркиндов» — наиболее талантливых ребят из более чем миллиона детей Сибири, принимающих участие в олимпиаде при университете. Учителями здесь, как и в других таких школах с научным уклоном в Москве, Ленинграде и Киеве, работают университетские профессора, а методы преподавания являются экспериментальными: гораздо более гибкими и больше стимулирующими инициативу учеников, чем в обычной школе. Так, директор этой новосибирской школы рассказал мне, как на одном из уроков учитель неожиданно предложил классу ответить на вопрос, чем можно изменить двигатель внутреннего сгорания. Через пять минут один четырнадцатилетний мальчик выдвинул три варианта, и два из них представляли такой практический интерес, что советские ученые сейчас работают над ними. При школе действует клуб юных техников, в котором взрослые помогают развиться богатому воображению таких одаренных ребят; в результате, рождаются различные изобретения. Один мальчик изготовил маленькую лазерную установку собственной конструкции. Другой разработал сложную и оригинальную гидравлическую машину, свободно передвигающуюся по болотам Сибири. В некоторых городах сотрудники педагогических институтов ведут специальные экспериментальные классы, в которых не принята система оценок. Одни наши знакомые были в восторге от того, что их дочь учится в экспериментальной школе, где разрешаются дискуссии между учениками во время урока, а иногда школьникам предлагают вести урок вместо учителя — вещь для обычной школы совершенно неслыханная.

На другом полюсе находятся плохо оборудованные, испытывающие недостаток в квалифицированных преподавателях сельские школы, школы в маленьких городах, работающие иногда в две-три смены из-за нехватки места. И самые худшие — школы в рабочих районах, которые русские учителя в беседах со мной называли «советскими школьными джунглями». Василий, одаренный молодой учитель, преподающий математику в рабочем районе Москвы, рассказывал, что из 80 его восьмиклассников 15 имеют медицинское заключение, освобождающее их от экзаменов или вообще от посещения школы как умственно отсталых; «Мертвые души», — сказал о них Василий с горечью. По его словам, наряду с благополучными школьниками имеются и такие, которые лишены возможности готовить домашние задания из-за ненормальной обстановки в семье или пьянства родителей. Тем не менее школьная администрация оказывает на учителя сильное давление, заставляя его всем ученикам, за исключением разве что двух-трех, ставить удовлетворительный выпускной балл, чтобы не вступать в противоречие с официальными заявлениями о том, что все дети получают среднее образование, хотя нередко это чистая формальность (с 1973 г. восьмилетнее образование в СССР является обязательным). Мне говорили, что обстановка в школах рабочих районов настолько неприятна, что учителя готовы пойти на неудобства, связанные с большой тратой времени на дорогу от дома, лишь бы работать в старой школе с лучшей репутацией, расположенной в центре Москвы, а не в школе рабочего района, даже если она расположена поблизости.

«Практически все мои ученики неграмотны, но я закрываю на это глаза», — сказала Надя, женщина средних лет, учительница литературы, много лет проработавшая в восьмых и девятых классах таких московских школ. — На каждые сорок учеников обязательно приходится пять-шесть, которые все время дерутся, курят и пьют. Это самые настоящие хулиганы. Они вовлекаются в воровские шайки; среди девочек известны случаи беременности. В прошлом году у меня была одна ученица, девочка 15 лет: она проучилась всего полгода и была обвинена в проституции. Неудовлетворительную отметку плохому ученику вы поставить не можете, потому что директор должен обеспечить необходимую норму успеваемости — 98–99 %, иначе ему грозит выговор. В прошлом году один учитель был уволен за то, что ставил много неудовлетворительных оценок. И ученики об этом знают. Они заявляют вам прямо в глаза: «Вы не можете меня выгнать». Как-то я поставила «тройку» довольно хорошему ученику, и он был возмущен. «Почему вы ставите «тройку» мне и ту же «тройку» вот ему, он ведь совсем ничего не знает?» — спросил он. «Я хочу, чтобы он получил свидетельство об окончании восьмого класса, тогда он уйдет из школы. Зато на следующий год я смогу учить тебя и других ребят, которые по-настоящему хотят учиться», — сказала я ему в ответ.

Она имела в виду, что после восьмого класса слабые ученики вообще оставляют учебу или их ориентируют на профессионально-технические учебные заведения. Это превратилось в наболевшую проблему. В печати время от времени публикуются жалобы родителей, недовольных тем, что в девятых и десятых классах (по окончании которых можно поступить в высшие учебные заведения) не хватает мест для вчерашних восьмиклассников. В школе по соседству с нами дети в течение недели сдавали выпускные экзамены за восьмой класс. По результатам экзаменов проводили специализацию, и слабым ученикам рекомендовали поступать в профессионально-технические училища, например, в училище, где готовят рабочих для швейных фабрик (оно находится у нас за углом). Проблема все более обостряется, поскольку власти в Советском Союзе в течение последних десяти лет всячески пропагандировали необходимость получения законченного среднего образования (включая девятый и десятый классы), не расширяя при этом сети высших учебных заведений. В настоящее время наблюдается конфликт между государством и множеством родителей: государство нуждается в большем количестве высококвалифицированных рабочих, а родители хотят чтобы их дети получили высшее образование, дающее право на более престижную работу.

Что же произошло на самом деле в Советском Союзе? В настоящее время интеллигенция стала достаточно многочисленной, чтобы растить себе смену из своих собственных рядов. Положение изменилось по сравнению с длительным периодом, когда революция, гражданская война, чистки и Вторая мировая война уносили столько людей, что государству постоянно требовался приток свежих сил «снизу». В наши дни хорошо обеспеченные родители, которые подумывают для своих детей о престижных учебных заведениях (Московском или Ленинградском государственных университетах или каком-нибудь другом университете или институте), подобных старейшим учебным заведениям Новой Англии, прилагают огромные усилия, чтобы устроить детей в «специальные школы». В этих школах — в одной из них учились и наши дети — особое внимание уделяется преподаванию иностранных языков (английского, немецкого, французского, испанского), точных наук или музыки; начинают преподавать такие предметы со второго класса. Кроме того, все прочие предметы также преподаются на более высоком уровне. Поскольку большинство школ крупных городов Советского Союза включает все классы (с первого по десятый), очень важно поступить в такую школу с самого начала. Теоретически спецшкола, как и любая другая, обслуживает прилегающий к ней микрорайон, но кого попало туда не принимают. Без излишнего шума администрация школы не допускает поступления плохо подготовленных детей, устраивая для этой цели неофициальные приемные испытания. Мы слышали от некоторых соседей, что когда в нашу школу № 30 приводят детей для записи в первый класс, их просят почитать по книге (хотя, как правило, в детских садах чтению не обучают), продекламировать детский стишок, рассказать сказку и дать описание различных времен года. Если семья живет за пределами микрорайона, где находится такая школа, родители используют свои связи или «подмазывают» директора подарками, чтобы их детей приняли в школу.

Классовое сознание родителей, а иногда антагонизм, возникающий подчас между рабочими и интеллигенцией, просачивается и в детскую среду. Одни наши знакомые жили в кооперативном доме, заселенном людьми, которых в Советском Союзе называют интеллигенцией (в Америке их скорее отнесли бы к среднему классу — инженеры, научные работники, армейские офицеры и вообще люди с высшим образованием). Этот дом был окружен домами, где жили семьи рабочих. По словам наших друзей, стиль жизни обеих групп населения совершенно различен. Разговоры рабочих, как правило, не идут дальше спорта; родители там стараются, чтобы дети посещали спортивные секции; свет в окнах гаснет в 10.30 вечера. Жильцы кооперативного дома больше интересуются проблемами культуры, их дети берут уроки музыки; свет в окнах горит до полуночи. Между обеими группами почти нет социальных связей. Ни наши друзья, ни кто-либо другой из русских не слышал о браках между представителями обеих групп, за исключением отдельных случаев.

Дети из семей, принадлежащих к этим двум группам, учились в одной и той же районной школе, но с раннего возраста их ориентировали на разные цели. Дети рабочих собирались по окончании средней школы стать шоферами такси, милиционерами или заводскими рабочими, а дети представителей интеллигентных профессий надеялись поступить в институты. «Конечно, не обходится без исключений, — сказал наш друг, специалист по программированию, — но в принципе существуют две группы населения, и каждый знает, к какой группе он принадлежит. Дети одной группы почти никогда не приглашают к себе детей из другой группы. Они чувствуют социальные различия. В совместных играх они ведут себя, как «враги». Он помолчал: слово «враги» показалось ему слишком сильным. «Соперники?» — подсказал я. «Нет, «соперники» — это недостаточно сильно. — возразил он. — Нечто среднее между врагами и соперниками. Во всяком случае, дети из тех домов относятся к детям из нашего дома, как к отпрыскам интеллигентов. Они считают, что наши дети богаче, и смотрят на них снизу вверх».

Независимо от этих различий общим является политическое воспитание в духе коллективизма всех детей — в яслях, детском саду, школе. Могут меняться учебные программы, но общественный характер обучения остается неизменным. «Цель воспитания в социалистическом обществе состоит в формировании преданного члена коллектива, человека, который не мыслит себя вне общества, — говорится в педагогическом руководстве, изданном в 1974 г. — Общим и основным требованием, предъявляемым к воспитателям молодого поколения, является их умение воспитывать в духе коммунистической морали, морали социалистического общества»[35]. Иными словами, основная концепция формирования психологии советского ребенка заключается в том, чтобы путем создания «правильной» атмосферы в коллективе школа обеспечивала развитие ребенка в требуемом направлении. Леонид Владимиров, бывший советский журналист, бежавший на Запад, говорил, что у детей уже в раннем возрасте, в три-четыре года, появляется политическое чутье — под влиянием воспитательниц в детских садах. «Мальчик или девочка постепенно приобретают качества, совершенно необходимые в советском обществе. У них вырабатывается понимание того, какой вопрос можно задать и на какую тему можно спорить, а каких вопросов и тем лучше избегать», — писал Владимиров. Кроме того, малышам прививают стремление к конформизму, к ощущению себя частью коллектива. «Самый большой проступок, который ребенок может совершить в детском саду, — быть не таким, как все, — замечает Владимиров. — На свете найдется очень мало стран, где человек не сталкивается с трудностями, если хочет плыть против течения, против общепринятых нравов, но в Советском Союзе это почти невозможно»[36].

Я побывал в нескольких детских садах, которые, по словам моих русских друзей, находятся на уровне выше среднего. Как правило, эти сады располагаются в светлых, приветливых помещениях, в них полно игрушек, устроены уголки с комнатными растениями, почти в каждой комнате висит портрет доброжелательно улыбающегося «дяди Ленина». В этих садах детей учат играть и заниматься в коллективе, даже следить за дисциплиной друг друга под ласковым, но строгим присмотром воспитательниц. В Мурманске, в детском саду-яслях № 101 я видел, как группа малышей, едва научившихся ходить, по всем правилам накрывала чайный стол для кукол. Когда игра началась, крупная женщина в белом халате стала обходить по очереди всех детей; она ласково объясняла им, где и как сидеть, как обращаться с куклами, как вообще играть. Конечно, эти указания, запреты и рекомендации делаются в доброжелательном тоне, но все же создается впечатление, что они парализуют инициативу детей, предупреждают малейшее непроизвольное движение. Детям почти ничего не удается делать без инструкций. Джин Ипса, молодая американка, специалист по детской психологии, проводившая исследовательскую работу в московских детских яслях, тоже была поражена этим «ласковым, но навязчивым» управлением детьми. «С точки зрения психологии это вырабатывает у детей чувство зависимости — они стараются делать все, что им велят, чтобы не лишиться ласкового к себе отношения», — заметила она. Директор московского сада-яслей № 104 Лидия Александровна Агарева рассказывала мне об играх по заранее разработанному сценарию для детей старшей возрастной группы. От начала до конца игра идет под руководством воспитателей. Цель таких игр — обучение этическим нормам поведения в коллективе. «А если ребенок — эгоист или просто ведет себя плохо?» — спросил я. Она ответила, что в этом случае он несет наказание: его исключают из игры, и вся группа подвергает его остракизму.

Хотя наш пятилетний сын Скотт посещал советский детский сад всего около трех месяцев, мы успели заметить царивший там, настойчиво навязываемый, хотя и в дружеском тоне, конформизм. Так, однажды, всех детей в наказание заставили добрый час тихо просидеть на стульчиках. В другой раз Энн, придя домой, рассказала об аккуратных и однообразных работах детей на занятиях по художественному воспитанию: «Двадцать малышей лепят зайчиков из пластилина — одного размера, одной формы, в одинаковой позе. Зайчика, которого слепил Скотт, невозможно отличить от Машиного или Мишиного!» — воскликнула Энн; у нее это просто не укладывалось в голове. В другой раз рисовали ромашки — у всех с одним и тем же числом лепестков, того же цвета, с теми же тремя листиками на стебле. В Грузии мы были на выставке рисунка десятилетних детей. Яркие, насыщенные красками, выполненные уверенной рукой, с хорошей композицией, эти рисунки, с точки зрения замысла и техники исполнения, не были отмечены печатью индивидуальности. Тщетно искали мы следы творческой фантазии, столь присущей детям. Это был социалистический реализм в миниатюре. Дети явно подражали предложенному учителем образцу или копировали друг друга.

Как рассказала мне знакомая, работавшая раньше воспитательницей в детском саду, есть одна тема, которую детям запрещено изображать, — портрет Ленина. Она объясняла, что этот образ слишком священ, «а они рисуют слишком плохо». Политическая пропаганда в яслях, детских садах и школах, особенно связанная с Лениным, просто ошеломляет почти всех, приезжающих с Запада. Русские говорят, что теперь эта пропаганда не такая подавляющая и откровенная, как во времена Сталина, когда детям велели выкалывать глаза на помещенных в учебниках портретах ведущих политических деятелей, павших жертвой сталинских чисток, или замазывать эти портреты так, чтобы их не было видно. Детей заставляли также распевать хвалебные гимны, прославляющие диктатора, или — в период холодной войны — учили легко запоминающимся частушкам, направленным против Запада («Сталин — молодчина, Рузвельт — дурачина, Черчилль — жирная скотина»).

В наше время упор делается на патриотизм и поклонение Ленину. Когда советский ребенок раскрывает свою первую книгу для чтения, его ожидает не история о Дике и Джейн[37], а такая фраза: «Первая в мире страна социализма стала первой в мире страной счастливого детства». На детей, начиная с двух-трехлетнего возраста, обрушивается поток песен, игр, небольших праздничных представлений, в которых то и дело повторяются слова о красных флагах, алых стягах, красных звездах, звучат славословия в честь Октябрьской революции и Родины «лучшей в мире». Один знакомый молодой москвич вспоминал, что в детстве он пел в детском саду песню о том, как мальчик нашел пуговицу и отдал ее пограничнику и как это помогло поймать иностранного шпиона. Мораль такой песни ясна: иностранцев следует опасаться. Я не нашел песни в подаренном мне современном детском песеннике, но среди прочих патриотических песен я наткнулся там на героическую балладу о пограничнике, который всегда на посту: он не спускает глаз с ущелья, где может притаиться враг, и всегда готов дать ему отпор.

В отличие от эры Сталина, пропаганда поклонения живому лидеру не ведется; все верноподданические чувства сконцентрированы на Ленине. В учебнике для воспитателей детских садов сказано, что дети в возрасте двух-трех лет должны узнавать Ленина на портретах и относиться к этим портретам с любовью и уважением; в возрасте четырех-пяти лет — украшать портреты Ленина лентами и цветами накануне праздников, а лет в шесть приносить цветы к подножью памятника Ленина в своем городе. Дети разучивают бесчисленное множество песен о Ленине, в которых он предстает в ореоле Джорджа Вашингтона, Санта-Клауса и Иисуса Христа одновременно, и в которых говорится, что Ленин — лучший из всех людей, когда-либо живших на земле и, как поется в одной из песен, «всегдашний лучший друг детей». Некоторые песни рассказывают о Ленине, как о живом человеке, который играет с детьми в прятки, ходит с ними по ягоды, сажает малышей к себе на колени, и дети любят его больше, чем собственного дедушку, говоря вождю: «Мы хотим быть во всем такими, как вы».

Неудивительно, что такая политическая обработка является сильно действующим одурманивающим средством. И в армянской деревне, и в Баку, и в Москве, и в Мурманске мне доводилось слышать, как ретивые малыши с энтузиазмом распевают песни о Ленине. Наш собственный сын Скотт, придя в один прекрасный день из детского сада, заявил: «Царь был вроде английского короля, но команда Ленина была сильнее, и Ленин выиграл!» Когда я рассказал об этом советскому дипломату, он с улыбкой заметил: «Дайте срок, и мы сделаем из него большевика». Четырехлетний племянник одного нашего русского приятеля, крайне возбужденный зрелищем праздничного салюта, спросил у матери, можно ли и ему выстрелить. Она разрешила, и этот крохотный человечек, выстрелив, воскликнул: «Слава Коммунистической партии Советского Союза!», дав таким привычным детсадовским способом выход праздничным волнениям. Один писатель рассказал, что ему было не очень весело, когда однажды он услышал от своей трехлетней дочурки такой выговор: «Дядя Ленин велел чистить зубы каждый день, а не так, как ты это делаешь». Но когда он попытался использовать имя Ленина для укрепления семейной дисциплины и потребовал, чтобы девочка слушалась, иначе «Ленин ее съест», инцидент привел к нежелательным последствиям. Дочка, очевидно, передала эти слова воспитательнице, и та сурово сказала матери, что не следует говорить с ребенком о Ленине в таких выражениях. Но самое большое потрясение выпало на долю супружеской пары из Швеции, отправившей своего шестилетнего сына в советский детский сад. Пожелав однажды выяснить, как ребенок относится к авторитету родителей, они спросили его, кого из взрослых он уважает больше всех. Вместо того, чтобы в первую очередь назвать мать или отца, он ответил: «Ленина». «Ну, а потом кого?» И мальчик стал перечислять всех по нисходящей партийной иерархии — от Брежнева до секретаря райкома партии, — не упомянув родителей.

Чувство коллективной ответственности, дисциплинированность, привычка к коллективной деятельности, заложенные в детском саду, продолжают развиваться в школе — и на уроках, и в последовательно сменяющих друг друга детских организациях: дети становятся сначала октябрятами, потом юными пионерами, затем комсомольцами. Пионерам (9—14 лет) прививают этику бой- и гёрл-скаутов, этику «добрых дел» в школе и обществе. Но есть и существенное отличие — все, чему их учат, вся их деятельность имеет ярко выраженную политическую окраску, достигающую максимальной насыщенности при приближении коммунистических праздников. Научный работник лет двадцати пяти вспоминал, как он, будучи одиннадцатилетним пионером, увлекался революционной романтикой книг о мальчике по имени Тимур. В этой книге борьба Красной Армии против фашистов во время Второй мировой войны переплеталась с подвигами Тимура и его команды, с их тайными добрыми делами: возвращением хозяйке потерявшейся козы, помощью в борьбе с плохими мальчиками, ворующими яблоки в чужих садах, и шефством над семьями женщин, мужья которых ушли на фронт. В настоящее время деятельность Тимура и его команды ставят детям в пример, воспитывая в них самопожертвование, патриотизм, стремление к подвигам во имя общества. «Помню, в каком я был ужасе. — продолжает свои воспоминания научный работник, — когда узнал, что капиталисты поощряют своих детей к мелкой случайной работе ради заработка. Я и теперь не считаю, что это хорошо. Как-то в центре Москвы группа американцев попросила меня показать им дорогу. Поскольку в школе я научился с грехом пополам понимать по-английски, я смог с ними объясниться, и проводил их до дома, который они искали. Я почувствовал себя страшно оскорбленным, когда они предложили мне какую-то мелочь».

Классическим пионерским героем и мучеником является Павлик Морозов, четырнадцатилетний мальчик, который донес на собственного отца, заявив, что тот укрывает зерно от государства. Дело было в 1932 г., в жестокий период коллективизации сельского хозяйства, и мальчик был убит кулаками, противившимися коллективизации. Потом партия причислила Павлика к лику бессмертных. Теперь он прославляется меньше, чем во времена Сталина, но в клятве юных пионеров до сих пор говорится не только о необходимости выполнения гражданского долга, но и о политической сознательности детей: «Пионер верен своей Родине, партии, идеям коммунизма… Пионер подражает героям военного и трудового фронта. Пионер хранит память о погибших борцах и готовится стать защитником Родины…»

В классах множества советских школ существует система так называемой самодисциплины, которая на практике представляет собой систему узаконенного ябедничества, когда один из детей — звеньевой — докладывает учителю о поведении детей, сидящих с ним в одном ряду. В классах, где учились Лори и Дженни, такого, по их словам, не было, но в других школах это встречается сплошь и рядом. Одна русская мама так описала мне эту систему: «Каждое утро учитель требует рапорта; встает первый звеньевой и говорит: «Саша сегодня опоздал в школу»; потом докладывает второй: «А Надя сделала не все уроки»; третий: «Петя подрался с Мариной, и у него грязная рубашка». Существует и другая система — так называемое шефство, — когда лучшие ученики, назначенные учителем, помогают слабым ученикам, объясняя им классную работу или домашнее задание (Лори помогала русским ребятам по английскому, а они ей — по русскому языку; правда, насколько ей было известно, они делали это из дружеских побуждений, а не по указке учителя). Система звеньевых и шефство произвели сильное впечатление на некоторых американских педагогов, в особенности на Ури Бронфенбреннера, в чьей книге «Два мира детства — США и СССР» дается высокая оценка чувству коллективной взаимной ответственности, воспитываемому у каждого советского ребенка. Бронфенбреннер положительно отзывается и о такой практике: ученики старших классов, члены школьных комитетов комсомола, вызывают на заседания комитета младших, совершивших неблаговидные поступки, и налагают на них взыскания. Так поступили с группой мальчишек, удравших как-то вечером купаться без взрослых.

В реальной жизни эти системы не столь эффективны, как в идеальных ситуациях, продемонстрированных Бронфенбреннеру. И советские родители, и их дети признаются, что большинство ребят, особенно старше десяти лет, откровенно не любят своих звеньевых, и порой на переменах колотят этих ябед… Существует мнение, что поведение примерных учеников, для которых помощь учителям в подтягивании отстающих является средством для того, чтобы выделиться, очень напоминает традиционное поведение любимчиков учителей во всем мире, причем девочки стараются больше мальчиков. Но у этого явления есть и чисто советская черта: многие учителя поощряют практику, когда один ученик сообщает о поведении другого, и стараются эту практику узаконить. «Они воспитывают маленьких доносчиков», — с горечью говорила одна мама. Эта система действует в младших классах, но большинство детей в возрасте одиннадцати-двенадцати лет, по словам наших приятелей, отказывается идти на такое сотрудничество.

По моим впечатлениям, основные примеры, упомянутые Бронфенбреннером, включая деятельность школьного комитета комсомола, на самом деле характеризуют лишь некоторые дополнительные методы дисциплинарных взысканий, регулируемых взрослыми, которые натаскивают детей, используют их как исполнителей своей воли; ни о какой ученической демократии или о взаимной ответственности по собственной инициативе здесь и речи быть не может. «По собственному почину дети никогда не предложат наказать своих товарищей, — ответила на мой вопрос одна из матерей. — Они ходят на заседания комитета комсомола точно так же, как взрослые на свои собрания. Им нельзя не пойти. Они идут и быстро улавливают намеки. Они чувствуют, чего от них ожидают, и делают это». Вообще советские дети более «законопослушны», чем дети в Америке, но, по-моему, это объясняется в первую очередь тем, что с ясельного возраста их приучают подчиняться авторитетам.

Несомненные трудности, возникающие при попытке добиться дисциплины от советских ребят, достигших 12–13 лет, наводят на мысль о том, что самодисциплина не вошла у них в плоть и кровь и что присутствие авторитетного лица или группы взрослых, оказывавших известное давление, необходимо, чтобы держать детей в узде. Такие явления в мире взрослых, как коррупция и тайное нарушение установленных правил, также, по-видимому, доказывают это. От своих детей мы слышали, что в школе № 30 ребята в классе безобразничают за спиной учителя, курят в туалетах, нагло подсказывают на уроках, а на переменах учителя обычно запирают классы, чтобы легче было уследить за детьми. От русских родителей мы узнали, что такие же меры принимаются и в других школах, а учителя в частных беседах признавались, как трудно им добиться дисциплины. Они жаловались на прогулы, на отдельные акты вандализма, на пьянство, на поступки, которые власти определяют туманным термином «хулиганство». Время от времени в печати появляются статьи о том, что ребята начинают по-настоящему пить и курить в возрасте около четырнадцати лет, что «радиохулиганы» (юные незарегистрированные должным образом радиолюбители) создают помехи на государственных радиоканалах и что детская преступность вызывает серьезную тревогу. При этом достаточно широких статистических данных, которые позволили бы провести сравнение детской преступности в СССР и других странах, никогда не публикуется. Я предполагаю, что несмотря на то, что детская преступность в СССР возросла, она все же не достигла американского уровня. Как-то во время откровенной утренней беседы заместитель мэра сибирского города Братска, Александр Семиусов, сказал мне, что среди прочих проблем отцы города озабочены случаями угона машин, радиохулиганства и правонарушений четырнадцати-шестнадцатилетними подростками. По его словам, ряды милиции в настоящее время пополнены специалистами с университетским образованием, чтобы применить более тонкую методику воздействия на самых трудновоспитуемых ребят. «Проблема воспитания детей существует везде, — признался он с откровенностью, редкой для советского официального лица, — и у нас, и у вас».

В советской школе дети начинают учиться позже, но идут вперед быстрее, чем дети в обычной американской средней школе. Советские дети поступают в школу в возрасте не менее семи лет, и в детском саду их почти или совсем не учат чтению, письму и счету. Однако в течение первых школьных лет такое отставание быстро компенсируется. В соответствии с реформой 1970 г. программа начальной советской школы, рассчитанная ранее на четыре года, теперь уплотнена до трех лет. К концу второго класса наша Дженни уже прошла начала таблицы умножения, имела некоторые навыки деления в уме, понятие о рядах чисел, основах алгебры и других элементах нового курса математики. Знакомые нам русские родители жаловались, что они не только не в состоянии помочь детям в приготовлении уроков, но даже понять их домашних заданий не могут. С нашей точки зрения, преподавание чтения, грамматики и чистописания поставлено весьма серьезно. Русские дети идут вперед такими быстрыми темпами, что американские дети, попавшие в Россию, поступают обычно в школу на класс ниже и оказываются при этом в своей возрастной группе.

Мы пришли к выводу, что одной из причин столь быстрого продвижения вперед является большая учебная нагрузка. Школа работает шесть дней в неделю, с 1 сентября по 30 мая, с очень короткими перерывами на каникулы. Лори и Дженни считали, что им задают слишком много и уроки слишком трудны, и дело тут совсем не в том, что они — иностранки. Русские дети тоже тратят много сил на приготовление уроков. «Каждый вечер я сижу над уроками по четыре часа, и это нормально для хороших учеников, — сказал мне способный и добросовестный шестнадцатилетний мальчик. — Более слабые ученики, я думаю, сидят еще больше» (по правде говоря, я думаю иначе, судя по тому, что рассказал мне Василий, учитель школы для детей рабочих). У Лори уходило добрых четыре часа на приготовление уроков и дополнительные занятия языком с подругой Мариной, без чьей помощи она вряд ли вытянула бы в первые несколько месяцев. Русские родители жалуются на перегрузку детей, и даже некоторые советские педагоги публично задавали вопрос, не приводит ли такой ускоренный темп занятий к перенапряжению, болезням, ухудшению зрения: однако большинство учеников все же как-то с этим темпом справляется.

В классе, по-видимому, намеренно создается такая атмосфера, которая с избытком компенсирует сентиментальное потакание детям, царящее в русских семьях. Нашим дочкам в первый же день заявили, что кольца и другие ювелирные украшения, а также косметика запрещены, и порекомендовали подстричься или аккуратно подобрать волосы. Русские мальчики говорили, что некоторые школьные руководители не позволяют им стричься на западный образец или носить одежду по западной моде. Школьная форма вызывала у меня ассоциации с немецкой имперской гимназией (предполагают, что именно ее дух Сталин принял за основу для советской педагогики) или со строгой религиозной либо военной школой в Америке. Ничто не может быть дальше от американской педагогики последних лет, ориентированной на индивидуальные особенности ученика. О существовании каких-то необязательных предметов в средней школе вообще не может быть речи. У Лори в шестом классе было более десятка обязательных предметов: математика, физика, биология, русская литература, русский язык, русская история средних веков, география, английский язык, черчение, пение, физкультура и труд (кройка и шитье для девочек, работа в мастерских для мальчиков).

Упор делался на зубрежку, зубрежку и еще раз зубрежку и прямое заучивание материала, нередко не меняющегося из десятилетия в десятилетие. Например, по литературе Лори сражалась с отрывком из Гоголя, который надо было выучить наизусть, что пришлось в свое время проделать и нашей 26-летней учительнице русского языка, и 55-летнему переводчику нашего бюро («Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит сквозь леса и горы полные воды свои…»). Не только на уроках алгебры требовали запоминания правил, определений и теорем с последующим дословным «выпаливанием» их у доски, но и для уроков пения нужно было знать наизусть стихи Пушкина.

От письменных работ требуют скрупулезной тщательности, как во французском лицее. Ученики младших классов пользуются не карандашом и резинкой и даже не шариковой ручкой, а перьевой авторучкой. И, судя по возмущению Ирины Георгиевны во время ее беседы с родителями на собрании, клякса в тетради — такой же тяжкий грех, как и в дни Давида Копперфильда[38]. Однажды Лори должна была выполнить сложное задание по черчению; девочка провозилась с ним добрых полтора часа, а учительница ее работу забраковала, потому что линии, проведенные рейсфедером, были слишком толстыми. Работу пришлось полностью переделать. Все, что написано на доске, должно быть в точности переписано в ученические тетради — с сохранением заглавных букв и абзацев, с подчеркиванием одной и двумя линиями, как у учителя, иначе оценка будет снижена. «Книги и тетради следует выравнивать по верхнему прямому углу парты, края их должны быть параллельны передней и боковой кромкам парты», — рассказывала Дженни. От Лори мы узнали, что русским учителям не нравится, когда дети во время урока отпрашиваются в туалет, — ходить в туалет разрешается только на переменах. «Нельзя также встать и подойти к точилке для карандашей или попить воды, если тебя мучает жажда, как мы делали в Вашингтоне (последнее место учебы Лори перед отъездом в СССР), — продолжала дочка. — Считается, что все это следует делать на перемене».

Родители в Америке порой высказывают недовольство, тем что американская школа слишком усиленно ориентирует детей на достижение успехов в учебе. Но они пришли бы в ужас, если бы узнали, как советская педагогическая система культивирует стремление к хорошим отметкам и страх перед плохими. Проверка знаний производится почти ежедневно по всем предметам. Для этого ребенка вызывают отвечать (другие ученики нередко подсказывают отвечающему у доски, шепча отдельные слова или целые фразы, и некоторые учителя закрывают на это глаза). Каждая отметка заносится в журнал. Наших детей забавляло, что эта «отметкомания» распространяется даже на физкультуру: Дженни рассказывала, что ученикам ее второго класса выставляли отметки за кувырки. В большинстве случаев в советских школах почти ничего не делается для оживления урока. В школах, где мы с Энн (в прошлом — учительницей) побывали, мы напрасно пытались найти книжный уголок, стенды или лабораторные столы, за которыми ученики могли бы самостоятельно поставить опыт — всерьез или в качестве дилетантской пробы. Я присутствовал на уроках по точным и естественным наукам в старших классах средних школ, и везде, от Мурманска до Баку, эти уроки состояли в формальном пересказе учеником соответствующей темы из учебника, объяснениях учителя и в демонстрации им опыта перед классом. Хотя в школах существуют отдельные предметные кабинеты, лабораторного оборудования явно недостаточно для того, чтобы ученики могли самостоятельно ставить опыты. Детям отведена пассивная роль. Василий, молодой учитель математики в школе рабочего района, говорил, что диалог — редкое явление на уроке. «Ученики почти никогда не задают вопросов», — сказал он. Русские родители подтверждали, что учитель строго контролирует ход урока. «В американской школе мы иногда отклонялись от темы урока и пускались в какую-нибудь интересную дискуссию, — говорила Лори по окончании учебного года, — но в русской школе, это, по-видимому, никогда не случается. Знаешь, есть разные игры? Ну, например, конкурс на знание орфографии или математические головоломки и игры? Так вот, у них такого не бывает».

Я не хочу, чтобы создалось впечатление, будто жизнь русских школьников совершенно уныла и безрадостна. В больших городах — Москве, Ленинграде, Новосибирске — я видел великолепно оборудованные дворцы пионеров или клубы юных техников, где наиболее одаренные и энергичные ребята занимались в радиокружках, работали над собственными изобретениями, делали кинофильмы, проходили тренировку и выполняли упражнения, имитирующие те, что входят в программу подготовки космонавтов, изучали животных или изготовляли чучела птиц. Крупные профессиональные союзы, армия, милиция и другие организации финансируют спортивные клубы для подрастающего поколения. Только в Советском Союзе существуют такие учебные заведения, как спортивные школы, где отбор будущих спортсменов производится в раннем возрасте и где они проходят ежедневную тренировку с целью подготовки к спортивной карьере. В среднеазиатском городе Фрунзе я побывал в школе плавания на 700 детей; малышей, желающих поступить в первый класс этой школы, тренеры сталкивают в воду и принимают только тех, кто сумеет удержаться на поверхности и проявит достаточно хорошую координацию движений в воде. «Как правило, чемпионами по плаванию становятся в 14–15 лет, так что мы уделяем большое внимание развитию этого вида спорта среди детей», — объяснил Александр Кумыш, директор Фрунзенского завода сельскохозяйственных машин, финансирующего эту школу. Тренер рассказал мне, что ежегодно в школу стремится поступить 1500 детей, но принимают из них менее одной десятой. В течение учебного года они ежедневно занимаются плаванием — по часу и более, а в периоды каникул гораздо дольше. Аналогичные школы существуют для тех, кто хочет заниматься футболом, легкой атлетикой, хоккеем и другими видами спорта. Трудность для большинства детей состоит в том, что такие школы и программы крупных спортивных клубов рассчитаны лишь на привилегированное меньшинство. Для остальных возможность скрасить спортом однообразие школьной жизни весьма ограничена.

Положительная сторона серьезного советского подхода к школьному образованию состоит в том, что дети должны просто запоминать большие куски материала; таким образом в детей прочно вколачивают основы знаний. Когда речь идет о математике и естественных науках, которые прекрасно поддаются этому методу в приложении к ученикам младших классов, результаты получаются весьма впечатляющими. За год, проведенный в русской школе (причем почти половину учебного года она пропустила), Лори прошла по математике так много, что весь следующий год, когда она училась в англо-американской школе при дипломатическом корпусе в Москве, ей нечего было делать по этому предмету. Сын другого американского корреспондента, Стивен Шабад, проучившийся четыре года (в 60-х годах) в той же школе № 30, при поступлении в Колумбийский университет продемонстрировал прекрасную подготовку по математике и естественным наукам, но его умение писать сочинения и вообще знания по гуманитарным предметам оказались не на высоте.

Ибо в результате удушающего консерватизма советских педагогических методов теряется непосредственность восприятия учебного материала; советская система оказывается неспособной научить детей думать творчески, самостоятельно или задавать вопросы, свидетельствующие о развитом воображении. В шестом классе домашние задания Лори по математике состояли из довольно большого количества сложных, головоломных упражнений, рассчитанных на проверку ее умения оперировать всеми механически заученными приемами, но все неформальные, описательные аспекты почти полностью игнорировались. На уроках, даже в старших классах, совсем не происходило дискуссий — живого сократовского диалога — или им уделялось слишком мало внимания. По словам нашей знакомой учительницы литературы Нади, многие советские учителя полагают, что они помогают ученикам «думать самостоятельно и творчески, а на самом деле они достигают как раз обратного». И от нее, и от других мы узнали, что учитель добивается получения, главным образом, «правильных ответов». Конечно, в какой-то степени это составляет проблему в любой школе, но создается впечатление, что в советской школе эта проблема стоит наиболее остро, потому что принятый в советской педагогике авторитарный подход требует, как сказано в одном учебнике по педагогике, «вносить поправки в необоснованные идеи, развенчивать неверные, ошибочные концепции». Гуманитарные предметы преподают упрощенно, не выходя из жестких идеологических рамок; особенно это относится к истории, трактующей прошлое, особенно прошлое России, как длительную прелюдию, которая неизбежно должна была привести к наступлению славной эры советской власти. В одном кратком руководстве для советских учителей сказано[39]: «На уроках истории в средней школе следует доводить до сознания учеников понятие о неизбежности падения капитализма и победы коммунизма и последовательно разъяснять им, что истинным творцом истории являются народные массы». Стивен Шабад рассказывал мне, что когда он учился в советской средней школе, у них была учительница истории, которая «любила повторять: «Не смотрите в книгу — думайте, думайте, думайте». Но она не имела в виду: «Думайте самостоятельно», а «Думайте, вспоминайте, что я вам рассказывала».

Проблема зубрежки волнует не только некоторых учителей, противников рутины, и свободомыслящих родителей, с которыми мне доводилось беседовать: она волнует и известных советских педагогов. Периодически в печати, особенно в «Литературной газете» — органе Союза писателей, — публикуются статьи, резко критикующие советских ученых за механическое пичканье школьников фактами и цифрами, в результате чего они оказываются плохо подготовленными к университетским требованиям или к практическому приложению своих знаний на современном уровне. Советский министр просвещения Михаил Прокофьев с неодобрением высказался о советской средней школе конца 60-х годов, когда школьников заставляли слишком многое запоминать и «не оставляли места для разумной инициативы».

Стремление покончить с методами механического заучивания прежде всего и легло в основу реформы системы образования, принятой в 1970 г. По иронии судьбы эта реформа была разработана как бы в ответ на американские реформы, последовавшие за паникой, охватившей американское общество после запуска советского спутника в 1957 г. Один из главных идеологов реформы действительный член Академии Наук СССР Леонид Занков выпустил книгу под названием «Беседы с учителями», в которой он стремился показать, что дети гораздо лучше воспринимают обучение творческими, аналитическими, индуктивными методами, чем это кажется большинству учителей[40]. Некоторые школы использовали его более гибкие методы, однако непрекращающиеся жалобы родителей и откровенные высказывания в середине 70-х годов видных педагогов свидетельствовали о том, что эти реформы немногое изменили. Так, перед самым моим отъездом из Москвы в конце 1974 г. я прочитал статью заместителя декана филологического факультета Московского государственного университета; он жаловался, что на вступительных экзаменах по литературе абитуриенты втискивали творчество таких классиков, как Чехов и Пушкин, в убогие схемы классовой теории в соответствии с методикой преподавания литературы в советской школе.

Но, пожалуй, самый чувствительный удар по духу реформы образования и экспериментальным методам обучения, распространившимся в последние годы, нанесли репрессии, постигшие московскую физматшколу № 2 в 1971–1972 гг. Как и другие пять-шесть особых школ для детей с выдающимися способностями в области точных и естественных наук, эта школа несколько лет буквально процветала. Она не только поставляла лучших студентов ведущим университетам, ее питомцы постоянно завоевывали призовые места на общесоюзных олимпиадах для школьников. Крупнейшие ученые и другие научные работники трудились, иногда бесплатно, над созданием экспериментальных учебных программ. Людям Запада эти программы не показались бы таким уж новшеством, но для Советского Союза это было весьма смелым начинанием. Уроки в школе вели профессора университета. Бывшие ученики и их родители рассказывали мне, что эта школа закладывала основы развития подлинного интеллекта, равных которым не знала советская школьная система. Один подросток, по его словам, участвовал даже в дискуссии о книгах Солженицына, в которой принимали участие другие ученики и, неофициально, один из на редкость либеральных и смелых учителей. В «Хронике текущих событий», неофициальном органе, выпускавшемся до 1973 г. (когда его издание было запрещено) инакомыслящими — научными работниками и другими интеллигентами, борющимися за права человека, — говорилось, что выпускники этой школы отличались в высших учебных заведениях не только более глубокими знаниями по физике и математике, но и своей любовью к литературе, живым интересом к социальным проблемам, характером вопросов, которые они задают преподавателям идеологических дисциплин, и привычкой не принимать на веру недоказанное. Желающих поступить в эту школу всегда было в три-четыре раза больше, чем школа могла принять.

Поскольку некоторые теории, положенные в основу реформы образования, нашли в этой школе логическое продолжение, в ней создался духовный климат, который не мог не волновать сторонников консервативной линии в аппарате Коммунистической партии. Мои московские друзья говорили, что процент евреев и среди учеников, и среди научных работников, преподавателей школы, весьма высок. Когда в самом начале 1971 г. один из учителей, И. Х. Сивашинский, подал заявление на выезд в Израиль, власти «взялись» за школу, и начались неприятности. По словам Игоря, долговязого худощавого паренька, недавно закончившего эту школу, предлогом для административной проверки школы послужил тот факт, что на встрече Нового 1971 года в школе играли в рулетку. Он сказал, что другим предлогом было посещение группой учеников московской синагоги; этот случай обошелся бы без последствий для школы, но один из мальчиков нарисовал на заборе возле синагоги значок школы. Первая «чистка» среди преподавателей и учеников произошла весной 1971 г., вторая — годом позже. Директор и три его помощника были уволены сразу; затем вынудили уйти учителей по истории и литературе — признак того, что действительной причиной «чистки» были идеологические проблемы. Я узнал, что еще несколько учителей заявили об уходе в знак протеста против этих увольнений. Был усилен курс по изучению марксизма-ленинизма, и показавших слабое знание этих предметов вызывали к начальству, несмотря на все их таланты в области физики и математики. Уроки, проводимые приглашаемыми со стороны университетскими профессорами, были сведены к минимуму[41]. Осенью 1972 г. приток желающих поступить в школу резко сократился и, по словам Игоря, некогда выдающаяся школа превратилась в «лишенный жизни, серый, жалкий фарс».

Многие — и молодые, и старые — говорили мне, что одна из исключительных особенностей школы в ее первоначальном варианте состояла не только в том, что она была местом научного экспериментирования и совершенствования учебных программ, но и в том, что она воспитывала небывалую искренность и доверие в отношениях между учениками и учителями. Из частных бесед в некоторых интеллигентных семьях мы заключили, что гораздо более распространено положение, при котором дети очень рано узнают о существовании шизофренической раздвоенности, когда люди откровенно выражают свои мысли дома, а публично демонстрируют конформизм, скрывая их. «Члены любой семьи, достаточно образованной, чтобы много читать, разговаривают в семье совершенно иначе, чем вне дома, и дети не могут этого не чувствовать, — сказал молодой учитель математики Василий. — Может быть, никто из них и не требует специально, чтобы дети не говорили на ту или иную тему, но они сами достаточно наблюдательны, и учатся цинизму у своих родителей». Учительница литературы Надя также подтвердила эту точку зрения. «Мы представляем официальную сторону жизни, — сказала она. — Как только ребенок выходит из невинного возраста и минует пору, когда, не раздумывая, выполняет все требования учителя, он начинает следить за своими высказываниями в присутствии учителя».

В редких случаях, когда ребенок необдуманно, по наивности высказывается против политических ценностей системы, его ожидают неприятности. Один мой знакомый шестнадцатилетний мальчик, тихая, артистическая натура, независимый характер, сказал нескольким своим школьным товарищам, что не собирается вступать в комсомол, членство в котором практически является обязательным. Отец мальчика, член партии (правда, пассивный, безынициативный), ничего не знал об этой истории, но на следующий день классная руководительница, которую в этой семье считали доброжелательной и симпатичной, вызвала его в школу. Она передала отцу слова сына, узнав о них от другого ученика. «Я бы, конечно, могла закрыть на это глаза», — сказала она. Само по себе такое высказывание невероятно либерально для советского учителя — ведь он должен всерьез относиться к установлениям партии, согласно которым учитель обязан руководить нравственным воспитанием своих учеников. «Но вы ведь понимаете, — продолжала она, — чем все это может обернуться. Вы — интеллигентный и умный отец. Скажите мальчику, что он волен думать все, что хочет, но нельзя же говорить все, что вздумается». И мальчику пришлось вступить в комсомол.

Этот случай произвел на меня сильное впечатление, но еще больше взволновал случай, происшедший в другой семье. Отец был работником довольно высокого ранга и занимал хороший пост. Каким-то образом ему с женой удалось раздобыть машинописную копию романа Солженицына «Август 1914», и их сын-подросток обнаружил ее. Это происходило в период, когда книга подвергалась яростной атаке в советской прессе. В школе, где мальчик учился, учительница литературы осудила Солженицына вообще и эту книгу в частности. «Учительница сказала, что книга очень плохая, антисоветская и что Запад берет на вооружение все антисоветское, — сообщил мальчик отцу и не без лукавства добавил, — а мы разве не берем на вооружение все антизападное?» Сын хотел прочесть книгу, но родители не позволили. Отец рассказал мне, что строго-настрого запретил сыну рассказывать кому бы то ни было, что у них была в доме эта книга или что они ее обсуждали. «Я стоял перед выбором — лгать сыну, скрывать от него, что мы читаем и что думаем, или учить его лгать, — признался этот человек в приступе откровенности. — Я предпочел быть честным со своим сыном. Я любил его. Он никогда не будет счастлив, потому что слишком много понимает. Но из него хоть не вырастет тупоголовый осел».

Исходя из западных стандартов, типичная советская свадебная церемония довольно убога. Все время раздаются требования сделать свадьбу более значительным явлением, разработать более торжественный свадебный ритуал, но по-прежнему процедура бракосочетания совершается «поточным методом», лишь слегка прикрытым мишурным блеском. Американский пастор считает чрезмерной для себя нагрузкой, если на один и тот же июньский день приходится три-четыре свадьбы, а в советском Дворце бракосочетаний 30–40 регистраций брака за одну субботу — явление не такое уж редкое.

У Вадима и Светланы, о которых я уже упоминал, — обеспеченные, образованные родители: на свадебную церемонию они истратили, как говорится, целое состояние, хотя сами на ней не присутствовали. Как и многим русским девушкам, Светлане хотелось надеть длинное белое кружевное свадебное платье с рукавами до локтя. Располагая достаточными материальными возможностями, она сделала себе и второе платье, которое надела вечером после официальной церемонии, — короткое, элегантное, цвета бордо. Оба платья она шила на заказ, израсходовав на них около 200 рублей; белые туфли стоили ей еще 30. Для семей с более скромным достатком специальные магазины, обслуживающие новобрачных, предлагают гораздо более дешевые, но и значительно худшие по качеству свадебные аксессуары. Вадим был тоже необычайно элегантен в своем черном костюме, белом, свободно повязанном галстуке и рубашке с большим стоячим воротником; все это тоже обошлось ему в кругленькую сумму. Но и его случай нетипичен: обычно жених надевает будничный костюм — новый, если он может себе это позволить, или старый, если нового нет.

За месяц до намеченного ими срока свадьбы Вадим и Светлана заявили о своем намерении пожениться в Отделе записи актов гражданского состояния и уплатили 1 рубль 50 копеек за совершение церемонии в определенный день. Им хотелось, чтобы свадьба состоялась в пятницу или субботу — наиболее желаемые дни, поскольку за ними следует выходной день, но оказалось, что для этого им придется ждать своей очереди три месяца. На регистрацию брака, утром, они поехали с двумя своими самыми близкими друзьями; девушка была свидетельницей Светланы, а юноша — свидетелем Вадима. Иногда на этой церемонии присутствуют и родители, но очень часто обходится и без них. Традиции «передачи невесты жениху» не существует. На свадьбу четверо молодых людей отправились одни в такси, украшенном, правда, лентами и воздушными шарами, но без надписи на них: «Новобрачные», как это принято в Америке. К бамперу машины была привязана кукла (некоторые пары предпочитают игрушечного медвежонка), что символизирует желание молодоженов обзавестись детьми.

Дворец бракосочетаний обычно переполнен ожидающими своей очереди. Молодые, нервничая, в последнюю минуту приводят себя в порядок в вестибюле, папаши с беспокойством поглядывают на часы, жалобно объясняя персоналу, что такси может уехать, если церемония не начнется тотчас же. Процедура длится всего каких-нибудь 6–7 минут, но при этой конвейерной системе неизбежно запоздание. Я не был на регистрации брака у Вадима и Светланы, но они говорят, что все происходило очень похоже на те церемонии, которые я наблюдал во Дворце бракосочетания в доме № ЗЗА на Ленинградском проспекте в Москве и которыми руководила госпожа Александра Суворова.

Госпожа Суворова, красивая, приветливая, седовласая дама, депутат Московского городского совета, специалист по вопросам брака, была в длинном торжественном красном платье с лентой через плечо, на которой красовался герб РСФСР и надпись «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Большая, с высоким потолком комната, где совершается обряд, безжизненна и пуста, если не считать письменного стола госпожи Суворовой в дальнем конце комнаты и расположенного за ее спиной поблекшего мозаичного изображения серпа и молота. На столе — ваза с красными гвоздиками. Когда дверь на другом конце комнаты открылась и вошли молодые, из громкоговорителя раздались звуки торжественного марша — прокручивали заигранную пластинку. Не дойдя до стола 3 метров, молодые по знаку женщины в строгом сером костюме остановились; одновременно резко оборвалась и музыка. Все замерли для совершения обряда, который представлял собой не столько свадебную церемонию, сколько официальный акт регистрации брака.

«Исполнительный комитет Совета депутатов трудящихся города Москвы уполномочил меня зарегистрировать брак гражданина…» — начала госпожа Суворова официальным, лишенным выражения голосом. Стоявшие перед ней молодые люди — невеста и подружка невесты с цветами на длинных стеблях, завернутыми в целлофан, жених и шафер — руки по швам — выглядели взволнованными и смущенными, как выглядят в подобной ситуации все молодые люди на свете. Наконец, женщина в сером подозвала сначала невесту, а затем жениха, чтобы подписать необходимые бумаги. Госпожа Суворова вынула из вазочки на столе два гладких обручальных кольца, подошла к новобрачным, и они обменялись кольцами, не произнося никаких клятв. Затем, с теплотой и гораздо большим, чем раньше, чувством, она выступила перед ними с краткой речью об обязательствах, накладываемых браком, о том, что нужно любить и уважать друг друга. «Будьте всегда вместе, — говорила она одной из пар, — в радости и горе, в надеждах и сомнениях, в поражениях и победах, во всех семейных делах». Затем она объявила, что они могут считать себя мужем и женой, а дама в сером подсказала: «Молодожены, поздравьте друг друга».

Когда они робко поцеловались, серая дама снова нажала на кнопку проигрывателя — на сей раз это был веселый вальс Штрауса. Правда, из-за того, что иногда она не во время прерывала вступительный марш, присутствующим приходилось выслушивать сначала финальные аккорды марша, потом трескучую паузу и, наконец, Штрауса. Госпожа Суворова пожала молодым руки, передала им паспорта, в которые уже был поставлен штамп о регистрации брака и проводила к выходу. В нижнем зале желающим продают шампанское и сладости, чтобы отпраздновать событие, но большинство предпочитает устроить особый свадебный вечер. Не раз мне доводилось наблюдать и такой ритуал: свадебный кортеж делает традиционную остановку у могилы Неизвестного Солдата, где горит вечный огонь, и невеста кладет на могилу цветы, либо новобрачные поднимаются на Ленинские горы, откуда открывается панорама Москвы, и фотографируются там. Вадим и Светлана отказались и от того, и от другого. «Мне этого не хотелось, — твердо сказала Светлана, — если вы пойдете на Ленинские горы в субботу, во второй половине дня, за какой-нибудь час вы увидите там десяток невест в белых платьях. Они выглядят так неловко. Для чего это нужно?»

В любом случае кульминационным пунктом этого дня, когда молодые ощущают, что это их праздник, является свадебный вечер в кругу близких и друзей, следующий за официальным обрядом. Как и многие другие молодые пары, Светлана и Вадим устраивали свадьбу в отдельном зале ресторана «Кристалл». В течение нескольких часов более 70 гостей поглощали всевозможные яства, пили шампанское, водку, коньяк, танцевали под аккомпанемент самодеятельного ансамбля «поп»-музыки, составленного из нескольких университетских товарищей Вадима, и пели русские песни. К бедным молодоженам без конца приставали с криками «Горько! Горько!». Это значит, что молодые должны встать и поцеловаться под двусмысленные шутки и приветствия гостей.

Для большинства семей это празднество означает катастрофические расходы. Тысяча рублей — сумма, называемая достаточно часто, чтобы печать публиковала жалобы молодоженов на то, что им приходится влезать в страшные долги, чтобы устроить свадьбу. Некоторые жалуются, что приходят и незваные гости, особенно в таких ресторанах, как «Кристалл», где проводится по несколько свадеб одновременно. Менее обеспеченные семьи из соображения экономии устраивают свадьбы дома и сами готовят еду на меньшее количество гостей. Западная традиция отправляться в путешествие на медовый месяц не очень распространена в России. Некоторым парам удается устроить себе настоящее свадебное путешествие на неделю-другую. Большинство довольствуется выездом куда-нибудь на пятницу и субботу. Принято также, как это было у Вадима и Светланы, чтобы родители ушли на несколько дней из квартиры, предоставив молодоженам пожить самостоятельно, прежде чем они начнут жизнь все вместе.

Учитывая эти настроения, приходится лишь удивляться тому, что из деревень бежит сравнительно мало людей. Это объясняется не только административными ограничениями, но и консерватизмом русского крестьянства и его связями с землей, хотя ведущие писатели современной «деревенской школы», такие, как Федор Абрамов и Борис Можаев, превозносящие долготерпение, высокие нравственные качества крестьянства и напоминающие о его лишениях и тяготах, пишут, что многие крестьяне чувствуют отчужденность от земли, и земля осиротела. По-видимому, имеется в виду, что крестьяне не питают привязанности к колхозным полям. Официальные партийные деятели громко жалуются, хотя и в менее литературном стиле, на то, что колхозники плохо работают на колхозных полях и урывают до одной трети рабочего времени для возделывания своих приусадебных участков.

С целью разрешения этой и других хронических проблем советского сельского хозяйства партия инвестировала в него огромные суммы — примерно 150 млрд. долларов за 1971–1975 гг., особенно в грандиозные программы, которые будут способствовать широкой индустриализации сельского хозяйства. В некоторых отношениях возрастающее использование искусственных удобрений и современных ирригационных систем дает положительные результаты. Урожаи хлопка достигли рекордных величин, и даже в неурожайные годы, когда Москва вынуждена была закупать хлеб у Америки, урожаи зерновых были на 10–15 млн. тонн выше, чем при Хрущеве. Новая политика Брежнева в середине 70-х годов была направлена на укрупнение колхозов, в которых строительство, животноводство и другие отрасли хозяйства будут развиваться на единой промышленной основе. Вторым планом Брежнева, подобным хрущевскому плану освоения целины, была программа, предусматривающая вложение 35 млрд. рублей (около 48 млрд. долларов) для возрождения запущенных в течение долгих лет сельскохозяйственных земель Центральной России, тех земель, которые называют Нечерноземной зоной. Один журналист рассказывал мне, что этот план был принят по настоянию «русофильской» части Политбюро, в которую входят Михаил Соломенцев, председатель Совета Министров Российской Федерации, и Дмитрий Полянский, министр сельского хозяйства. В конечном счете, обе программы, по-видимому, направлены не только на индустриализацию сельского хозяйства, но и на уменьшение значения приусадебных участков.

Почти неизвестная за границей небольшая группа либералов и рационалистически мыслящих экономистов, исходивших в своих работах из промышленных реформ середины 60-х годов, попыталась выполнить противоположную задачу. Они стремились к децентрализации сельского хозяйства и возрождению привязанности крестьянства к земле путем использования в качестве стимула частных наделов, нарезаемых на колхозной земле. «Капитализм в одеждах социализма», — так охарактеризовал мне эту идею в частной беседе один из сторонников реформы.

План состоял в том, чтобы разделить крупные участки совхозной или колхозной земли между «звеньями» (небольшими рабочими группами, состоящими из 6—12 квалифицированных специалистов), чьи доходы зависели бы исключительно от урожая с их участка. Согласно этому плану, который был выдвинут в начале 60-х годов, в распоряжении звена должна была находиться не только земля, но и техника; таким образом, звено было бы ответственно и за возделывание участка, и за содержание в исправности техники — вечная проблема в советской системе сельского хозяйства и постоянный серьезный фактор осложнений в неурожайные годы. В действительности, каждое звено само по себе было бы небольшим кооперативным предприятием. Расчет был простой: если доходы зависят от результатов труда и работники будут объединены в достаточно малые группы, каждому из ее членов будет выгодно хорошо работать, как работают сейчас колхозники на своих приусадебных участках.

Основное отличие этой программы от существующей системы заключалось в том, что обычно колхозники работают на огромных участках, выполняя сегодня определенную работу на одном поле, завтра — на другом, не чувствуя никакой ответственности за ее качество и не имея никакой прямой заинтересованности в результатах своего труда. Мне говорили, что заработок тракториста зависит от вспаханной им площади, поэтому он старается пахать побыстрее и на небольшую глубину, чтобы обработать побольше площадей, даже если для получения хорошего урожая надо пахать медленнее, глубже, более тщательно. То же относится к прополке и другим работам. Предполагалось, что при системе звеньев будет преодолено укоренившееся представление о необходимости выполнения нормы любой ценой.

Известным сторонником этой системы был Владимир Первицкий, Герой Социалистического Труда из Краснодарского края, на одном эксперименте показавший, что его звено из десяти человек получило в 3 раза более высокий урожай с гектара, который в разные сезоны обрабатывали до 80 человек. Его звено выполняло пахоту, сев, прополку и сбор урожая и заботилось о земле лучше, чем обычно это делается колхозниками. Члены звена почувствовали, что это «их земля», сказал мне Александр Янов, бывший советский журналист, которого КГБ вынудило, в конце концов, эмигрировать, так как идеи реформизма в публикуемых им статьях зашли слишком далеко. Я познакомился с Яновым в Нью-Йорк Сити в декабре 1974 г., через два дня после его отъезда из Москвы. Идея звеньев в середине 60-х годов встретила поддержку, достаточную для получения символического признания во многих колхозах и совхозах; было создано одно или два небольших звена в каждом очень крупном хозяйстве, хотя это и вызвало сопротивление как руководства колхоза или совхоза, так и рядовых колхозников и работников совхозов, которые, по утверждению Янова, испугались, что окажутся лишними, если маленькие звенья будут работать слишком эффективно. Это обнаружило бы значительный избыток рабочей силы в большинстве колхозов и совхозов. Сторонник системы звеньев Геннадий Воронов, член Политбюро, постепенно оказался не у власти, и «консерваторы» прекратили эксперимент со звеньями.

Янов рассказал мне, что нашелся, однако, еще один реформист, отличавшийся незаурядной энергией и смелостью, который в начале 70-х годов сделал новую попытку внедрить систему звеньев, основанных на принципе личной заинтересованности, в еще более широком масштабе. Это был Иван Худенко, старый коммунист, дородный, краснолицый, искренний человек. В 1960 г. он оставил высокий пост чиновника в Министерстве сельского хозяйства Казахской республики, чтобы получить возможность на практике проводить свои смелые эксперименты. По рассказам Янова, Никита Хрущев намеревался воспользоваться некоторыми идеями Худенко для реформы советской системы сельского хозяйства, но в октябре 1964 г. был свергнут. Однако об усилиях Худенко было настолько мало известно, что для меня они оказались новостью, когда я услышал о них в Нью-Йорке от Янова.

Худенко был идолом Янова, образцом для советских реформистов. «Мы считали, что система звеньев, особенно при подходе к ней Худенко, будет спасением для русского сельского хозяйства, — восторженно говорил Янов, написавший для советских газет и журналов много статей, посвященных сельскому хозяйству и ряду экономических проблем. — Мы считали, что эта система полностью изменит лицо России».

После одного неудавшегося эксперимента в колхозе Худенко убедил директора какого-то совхоза позволить ему заняться большим участком краевой, неиспользуемой земли в степи, в окрестностях Акчи, в Казахстане. Он хотел проверить, окажется ли работа совхозников по системе звеньев более производительной, чем обычная. Взяв напрокат тракторы и заняв материалы для строительства жилья у этого совхоза, Худенко и шестьдесят отобранных им специалистов провели свой эксперимент в 1972 г. — ужасном году для сельского хозяйства в России.

«Идея Худенко состояла в том, что реализация его эксперимента на более широкой основе позволит соперничать с лучшими сельскохозяйственными предприятиями Америки и Западной Европы. И Худенко не только говорил об этом, но и доказал», — рассказывал мне Янов. К сожалению, эксперимент продолжался только один сезон, хотя уже и за это время стало ясно, что Худенко прав, но тогда… не правы все руководящие работники сельского хозяйства. Эксперимент закончился успешно. Худенко и его товарищи продемонстрировали на своем участке в 20 раз более высокую производительность труда, чем в соседних хозяйствах. Казахи были до такой степени довольны, что местный журналист написал о Худенко пьесу. Последний «предварительный» просмотр спектакля по этой пьесе состоялся для избранной публики 7 января 1973 г. На просмотре присутствовали не только цензоры, но и ряд реформистски настроенных журналистов и экономистов.

«На следующий день Худенко был арестован и обвинен в попытке украсть 1000 рублей из государственных средств, — вспоминал Янов с горечью. — Это было сфабрикованное обвинение. Сельскохозяйственные власти в Москве были против его эксперимента».

Оказалось, что Худенко был ложно обвинен с помощью бюрократической уловки. Постановление о закрытии его экспериментального хозяйства в Акче было подписано министром сельского хозяйства в Алма-Ате, но Худенко заявил, что постановление незаконно, так как в подобных случаях требуется решение Совета Министров, и подал в суд, требуя выплатить зарплату за прошедшие 11 месяцев себе и своим 60 товарищам. Местный суд поддержал его иск, превысив при этом свои полномочия, о чем Худенко не знал. «Поэтому, когда он пришел с постановлением суда в банк за получением этих денег, — продолжал Янов, — он был арестован и обвинен в попытке получить государственные деньги по незаконным документам».

Согласно рассказу Янова, в процесс Худенко тайно вмешались высокопоставленные лица, и судья, которого до последней минуты считали настроенным к Худенко благожелательно, вынес ему и двум его ближайшим помощникам обвинительный приговор. Худенко был приговорен к шести годам тюрьмы. Хотя экономисты и ученые крупных институтов в Москве сочувствовали усилиям Худенко, а его друзья, такие, как Янов, пытались оказать ему поддержку, для защиты этого человека было сделано очень мало. Руководство отвергло его систему, которая поставила бы советское сельское хозяйство на более гибкую, прагматическую основу, и решило выдвинуть программу, предусматривающую еще бóльшую централизацию и индустриализацию для подъема советского сельского хозяйства. Худенко умер в тюрьме в 1974 г. в возрасте 62 лет.

Короче говоря, механическая советская система экономического планирования, по-видимому, никак не вяжется с русским национальным характером. В свободном мире русские считаются дисциплинированными из-за их кажущейся покорности начальству, но это навязанная извне дисциплина. Предоставленные самим себе русские обычно беспечны, беспорядочны, приятно неорганизованны и не очень деятельны; это — люди, мало знакомые с понятием «эффективность» (знаменательно, что в русском языке даже не было слова для обозначения этого понятия и пришлось его заимствовать из английского). Как рассказывали мне московские друзья, обычное советское учреждение, нечасто посещаемое иностранными гостями, представляет собой перенаселенное помещение, в котором не хватает рабочих столов, везде царит беспорядок и обязательно имеется небольшой уголок пропаганды. На заводах, которые мне показывали, как правило, был порядок, хотя меня поражал страшный грохот машин и почти полное отсутствие признаков соблюдения техники безопасности. Но мои советские друзья утверждали, что и эти заводы — показуха, и что обычный советский завод — сущий бордель, как выражались многие.

Кроме того, иностранец может осмотреть множество заводов, глазея на станки, и так и не узнать, что такое «штурмовщина», не понять, что чувство времени у русских весьма расплывчато или не существует вовсе (это и очаровательно, и одновременно грустно). Оно очень мало напоминает чувство времени в коммерческом обществе. Многие туристы узнают, к своему ужасу, что только для того, чтобы заказать обед в ресторане, может потребоваться час или больше. Пресс-конференция, рассчитанная на час, начинается почти с часовым опозданием и продолжается на два часа дольше; краткий ответ может занять 45 минут; десятиминутный визит к друзьям неизменно затягивается на 3 или 4 часа (привычка засиживаться далеко за полночь — один из самых привлекательных пороков русских); работа, которую можно сделать за неделю, занимает три; если ломаются лифты, они стоят по две недели и больше; вообще любой ремонт длится непредсказуемое время; графики строительства по всей стране выполняются с опозданием на годы. Русских буквально отталкивает нетерпеливость иностранцев, особенно американцев, которые просто на стены лезут от досады на отсутствие пунктуальности в русской жизни с ее бессмысленными потерями времени. Простодушный иностранец, считающий Советский Союз передовой страной, бывает часто ошарашен, впервые столкнувшись с чрезвычайно медленными темпами решения большинства коммерческих вопросов, как это свойственно слаборазвитым странам. Требуется немало времени, чтобы понять, что выражение «скоро будет» в действительности соответствует испанскому mañana[51], растянутому до бесконечности. Ибо оттягивание времени — существенная черта русских. Может быть, в этом — основная причина появления бесконечных лозунгов, призывающих выполнить план вовремя.

Хотя русские при необходимости умеют работать с большим напряжением, способность к систематическому тяжелому труду не входит в число их национальных добродетелей. Им не свойственна трудовая этика американцев, немцев или японцев. «Американцы работают тяжело, отдают работе долгие часы, обеспечивают себе карьеру и одновременно зарабатывают язву, — заметил один советский редактор, признаваясь, что ему редко приходилось работать с напряжением. — Русские не работают чрезмерно тяжело и не очень усердствуют. Мы живем менее напряженно». Одна школьная учительница сказала Энн, что считает свою работу лучшим, что у нее есть в жизни, «потому что там ее никто не подгоняет». Мартик Мартенц, американский армянин, коммунист, добровольно вернувшийся из Нью-Йорка в Советский Союз, рассказывал мне, как его удивило советское представление об американцах. «Они думают, что в Америке все богаты, — говорил он с удивлением. — И не представляют себе, как тяжело приходится там работать».

Один сценарист полагает, что многие русские не особенно усердствуют на работе отчасти потому, что это не окупается. По его словам, дело обстоит так, что если какой-нибудь врач в поликлинике зарекомендует себя как хороший добросовестный специалист, это, в результате, привлечет больше пациентов и заставит его много времени работать сверхурочно, не получая оплату за переработанные часы, а продвигаться по службе будут те из врачей, которые выступают на партийных собраниях и завоевывают расположение партийных руководителей. Другой причиной, как отмечали мои русские друзья, является то, что в Советском Союзе деньги все еще не играют той роли, что в западных обществах. «Одних денег еще недостаточно: надо, чтобы было на что их тратить, — заметил молодой ученый. — Связи важнее денег. Имея связи, вы можете достать за ваши деньги дефицитные товары. Без связей, только из-за денег, не стоит и стараться».

Привычка отлынивать от работы настолько распространена в России, что Аркадию Райкину, известному эстрадному актеру, было разрешено цензурой показать несколько сатирических сцен на эту тему. В одной из таких сцен актер изображает инженера, который, валяясь целый день на кровати размером с площадку для игры в гольф, занят только тем, что подводит теоретическую базу под свои прогулы. Рассказывая зрителю об «эффективности» своей работы, он насмешливо заключает: «Я им делаю одолжение, что не прихожу». В другой сценке показывается, как трое мужчин, улизнувших в рабочее время в парикмахерскую, оказываются в ситуации, когда их некому обслужить, так как парикмахеры в свою очередь удрали с работы: один за апельсинами, другой в ремонтную мастерскую, а третий на прием к зубному врачу. Парикмахеры возвращаются на работу ни с чем и узнают, что продавец из овощного магазина, мастер из ремонтной мастерской и зубной врач сидят у них в креслах.

«Точно так все и бывает, — признался мне один русский в антракте. — Моя жена ходит в магазины за продуктами в рабочее время. И это — единственный выход, потому что после работы магазины переполнены, стоят жуткие очереди. Все так делают». Одна женщина, лингвист, рассказывала мне, что ее коллеги сбегают с работы, просто чтобы навестить знакомых или сходить в кино.

Если в учреждениях повсеместной проблемой являются отлучки с работы в течение части рабочего дня, то на предприятиях полные прогулы рабочих достигают столь катастрофических размеров, особенно в первые несколько дней после получки, что кремлевские руководители и советская пресса время от времени яростно обрушиваются на «прогульщиков» и твердят о «низкой трудовой дисциплине». Директор московского агентства одной западной авиакомпании рассказывал мне, что наземный обслуживающий персонал советских аэродромов настолько ненадежен, что техническому руководителю его фирмы приходилось лично проверять наличие горючего, состояние противообледенительного и другого оборудования и готовность наземных служб к принятию самолетов его компании. В дни прибытия «своих» самолетов этот человек должен был сам доставлять советских механиков и рабочих из дому на аэродром, чтобы быть уверенным в их присутствии на работе.

Попытки установить дисциплину на заводах вызывают у советских руководителей немало трудностей не только потому, что рабочих почти невозможно уволить, но и потому, что обычно они везде нарасхват, и недовольный рабочий знает, что, уйди он с работы, его тут же подхватит другое предприятие. Согласно советской марксистской теории, рабочие при социализме ни в чем не ущемлены, так как пользуются всеми плодами своего труда, и советские пропагандисты стараются поддержать эту фикцию. Но изредка появляющиеся социологические исследования и статьи в печати, показывающие, что в 1973 г. только в Российской Федерации 2,8 млн. рабочих сменили место работы, подрывают это утверждение.

Причем основными причинами недовольства, больше задевающими рабочих, чем недостаточная оплата труда, являются, как они сами утверждают, плохие условия работы и отсутствие других дополнительных стимулов, таких, как предоставляемая жилплощадь. Кроме того, из немногих ограниченных контактов с рабочими я заключил, что между ними и начальством существует больше разногласий по поводу оплаты и норм, чем я предполагал. Один рабочий, который позднее выучился на инженера, рассказывал, что когда ему было 17 лет и рабочий постарше обучал его работе на токарном станке, он спросил, можно ли на этом станке работать быстрее. «Можно, но помолчи, — ответил тот. — В следующем месяце будет пересмотр норм, так что мы специально настроили его на более медленный режим».

Советская промышленность базируется на концепциях XIX века, а советские профсоюзы, будучи государственными учреждениями, больше заняты распределением путевок в дома отдыха и санатории и мелкими мероприятиями по улучшению быта или оказанием помощи администрации по удержанию рабочих в рамках дисциплины, чем борьбой с начальством за материальные блага для рабочих. Фактически становятся известными лишь очень немногие случаи коллективного выступления советских рабочих против администрации. Пресса всячески умалчивает такие факты, и если какие-то сообщения об этом и попадают на Запад, это случается обычно с опозданием в несколько месяцев или даже лет.

И все же через моих московских друзей я познакомился с несколькими рабочими которые рассказали мне, что несмотря ни на что, рабочие иногда выражают свой протест путем остановки сборочных линий. Юрий, крепкий молодой рабочий-металлург, упомянул о двух таких случаях, происшедших на его литейном заводе под Москвой, но о подробностях не распространялся, опасаясь, как бы не узнали, что эти сведения стали известны через него. Однако он рассказал мне, как три бригады на соседней с его заводом текстильной фабрике остановили свои конвейеры на несколько часов в знак протеста против установки новых автоматических трикотажных машин с более высокими нормами выработки, что приводило к снижению оплаты.

В таких случаях, как рассказывал Юрий, начальство искусственно выделяет одну бригаду якобы образцовых рабочих, передовиков, которые получают большие премии и другие вознаграждения в соответствии с дутыми показателями выпуска продукции на новом оборудовании. Затем эти показатели используются как предлог для повышения норм и трем другим бригадам, которые быстро обнаруживают, что их обманули: отсюда и протест. Хотя простой длился три часа, это был достаточно серьезный случай, чтобы в дело вмешался секретный отдел фабрики и было произведено расследование, потому что не работали три различные линии. «Если бы их было только две, в этом не усмотрели бы ничего необычного, так как между двумя бригадами могут возникнуть разногласия, — объяснил Юрий. — Но три линии — это чрезвычайный случай. Значит, кем-то все организовано. А это уже очень серьезно. Не знаю, что сделали с организаторами, но я слышал, что начальство вынуждено было уступить и снизить нормы».

В попытках повысить производительность труда коммунистическая партия прибегает к различным моральным стимулам, начиная с награждения образцовых рабочих особыми наградами и кончая «социалистическим соревнованием» между бригадами рабочих или между целыми заводами и неизменной практикой «социалистических обязательств». Перед каждым большим праздником рабочие коллективы по всей стране принимают на себя обязательства перевыполнить нормы выработки. Они торжественно обещают воплощать в жизнь решения партии, «повышать свой идеологический уровень» и увеличивать производительность. Сталепрокатные заводы обещают выполнить план выпуска стального проката на 110 %, кондитерские фабрики дают клятву завершить годовой план производства конфет за 11 месяцев, а библиотеки клянутся, что в ближайшие три месяца будет прочитано небывало большое количество книг Ленина или о Ленине.

Другим излюбленным трюком советских пропагандистов является встречный план, т. е. план, выдвигаемый самими рабочими, который соответствовал бы плану, утвержденному для них сверху, и превосходил его. Теоретически его выдвигают рабочие по собственному почину. Но весь этот ритуал почти всеми воспринимается как такой циничный обман, что рабочие придумали свое собственное скабрезное объяснение того, что такое встречный план. Согласно анекдоту, рабочий возвращается как-то домой очень поздно и чтобы жена его не бранила, объясняет, что у них было длинное общее собрание, посвященное встречному плану. «А что такое этот встречный план?» — спрашивает его недоверчивая супруга. «Видишь ли, — говорит он, — это как если бы я предложил, что мы сегодня ночью трахнемся дважды, а ты бы мне ответила, что предлагаешь трахнуться трижды, в то время как мы оба отлично знаем, что не можем этого проделать больше одного раза».

Двое молодых русских, которые рассказали мне этот анекдот, когда мы шли по одному из московских проспектов, разразились грубым хохотом и были разочарованы, что на меня их грязный юмор не подействовал подобным же образом. «По крайней мере вы получили представление о том, что такое встречный план»? — спросил один из них. Я кивнул.

Несмотря на приверженность партии к таким трюкам, руководители промышленных предприятий, по-видимому, считают наилучшим стимулом повышение оплаты труда. На промышленных объектах первостепенной важности таких, как нефтепромыслы или золотые прииски в Сибири, зарплата (особенно, если условия работы тяжелые) нередко в три-четыре раза превышает среднюю зарплату советского рабочего, равную 187 долларов в месяц. Система оплаты труда в советской промышленности включает сложную мешанину разных вознаграждений и премий за выполнение плановых норм, но рабочие, такие, как Юрий, говорили что основные премии очень скоро начинают восприниматься как непременная часть зарплаты и теряют свою действенность.

Обрисованная Юрием политическая позиция и взаимоотношения его товарищей по работе удивительным образом соответствует тому, что наблюдается в среде консервативно настроенных белых американских рабочих, сторонников губернатора штата Алабама Джорджа Уоллиса. «На работе, — рассказывал Юрий, — людей связывает определенное чувство товарищества. Они отрабатывают норму за рабочего из своей бригады, если он болен или не работает по какой-нибудь уважительной причине, из-за свадьбы, например, или дня рождения. Но они не любят запойных пьяниц и образцовых рабочих: пьяниц потому, что за них все время приходится работать, а образцовых рабочих, — продолжал Юрий, — потому, что их обычно используют партийные организации «из политических соображений, или начальство, чтобы повысить нормы». В рабочей среде классовые чувства весьма сильны. Подобно избирателям Уоллиса, нападающим на «умников» и интеллигентов, советские рабочие, по словам Юрия, презрительно говорят об интеллигентах, как о нахлебниках, паразитах, живущих за чужой счет (он привел пословицу, бытующую в среде рабочих и содержащую издевку по адресу интеллигенции: «Рыба тухнет с головы»). К советской системе и партии рабочие относятся лояльно, как заявил Юрий, но не испытывают никаких теплых чувств к большому заводскому начальству, разъезжающему в черных «Волгах» с личными шоферами. «Если бы когда-нибудь произошла еще одна революция, она была бы направлена прежде всего против начальников в черных «Волгах», — сказал он, и тут же поспешил добавить, — но, конечно, никакой второй революции не будет».

Сегодня те, которые тоскуют по добрым старым временам, если не говорить о чистках (а это как раз то, чего хочет большинство русских), больше всего горюют по сталинскому стилю руководства. Время притупило память о страшной злобности Сталина, о его параноидной подозрительности, о его тираническом самодурстве. Как вождь, который выковал современное государство, закалил народ во время войны и привел его к победе, а затем заставил остальной мир трепетать перед советской мощью, Сталин олицетворяет власть. Знаменательно, что когда советские официальные деятели или гиды говорят о времени, ставшем рубежом между царизмом и коммунизмом, они не говорят о советской конституции, как сделали бы американцы, или об установлении Четвертой или Пятой республики, как сделали бы французы. Они говорят об «установлении советской власти». Это не просто вопрос словоупотребления или неточного перевода. Это — ключ к пониманию политического мышления русских. Для них вся суть в том, что одна форма власти сменилась другой. В этой основной формуле русской истории такие слова, как «конституция» и «республика», не фигурируют. Многие русские используют слово «власть», когда вспоминают о Сталине, потому, что им импонирует лидер, обладающий сильной властью. Наибольшим достоинством Сталина, русские считают то, что он был крепким хозяином. Он сплотил народ благодаря своей крепкой хватке, и русским нравилось чувствовать себя в сильных руках. В представлении многих людей среднего возраста и пожилых о том, как следует управлять Россией, образ Сталина занимает настолько существенное место, что даже сейчас они вспоминают, в какую панику повергла их его смерть. «Мы буквально не знали, что станет со страной, как мы сможем выжить без Сталина», — сказал в разговоре со мной один интеллигент.

Такое отношение русских к власти характерно не только для руководителей, стоящих во главе государственного аппарата. На заводах, стройках, в колхозах и совхозах я слышал, как рабочие, инженеры-строители или колхозники с гордостью говорили о своем местном начальнике как о «крепком хозяине», потрясая рукой, сжатой в кулак, чтобы наглядно показать энергичную хватку начальства. Им нравится ощущение, что над ними есть крепкая власть.

Мне вспоминаются сетования одного специалиста по поводу неизбежного, как он считал, спада в осуществлении советской программы освоения космоса после смерти ее руководителя Сергея Королева в 1966 г. «После этого, — сказал он, — мы не могли соперничать с американцами, начался беспорядок, неразбериха. Слишком много «начальников» и ни одного хозяина. Без крупного руководителя невозможно ничего добиться». После того, как на Парижской авиационной выставке в 1973 г. разбился советский сверхзвуковой транспортный самолет ТУ-144, один инженер высказал следующие соображения: «Если бы был хороший сильный руководитель, он позаботился бы о том, чтобы все было сделано как следует, и чтобы не было подобных ошибок». Меня особенно поразило, что такие надежды на сильного руководителя возлагал молодой технически грамотный интеллигент, чье образование должно было бы научить его правильно оценивать роль коллектива, управления и координации сложной современной технологии в успешном выполнении такого проекта. Но и ученые говорили мне, что институты или целые области научных исследований страдают из-за отсутствия одного главного руководителя. Поражение советской сборной по хоккею, нанесенное ей Чехословакией со счетом 7:2 во время всемирного хоккейного чемпионата в апреле 1974 г., один советский болельщик тоже объяснил тем, что у команды нет сильного руководителя, и обвинял в поражении слабовольного тренера. «Тарасов был диктатором, — сказал он, вспоминая прежнего тренера, — он был груб, но заставлял команду тренироваться и тренироваться. При нем они играли лучше. С русским человеком надо быть твердым, очень твердым».

Блестящий писатель XIX века Михаил Салтыков-Щедрин высмеял это почитание русскими сильных правителей в своей сатире «История одного города». Один из моих русских друзей напомнил мне эпизод из этого произведения, когда герои, попавшие в руки врагов, выкрикивают: «Ежели нас теперича всех в кучу сложить и с четырех концов запалить… нам терпеть можно! Потому мы знаем, что у нас есть начальники!»

В этом существенная разница между русскими и американцами, склонными искать общие черты в национальном характере своих народов. Может быть, их общей чертой является открытость характера, но своим отношением к власти, к авторитетам русские и американцы резко различаются, и это обусловлено не только идеологией советского коммунизма. Врожденное недоверие к властям является американской традицией. Мы как народ в целом настороженно относимся ко всякому величию, если ему сопутствует неограниченная власть — большому правительству, большому бизнесу, большим профсоюзам, ко всему большому. Некоторые из нас приветствуют сильное руководство, но нам нужны и законы, направленные на обуздание монополий, ограничение политической власти и ее разделение между имеющимися политическими институтами. Мы хотим, чтобы президента, замешанного в таком деле, как Уотергейтское, можно было отстранить от власти за превышение своих полномочий.

У русских — не то. Величие и власть вызывают у них почти неограниченное поклонение. Размер внушает благоговение: огромный Кремль, огромные пушки и колокола — при царях; огромные плотины, ракеты, ускорители ядерных частиц — при коммунистах. Марксизм-ленинизм разработал логическое обоснование необходимости крупного производства и сосредоточения власти в руках партийных лидеров и центральных плановых организаций. Но шесть столетий авторитарного правления, начиная с Ивана III и Ивана Грозного, сделали русских монархистами до мозга костей задолго до появления на исторической арене Ленина и Сталина. У русского народа не было никакой традиции общего права с его Habeas corpus[55], ни исторически установившихся традиций открытых политических дискуссий, ни институтов, обеспечивающих рассредоточение власти и защиту личности от государства.

«При царях у нас было авторитарное государство, а сейчас у нас тоталитарное государство, но и оно выросло на тех же русских исторических корнях, — сказал мне Павел Литвинов, диссидент, внук Максима Литвинова, министра иностранных дел при Сталине. — Вы должны понять, что вожди и простые люди ограничены теми же авторитарными рамками мышления. И Брежнев, и самый рядовой гражданин считают, что право — на стороне сильного. В этом все дело. Это не вопрос идеологии. Это — голая сила. Солженицын изображает дело так, будто все это свалилось с неба при большевиках, но он сам не столь уж сильно от них отличается. Он не хочет демократии. Он хочет вернуться от тоталитарного государства к авторитарному».

От прошлого унаследовано так много, что русский человек принимает как должное элементы политического деспотизма, которые человек из любой страны Запада немедленно воспринял бы как ущемление своих прав. Русских история воспитала иначе. Жестокая тирания Сталина опиралась на исторические образцы — кровавое царствование Ивана Грозного в XVI столетии и железное правление Николая I в XIX. Петр Великий, прославляемый за то, что открыл Россию для Запада, организовал более современную армию и ввел государственную администрацию, гораздо менее известен на Западе как царь, который, кроме того, усилил действенность органов авторитарного управления; некоторые из них существуют до сего дня. Именно Петр впервые учредил политическую полицию, официально ввел цензуру и практику выдачи внутренних паспортов, чтобы русские не могли покидать постоянное место жительства без специального разрешения.

Цари не так уж отличались от современных советских лидеров и в отношении к диссидентам. Царевич Алексей, сын Петра, за пассивное сопротивление отцовским реформам был осужден и приговорен к смертной казни, осуществленной, по некоторым источникам, собственноручно отцом. Предваряя двойственное отношение советских властей к разрядке, Екатерина Великая сначала открыла, а затем закрыла доступ в Россию идеям с Запада. Подобно советским лидерам, цари сами становились цензорами писателей, причинявших им наибольшее беспокойство. Николай I был личным цензором Пушкина. Граф Лев Толстой, подобно современным писателям-диссидентам, некоторые из своих произведений, несоответствующих тогдашним русским правительственным установлениям, переправлял за границу для опубликования; Достоевский был сослан в Сибирь. Советская практика помещения диссидентов в больницы для душевнобольных тоже имела прецедент — знаменитое дело Петра Чаадаева, выдающегося ученого и мыслителя начала XIX века. За произведение, в котором Чаадаев осуждал отсталость России и предлагал в качестве панацеи западный путь развития и католичество, он был официально объявлен сумасшедшим. Было бы наивно утверждать, что революция ничего не изменила, но исторические параллели достаточно сильны.

При царях ли, при комиссарах ли русским традиционно присущ глубоко укоренившийся страх перед анархией и центробежными силами, которые расшатывают единство и стабильность их огромного государства. Монтескье писал, что абсолютизм неизбежен в такой огромной и отсталой стране, как Россия. Неизбежным он был или нет, но именно централизованный деспотизм, в котором царь или партийный лидер выступает как олицетворение государства, был историческим ответом России на опасность хаоса, которого она так боялась.

История нашествий — от монголов и Наполеона до Гитлера, — крестьянских восстаний, гражданских войн, распри царей с боярами, организующими тайные заговоры, убийства царственного сына царственным отцом и наоборот, так же, как интриги Сталина против своих товарищей-революционеров и ликвидация этих людей, заставили русских высоко ценить порядок и безопасность, столь же высоко, как американцы ценят свободу. У меня создалось впечатление, что большинство русских с таким неподдельным ужасом относятся к безработице, преступности, политическим убийствам, наркотикам и выступлениям рабочих, характерным для американского образа жизни, что предпочитают им все «прелести» своей системы — цензуру, полицейский контроль, незаконные аресты, исправительно-трудовые лагеря и навязанный интеллектуальный конформизм. Слушая, как немолодые русские описывают перенесенные ими кошмарные испытания, я отчасти понял, почему их повергает в такой ужас малейшая угроза нарушения устойчивости режима: некоторые из них большую часть своей жизни прожили поистине на грани апокалипсических ужасов.

«Подумайте об этом, — сказал Лев Копелев, писатель-диссидент, человек с белой бородой и ясными неспокойными глазами. — Я знаю людей, которые пережили революцию, гражданскую войну, сталинщину, т. е. индустриализацию, коллективизацию и террор, а затем войну. Они вынесли голод, о котором вы не имеете понятия, терпели страшный холод. Подумайте об этом — в продолжение одной человеческой жизни потерять отца при Сталине, затем брата на войне, не застать своих дедов и быть вынужденным бороться, чтобы самому выжить».

Он остановился, как бы представляя себе все это, затем внезапно спросил меня: «Вы ели когда-нибудь «котлеты» из картофельных очисток?»

Затем, улыбаясь по поводу столь мрачного юмора (который он называл «погребальным»), Лев сказал: «Подумайте, насколько наш жизненный опыт богаче вашего».

Русские, кажется, боятся не только хаоса вокруг себя, но и анархии в самих себе. Благодаря своему внешнему конформизму и сдержанности, своей покорности власти русские снискали репутацию дисциплинированного народа, что кажется мне преувеличением. Русские — не немцы. Их дисциплина навязанная, а не врожденная национальная любовь к порядку. «Русский в душе не склонен подчиняться законам, — заметила в разговоре со мной женщина-драматург. — В России закон мало что значит. Единственное, что имеет значение, это — обычай». Я бы слегка исправил эту мысль: что имеет наибольшее значение в России, так это — власть. Русский подчиняется власти, а не закону. А если власти чем-то отвлечены и им просто не до него, он делает, что ему вздумается и что, по его мнению, сойдет ему с рук.

Эта скрытая тенденция к неподчинению законам и скрытая непокорность как черта русского характера проявляется во многих мелочах, которыми власти не в состоянии управлять. Одно из свидетельств этого — всепроникающая коррупция; другое — наглое пренебрежение пешеходов правилами уличного движения и беспорядочная езда русских водителей. Советские шоферы настолько импульсивны и недисциплинированы, что один русский, пройдясь по улицам Нью-Йорка, изумленно сказал мне: «Американцы действительно ездят по правилам!» Но наибольшую опасность представляет неосторожность московских пешеходов, значительную часть которых составляют приезжие неотесанные деревенские жители. До сих пор не очень твердо зная правила уличного движения, или, что более вероятно, не обращая на них внимания, советские пешеходы, переходя улицу, вдруг, завидя приближающуюся машину, застывают на середине проезжей части, хотя находятся на предоставляющем им преимущество переходе типа «зебра», или совершенно неожиданно и вопреки всякому здравому смыслу резко сходят с тротуара на мостовую, несмотря на запрещающие огни светофора, и пытаются пересечь проспект с интенсивным десятирядным движением, лавируя между движущимся транспортом и преодолевая ряд за рядом, подобно туристу, который, пересекая горный поток, с опаской прыгает с камня на камень.

В частной жизни или в каких-то ситуациях, где они свободны от контроля со стороны партии, русские склонны предаваться бурным, бессвязным, откровенным спорам, подобно героям Достоевского. Некоторые западные писатели объясняют эту упрямую умственную анархию мечтательностью русских интеллигентов, обусловленной обширными открытыми пространствами огромной России. Но Лев Копелев предложил мне другое объяснение: это наследие XIX века, когда русские интеллигенты занимались бесконечными политическими и философскими разглагольствованиями, не имея нужды быть практичными или идти на компромиссы ради действия, так как они знали, что у них никогда не будет возможности и не хватит чувства ответственности, чтобы осуществлять власть. Этот недостаток чувства ответственности питает враждебную внутреннюю анархию.

«Если мы сейчас соберемся и попытаемся принять решение о том, что делать для достижения определенной политической цели, — описывал Лев современных советских диссидентов, — я скажу: «Давайте составим заявление», другой скажет: «Давайте проведем демонстрацию», третий скажет: «Давайте подождем», а у четвертого будет еще какая-нибудь идея. Это, я полагаю, обычно везде бывает. Но мы, русские, не приходим к общему мнению и продолжаем настаивать каждый на своем. Через 2–3 дня мы станем противниками. Вот этим мы отличаемся от вас. Русским необходима идеология и объединяющее начало сверху — демократический централизм, — иначе все разваливается. Мы не практичны, как вы, американцы».

В другой раз мы с Бобом Кайзером из газеты «Вашингтон пост» разговаривали с одним русским ученым о жесткости советского руководства. Мы поинтересовались, почему власти прибегают к таким сверхмерам по отношению к кучке диссидентов, к крамольным поэтам или к семи участникам демонстрации протеста на Красной площади. Вместо ответа он набросал рисунок, иллюстрирующий, насколько неустойчивой представляется русским и их руководителям собственная система:

«Слева — американское общество с надежной стабильностью его политической системы, символически представленной в виде сосуда с высокими стенками. Это означает, — сказал ученый, — что шарик, символизирующий действия человека, может перемещаться совершенно свободно от стенки к стенке, и степень свободы человека может быть очень велика. В России как вожди, так и массы ощущают присущую системе опасную неустойчивость, показанную на схеме справа в виде неглубокого гнезда, в котором находится шарик человеческой деятельности. Людей надо жестко контролировать, так как устойчивость очень низка и общество чрезвычайно слабо защищено от резких и драматических изменений.» Мне лично советская система всегда казалась гораздо более устойчивой, а партия и органы принуждения — крепко держащими бразды правления. Но мое мнение, разумеется, ничего не меняло. Почти всегда власти поступали так, как и предсказывал этот ученый, т. е. будто чувствовали себя неустойчиво.

Мое первое столкновение с навязчивой идеей необходимости жесткого контроля над массами было незабываемо. Это произошло после международного футбольного матча с командой Ирландии. Советские болельщики вели себя, по международным меркам, достаточно сдержанно. Они только шикали или свистели. Единственным неподдельным выражением чувств были раздававшиеся время от времени резкие издевательские свистки болельщиков, раздраженных скучным стилем и плохой игрой советской команды. Как правило, советские спортсмены играют в футбол или хоккей почти с механическим совершенством в позиционной игре, демонстрируя образцовый, как на картинке, стиль, без свалки на поле. Мне никогда бы и в голову не пришло, что этих спокойных русских болельщиков может после игры вдруг охватить неистовая ярость, как это бывает с болельщиками в латиноамериканских странах. Но советские власти не хотели рисковать. Когда я вместе со 100 тыс. болельщиков покинул стадион, я увидел вооруженных солдат, стоящих вдоль улиц сплошной зеленой стеной. Они образовали проход, по которому люди продвигались к станции метро или автобусной остановке. Вдоль другой улицы пехоту подкрепляла кавалерия, также стоявшая сомкнутым строем — ошеломляющая демонстрация силы.

В тот день я избежал давки в метро, но в другой раз я увидел, что произошло невдалеке от платформы, где обрывались железные ряды солдат. Не удерживаемые больше никакими ограничениями, ровные ряды русских внезапно рассыпались в беспорядке, как только появился поезд. Они устроили невероятную свалку, штурмуя двери вагонов, подобно тому, как футболисты — профессионалы в стремительном броске пытаются во что бы то ни стало забить решающий гол в последнюю секунду матча. Когда я рассказал об этом русским друзьям, они посмеялись и стали припоминать, как в подобных ситуациях теряли туфли или пуговицы от пальто. Я избежал материального ущерба и отделался лишь минутным испугом, когда мне показалось, что не в силах справиться с подхватившим меня стремительным людским потоком я упаду между поездом и платформой. Этот случай позволил мне лучше понять, почему властям пришлось прибегнуть к столь строгим мерам для обеспечения порядка на улицах около стадиона.

Для русских само слово для обозначения этого понятия «порядок» имеет особый мистический смысл. Толковые словари объясняют его как «правильное, налаженное состояние»; «правила, по которым что-нибудь совершается»; «последовательный ход». Люди Запада скорее понимают под этим словом «правильную расстановку», «аккуратность», «опрятность», «организованность». Для русских это слово может просто означать, что все благополучно, все прекрасно. Но столь же часто слово порядок имеет и другой четкий смысловой оттенок — соблюдение законов, правил: когда все происходит так, как предписывают власти, начальство, т. е., как правило, политические руководители, хотя это может быть и директор завода, и заведующий магазином, и школьный учитель, и даже родители, а также упомянутые выше воинские части. Порядок — это не устрашающее, но суровое слово. Оно выражает понятие о ком-то стоящем над вами или о ком-то незримом, но все же следящем за вами, чтобы все шло, как положено. В общественной жизни советские люди не шутят с порядком.

Тщательно выметенные улицы Москвы и безукоризненная чистота в метро — образцы порядка, которым позавидовал бы мэр любого американского города. На станциях метро — в этих красивых больших залах, украшенных классической скульптурой и мозаикой, — не увидишь мусора, следов бессмысленной порчи и разрушений, надписей на стенах и колоннах, — всего того, что обезображивает нью-йоркское метро. «Господи, какая дисциплина! — пораженно воскликнул во время своего визита в Москву Рассел Дэвис, молодой американский негр из Harlem Street Academy[56]. — Улицы чистые. Люди расходятся по домам рано, к милиции относятся с невероятным почтением. Потрясающая дисциплина!»

Однако вы видите здесь не только дисциплину, но и непроходимую пропасть между вождями и массами: между «Ними» наверху и «Нами» внизу. Мои русские друзья, говоря о вождях, обыкновенно называли их обезличенно «они» или «власти». Рядовые русские избегают называть вслух сокращение, которым обозначают советскую тайную полицию (или ходить по той стороне улицы, где находится ее управление), но часто вместо того, чтобы назвать фамилию Брежнева, быстро проводят пальцем по брови, намекая на общеизвестную характерную черту его внешности. Такое поведение вызывает в памяти ту типично русскую позицию, которая обыгрывается в «Скрипаче на крыше»[57], когда раввин на вопрос, есть ли у него благословение для царя, отвечает: «Конечно есть: да благословит его Бог и да хранит он царя подальше от нас». Маленький человек в России инстинктивно держится подальше от тех, кто наверху.

И это не так уж сложно: вожди вовсе не стремятся к тому, чтобы народ знал об их делах. Почти ничего не сообщается об их частной жизни или об их семьях. Рядовые граждане видят своих вождей лишь изредка по телевизору в дни свершения различных государственных обрядов, а затем эти люди исчезают из поля зрения простого человека. Жизнь вождей скрыта от посторонних глаз. Они, по-видимому, высоко ценят анонимность как важный фактор непостижимости и неоспоримости власти, будто бы какой-нибудь русский Макиавелли в свое время предостерег, что вожди, частная жизнь которых станет слишком известна всем, не смогут больше внушать благоговейный страх, а станут уязвимыми обыкновенными людьми. В трагедии Пушкина «Борис Годунов», например, царь советует сыну не быть на виду у народа, а наоборот, поддерживать ореол недоступности, если он хочет крепко держать власть в руках и править успешно.

Для обычного среднего человека политика и власть вождей подобны стихиям. Ни один простой смертный — рабочий, колхозник, интеллигент, рядовой член партии — и не помышляет о том, чтобы как-то на них повлиять. Они воспринимаются как нечто, существующее независимо от простых людей, как факт непреложный и неоспоримый. Государственная политика подобна погоде: она ниспосылается свыше, и рядовые русские приспосабливаются к ней со стоическим фатализмом. Они отлично приноравливаются к создавшемуся положению, наслаждаясь политическим затишьем и находя убежище, когда политический климат становится более суровым. Право, не слишком удивительно, что многие русские аполитичны!

«У нас просто нет никакого отождествления человека с его руководителями, с правительством, — сказала мне за чаем с гренками одна интересная, но озлобленная женщина-лингвист из известной семьи. — У нас отдельный гражданин не отождествляет себя со своим правительством, как вы это делаете в Америке, считая, что правительство как-то ответственно перед вами. У нас оно само по себе, подобно ветру, стене, небу. Это что-то постоянное, неизменное, поэтому отдельный человек молчаливо соглашается с таким положением и даже не мечтает изменить его; исключение составляют очень, очень немногие. В Америке люди стыдятся некоторых действий своего правительства, например, участия во Вьетнамской войне. Здесь люди не испытывают чувства стыда за правительство. Я не стыжусь того, что мое правительство делает в Чехословакии или еще где-нибудь. Я огорчена за наше общество, да и за другие, но за действия правительства стыда я не чувствую никакого, потому что оно полностью отделено от меня. У меня нет никакой связи с ним».

Политическая уверенность и настойчивость в осуществлении своих прав, которые составляют непременное условие демократии, не являются особенностью русского общества. Она свойственна лишь власть имущим и крохотной горстке диссидентов. Один из них, Андрей Амальрик, молодой историк, точно определил основное различие между авторитарным и демократическим образом мышления в своей книге «Доживет ли Советский Союз до 1984 г.?», опубликованной на Западе, за что и был приговорен к трем годам заключения в сибирских лагерях.

«В силу исторической традиции или по какой-либо иной причине идея самоуправления, равенства перед законом, свободы личности и связанной с ними ответственности почти совершенно непостижима для русских, — писал он. — Даже в идее прагматической свободы русский склонен видеть не столько возможность обеспечить хорошую жизнь для себя, сколько опасность, что какой-нибудь умник преуспеет за его счет. Для большинства людей само слово «Свобода» является синонимом беспорядка или возможности безнаказанно заниматься какой-нибудь антиобщественной или опасной деятельностью. Что касается уважения прав личности как таковой — эта идея вызывает лишь изумление. Можно уважать силу, власть, даже интеллект или образование, но чтобы личность человека представляла какую-либо ценность — такое предположение совершенно абсурдно для общественного мнения».

Русские говорят, что сейчас они менее покорны властям, чем в сталинские времена. Я уверен, что это так. И все же американцев, видевших демонстрации и протесты против войны, попытки нарушить американские установления и смещение президента, по-прежнему удивляет покорность русских в общественной жизни. Я помню, как американские туристы возмущались советскими милиционерами, которые повелительно свистели пешеходам на Красной площади, заставляя их идти только по полосатым пешеходным дорожкам даже в тех местах, где не бывает никакого транспорта и нет никакой видимой причины для того, чтобы заставлять людей идти строго по переходу. Но русские просто повиновались. Во время пасхальной службы в церкви небольшого городка я видел, как многие молодые люди, несмотря на сильнейшее искушение посмотреть красивые религиозные обряды, все же не делали даже попытки (за редкими исключениями) войти в церковь из-за милиционера, стоящего у входа.

Однажды весной, когда самолет Аэрофлота приземлился в Ташкенте, стюардесса-узбечка с миндалевидными глазами объявила: «Пожалуйста, можно выходить». Люди стали подниматься и собирать свои вещи, но стюардесса их остановила. «Нет, садитесь, товарищи, — холодно скомандовала она советским пассажирам. — Я обращалась к нашим гостям», — сказала она, имея в виду полдюжины иностранных корреспондентов и их советских сопровождающих. Все русские молча покорились этому оскорбительному приказу, сели и, вытянув шеи, стали смотреть, как мы выходим первыми. Подобные сцены я видел много раз, в разной обстановке и всегда поражался тому, что ни один человек не отказывался подчиниться подобным приказам.

Тем не менее мне же довелось быть и свидетелем решительного протеста против бюрократической несправедливости со стороны группы молодых людей (как обычно, менее запуганных, чем их старшие сограждане) явно из образованных и, вероятно, имеющих большие связи семей, привыкших к лучшему обращению.

Как и мы, они приехали с одного из небольших советских лыжных курортов на Кавказе и возвращались из Минеральных вод в Москву. Вечером, поднявшись на борт самолета, который должен был вылететь по расписанию, пассажиры узнали, что из-за неустранимой неполадки рейс отменяется, и все мы были вынуждены провести 17 часов в аэропорту, дожидаясь другого самолета. К несчастью, в этом новом самолете мест было меньше. И когда посадка закончилась, молодые лыжники вдруг обнаружили, что одного их товарища не впускают в самолет. Красивый блондин лет тридцати с вьющимися волосами, в голубой куртке, и хорошо одетый брюнет подошли к стюардессе, чтобы попытаться уговорить ее пропустить их друга в самолет. «Товарищи, мест нет, — сказала им круглолицая стюардесса. — Он не зарегистрирован в списке пассажиров». Другая стюардесса заявила, что у него билет негодный; это явно было мало вероятно, так как на борт первого самолета молодого человека пропустили беспрепятственно. «Это ваша вина, а не его, — заявил человек в куртке. — Если его билет негодный, тогда и мой тоже. Мы все приехали вместе. В нашей группе семь человек, и он покупал билет вместе с нами». «Экипаж ничего не может для вас сделать, — сказала стюардесса. — Займите свои места, чтобы мы могли взлететь».

Протест молодых людей был очень мягким и обоснованным, однако сам факт возражения представителям власти встревожил нескольких женщин, сидевших возле нас. И вместо того, чтобы обвинить Аэрофлот, они стали обвинять компанию друзей: «Легкомысленные молодые люди, безответственные! — проворчала женщина в голубой мохеровой шапке. — Они проспорят несколько часов и ничего из этого не выйдет». «И чего устраивают шум из-за пустяков? — согласилась с ней простая деревенская женщина, вступая в этот спор поколений и классов, просителей и бюрократов. — Они ведь всех нас задерживают». Между тем двое самых молодых, к которым присоединились еще четверо, просили вызвать командира экипажа.

— Командир ничего не сможет для вас сделать, — настаивала стюардесса. — Садитесь! — приказала она намеренно оскорбительно, словно обращалась к собаке.

— Что, вы — дети? — раздался мужской голос. — Зря вы поднимаете шум.

— Багаж нашего друга на борту вместе с нашим, — сказал один молодой человек. — У него не хватит денег на другой билет, если этот негодный, как вы говорите. А когда будет следующий самолет?

Стюардесса не затруднила себя ответом, а один пожилой пассажир предложил: «Надо позвать милицию».

И, действительно, к самолету на небольшом автокаре приближались по бетонированной площадке два милицейских офицера в серой форме. Они стали подниматься по трапу, намереваясь силой увести злополучного лыжника. При виде милиции его товарищи в самолете стали рассаживаться. Когда они проходили к своим местам, женщина средних лет обругала их. Друзья отступились, все, кроме высокого блондина в куртке, который продолжал настаивать: «Ладно, позвольте мне, по крайней мере, выйти на минуту из самолета и оставить моему другу немного денег». Это ему разрешили, но о том, когда же этот неудачник попадет в Москву, и речи не было. Как ответили нам в аэропорту, где мы просидели ночь в ожидании самолета, билеты на все рейсы на ближайшие пять дней полностью распроданы.

Советские интеллигенты могут до утра рассказывать истории о пассивной покорности своих сограждан перед лицом власти. Специалист по кибернетике вспомнил, что в 1953 г., когда Сталин был смертельно болен, книга «Клиническая медицина» вышла в свет с большой редакционной статьей под заглавием «Убийцы в белых халатах» о так называемом «заговоре врачей» против Сталина, что было прелюдией к новой чистке. Но диктатор умер, ситуация изменилась, врачей оправдали и пришлось спешно выпустить новое издание с другой редакционной статьей. Подписчиков попросили вернуть первый вариант, который больше не соответствовал линии партии, и многие так и сделали, торопясь скорее подчиниться указаниям, чтобы не подвергнуться опасности в связи с хранением дома «неправильного» варианта книги.

Точно так же третье издание Большой советской энциклопедии вышло с длинной статьей о Лаврентии Берии, начальнике КГБ в сталинские времена, впоследствии казненном в результате внутрипартийной борьбы. В отчаянной попытке стереть память о Берии редакторы Энциклопедии срочно выпустили статью о Беринговом проливе. Подписчики получили ее по почте с предписанием наклеить ее прямо на статью о Берии. И как сказал мой друг, и на этот раз очень многие подчинились.

Сегодня атмосфера в стране гораздо менее гнетущая, чем при Сталине. В частном кругу, среди надежных друзей, русские направляют стрелы своего остроумия и свои проклятья против вождей, но я видел, как многие перед этим закрывают двери в кухню и задергивают занавески, если и не из страха, то по привычке. Кроме того, они знают, что публичные нападки на любого политического деятеля опасны, а «публичные» — это значит не только в общественном месте, но и просто в присутствии «не тех» людей. Осторожность настолько укоренилась в русских, что одна москвичка средних лет не поверила американскому корреспонденту, сказавшему ей, что американцы могут публично критиковать своего президента (это было в начале Уотергейтского дела). Молодежь, более искушенная, высмеивая такую позицию среднего поколения, любит рассказывать анекдот об американском туристе, который хвалится русскому: «У нас свобода слова: я могу выйти на улицу и критиковать Никсона, как мне вздумается». На что русский отвечает: «У нас тоже свобода слова. Я тоже могу выйти на улицу и критиковать Никсона, как мне вздумается».

Однако даже и это не совсем точно, как убедился в 1972 г. на собственном опыте английский студент университета Ростова-на-Дону, куда он приехал учиться в соответствии с программой по обмену студентами. Англичанин и четыре его товарища, споря с советскими студентами о демократии и диктатуре, сослались на то, что в России всюду развешаны портреты Ленина. Один из русских отпарировал, что это ничем не отличается от обыкновения англичан везде выставлять портреты королевы. Чтобы продемонстрировать разницу наиболее сильным образом, один из англичан снял со стены в своей комнате портрет королевы и разорвал его в присутствии русских. Сведения об этом акте непочтительности дошли до университетского начальства, которое серьезно встревожилось. Англичан вызвали и предупредили, что если что-нибудь подобное повторится в будущем, все пятеро будут исключены.

Я не хотел бы, чтобы у читателя сложилось впечатление, что русские абсолютно послушны. Я видел, как водители спорят, хотя и не слишком ожесточенно, с милиционерами-регулировщиками, слышал, как люди ругают продавцов или мелких чиновников; мне рассказывали о рабочих, вступающих в спор с начальниками. Некоторые посылают письма с жалобами в редакции советских газет и ходят жаловаться на мелкие обиды к секретарям парторганизаций. Однако большинство избегает столкновений с властями. «Если человек столкнулся с кем-нибудь или возник какой-нибудь инцидент, он готов постоять за себя, — сказала мне молодая интеллигентная женщина. — Но если он узнает, что тот, с кем произошло столкновение, какой-нибудь «чин», скажем, из райкома партии, человек тут же тушуется, начинает вилять, всячески стараясь избежать неприятностей. Сама я стараюсь не жаловаться. Если вы слишком много говорите, вам могут помешать в продвижении по службе и вообще причинить массу неприятностей. Раздражать бюрократов — ошибка». Это глубоко укоренившееся ощущение беспомощности, обусловленное могуществом карающих инстанций, и бесцеремонное вторжение официальных лиц в частную жизнь — нечто, почти совершенно чуждое среднему американцу и понятное, возможно, лишь неграм и американским беднякам. Что касается советских людей, то это ощущение свойственно почти каждому. Я припоминаю, какой инстинктивный страх перед чиновниками испытывал один известный ученый-еврей, который обратился за разрешением на выезд в Израиль и, таким образом, порвал с советской системой. Он написал очень мягкое открытое письмо тогдашнему государственному секретарю США Уильяму Роджерсу с критикой американской политики тихой дипломатии в отношении эмиграции. Он спросил меня, стоит ли публиковать это письмо.

«Не думаете ли Вы, что это будет ошибкой? — спросил он.

«Вы должны решить сами, насколько это опасно — ответил я, — но что вас беспокоит во всем этом?». Его ответ был глубоко русским:

«Я понимаю, что в вашей стране и в нашей многое делается по-разному, — объяснил ученый. — Я полагаю, что тихая дипломатия ошибочна, и хочу сказать об этом, но не опасно ли опубликовать открытое письмо с критикой Государственного секретаря Роджерса? Может быть, он будет мстить и примет меры против меня и моей семьи?»

Мощь бюрократической системы заставляет многих русских чувствовать себя всегда виноватыми перед властью. Несколько человек рассказывали мне, что если власти обвиняют кого-нибудь в преступлении, хотя бы только в газете или на общем собрании, то практически все считают этого человека виновным.

Точно так же, если обвиняют их самих, как говорили мне русские, первой реакцией каждого являются попытки подыскать объяснения, оправдания или уйти от ответственности, а не возражение против необоснованно причиненного беспокойства или требование соблюдать законность. Одна русская женщина, стойкая диссидентка, которую не так-то легко запугать, рассказала мне о том, как она удивилась необыкновенной, как она считала, смелости своего африканского друга, студента Московского университета имени Лумумбы. У студента возникли неприятности с университетскими властями из-за того, что он, вопреки их воле, во время каникул по пути из Африки в Москву остановился в Париже. Когда студент вернулся, декан вызвал его и спросил, что он делал в Париже. Африканец ответил, что это его дело и, возможно, дело французов, но никак не русских. «Ни один русский так бы не ответил, — заявила эта женщина. — Русский сказал бы: «О, понимаете, у меня в Париже друг, и он меня пригласил», или что-нибудь в этом роде, в общем, попытался бы оправдаться. Первая реакция русского — готовность исправить свою ошибку. С детства мы привыкаем чувствовать себя виновными перед вышестоящими и пытаемся оправдаться. Только позднее наступает другая реакция и мы спрашиваем себя: «А какое им дело?»

Тот факт, что сила и власть исходят сверху, а не снизу, сделал советское общество гораздо более иерархическим, чем западные общества, как это ни кажется странным в отношении государства, которое гордится своей верностью пролетарскому делу. Положение на иерархической лестнице в советском обществе сверху донизу определяется силой. Решающим фактором, как откровенно выразился Ленин, является принцип «Кто кого?». Это — невысказанный вопрос, который русские всегда задают себе, вступая в какие-либо отношения друг с другом. Отсюда огромное значение, придаваемое строгому соблюдению иерархии на всех уровнях советского общества. Это проявляется, например, и в чрезмерном внимании, которое сами советские лидеры уделяют решению вопроса о месте каждого из них на групповой фотографии или на трибуне мавзолея Ленина, что и породило западную науку кремленологию. То же было и при царе. Уже несколько столетий назад западные послы в Москве должны были изучать значение икон, чтобы определить вес при дворе того или иного царедворца: важность иконы, которую он несет в официальной процессии, свидетельствовала о его чине и влиянии, и именно это, а не законы реальности или перспективы, диктовало художнику, изображающему такие процессии, расположение персонажей.

В настоящее время Запад изучил некоторые иерархические символы советской системы, но лишь немногие отдают себе отчет в том, как строго соблюдаются эти различия в действительности. Перед выборами в Верховный Совет в 1974 г., например, несмотря на отсутствие какого бы то ни было их политического значения, партийное руководство тщательно подготовило постановку этого спектакля, так что, по сообщениям «Правды», кандидатура Брежнева была выдвинута в 54-х избирательных округах; следующие за ним по чину Подгорный и Косыгин выдвигались в 22-х; Суслов и Кириленко — следующие в ряду — в 10-ти и т. д., т. е. положение каждого из членов Политбюро на иерархической лестнице четко характеризовалось количеством избирательных округов, «выдвинувших» их кандидатуру. Каждый из кандидатов баллотировался, разумеется, лишь по одному избирательному округу, не имея конкурентов, и каждый выступил лишь с одной «предвыборной речью». И опять последовательность выступлений и значение города или района, где выступал каждый кандидат, почти точно соответствовало его положению в Политбюро; так, наименее значительные члены Политбюро выступали первыми в отдаленных периферийных городах, а Брежнев выступил последним, в Кремле, и его речь транслировалась по всесоюзному телевидению.

Эта приверженность к точному соблюдению иерархии пронизывает все уровни, все стороны советской жизни, являясь современным отражением тщательно продуманной и введенной Петром Великим системы 14 классов государственных чиновников. Не только политические деятели, но и ученые тщательно распределены по разрядам — сверху донизу: академики, члены-корреспонденты Академии Наук, директора институтов, профессора, начальники отделов, начальники лабораторий, доктора наук, старшие научные сотрудники и т. д. Для каждого разряда установлена не только своя шкала заработной платы, но и особые льготы на жилплощадь, а для работников высших разрядов — еще и право совмещать две должности и давать высокооплачиваемые консультации. Спортсмены также официально распределены по классам: заслуженный мастер спорта, мастер спорта международного класса, мастер спорта класса А, класса Б и т. д. В программах спектаклей и концертов, а также при объявлении отдельных номеров всегда называется звание ведущего актера, солиста, дирижера: «заслуженный артист РСФСР», «народный артист РСФСР» (немного повыше), «народный артист СССР» (самое высокое) и лауреат Ленинской премии или какого-нибудь международного конкурса. Мне доводилось бывать на транслируемых по телевидению концертах, во время которых каждый номер объявлялся с соблюдением всего этого ритуала, даже если исполнитель выступал повторно, а если присутствовали композиторы, то сообщали не только их звания, но и награды.

Приверженность к церемониалу — национальная черта русских, и они любят эти помпезные титулы и символы заслуг точно так же, как американские мальчишки любят эмблемы, которыми отмечаются успехи скаутов младших групп. Русские страшно обижаются, если случайно забывают упомянуть их почетные звания. Мне вспоминается советско-американская пресс-конференция по торговле, на которой Дональд Кендалл из фирмы Пепсико представил Владимира Алхимова, заместителя министра внешней торговли СССР, сообщив его должность и подробную биографию. Он представил его более тщательно, чем сделал бы это в отношении любого американца. Но когда Алхимов поднялся, он прежде всего отметил, что Кендалл забыл упомянуть, что «я Герой Советского Союза» (присвоение этого звания примерно равноценно награждению Орденом Почета Американского Конгресса). Я часто видел на улицах участников войны, на штатской одежде которых красовались все их награды; точно так же Брежнев щеголяет своими медалями лауреата Ленинской премии мира, звездами Героя Советского Союза (военная награда) и Героя Социалистического труда (гражданская награда), которые сверкают у него на груди во время выступлений и важных церемоний. Американцы воспринимают это как нечто, странно напоминающее англичан с их пэрами, рыцарскими званиями и орденами.

Все это делается не только напоказ или для психологического утверждения чувства превосходства над другими. Эти награды, почетные титулы и звания имеют практическое значение. Их носителям (а таких насчитываются, может быть, сотни тысяч) легче живется. На железнодорожных вокзалах над кассами для гражданских лиц имеется объявление, сообщающее, что депутатам Верховного Совета (в число которых автоматически входят важнейшие партийные и государственные деятели), инвалидам войны, Героям Социалистического Труда и другим, награжденным некоторыми «советскими орденами третьей степени и выше», билеты продаются вне очереди. В кассах для военных такой же привилегией пользуются Герои Советского Союза, генералы, адмиралы, полковники и майоры. Эти правила действуют в аэропортах, театрах, гостиницах и во множестве других общественных учреждений. В каждой из пятнадцати союзных республик имеется своя иерархия важных лиц, которым предоставляются такие привилегии в пределах данной республики.

Вообще, как правило, все советские граждане получают маленькие книжечки-пропуска. Как игральные фишки в Монте-Карло, они имеют различные размеры и цвет, в зависимости от положения их владельцев. Эти маленькие пропуска в жестком переплете, размером немного меньше магнитофонной кассеты, обычно синего цвета. А пропуска деятелей Коммунистической партии (всех уровней) и руководящих работников важнейших государственных учреждений — красные. Артисты оперной и балетной трупп Большого театра, рассматриваемого как флагман советского искусства, тоже имеют красные пропуска. Когда в 1972 г. удостоились чести получить такие пропуска артисты балета Кировского театра в Ленинграде, это, как рассказывали мне некоторые из них, существенно облегчило им жизнь. На большей части пропусков рельефным шрифтом выдавлено название учреждения, что позволяет мгновенно распознать могущество и статус владельца пропуска. На пропусках работников службы безопасности имеются государственные гербы. Часто достаточно лишь помахать красной книжечкой, особенно если на ней имеется государственный герб или название важного партийного или государственного учреждения, чтобы обеспечить ее владельцу незамедлительный прием в жилконторе, доступ в театр, ресторан, проход через милицейское заграждение, тогда как остальные должны тоскливо стоять в очередях. Я часто с негодованием наблюдал, как обладатели таких книжечек всюду проходят без очереди, но русские не протестовали. Они воспринимают это, как неотъемлемую часть советской действительности. «Вы приучаетесь не жаловаться, что бы вы при этом ни испытывали», — безнадежно сказала одна молодая женщина.

Наиболее заслуженные и высокопоставленные лица получают специальные пропуска размером с книжку карманного формата. Валерий Панов, артист балета, показал мне свой пропуск, выданный ему после того, как он завоевал высокую государственную премию. Пропуск напоминал небольшой диплом, заполненный четким почерком какого-то «придворного» каллиграфа. Обыкновенный чиновник при виде такого документа мгновенно распознает ранг его владельца и из кожи вон лезет, стараясь ему угодить.

Ни один современный советский писатель не превзошел Чехова в умении показать двуликость русских чиновников — их раболепную угодливость по отношению к вышестоящим и высокомерное презрение к массам. За два десятилетия до революции Чехов создал ряд маленьких рассказов, которые столь же современны, как если бы были написаны только вчера. В рассказе «Толстый и тонкий» два бывших однокашника случайно встречаются через много лет. Оба радуются встрече, но как только тонкий узнает, что толстый поднялся немного выше его по служебной лестнице, нормальные человеческие отношения между ними сразу же становятся невозможными. Тонкий начинает так подобострастно, с таким благоговением перед высоким чином относиться к своему толстому другу детства, что все время нервно хихикает. В наше время, как рассказывали мне русские, чаще всего бывает наоборот: занявший более высокое положение начинает относиться свысока к своим старым друзьям, и дружеские отношения между ними уже не могут продолжаться. В любом случае ощущение подчиненности или превосходства представляется почти неизбежным в общественной жизни. Если взаимоотношения американцев определяются их капиталом, то у русских — их положением. И они обращаются друг с другом соответственно.

И эта особенность очень ярко изображена Чеховым в рассказе «Хамелеон»: полицейский надзиратель, не зная, что делать с заблудившейся собачонкой, держится то с угрожающей важностью, то с робким подобострастием — в зависимости от предположений, высказываемых собравшейся толпой по поводу личности и чина хозяина собачки. Надзиратель готов принять строгие меры, полагая хозяина маленьким человеком, и замять дело, услышав из толпы, что владелец собачки — генерал. По мере того, как меняются версии о возможном хозяине собачки, надзиратель сам меняется подобно хамелеону. В жизни советского общества это — повседневное явление. Любой иностранец, живший в России, наблюдал резкую перемену в поведении советских людей — от раздраженно надменного до восторженно угодливого, как только выясняется, что они имеют дело с более или менее высокопоставленными лицами. Иностранцы имеют более привилегированный статус, чем большинство русских, и это дает им определенные преимущества. Советский журналист рассказал мне, что в гостиницах Интуриста русские должны давать подписку о том, что обязуются освободить номер в любое время дня и ночи, если он понадобится для иностранца. По дороге из Мурманска в Москву мы с Энн зашли как-то вечером в вагон-ресторан. Официант неопрятного вида грубо сказал нам, что обед заказать нельзя, так как ресторан закрыт. Он принял нас за русских. Мы знали, что до закрытия оставался еще час, и все-таки сели за стол, рассчитывая, что, может быть, нас обслужит кто-нибудь другой. Официант не обращал на нас ни малейшего внимания. Так же вела себя и толстая официантка с блестящими крашеными волосами рыжеватого цвета, который любят обычно женщины из простонародья, уложенными в прическу Брунгильды. Но когда сидевшие в ресторане посетители услышали, что мы говорим по-английски и предупредили Брунгильду, что мы — иностранцы, отношение к нам резко изменилось: обед мы получили. Когда редактор иностранного отдела «Таймс» Джим Гринфилд хотел посетить Москву, он никак не мог добиться, чтобы Интурист обеспечил ему номер в гостинице: какую бы дату Гринфилд ни называл, ему заявляли, что в гостиницах Москвы нет ни одного свободного места. Однако, когда мне удалось устроить так, что вмешалось министерство иностранных дел, номер не только отыскался, но Гринфилд и его жена получили просторный, отделанный мрамором, номер-люкс в гостинице «Националь», предназначенный для очень важных лиц.

Подобные вещи происходят, разумеется, и в других странах. У американцев, как и у других, тоже имеется свое представление о том, кто где находится на тотемном столбе, и они тоже умеют подольститься к начальству. Но это никогда не проявляется так явно, как в советском обществе, пронизанном иерархическим духом. «У нас — придворное общество, поэтому люди и ведут себя, как придворные», — признался мне редактор одного из советских журналов. Среди простых людей, работающих бок о бок на заводах или в колхозах, я наблюдал хоть какое-то чувство равенства. Мне рассказывали, что во время Второй мировой войны чувство национальной солидарности притупило обычное ощущение кастовости. Но сегодня русская жизнь отмечена четким разграничением положения — одни наверху, другие внизу, одни господствуют, другие подчиняются.

Некоторые опытные западные дипломаты, а также мои знакомые русские убежденно доказывали мне, что отношения такого рода окрашивают и определенным образом усложняют как торговые, так и политические переговоры Советского Союза с Западом. Компромисс, рассуждали они, это — англо-саксонская концепция, которая предполагает хоть какое-то равенство. Идея компромисса не возникает инстинктивно у советских официальных лиц, потому что для русских инстинктивным является всегда один вопрос: кто сильнее и кто слабее (такой подход делает разрядку крайне ненадежной). Поэтому естественно, что любые отношения становятся испытанием силы. Как-то, во время официального завтрака, я был очень удивлен, услышав, как шведский дипломат, отметив эту характерную русскую черту, выразил горькое разочарование пренебрежительным отношением Москвы к Швеции и другим малым странам: «Русские уважают силу, — резко сказал этот раздосадованный молодой скандинав. — Они ведут себя почтительно с американцами, потому что вы сильны, потому что за вашими словами что-то стоит. Но с нами они обращаются по-другому. Мы — не могущественная держава. Швеция — лишь «малая страна».

В русском обществе маленький человек, как назвал его Гоголь, чувствует себя столь же беспомощно перед государственным аппаратом, как во времена Гоголя, с той лишь разницей, что советский человек с самого начала закалил себя и приучился не замечать слишком многого.

Из впечатляющего потока литературы о чистках, исправительно-трудовых лагерях и тайной советской полиции на Западе создалось преувеличенное представление о степени вмешательства КГБ в повседневную жизнь рядовых русских. Верно, что, несмотря на ослабление террора со времен Сталина, тайная полиция все еще преследует наиболее строптивых. Одного ее присутствия достаточно, чтобы держать в руках огромное большинство людей. Во всех советских учреждениях имеется «первый отдел» — служба безопасности которая зорко следит за политической благонадежностью и «сознательностью» каждого работника, а также имеет полное пожизненное досье на каждого. Всегда, когда человек переходит на другую работу, получает повышение по службе, собирается поехать за границу или предпринимает что-либо, выходящее за рамки повседневной жизни, он должен получить характеристику, в которой дается не только оценка исполнения им служебных обязанностей и отзывы его начальников, но и указываются «общественные качества» человека, а также его благонадежность с точки зрения партийной организации и КГБ. О цензуре переписки, подслушивании телефонных разговоров, регистрации пишущих машинок и копировальных машин известно так много, что нет необходимости еще раз об этом говорить, хотя все указанные меры контроля определяют общую атмосферу жизни советских граждан; и тем не менее не это является самым тяжелым бременем, давящим маленького человека. Скрытое ежедневное разрушение личности вызвано в большей степени мелкими тиранами — косными мелкими бюрократами и их самозваными помощниками. Используя многочисленные правила и документы, они изводят, унижают и травят рядового обывателя.

Я бы предположил, что при всех этих трудностях, отягчающих жизнь рядовых русских, они должны бы были инстинктивно держаться вместе, чтобы облегчить жизненные невзгоды. В пределах своего узкого круга люди так и поступают. Однако в целом советское общество кишит мини-диктаторами, причиняющими неприятности и страдания остальным своим согражданам, зачастую, по-видимому, лишь для того, чтобы отыграться на них за трудности и разочарования, перенесенные ими самими. «Крестьянин приучается страдать, а следовательно, и одобряет страдание, — писал Морис Бэринг, английский журналист, незадолго до революции. — Он приучается стоически переносить страдания, а, следовательно, и бесчувственно причинять их другим при случае». Я слышал, что русские описывали это явление в более поздние годы, как массовое сведение личных счетов.

«Огородите где-нибудь небольшой участок земли и поставьте русского стеречь вход, — грустно сказал мне один ученый, — и он использует всю свою жалкую власть, чтобы затруднить жизнь другим». Практически все так или иначе работают на государственной службе, и, по крайней мере, на работе принимают психологию правительственных чиновников, которая обычно означает мелочное и узколобое соблюдение формальностей и тупое упрямство в решимости не отступать ни на дюйм от принятых норм из страха, что любая инициатива будет впоследствии наказана.

В результате, дивизии седовласых пенсионеров охраняют двери ресторанов, бригады надменных матрон в мохеровых шапках стоят на вахте, как дежурные офицеры, на каждом этаже всех гостиниц страны, а полки женщин помоложе несут охрану у дверей аэропортов, вокзалов, или универмагов с готовностью вратарей, упрямством терьеров, мрачностью бульдогов и беззаветностью французских войск под Верденом, которые поклялись: «Они не пройдут». В «Известиях», органе Верховного Совета СССР, однажды было отмечено, до какого абсурда может довести эта слепая приверженность правилам. В газете рассказывалось, как один бедняга после окончания рабочего дня, в пятницу, при выходе из помещения обнаружил, что забыл свой портфель, но вахтер не позволил ему вернуться, так как человек этот был временным работником в данном учреждении. Это было накануне выходных дней, а людям, работающим временно, вход в помещение в эти дни запрещен. Служащий отчаянно молил пропустить его, так как в портфеле были все его вещи, в том числе и ключ от номера в гостинице, а он не помнил даже номера комнаты. Вахтер был неумолим. В конце концов, в проходной появился кто-то, имевший постоянный пропуск, и его попросили принести портфель.

Одно из самых удивительных моих столкновений с проявлением подобной непреклонности произошло в день подписания советско-американского соглашения об исследованиях окружающей среды. Мы с Мюрреем Фромсоном из Си-Би-Эс и Мюрреем Сигером из «Лос-Анджелес таймс» отправились на пресс-конференцию в Дом Союзов. Этот дом, расположенный около Большого театра, представляет собой большое, дореволюционной постройки, красивое здание с колоннами, используемое в торжественных случаях. Это было в конце сентября; день был ветреный, и все мы стремились поскорее оказаться в помещении. Неизбежная матрона в неизбежной синей форме, стоящая у двери, попросила, как принято, наши документы. Мы предъявили советские журналистские удостоверения, и она готова была пропустить нас в гардероб, как вдруг заметила у Фромсона кассетный магнитофон. «Не положено проносить магнитофоны через этот вход, — сообщила Фромсону леди в синем. — Вы должны повернуть за угол и войти в другой подъезд», — указала она ему на выход.

В следующем подъезде нас встретили уже две женщины в синей форме, и я был почти готов к тому, что они конфискуют магнитофон. Но когда мы вошли, они не только не обратили внимания на эту предательскую машинку, но даже не потрудились поинтересоваться нашими документами. Здесь, очевидно, ожидали появления американцев и ослабили обычную бдительность по случаю советско-американского сотрудничества. Пройдя десять шагов через этот второй вход, мы оказались на площадке лестницы, ведущей в вестибюль первого подъезда и в тот же гардероб, куда нас только что не пропустили. Мы спустились по нескольким ступенькам в гардероб сдать пальто и кивнули дежурной, с которой пару минут назад произошел магнитофонный инцидент. Она угрюмо посмотрела на нас, но ничего не сказала.

— А теперь объясни мне, почему через один вход магнитофон можно пронести, а через другой нельзя, — проворчал сквозь зубы Фромсон.

— Не знаю, Мюррей, — ответил я, — когда мы поймем это, мы поймем всю эту страну и тогда можно будет спокойно возвратиться домой.

После пресс-конференции мы спустились в гардероб, получили пальто и направились к первому выходу, так как он был ближе, но тут та же женщина в синей форме снова задержала Фромсона. «Извините, — настойчиво заявила она, останавливая Фромсона, — но с магнитофонами через эту дверь не положено». Мы рассмеялись и, в конце концов, вышли через какую-то дверь.

Такая манера поведения, принятая у вахтеров, характерна и для администраторов гостиниц, чиновников жилконтор, милиционеров и других бюрократов в любом учреждении, и она еще усугубляется советской страстью к документам. Русских беспрестанно просят предъявить удостоверение личности или пропуск с работы, или справку в качестве доказательства, что все их действия санкционированы — будь то проживание в гостинице, получение медицинской помощи, продажа продуктов на колхозном рынке, отъезд в отпуск, в командировку, покупка бензина по государственным купонам, вход в библиотеку. У русских есть такой стишок: «Без бумажки ты букашка, а с бумажкой человек». Набор необходимых документов настолько внушителен, что привести его полностью невозможно, но наиболее важными из них являются: паспорт, трудовая книжка, пропуск по месту работы (красная или синяя книжечка), характеристика (упомянутая выше) и справка по разным поводам. Трудовая книжка содержит записи о работе за всю жизнь человека, с указанием занимаемой им должности, зарплаты, дисциплинарных взысканий и причин увольнения; все это повторяется на каждом месте работы. Эта книжка хранится на предприятии до тех пор, пока человек там работает; когда он уходит с работы, или его увольняют, он получает трудовую книжку, чтобы найти новую работу. Такой порядок — некоторое сдерживающее средство для предотвращения текучести рабочей силы и поисков случайной работы, хотя оно и не всегда эффективно. Основным документом является паспорт; в нем содержатся не только важнейшие сведения о дате и месте рождения, но и отчество и национальность (что очень существенно для советского человека), и отметки о браках и разводах, а самое главное — штамп о прописке каждого гражданина, т. е. обязательной регистрации по месту жительства в местном отделении милиции. Это — основной элемент контроля.

Примерно в двух дюжинах закрытых городов — Москве, Ленинграде, Киеве, Тбилиси, Владивостоке и других крупных городах — или в районах, имеющих оборонное значение, приезжим чрезвычайно трудно получить прописку, так как власти стремятся ограничить рост числа жителей, перенаселенность, недостаток жилья и общую скученность в этих городах и районах. Любой переезд с одного места жительства на другое должен быть санкционирован и зарегистрирован милицией. Любой визит в другой город, продолжающийся более трех дней, также должен быть зарегистрирован. Правда, многие находят способы обойти законы, хотя бы на некоторое время. «У каждого правила есть свое антиправило, — сказал мне с улыбкой поэт Иосиф Бродский, когда мы сидели как-то под вечер на скамье в парке. — Очень легко обойти правило о трехдневном пребывании вне дома, — сказал он, — для этого просто можно останавливаться у знакомых или на частной квартире, а не в гостиницах, где служащие автоматически пропишут вас в милиции. Столь многие разъезжают и столь многие снимают комнаты, легально или нелегально, что милиция не может уследить за всеми, кто останавливается в частных квартирах. Труднее обойти власти на более долгий срок, хотя в Сибири, например, где часто наблюдается острая нехватка рабочей силы, на нарушения правил смотрят сквозь пальцы; здесь группы рабочих часто переходят с одной стройки на другую, быстро выполняют хорошо оплачиваемую работу и двигаются дальше. Местные партийные власти допускают это, потому что они, как и начальники строек, рады заполучить лишних рабочих, чтобы выполнить рабочее задание в кратчайший срок.

И все же большую часть времени русские угнетены заботами, связанными с необходимостью поставить печать или получить подпись на каком-нибудь документе, который служит доказательством выполнения какого-либо поручения, прибытия на место назначения и т. д. Перед моим мысленным взором смятый захватанный клочок посеревшей бумаги — справка, постоянно зажатая в руке русского человека и предъявляемая какому-нибудь чиновнику. Однажды, во время кошмарной поездки в Сибирь, самолет с группой западных корреспондентов приземлился после полуночи в аэропорту провинциального города Тюмень, где мы вынуждены были устроиться на ночлег на несколько часов на полу комнаты отдыха для важных лиц, так как других мест не было. Мы ворчали и жаловались, как вдруг один из корреспондентов заметил, что двоим сопровождавшим нас ответственным сотрудникам влиятельного Агентства печати «Новости», вообще было не до сна. В эти ночные часы они вынуждены были бегать по аэропорту в поисках дежурного милиционера, чтобы он поставил печать и подписал их дорожные бумаги в подтверждение того, что журналисты действительно останавливались в Тюмени, как это было предусмотрено.

Документы приобретают особое значение на бесчисленных закрытых предприятиях, при проведении крупных торжеств и при других самых различных проявлениях советской жизни. Наиболее удивительными для меня в этом отношении были парады и демонстрации на Красной площади 7 ноября и 1 мая. Я думал, что эти мероприятия устраиваются для всех, однако для рядовой советской публики доступ на эти коммунистические празднества закрыт (в отличие от парада в День Благодарения в Нью-Йорке или марша на Елисейских Полях в День взятия Бастилии во Франции). Только элита, имеющая специальные пригласительные билеты, да избранные иностранцы могут на них присутствовать. Эти ограничения соблюдаются настолько строго, что по пути на Красную площадь я насчитал девять контрольных пунктов. За исключением участников демонстрации, разделенных на колонны и тщательно контролируемых, людей на улицах не было.

На каждом из девяти контрольных пунктов выдерживался небольшой ритуал: милиционер преграждал мне дорогу, требовал мое журналистское удостоверение и пригласительный билет, сравнивал оба документа, всматривался мне в лицо, чтобы убедиться, что именно я изображен на фотографии, а затем, сказав «пожалуйста», с величественным жестом пропускал меня.

Русские иногда посмеиваются над пристрастием к документам в их стране, но искренне недоумевают, как могут западные общества обходиться без аналогичного набора документов. «По-моему, одна из лучших книг, выпущенных у нас об Англии, — это книга корреспондента «Правды» Осипова, — сказала мне высокая эффектная женщина, когда мы бродили как-то днем по лесу. — Поскольку я сама была в Англии, некоторые друзья спрашивают мое мнение об этой книге. Наибольший интерес и наибольшее удивление вызвала глава, где автор рассказывает, как он отдал своего ребенка в английскую школу. Он просто пришел в школу и сказал: «Вот мой ребенок. Я бы хотел, чтобы он ходил в школу». На этом вся процедура закончилась. Для нас это удивительно. Мой врач спросил меня: «Лара, это действительно так? Как они могут обойтись совсем без документов? Ведь у них нет никакого доказательства, что ребенок живет в том районе. У них нет никаких документов, подтверждающих возраст ребенка. Только слова отца. Как же они обходятся?»

Я засмеялся, она засмеялась тоже, и мы заговорили о том, что русским постоянно приходится удостоверять свою личность — не для каких-либо финансовых дел, как американцам и европейцам с их кредитными карточками, чековыми книжками и водительскими правами, — но лишь для того, чтобы куда-то попасть. «Здесь людям не доверяют, — сказала мне моя спутница. — А с чего бы Петрову захотелось вдруг утверждать, что он Павлов, — не знаю. Если вы хотите устроиться на работу, вы должны предъявить свой диплом, иначе, как узнают, что вы кончили школу или ВУЗ».

Это всепроникающее недоверие обижало Лару, но она тут же призналась, что ее удивляет небрежность американцев в этом отношении. «Первый вопрос, который задают мои друзья, да и меня это занимает: «Как американцы находят людей, когда это нужно? Как они могут задержать преступника?» Нам действительно трудно себе представить, как общество может существовать, не регистрируя людей по месту жительства или не требуя предъявления паспорта при регистрации в гостинице».

Рядовой русский воспринимает сеть правил и норм, которой опутана его жизнь, как нечто само собой разумеющееся. Иногда они его раздражают, но в общем кажутся столь же естественными, как солнце и луна. Американцу советская жизнь часто напоминает жизнь в армии, и не только на работе, но даже во время отпуска.

В одно солнечное июньское утро главный врач санатория Яункемери под Ригой, столицей Латвии, рассказывал о режиме отдыха и лечения, рассчитанного на 24 дня. Вся программа и диета были разработаны научно-исследовательским институтом в Москве и применяются по всей стране — явление, поистине ошеломившее меня. Один из отдыхающих, Иван Сафронов, крепкий румяный человек, участник войны, занимающий тепленькое местечко в комиссии народного контроля в Ташкенте, подтвердил, как школьник, что на пляж запрещено ходить без справки от медсестры и что эту справку он должен предъявлять персоналу, дежурящему на пляже. Хотя ему страшно хотелось поплавать в прохладном Балтийском море, он торжественно заверил, что ни разу не выкупался в морской воде с тех пор, как началось его лечение горячими серными и грязевыми ваннами. Этот «отдых», хотя и обошелся Сафронову дешево (64 доллара за 24 дня, так как большую часть стоимости путевки оплатил профсоюз), вряд ли можно было назвать «разгулом» — подъем в 7.30 утра, коллективная утренняя зарядка, завтрак, медицинские процедуры, предписанная прогулка на пляж (все по часам); второй завтрак, свободный час, затем обязательный тихий час в комнате; полдник, коллективные культурные мероприятия или экскурсии; ужин, предписанная вечерняя прогулка, кинофильм или концерт, стакан кефира в 10 часов вечера. («Мы даем его всем, считая его как бы лекарством», — заявил главный врач). В 11 часов вечера свет выключается и двери санатория моментально запирают.

«А что, если кто-нибудь придет поздно, после 11?» — спросил я.

Сафронов, главный врач и мой официальный сопровождающий-латыш — все покачали головой. Врач сказал, что никто не возвращается поздно, намекая на то, что последствия известны всем, а чиновник-латыш, чтобы устранить всякие сомнения по этому поводу, рассказал: «Я знаю один случай, когда человек вернулся поздно, и у него были неприятности, — сказал он. — Его отправили домой. Было послано сообщение по месту работы. После этого он больше не может рассчитывать на получение профсоюзной путевки». Я поверил этому рассказу, но, зная русских, думаю, что всегда есть немало людей, которые находят способ обойти этот «комендантский час».

В летних лагерях для юных пионеров режим так же подробно расписан от утреннего подъема до отхода ко сну, и времени на то, чтобы просто поболтаться, остается очень немного. На лыжной базе в Домбае, на Кавказе, я узнал, что для начинающих была разработана полная двухнедельная программа, построенная таким образом, чтобы первые два дня они проводили вдали от горных трасс — получали снаряжение, узнавали его назначение, учились его надевать и слушали лекции по теории ходьбы на лыжах. Только потом начиналась практика (все курсы строго придерживаются обязательного сочетания теории и практики). Объявления, наклеенные на специальных досках по всему городу, призывают молодежь пройти четырехмесячные курсы, чтобы стать продавцом в булочной, или пятимесячные, чтобы выучиться на кассира, или восьмимесячные, чтобы стать водителем. Время обучения распределяется между теоретическими занятиями и практикой на месте работы. Я так и не смог понять, почему это занимает так много времени. Друзья объяснили мне, что теоретическая часть занятий на многих таких курсах скучная, бессмысленная и часто содержит лекции по марксизму-ленинизму и истории партии.

Русские переносят такую регламентированную жизнь гораздо лучше, чем перенесли бы ее американцы, англичане, французы или итальянцы. Более терпимы они и к вмешательству самозваных назойливых указчиков, которые контролируют общественную жизнь и дают непрошеные советы. Существование этих добровольных «самозваных унтеров», как назвал Чехов дореволюционных предшественников нынешнего их племени, и обеспечивает в числе прочих факторов особую чистоту на улицах и в метро. Многие люди, особенно средних лет и пожилые, всегда начеку, они в любой момент готовы выступить против «антиобщественного поведения». Я помню, как во время органного концерта в латышском соборе официально назначенные дежурные выговаривали нарушителям тишины так шумно и противно, что это гораздо больше мешало слушать музыку, чем отдельные шепотки в публике. В другой раз мои русские друзья собирались на званый обед. Жена в клетчатой макси-юбке, с распущенными длинными волосами просила мужа взять такси.

— Я не выношу реакции этих людей в автобусах, — сказала она.

А какое им дело? — спросил я. — Вы выглядите прелестно.

— Вы не понимаете, — ответила она с досадой, — им не нравится этот стиль, и они всю дорогу вас критикуют.

Эта манера вмешиваться не в свое дело имеет иногда и привлекательную сторону, когда проявляется в виде дружеской заботы о ближнем. Так, много раз подходили к нам посторонние женщины и советовали получше закутывать детей от холода. Пожилые мужчины, а однажды даже милиционер, любезно советовал мне надеть шляпу. Другие доброжелатели со всей серьезностью предупреждали, что нельзя сидеть на холодном камне — наверняка схватишь простуду или воспаление легких, и лучше бы нам встать с цементных ступенек. Одна моя знакомая американка, едва дотронувшись до своего подбородка, немедленно получила по руке от какой-то русской женщины, которая строго объяснила ей, что это — верный способ нажить прыщи на лице. Правда, было гораздо менее приятно, когда некоторые бабушки возмущались недисциплинированностью наших детей, бегающих по дорожкам парка (а где же еще?), или тем, что другие американские дети, которых мы знали, недостаточно опрятно одеты, чтобы быть на людях.

Как-то в субботу утром, когда я прогуливал на поводке нашу собаку возле Министерства юстиции Российской Федерации, простого вида женщина в грязно-коричневом пальто, спешащая домой с покупками, строго обратилась ко мне: «В этом дворе запрещается бегать собакам», — объявила она. В сущности, собака бегала не по двору, а в кустах у ограды, и я не обратил внимания на это «указание».

— Это запрещается, — настаивала она. — Уберите отсюда свою собаку.

— Откуда вы знаете, что это запрещается? — спросил я, — Ведь никакого объявления нет.

Это и в самом деле было удивительно, потому что ландшафты советских городов пестрят запретительными объявлениями, сообщающими людям, куда им нельзя входить, где им нельзя курить, есть, находиться.

— Это запрещается, — упорствовала она. — Здесь государственное учреждение.

— Вы здесь работаете? — спросил я. Она покачала головой.

— Отведите собаку вон туда, — приказала она, указывая на небольшой запущенный свободный участок земли метрах в 50 от нас.

— Собаке нравится здесь, и все равно мы через минуту уходим, — попытался я отбиться, надеясь, что она, наконец, уйдет.

— Эта лужайка для людей, — не унималась женщина.

— Но сегодня суббота и здесь никто сейчас не работает, — возразил я, не в состоянии представить себе, почему по лужайке, по которой разрешено ходить людям, нельзя побегать собаке. — Собака никому не мешает.

— Мы украшаем Москву для людей, а не для собак, — заявила она. — Эта лужайка для людей. Для вашей собаки подойдет и тот дворик. — И она уставилась на меня и не ушла до тех пор, пока я не вытащил Эми, нашу маленькую черную дворняжку, из кустов и не увел ее прочь. Признаюсь, одной из причин моего упрямства было возмущение постоянными приставаниями, указаниями, заявлениями, что то-то и то-то запрещается в России.

Но сами русские обычно относятся к этому по-другому. Во время остановки на Ленинградском вокзале как-то зимой в полночь я видел, как две проводницы изводили своим ворчанием морского офицера, человека лет за пятьдесят. Он собирался выскочить на платформу в холодную ночь без пальто, чтобы подышать свежим воздухом. Офицер был одет в плотный синий лыжный костюм (излюбленная дорожная одежда русских — и мужчин, и женщин, — так как она служит и верхней одеждой, и пижамой), но обе проводницы безжалостно отчитывали его, как школьника.

— Вы простудитесь, товарищ, — предостерегала одна из них.

— Запрещается без пальто, — командовала вторая.

Бедный, затюканный женщинами офицер колебался, как пятилетний ребенок, топчась у дверей вагона: ему очень хотелось спуститься и пройтись по платформе с другими пассажирами, но он благодушно воспринимал эти приставания доброжелательниц, хотя многие западные люди наверняка отмахнулись бы от них и вышли бы из вагона уже только для того, чтобы продемонстрировать свою независимость.

Но русскому это не свойственно. Обычная его реакция — подчиниться назойливому указчику, как подчиняется он власти начальства, системе рангов и привилегий, нормам и правилам, документам, множеству факторов, контролирующих его жизнь. Я помню, как один свободомыслящий писатель сказал мне, что еще в армии научился золотым правилам: «Никогда не противоречь. Всегда отвечай: «слушаюсь», и пусть они беспокоятся, выполняешь ли ты их приказы».

Это очень точно схвачено. Тактика русских — не противиться властям, не пытаться изменить систему, но отступить, потерпеть и поискать лазейку или надеяться, что чье-нибудь упущение поможет им найти какой-нибудь выход. Как говорится в шутливой русской туристской песенке: «Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет». Этой чертой сегодняшний «новый» советский человек не отличается от своих предков, живших при царях. Мне процитировали одно замечание Ивана Новикова, русского писателя XVIII века: «Счастье России — в плохом исполнении плохих законов». По той же причине русские находят сегодня некоторое утешение в мысли, что их беспечная безалаберность, противопоставляемая немецко-тевтонской дисциплине, смягчит жесткость системы.

«Слава богу, что мы не немцы, — сказал с чувством Лев Копелев, бородатый русский писатель. — Если бы мы были немцами, это было бы невыносимо».

Чем больше вводится ограничений, тем больше находится лазеек, чтобы обойти эти ограничения, ибо ввод все новых и новых документов и норм усиливает власть чиновника и одновременно развязывает ему руки. В зависимости от личности чиновника, его прихоти, настроения и отношений с теми, с кем он имеет дело, он с одинаковым успехом может и разрешить определенные вещи, и запретить их; как говорят русские: «Закон что дышло, куда повернул, туда и вышло». В основной своей части общественная жизнь устойчива и неизменна. Но где только возможно, и уж наверняка в своем кругу — с родственниками, друзьями, знакомыми и товарищами по работе — русские спокойно прибегают к задабриванию, лести, компромиссам, подкупу и тайным сговорам, чтобы добиться хоть небольшого послабления строгого порядка общественной жизни. А если достичь этого не удается несмотря на все ухищрения, они находят прибежище в личной жизни, которую тщательно оберегают как свой обособленный мир.

Вообще говоря, русские не интересуются политикой. Безразличие — их главная защита от неуемной партийной пропаганды, превозносящей Ленина и «беспримерные достижения социализма». Для всех, за исключением очень небольшой части людей, государственная политика слишком далека и вершится в слишком высоких сферах, чтобы заботить людей. В обеденный перерыв рядовые советские граждане болтают о работе, о том, как добиться выгодной командировки, судачат о том, кто какие премии получает, выказывая мелкую зависть, или сплетничают о тайных делишках в своем учреждении. Дома, за обеденным столом, они говорят о спорте или спорят о том, какое грибное место лучше, обсуждают семейные дела, ворчат по поводу повышения цен или нехватки товаров, подсчитывают стоимость сертификатных рублей на черном рынке, рассуждают о лучших местах для рыбалки. А если за столом достаточно водки либо если компания подходящая, они начинают философствовать о страданиях души, цитируя стихи Пушкина и Лермонтова. Словом, за исключением вопроса о выезде советских евреев в Израиль, что во время моего пребывания в Москве было постоянной темой слухов и сплетен, рядовые русские, как они сами признаются, не слишком много разговаривают дома о политике. Чрезмерные дозы пропаганды отвратили людей от нее.

14 июня 1974 г. Брежнев выступил в Кремле с главной предвыборной речью. Один мой знакомый историк, который находился в этот день в курортном городе Кисловодске, вспоминал: «Десятки тысяч людей гуляли в это время по парку. Погода была чудесная. Теплая и приятная. По всему парку были установлены громкоговорители, передававшие речь Брежнева. Я наблюдал за гуляющими. В течение двух часов ни один не остановился послушать. Сталина бы все слушали. Побоялись бы не слушать. Хрущева слушали иногда, надеясь на что-нибудь интересное. Но теперь при Брежневе — только равнодушие, полное равнодушие». Оно проявляется и в других сферах советской действительности. Во всех книжных магазинах имеются отделы пропагандистской литературы с большим выбором коммунистической классики — работы Ленина, избранные речи Брежнева, Косыгина, главного партийного идеолога Михаила Суслова. Но покупатели приходят не в эти отделы. Я видел, как люди толпятся у прилавков с технической и художественной литературой, рассматривают фотоальбомы с изображениями старых русских церквей. В середине 1974 г. в большом магазине пластинок фирмы «Мелодия» в центре Москвы продавался необычайно дешевый (50 копеек) комплект из двух долгоиграющих пластинок с записью обращения Брежнева к молодежи. Но за все время, что я был в магазине, никто из молодежи не поинтересовался этими пластинками. Зато нарасхват шли записи какого-то венгерского ансамбля, исполняющего «Сесилию» и «Миссис Робинсон»[58].

Равнодушие проявляется не столько к самому Брежневу, сколько ко всей системе пропаганды. Люди ее просто не замечают. Как и многих других иностранцев, меня сразу же по приезде поразили огромные полотнища лозунгов, свисающие с крыш, прикрепленные к мостам и балконам гостиниц или установленные в световом обрамлении в парках в центре го-города: «Ленин наше знамя», «Партия и народ едины», «Коммунизм победит», «Выше знамя пролетарского интернационализма», «Слава советскому народу, строителю коммунизма», или просто; «Слава труду!» Иностранца это ошеломляет, но русские их и не замечают. Однажды во время поездки, организованной советским Министерством иностранных дел, несколько западных корреспондентов репликами и недоуменными гримасами выражали свое отношение к изобилию лозунгов в том городе, где мы были. Позднее один из русских переводчиков подошел ко мне и тихонько объяснил: «Я слышал, вы говорили об этих лозунгах. Но вы должны понимать, что мы, русские, просто их не видим. Они — как деревья. Часть обстановки. Мы не обращаем на них никакого внимания».

Власти очень мало что могут сделать с таким пассивным сопротивлением. Но от всех граждан они требуют участия в политических обрядах и ритуалах коммунистического общества, почти как в свое время русская православная церковь требовала соблюдения своих предписаний. Как церковь традиционно уделяла больше внимания обрядам, чем теологии, так и коммунистическая партия больше озабочена сегодня ритуалом, чем верой. «Идеология может быть либо символом, либо теорией, — заметил один московский ученый. — Она не может быть и тем, и другим. Наши вожди используют ее как символ, как способ демонстрации лояльности народа. Но это не теория, согласно которой они действуют: она — мертва».

7 ноября или 1 мая Красная площадь превращается в огромную телевизионную студию, из которой показывается парад ракет и танков, тысяч и тысяч ярко одетых гимнастов, выполняющих свои номера и останавливающихся перед заполненной руководителями партии трибуной Мавзолея, чтобы выкрикнуть: «Слава Коммунистической партии Советского Союза! Слава! Слава! Слава!» (один человек сказал мне, что считается слишком смелым даже кричать не так громко, как требуют организаторы парада). По площади проносят высоко поднятые портреты Ленина и живых вождей (которые все выглядят на 10 или 15 лет моложе, чем в действительности), точно так же, как в прошлые века во время крестного хода по Красной площади несли иконы святых. Парады проводятся с такой кромвелевской серьезностью и помпезностью, что русским, по их признанию, все это надоело. Я знал людей, которых партийные и профсоюзные активисты их организаций заставляли участвовать в демонстрации. Некоторые брали медицинские справки, чтобы оправдать свое отсутствие. «Моя мать рассказывала, что перед войной и в военное время считалось почетным участвовать в демонстрации на Красной площади, — заметил молодой усатый государственный служащий. — Но сейчас — это лишь обязанность, навязываемая людям».

Демонстрации — только один из элементов механизма мобилизации людей для массового участия в партийных мероприятиях, несмотря на безразличие к ним и подшучивания над коммунизмом в частных разговорах. И механизм этот срабатывает. Каждую осень десятки тысяч студентов, рабочих и служащих отправляются в колхозы и совхозы, чтобы помочь в уборке урожая, обычно за небольшую оплату. Весной в одну из суббот люди «безвозмездно отдают свой труд на благо Родины», участвуя в том, что теоретически называется добровольной массовой весенней уборкой территории, а в действительности, как заметил один мой русский друг, большинство заводов, магазинов и других учреждений просто заставляют своих работников отработать день без оплаты. И в самом деле, в мае 1974 г. я прочел радостное сообщение «Правды» о том, что в весеннем субботнике участвовало 138 млн. человек и стоимость продукции и услуг за этот день составила 900 млн. рублей (1,2 млрд. долларов); таким образом, «Правда» подтверждала, что заинтересованность в безвозмездно производимой продукции является основной причиной соблюдения этого ритуального мероприятия, введенного Лениным. Советских граждан постоянно втягивают в самую разнообразную и обязательную «общественную работу»: выступления по разным поводам перед товарищами по работе, «добровольное» дежурство в бригадах дружинников, неоплачиваемое дежурство во время каких-либо политических мероприятий, распространение подписки на партийные газеты и журналы среди сотрудников (большую часть которых начальство просто заставляет подписываться на эти издания, а остальные вынуждены подписываться на «Правду» и еще более нудные и ненужные им партийные пропагандистские газеты и журналы, чтобы получить то, что их действительно интересует, — журналы «Здоровье», юмористические и научно-популярные). Изредка, как мне рассказывали, наиболее усердные «добровольцы» получают вознаграждение: билеты на какое-нибудь представление или путевку в санаторий либо дом отдыха, которые обычно трудно достать. Партия нуждается в огромном количестве «добровольцев», поскольку она проводит так много массовых политических мероприятий, что только в Москве, по сообщению одной местной газеты, имеется 100 тыс. профессиональных партийных пропагандистов, выступающих с лекциями.

Невысокая темноволосая женщина, преподаватель из Армении, однажды рассказала мне, как она испугалась, когда секретарь парторганизации ее учреждения заявил ей, что она должна участвовать в систематических занятиях политического семинара и сделать доклад о Ленине. «Но я не смогу», — сказала женщина в панике. Однако через несколько месяцев, когда я вновь встретился с ней, она уже регулярно выступала на политзанятиях, не беспокоясь более о том, что ей не хватит знаний или умения сделать доклад интересным, и бездумно, «как другие» (по ее словам), повторяя то, чего от нее ждали, как бы это ни было банально и скучно. Во время празднования двухсотлетия балетной школы Большого театра, как рассказала мне некая бывшая балерина, обязательной частью программы были выступления, в которых превозносилась мудрая забота партии о русском балете. На заводах рабочие дважды в неделю также должны проводить (по утрам или в обеденный перерыв) пятнадцатиминутную политинформацию, по очереди выступая с сообщениями. Рабочий-станочник рассказывал мне, что у него на заводе во время этих занятий рабочие просто-напросто читают пропагандистские статьи прямо из газет. Один человек, работавший прежде мастером на оборонном заводе, поделился со мной воспоминаниями о том, как ему приходилось буквально «за шиворот тащить рабочих» на ежемесячные профсоюзные собрания с их нудными политическими речами. «Никто не хочет ходить на собрания и слушать эти речи, — сказал он. — Если бы их не устраивали в рабочее время, ни один бы не являлся. С нашего завода рабочие не могут выйти, не показав охране в проходной карточку учета рабочего времени. В те дни, на которые было намечено собрание, мы просто убирали карточки. Так что люди были вынуждены приходить на собрание. А на одном строительстве собрания устраиваются в дни получки, поэтому на собрания приходят все, так как рабочие не получают зарплату до тех пор, пока оно не закончится».

Однако самой важной из церемоний, рассчитанной на поддержание фикции демократии и иллюзии политической активности масс, являются выборы в Верховный Совет СССР, происходящие каждые четыре года. Подобно другим иностранцам, я не придавал этим выборам никакого значения, считая их пустой формальностью (единственный список кандидатов, 99 % голосов и т. д.); я не мог даже представить себе, сколько трудов и мытарств стоит эта кампания агитаторам и членам избирательных комиссий, до тех пор, пока Виталий, молодой впечатлительный студент, не рассказал мне о своем опыте работы с избирателями. Как ни странно, примерно так же звучал бы рассказ участника избирательной кампании в Нью-Йорке. Виталию было поручено лично позаботиться о том, чтобы в голосовании участвовало буквально 100 % избирателей (подобно плану выпуска продукции); именно из этого требования, как сказал он, и вытекают дутые цифры.

Виталий не был добровольцем: к участию в предвыборной кампании он был привлечен партийным комитетом своего института. В обязанности Виталия входила опека над 150 избирателями в одном из центральных районов Москвы; большей частью это были пенсионеры и интеллигенты. Агитатор должен был несколько раз зайти домой к своим подопечным. Прежде всего он обошел всех, чтобы сообщить, когда и где состоятся выборы и какие предвыборные мероприятия проводятся в агитпункте их участка. «Но это мало кого заинтересовало», — рассказывал Виталий. Ему пришлось обойти всех по второму разу, чтобы провести с каждым избирателем небольшую подбадривающую беседу. В конце концов, за неделю до выборов, агитатор еще раз обошел своих избирателей, чтобы зарегистрировать их. Одной из его задач было — проследить, чтобы избиратели, собирающиеся уехать куда-нибудь в день выборов, запаслись открепительными талонами, дающими им возможность голосовать в день выборов на любом избирательном участке страны. Принцип разделения страны на избирательные округа и выдвижения определенных кандидатов настолько несуществен для избирателей, что, например, такой партийный деятель, как Георгий Арбатов, директор Московского института США и Канады, мог баллотироваться по сельскому избирательному округу в горной местности под Баку, в 2400 километрах от Москвы, где он был настолько никому не известен, что местные должностные лица не в состоянии были даже ответить западным корреспондентам на вопрос о том, бывал ли Арбатов когда-либо в их краях. Но если избиратели никуда из Москвы не уезжали, Виталию приходилось, по его словам, до самого дня выборов уговаривать их явиться на избирательный участок.

«Каким образом? — спросил я. — По телефону?»

«Ну, нет, — ответил он, — телефонные звонки — вещь ненадежная. Нет. Я снова всех обходил. И в это время было уже не до идеологических призывов. Иногда избиратели говорили мне, что будут голосовать только в том случае, если райком партии поможет им получить новую квартиру, на которую они уже много лет стоят в очереди. Другие жаловались на то, что в их агитпункте не проводится интересных мероприятий. Разные были жалобы. А я просил: «Пожалуйста, приходите. Ну, хотя бы ради меня, чтобы я мог пораньше освободиться. Ведь мне надо ждать, пока вы не проголосуете». Мы, агитаторы, не имеем права уйти со своего участка до тех пор, пока не проголосуют все наши избиратели, иначе придется ждать до полуночи. Естественно, мы хотим, чтобы наши избиратели приходили пораньше. И все же некоторые не являлись, и нам приходилось придумывать для них какое-нибудь оправдание. Как правило, это был «неожиданный отъезд в командировку». Из 100 избирателей обычно не являлось голосовать от 5 до 10 человек — на разных участках по-разному. Но добиться 100 %-ного участия в голосовании невозможно. В конце концов, люди ведь могли просто заболеть или уехать, а некоторые даже успевали умереть. Я знаю такие случаи, когда работники избирательных участков учитывали как избирателей уже умерших людей. И это — в Москве, идеологическом центре страны, где идеологическая работа самая интенсивная и где отыскать человека очень легко. А в сельской местности, должно быть, значительно хуже. Но об этом никто не сообщает. Я был свидетелем и таких случаев, когда избиратель, получив бюллетень (с единственным кандидатом), не опускал его в избирательную урну, которая установлена вне избирательной кабины, на видном месте. Дежурные останавливали этого человека и просили его пройти к председателю избирательной комиссии, чтобы объяснить, почему он не голосует. Так что практически никто не бросает такого открытого вызова системе. Если человеку в самом деле уж совсем все безразлично, он просто не приходит».

Интеллигенты, которых мы знали (за редкими исключениями), говорили, что вынуждены участвовать в выборах и других политических мероприятиях, несмотря на свое полное или частичное неверие в них. Одна школьная учительница из Ленинграда, полная женщина лет около сорока, сказала: «Приходится ходить на эти политические собрания, но никто не слушает, что там говорят. Это все тот же старый вздор, который мы должны были изучать в университете. Иногда устраивают лекции о международном положении — о Китае, Вьетнаме. В это время некоторые женщины вяжут. Я читаю или проверяю тетради. Когда лекцию читает директор нашей школы, он пытается сделать ее интересной. Он славный человек, член партии, но славный. Но всем это надоело, и никто этому не верит».

— А как же сам лектор? — спросила ее Энн.

— Даже он сам не верит тому, что говорит. Старшее поколение действительно верило в Ленина и считало, что указанный им путь и есть путь построения нового общества. Но мое поколение не верит во все это. Мы знаем, что это ложь. У нас нет религии, поэтому нам приходится довольствоваться Лениным. Мы не можем изменить систему. Нам остается только жить так и дальше. У меня семья и дети…» И она беспомощно пожала плечами, давая понять, что из материальных соображений не может позволить себе рисковать, выражая открытый протест.

Джордж Оруэлл так основательно внедрил слово «двоемыслие» в наш политический лексикон, и впоследствии им так злоупотребляли, что сейчас оно стало штампом, лишенным какого-либо смысла и значения. Если бы перед отъездом в Москву меня спросили об этом, я бы, несомненно сказал, что оруэлловское «двоемыслие» — это столько же художественное преувеличение, сколько реальность или, в худшем случае, одно из порождений ужасных сталинских времен, когда люди готовы были сказать что угодно, чтобы спасти свою голову. В более поздние, менее жесткие времена, полагал я, это понятие несколько устарело. Поэтому я был вдвойне поражен количеством интеллигентов, которые в душе мучаются тем, что вынуждены неизменно проводить практику «двоемыслия», а также широкой распространенностью этой практики. Один архитектор, человек лет за тридцать с волнистыми волосами, который, по его собственным словам, был в пору юношеского энтузиазма образцово верующим и лишь со временем отказался от своих иллюзий под действием того, что он считал цинизмом партийных деятелей, рассказал мне, какую неловкость у него самого вызывает легкость, с которой он переходит от искренности в частном кругу к лицемерию в общественной жизни.

«Кто-нибудь выступает перед группой людей и рассказывает все ту же старую чепуху, а вы думаете про себя: «Зачем этот дурень все это говорит? Он же прекрасно понимает, как обстоит дело в действительности». Но когда на одном из этих митингов вам самому предлагают подняться на трибуну и произнести речь, вы обнаруживаете, что говорите то же самое и излагаете все так, как написано в наших газетах. Нас издавна приучили к тому, что именно это требуется на митингах, вот мы и разговариваем так с нашими товарищами, когда приходится выступать публично».

И как бы человека ни раздражала эта необходимость принудительного участия в политическом митинге, избежать этого не так-то легко. Одна женщина-математик рассказала мне, что за неявку на занятия по политграмоте, устраиваемые в ее институте по средам, объявляют официальный выговор, а это — серьезная неприятность. «Иногда к нам приглашают лекторов со стороны, а иногда наши работники сами должны выступать с докладами. Мне, например, нужно сделать доклад об ЭВМ и о решении задач. Слава богу, это не политическая тема. Но мне, конечно, придется говорить о роли ЭВМ в социалистическом обществе. В нашем институте ЭВМ работают очень плохо. И мне придется лгать по этому поводу. Но что я могу сделать?»

Я был крайне удивлен и тем, что преуспевающие писатели, журналисты или ученые с хорошими связями, будучи вынужденными участвовать в демонстрации идеологического единства, не только возмущались этим, но и стремились рассказать о своем негодовании западным корреспондентам. Я помню, как главный редактор одного издания объяснял мне: «Очень трудно описать партийное собрание тому, кто никогда на нем не был. За пять минут до начала собрания люди, собравшиеся в вестибюле, шутят, отпускают критические реплики, говорят о том, что арабы не умеют воевать и вся наша военная помощь только пропадает зря. Затем начинается собрание. Гасятся сигареты. И те же самые люди поднимают руки, выходят на трибуну, клеймят Израиль и заявляют, что арабы одержали победу. Или кто-нибудь говорит о «третьем решающем годе пятилетки», а другие слушают его с серьезным видом либо повторяют те же самые лозунги, понимая, что они бессмысленны. Это, конечно, игра, но вы должны в ней участвовать».

Я знал интеллигентов-горожан, изливающих свою горечь по поводу такого вынужденного конформизма, разыгрывая в частном кругу пародии на политические собрания и митинги или карикатурно изображая пышные торжества, устраиваемые в Кремле по случаю больших праздников. Находятся и другие, которые столь недоверчиво относятся к всякой пропаганде, что удивляются наивности американцев. Я вспоминаю рассказ одного русского — члена советской делегации на Всемирном конгрессе миролюбивых сил в Москве в декабре 1973 г., — который был просто изумлен искренним идеализмом американских делегатов.

«Они воспринимают это так серьезно, — сказал он. — Они действительно верят, что могут что-то сделать для достижения мира и повлиять на политических лидеров. А мы так циничны, что уверены — ничего не произойдет, ничего не изменится. Я не хочу сказать, что американцам нравились все эти речи — они все же критиковали пропаганду и стремились к более практическим мерам. Но я хочу сказать, что они воображают, будто и в самом деле могут повлиять на политику. Неужели все американцы такие?»

Страстный патриотизм русских содержит не только эту глубокую и непоколебимую любовь к отечеству, которую разделяет даже еврей Шагал, но и нечто от первобытного чувства принадлежности к общине, стремления защитить свой клан от пришельцев извне и нетерпимого отношения к ренегатам в своей среде, нечто от викторианской гордости за свою национальную мощь и свою империю, от слепого возвеличивания своей нации и от уверенности в своем моральном превосходстве, вроде того, что наблюдалось в Америке в ее ранние годы, годы ее «невинности». Теперь, как и столетия назад, русские любят свою страну, несмотря на все ее недостатки. Джон Стейнбек, писавший о любви такого рода, как-то сказал о Нью-Йорке: «Это некрасивый город, это грязный город. Его климат просто скандален. Его политиканством можно путать детей. Его уличное движение это — сумасшедший дом. Его конкуренция убийственна. Но при всем том есть и маленький «пустячок» — стоит вам пожить в Нью-Йорке и почувствовать его своим домом, как вы уже не согласитесь жить ни в каком другом месте и нигде не будете чувствовать себя так же хорошо». Русские, может быть, не столь откровенны, резки и чистосердечны в своих суждениях, но в своей лояльности к родной земле они так же упорны и всепрощающи. Как бы в ответ на слова Стейнбека, русские сегодня могли бы процитировать знаменитую строку из Грибоедова: «И дым отечества нам сладок и приятен».

Если в России вдруг объявили бы полную свободу эмиграции, я уверен, что очень немногие русские — я не говорю о евреях и некоторых других национальных меньшинствах — согласились бы навсегда покинуть страну. Частично это объясняется их изоляцией от внешнего мира. Они не привыкли уезжать и приезжать. Для 95 или более процентов населения ворота в мир никогда не открываются, либо, раз открывшись, тут же захлопываются, и человека сразу охватывает жестокая ностальгия. Если бы ворота всегда стояли распахнутыми, инерция и страх перед незнакомой жизнью за границей были бы мощными сдерживающими факторами для множества русских. Но главное, их удерживала бы тяга к своей родине, к своему народу. Ведь их ментальность в большой мере крестьянская, основанная на привязанности к земле и клану; ее трудно понять человеку, принадлежащему к мобильной, пронизанной коммерцией цивилизации Америки и Европы.

В силу исторических причин русские — народ большой общественной сплоченности. Они легко организуются в группы, и человека трудно оторвать от нее. В настоящее время слово «коллектив» стало священной категорией советского мифотворчества, уступающей первенство только понятию «Коммунистическая партия». Когда говорят «рабочий коллектив», подразумевают, что роль его гораздо шире, чем простое объединение в бригаду рабочих определенной профессии. Колхоз или завод отечески заботится о членах коллектива — обеспечивает их жильем, школами, оказывает им другие услуги, организует их досуг и даже иногда следит за их личной жизнью. Рабочие очень любят выезжать вместе на рыбалку автобусами, которыми их обеспечивает предприятие. Понятие «коллектив» так глубоко вошло в сознание людей, что, как я обнаружил, они без конца употребляют его в своей речи. Даже нашу маленькую контору и мы, и наши русские служащие все время в шутку называли «Нью-Йорк-таймсским коллективом». Однако корнями такое стремление к коллективной жизни уходит гораздо глубже, чем можно было бы предположить на основании современной русской пропаганды. Тысячелетие назад крестьянам приходилось осваивать земли, покрытые непроходимыми лесами, и сделать это можно было только сообща. Позднее, при царях, сеяли и собирали урожай миром, т. е. на общественных началах. Исповедь в православной церкви была публичным ритуалом, символизировавшим возвращение грешника в лоно общины прихожан, приучала индивидуума к подчинению, заставляла его раствориться в пастве.

Контраст с исторической эволюцией поистине разителен. Со времен реформации в жизни Запада доминирующее значение имела самостоятельная роль индивидуума и в религии, и в коммерции и его право быть не таким, как все. Даже пресловутая склонность американцев к объединению в общественные клубы и формированию других группировок создает менее прочные и более поверхностные связи, чем те, которые привязывают русских к их коллективу, к их нации. Если говорить о личных взаимоотношениях, то русские сходятся с окружением гораздо легче, чем англосаксы. Я был поражен, видя, как они друг друга похлопывают, подталкивают, прислоняются друг к другу на людях и проделывают это совершенно естественно, не заботясь о производимом впечатлении. В рабочих или студенческих общежитиях русские живут в такой тесной близости, что люди запада сочли бы это проявлением клаустрофобии. А здесь чувствуют себя нормально в гостиничном номере или шестиместном купе спального железнодорожного вагона с совершенно чужими людьми. В русском языке вообще не существует эквивалент слова privacy[61]. Естественным считается такое положение вещей, при котором индивидууму отводится второе место по отношению к коллективу. Для меня готовность русских к самопожертвованию ради группы людей или нации в целом была привлекательной чертой. Но меня отталкивал кодекс группового конформизма, когда человеку пытаются внушить, что прежде всего он винтик в машине, именуемой обществом, что самое жестокое общественное наказание — это «отлучение от коллектива», будь то такая мелочь, как исключение непослушного ребенка из игры в детском саду, или насильственная высылка из страны Александра Солженицына за книги, свидетельствующие о его инакомыслии.

«Русская история учит нас: чтобы выжить, мы должны держаться вместе как нация, — сказал Анатолий, тридцатилетний экономист. — Татары пришли и завоевали нас, потому что мы жили раздробленными княжествами, каждое из которых практически было обособлено в своих собственных границах. Нас, русских, было гораздо больше, чем татар, и все же они прошли сквозь нас, разметав нас словно ударом мощного кулака. Это научило нас необходимости держаться всем вместе; пожалуй, в этом мы похожи на евреев, как ни странно это звучит. Евреи всегда держались вместе, а теперь их национализм призывает их собраться на своей новой родине. Но наша родина призывает нас оставаться здесь, вот мы и остаемся. Это звучит как будто прямой противоположностью, но фактически это то же чувство. У нас есть много пословиц о нашей лояльности. Может быть, вы слышали о маршале Суворове, великом полководце, воевавшем с армиями Фридриха Великого, а затем и Наполеона. Так он говаривал; «Пусть хуже, да наше».

Когда я напомнил Анатолию, что и в английском языке, который он знал, есть выражение: «Это моя страна, права она или нет», отражающее то, что мы называем слепым патриотизмом, он с готовностью с этим согласился. «Мы называем это «квасным патриотизмом», — сказал он. Как и многие другие выражения, характеризующие сущность русской жизни, это понятие дословно непереводимо; оно требует пояснения. Квас — это получаемый брожением из воды и сухарей черного хлеба крестьянский напиток с хмельным привкусом; дешевый квас напоминает несвежий кофе — горький, цвета мутной воды напиток с осадком на дне. Летом в любом городе России вы можете увидеть женщин в белых халатах, продающих квас в стеклянных кружках, в которые они нацеживают его из больших металлических передвижных цистерн, окрашенных в шафранный цвет. Иностранцы обычно от второй кружки отказываются, но русские берут ее с наслаждением; в деревнях же делают собственный домашний квас. Итак, понятие «квасной патриотизм» означает земной, крестьянский, интенсивный, русский вариант патриотизма.

— Шовинизм? — спросил я.

— Да, шовинизм и нечто даже еще более сильное, — подтвердил Анатолий.

Это — патриотизм, взращенный на бесчисленных легендах (типа наших легенд о Джоне-Поле Джонсе[62] и Дэви Крокете[63]) и верящий в них. Такие легендарные истории легко срываются с уст русского человека. Анатолий припомнил рассказы о бравых подвигах отрядов пограничников, сражавшихся с нацистами, о русских защитниках Брестской крепости, мужественно сражавшихся, но вынужденных сдаться численно превосходящему врагу. Однако такое положительное явление, как героическая преданность родине, имеет и обратную сторону — в стиле Маккарти[64]: я имею в виду жесткую нетерпимость и преследование инакомыслящих и диссидентов, которых клан рассматривает как ренегатов, не заслуживающих прощения.

«Люди готовы практически на все, когда считают, что их отечество в опасности, — сказал Анатолий. — Это относится не только к военной опасности, но и к идеологической, потому что страну захлестывают чуждые идеи. Понимаете, то, что люди считают таких, как Сахаров и Солженицын, предателями, совершенно естественно. Все очень просто: Сахаров и Солженицын обращаются за помощью к иностранцам (наш разговор происходил в 1973 г. после интенсивной кампании в печати, направленной против этих двух ведущих диссидентов). Империалисты используют этих двоих. И, поймите, что бы там ни говорили, империализм по-прежнему — наш враг. А раз наш враг использует этих людей, значит, они предатели. Сахаров обратился с призывом к Западу, он просил наказать нашу страну, не допустить, чтобы Соединенные Штаты установили для нас режим наибольшего благоприятствования в торговле. Ясно же, его расценивают как предателя, и люди считают само собой разумеющимся, что их долг — примкнуть к кампании по его разоблачению». Он помолчал, а я, ожидая, что он выскажет недовольство этим, с удивлением услышал: «В настоящее время у некоторой части нашей интеллигенции притупились национальные чувства, — сказал он, — поэтому есть и такие, которые не сразу решаются присоединиться к кампании против Сахарова и Солженицына. Это происходит не так автоматически, как должно было бы быть».

Любой иностранец, которому доводилось задавать вопросы или хотя бы в мягкой форме высказаться критически по поводу советского образа жизни или советского правительства, неизбежно наталкивался на эту лояльность по отношению к своему клану. Что бы русские в глубине души ни думали, они смыкают свои ряды и защищают свою нацию перед чужаками. И речь идет вовсе не о попугайском повторении лозунгов официальной пропаганды; я слышал, как даже диссиденты мгновенно меняли свою позицию, когда иностранец позволял себе критически высказаться об их стране, пусть его суждения и совпадали с их собственными. Национальная гордость перед лицом иностранцев — это невероятно сильное чувство. Редактор одного журнала говорил мне, что я ошибаюсь, если думаю, что русских надо натаскивать в том, как следует говорить с иностранцами. Даже без всякого наущения, по его словам, рядовые люди преувеличивают стандарты своей жизни в разговоре с иностранцами, посетившими их дома или предприятия. «Это естественно, — сказал он. — Люди думают так: «Мы — русские. И не должны ударить в грязь лицом перед иностранцами. Мы должны показать им, особенно американцам, что живем хорошо». Здесь срабатывает инстинктивный, подобный племенному, рефлекс лояльности. Потому что точно так же, как в своих личных отношениях русские проводят четкую грань между тесным кругом избранных друзей, которым можно доверять, и всеми, кто находится вне этого круга, в своих национальных проявлениях, они резко отделяют свой клан, свою нацию от всех прочих. Слова «наш» и «чужой» постоянно встречаются и в пропагандистских лозунгах, и в частных беседах. Эти слова являются определяющими при разделении людей на друзей и врагов и при выборе соответствующей позиции, потому что русские мыслят только двумя категориями: «за» и «против». В них глубоко въелось скептическое отношение к тем, кто придерживается нейтралитета. «Он — наш человек» или, наоборот; «Он — чужак» — этого достаточно для оценки человека.

Та молодая женщина, которая трепетала от одного звука слова «Родина», вспоминала, в какое негодование она, еще будучи подростком, приходила каждый раз, когда слышала недоброжелательные передачи о России, транслировавшиеся западными радиостанциями. «Когда я слушала «Голос Америки», я знала: все, что они говорят о России, — правда, чистая правда, и все же это бесило меня, — рассказывала она. — Слушать такое от посторонних — в этом было что-то оскорбительное. Казалось, иностранцы насмехаются над нами. Их передачи вызывали у меня гнев не столько против нашей системы, сколько против «Голоса Америки». Эти чувства возмущения по отношению к чужакам искусно подогреваются в наши дни наиболее опытными советскими пропагандистами. Юрий Жуков, обозреватель «Правды» и комментатор телевидения, в конце 1974 г. призывал советских телезрителей не доверять передачам западных радиостанций на русском языке, с их хитрой тактикой, и говорил об этом в выражениях, точно рассчитанных на пробуждение патриотических чувств: «В наш светлый чистый советский дом пробрался чужой; он пользуется нашим языком, чтобы сеять ложь и клевету».

Бескрайность просторов России и ее изолированное в течение долгих веков континентальное положение привели к тому, что многие русские сегодня наделены изрядной долей морального шовинизма. В какой-то степени здесь имеет место привязанность к своей этнической группе в чистом виде. Как и другие крупные нации (китайцы, американцы), русские считают, что мир вращается вокруг их страны, и мерят всех прочих своей меркой. У русских есть старинная поговорка о том, что каждый смотрит на мир со своей колокольни, но они уверены, что русская колокольня — самая высокая. Это ощущение морального превосходства возникло после того, как Россия унаследовала от Византии православие. При царях в России стали считать Москву «третьим Римом», оплотом истинной христианской религии после падения Византии. Эта исторически сложившаяся традиция считать свою нацию наилучшей и вера в свою миссию была увековечена и усилена в результате большевистской революции, которую русские расценивают как самое значительное событие XX века. Согласно мессианской идеологии марксизма-ленинизма, Москва не только была провозглашена Новым Иерусалимом, но и было объявлено, что она — единственный законный выразитель идей коммунизма, которому революционеры всего мира должны принести присягу на верность и послушание.

Таким образом, Россия избежала того духовного пессимизма, который поразил культуру Запада. Русские в принципе сохранили непоколебимую веру в правильность своего образа жизни, хотя причин для этого у них было меньше, чем у некоторых других стран. Они ворчат по поводу нехватки товаров, высоких цен или коррупции; в душе они, может быть, и не возражали бы против каких-нибудь поверхностных реформ, но им незнакомы муки неверия в свои силы, стремление с пеной у рта осуждать свою страну или приступы отчаяния, которые терзали американцев и жителей других западных стран в последние годы. В доказательство приведу такой пример: один пожилой русский рассказывал мне, что советские ветераны войны просто не в состоянии были постичь, как могли молодые американские воины швырнуть в Конгрессе свои награды, выражая этим протест против войны во Вьетнаме; и неважно, что эти советские ветераны сами осуждали американскую интервенцию во Вьетнаме. Они расценивали поступок американцев как оскорбление, брошенное в лицо не только правительству, но и нации. «Русские с их животрепещущим патриотизмом не могли этого одобрить,» — сказал мой собеседник. В сущности, очень немногие русские вообще задумываются над вопросами: не лучше ли другой путь, не стоит ли до основания изменить существующую систему, подобно тому, как человек не задает себе вопроса, не сменить ли ему родителей. Матушка-Русь для них — незыблемая скала, якорь спасения. По-видимому, русским — я не говорю об инакомыслящих — редко приходит в голову, что их страна не столь уж добродетельна или что на ней лежит вина за преступления против нравственности. Чувство непогрешимости родины в них так же непоколебимо в наши дни, как это было в Америке до трагической агонии во Вьетнаме, которая вызвала у некоторых людей чувство национальной вины и понимание того, что их нация может быть способна на зло.

Я подозреваю, что стремление уберечь народ от подобных чувств и является одной из причин, по которым советские руководители придают такое огромное значение не только тому, чтобы затушевать правду о сталинских чистках, но и предотвратить признание, что в этих кровавых репрессиях принимали участие миллионы. Потому что если «красный террор» и мог быть организован по приказу одного человека, как, например, гитлеровская акция уничтожения евреев, то проводили его в жизнь тысячи и тысячи, посылавшие на муки и своих друзей, и своих соперников. Вот эта-то возможность ощущения национальной вины и превращает разоблачение Хрущевым сталинских чисток не только в сенсацию, но и в экстраординарный политический акт, чреватый появлением опасных, неуправляемых эмоций в народе, бесспорно, опасных и для самого Хрущева, хотя он и считал в то время, что совершил ловкий тактический маневр. Именно поэтому Солженицын является столь взрывоопасным для России писателем, особенно как автор книги «Архипелаг ГУЛАГ». Эта книга и первые произведения писателя о лагерях ставят русского читателя лицом к лицу со злом, которое совершил он или его родители, или его соотечественники. Инстинктивно режим чувствует, что понимание этого следует подавлять, и не только потому, что оно ставит коммунистическую партию перед необходимостью принять на себя ответственность и перед риском ослабления власти партии, но и потому, что может привести весь народ к осознанию того, что нация способна на прегрешения против нравственности, а это может ослабить национальный патриотизм, являющийся в наше время одним из важнейших оплотов режима.

Наблюдается парадокс: несмотря на то, что русские уверены в моральном превосходстве своей нации, большая часть трескучего хвастовства советской прессы о том, что Советскому Союзу принадлежат самые первые, самые грандиозные и самые лучшие свершения во всех мыслимых областях, направлена, по-видимому, на компенсацию глубоко укоренившегося чувства национальной неполноценности по сравнению с Западом в области науки, техники и экономики и в современных практических достижениях. Это Сталин сделал фетишем безмерно раздуваемое превосходство русских во всех областях, несмотря на то, что сам же откровенно говорил об отставании России и о стремлении это отставание преодолеть. В его время шовинистическое преувеличение русских достижений доходило до смешного; в энциклопедиях писали, что радио изобрел Александр Попов, а не Маркони, что честь изобретения электрической лампочки принадлежит не Томасу Эдисону, а Александру Лодыгину, что Иван Ползунов построил первый паровоз на 21 год раньше, чем Джемс Уатт, а Александр Можайский, запустив в небеса свой первый самолет, оставил далеко позади братьев Райт. После смерти Сталина такая официальная политика провозглашения приоритета России во всех областях несколько пошла на убыль. Но традиция осталась и до сегодняшнего дня, о чем свидетельствуют многие публикации. Горожане — представители интеллигентных профессий, с их снобистским предпочтением всего западного, нередко подшучивают над таким вопиющим шовинизмом и саркастически острят: «Россия — родина слонов».

Но во всех слоях советского общества весьма живуче сильное, традиционно русское убеждение, что «наше — лучше». Эта фраза часто проскальзывает в разговорах, и нередко без особой надобности. Как-то вечером, поднимаясь в лифте гостиницы «Интурист» на большой международный прием, я слышал разговор двух женщин средних лет, восхищавшихся вечерними туалетами некоторых молодых советских женщин, приехавших на этот прием. Хотя одеты они были не так элегантно, как некоторые иностранные гостьи, поднимавшиеся в том же лифте, эти две женщины, преисполненные гордости, раскудахтались: «Разве наши девушки — не прелесть?» — с умилением проговорила одна. «Конечно, наши лучше всех», — откликнулась ее собеседница стереотипной фразой.

О том, насколько автоматически высказывают консервативно мыслящие официальные лица и рядовые граждане эту мысль — идет ли речь о девочках, о плотинах, о завоеваниях космоса, о тракторах или о хоккейных командах, — свидетельствует успех анекдота, рассказываемого более космополитически настроенными молодыми людьми, о партийном деятеле, жена которого обнаружила, что у мужа есть любовница-балерина. Жена настояла на том, чтобы пойти в Большой театр и посмотреть на свою соперницу. Только успели они усесться в ложе вместе с другими высокопоставленными лицами, как занавес поднялся и на сцену выпорхнула изящная девушка-лебедь. Жена подтолкнула мужа и спросила: «Это она?» «Нет, — ответил он, — это любовница Петрова». «Хорошо, — сказала жена, — а то у нее слишком тонкие ноги». Немного погодя жена указала на другую украшенную перьями балерину и обратила к мужу вопрошающий взгляд. «Нет, — ответил муж, — это любовница Иванова». «Хорошо, — сказала жена, — у нее некрасивое лицо». Наконец, муж указал на балерину, стоявшую в глубине сцены. Жена оглядела молодую танцовщицу и с самодовольной улыбкой откинулась в кресле, успокоенно воскликнув: «Наша — лучше».

Это национальное самоуважение независимо от обстоятельств усиливается чувством викторианской гордости за мощь и достижения Советского Союза. Володя, молодой человек, делающий партийную карьеру, выразил это в форме шовинистического высокомерия по отношению к немцам и другим нациям, зависящим от советского газа и нефти. Мой друг, английский дипломат, часто бывавший в Восточной Германии и время от времени беседовавший там с русскими солдатами, пришел к выводу, что они завидуют уровню жизни немцев, но тем не менее чувствуют свое превосходство над ними, словно ощущение себя частицей мощи Москвы компенсирует все. Лишь ничтожная горстка инакомыслящих вышла на Красную площадь с протестом против советского вторжения в Чехословакию. Они были арестованы раньше, чем сумели развернуть свои транспаранты. Намеки на неодобрение советской политики со стороны некоторых занимающих хорошее положение представителей интеллигентных профессий содержатся в повести Натальи Баранской «Неделя как неделя», героиня которой предлагает мужу обсуждать такие серьезные проблемы, как «Вьетнам и Чехословакия». Прозорливые интеллигентные советские читатели поняли это как ловко замаскированную попытку диссидента поставить знак равенства между вторжением СССР в Чехословакию и Америки — во Вьетнам.

Но на основном фоне безразличия народных масс к вторжению в Чехословакию наблюдалась и явная гордость многих за то, что Советский Союз продемонстрировал свою мощь (подобно тому, как в XIX веке англичане гордились способностью Англии сохранять свое положение империи), потому что сила — это один из атрибутов сверхдержавы. Один мой знакомый русский писатель отдыхал в Сочи в августе 1968 г., когда о советском вторжении в Чехословакию советские граждане начали узнавать из передач западных радиостанций. «Вокруг меня люди были счастливы тем, что произошло, — вспоминал он. — «Наконец-то, — говорили они, — наши войска вошли в Чехословакию. Давно пора было. Теперь надо идти дальше и проделать то же самое в Румынии». Эти люди были рады, что Россия применила свою силу, к которой они относятся с большим уважением. Им нравится, когда Россия демонстрирует мощь». Геннадий, совхозный бухгалтер, говорил, что тоже ощущали руководители и рабочие его совхоза: «Они поверили гигантской и грубой лжи, будто Советский Союз вошел в Чехословакию, чтобы защитить тамошний народ, — сказал он. — Для них это (интервенция) — еще одна причина гордиться своей нацией». Другой мой приятель, молодой научный работник, философствовавший по поводу националистического пыла, вспоминал, как он лежал в больнице в одной палате с шофером, который в период вторжения в Чехословакию был водителем танка, прошедшего по Праге. У моего приятеля сложилось мнение, что шофер этот был в общем-то славный парень, но в своем патриотизме был так же слеп и жесток, как американские солдаты в Малайзии. Шофер рассказывал научному работнику, как он и его товарищи убивали чехов и словаков за малейшее проявление того, что им казалось сопротивлением. Стоило местному жителю появиться на крыше дома и показаться подозрительным экипажу танка, «мы наводили на дом пушку и сносили крышу», — рассказывал шофер. Научный работник, в душе не одобрявший интервенцию, высказал несколько неодобрительных замечаний по поводу бессмысленных убийств, но шофер, охваченный своим квасным патриотизмом, попросту отмел эти замечания. По его словам, он не испытывал никаких угрызений совести: «Ведь они же все фашисты».

До своей поездки в Москву я считал, что такие сложности с информацией не касаются советской науки, развитию и престижу которой государство придает особо важное значение. Но позднее я встречал советских ученых, которые утверждали, что им нелегко идти в ногу с достижениями западной науки, а еще труднее быть в курсе новых работ даже своих советских коллег из-за существующих ограничений в получении информации или из-за партийного контроля над научными контактами с Западом. Жорес Медведев, специалист по геронтологии, рассказывал мне, что, еще будучи в России, он не мог получить полных статистических данных о смертности населения с указанием причин, хотя такие данные были совершенно необходимы для его работы. «Статистика смертности — это тоже государственный секрет», — возмущался он. Один инженер-бионик ведущего московского института хирургии говорил, что врачи, работающие там, не могут получить сводных статистических данных о пациентах, страдавших или умерших от послеоперационных осложнений. А доктор-француз рассказал мне о трагическом случае с западногерманским дипломатом, скончавшимся от спинномозгового менингита в Москве из-за того, что болезнь была недостаточно быстро распознана. Случилось это, главным образом, потому, что советские органы здравоохранения скрыли информацию о других недавних случаях этого заболевания в Москве. Такие выдающиеся представители диссидентских кругов интеллигенции, как физик Андрей Сахаров и историк-марксист Рой Медведев, выдвигали более широкие обвинения, указывая на то, что советская наука серьезно страдает от того, что Медведев назвал «авторитарной атмосферой, отсутствием интеллектуальной свободы и довлеющей ролью цензора»[77]. Будучи областью объективного знания, стоящей вне идеологии, и областью, пользующейся огромным престижем, наука давно доставляет коммунистической партии массу сложностей. Академия Наук, созданная в 1726 г., является почти единственным учреждением, сохранившим минимальную независимость от партийных надсмотрщиков. Она постоянно отражала попытки протолкнуть руководящих партийных работников, таких, как Сергей Трапезников, заведующий отделом науки ЦК партии, в члены Академии и препятствовала исключению из нее таких бунтарей, как Сахаров и Вениамин Левич, электрохимик, подавший заявление на выезд в Израиль. Говорят, что сам Ленин предлагал внести изменения в Устав Академии с тем, чтобы освободить все ее публикации от цензуры, хотя это предложение постоянно игнорировалось.

За политическое вмешательство в свою деятельность советская наука заплатила за прошедшие годы тяжелой ценой. Самым позорным примером этого является то двадцатипятилетие, когда генетика как наука была разгромлена, а в биологии заправлял Трофим Лысенко. По теории Лысенко, принятой Сталиным, а затем Хрущевым, признаки, приобретенные под влиянием внешней среды, могут передаваться по наследству в процессе эволюции. Генетика Менделя была предана анафеме; ее сторонники были сняты со своих должностей и подверглись преследованиям, а их глава, блестящий биолог Николай Вавилов, погиб в сталинских лагерях в 1942 г. А потом пришла очередь теории относительности, против которой, так же, как и против кибернетики, выступили марксисты-догматики, задержав тем самым развитие советской ядерной физики. Как сказал мне один высокопоставленный советский ученый, эти области начали бурно развиваться лишь тогда, когда Кремль усмотрел возможность применения достижений различных областей современной науки в военных целях. «До войны наука была чем-то вроде забавы для интеллектуалов, — говорил он, — и лишь с того момента, когда Сталин по-настоящему понял важность атомного оружия, был дан толчок развитию физики — ядерной физики, физики элементарных частиц, сооружению ускорителей, установок для расщепления ядерных частиц и всего комплекса сопутствующего оборудования, что принесло России международное признание. В 1950 г., — продолжал он, — к кибернетике относились с таким недоверием, что ведущий сталинский теоретик Борис Агапов выступил с резкими нападками на нее в статье «Кибернетика: буржуазная псевдо-наука». Но подспудно кибернетика продолжала существовать в военных учреждениях, а во времена Хрущева, примерно в 1956 г., она получила признание Кремля благодаря ее огромному значению в развитии электронно-вычислительных машин и затем ракет с их сложной системой наводки. Официальный курс повернул на 180 градусов, и тот же Борис Агапов написал новую статью «Кибернетика: новая наука».

Следующими отраслями науки, выигравшими от этого поворота, явились теоретическая математика, получившая развитие в связи с исследованиями в области ракетной техники, и химия, в особенности химия полимеров, жизненно важная для конструирования жаростойких носовых конусов ракет. Развитию биологии был дан толчок руководителями послехрущевской эпохи из-за возможности ее применения не только в сельском хозяйстве, но и при ведении биологической войны. «Там, где государство видит хоть какую-нибудь военную пользу, — заявил мне этот человек, — ученым была предоставлена значительная свобода в их работе».

По международной оценке, советская наука располагает несколькими блестящими теоретиками мирового класса в области физики и математики, имеет отдельные выдающиеся достижения в других областях и в общем довольно слаба в экспериментальных исследованиях. В частных беседах известные ученые объясняли такое положение плохим руководством, засильем закоснелой бюрократии, политическим вмешательством и несовершенством оборудования. От всех этих недостатков больше страдают экспериментаторы, чем теоретики. «В американских научных журналах мы читаем о таких исследованиях, которые даже повторить не можем, потому что у нас нет ни подобного оборудования, ни таких счетно-вычислительных машин», — с огорчением рассказал моему американскому другу один советский физик. Другие говорят, что, несмотря на наличие отдельных талантливых ученых, отставание советской науки от американской неизбежно из-за чрезвычайно медленного поступления информации о новых открытиях в мировой или в советской науке.

Я слышал утверждения многих ученых о том, что Запад переоценивает советскую науку. Андрей Сахаров, прославившийся как физик-теоретик, участвовавший в создании советской водородной бомбы, на вопрос Мюррея Сигера из газеты «Лос-Анджелес таймс», каким образом советским ученым удается совершать выдающиеся открытия в науке, несмотря на политический надзор, ответил: «Какие выдающиеся открытия? Со времени Второй мировой войны в советской науке таковых не было. На одну значительную советскую научную публикацию приходится 30 подобных в Америке». Он осуждал царящую в стране удушливую политическую и интеллектуальную атмосферу. Позднее в своем очерке «Моя страна и мир» Сахаров писал, что расходование значительной части ресурсов страны на военные нужды и на содержание элиты задержали развитие советской науки, и что ранние советские достижения в исследовании космического пространства, а также «определенные успехи в военной технике — результат чудовищной концентрации сил в этой области»[78]. Я знал и других ученых, менее категоричных и самокритичных, чем Сахаров, которые в личных беседах разделяли его мнение о том, что общая атмосфера надзора, хотя и несколько более слабого, чем в сталинские времена, препятствует развитию советской науки, особенно в наиболее быстро развивающихся областях.

Советская наука, по их словам, страдает от строгой изоляции одной группы ученых от другой, что препятствует обмену идеями. Публикация материалов о новых открытиях в научных журналах занимает обычно год, а то и два, тогда как на Западе она может занять всего, если речь идет о важных открытиях, недели и даже дни, что ускоряет научный прогресс. Активный и быстрый обмен идеями, широко распространенный на Западе, почти отсутствует, как мне говорили, в советской науке. Молодой перспективный физик жаловался на то, что даже в новосибирском Академгородке, созданном в начале 60-х годов именно с целью стимуляции плодотворного обмена идеями между учеными различных областей, этого больше не происходит. Обмен идеями по телефону, как это обычно делается на Западе, у советских ученых тоже не принят. «Технические вопросы по телефону не обсуждаются, — говорил мне московский писатель, автор научных публикаций. — У людей уже выработалась привычка не говорить ни о чем, что в какой-то степени может иметь отношение к секретности». А русские считают, что под эту категорию подпадает большая часть научных разработок, так как все научные статьи проходят перед публикацией специальную проверку органами госбезопасности с составлением так называемого акта экспертизы.

Русские прилагают невероятные усилия для того, чтобы извлечь из научных изданий, поступающих с Запада, каждую крупицу полезных сведений. Для этого специально организован Всесоюзный институт научнотехнической информации. И хотя такой подход к западной научной информации является более систематичным, чем западные методы изучения советской науки, принцип централизации и здесь отличается медлительностью и громоздкостью. Советские ученые объясняли мне, что в периоды экспериментальных открытий современная наука может развиваться с гигантской скоростью. И теоретики наперебой начинают объяснять любое новое явление. В таком соревновании, жаловались советские специалисты, они оказываются в менее выгодном положении из-за запаздывания информации и других трудностей. Один способный ученый, занимающийся математической физикой, говоря об открытии новых частиц пси-мезонов американскими учеными на Стенфордском линейном ускорителе и в национальных лабораториях в Брукхавене, приводил этот факт как иллюстрацию недостатков советской науки. По его словам, американцы проделали лучшую экспериментальную работу, позволившую им прийти к этому выдающемуся открытию. Благодаря быстрому распространению научной информации на Западе, результаты этого открытия в течение двух дней были подтверждены западногерманскими и итальянскими учеными. И хотя американцы оповестили также о своем открытии советские экспериментальные ядерные центры в Дубне, Новосибирске и Серпухове, подтверждение русских пришло почти через 6 месяцев. Мой собеседник объяснял такую задержку, главным образом, недостатками советского оборудования, менее точного, чем американское или другое западное оборудование; ускорители атомных частиц в Дубне и Новосибирске, например, не создавали такой же интенсивности пучка частиц, как американские, из-за менее совершенной электронной и магнитной технологии. Кроме того, из-за ограничений в распространении информации и кастовой разобщенности ученых, как он говорил, советские физики-теоретики находились в неведении и не могли конкурировать со своими западными соперниками в объяснении этого нового явления. «Правда» поместила четыре абзаца об этом американском открытии, а физики-теоретики такого престижного учреждения, как Московский институт физики им. Лебедева, узнали все нужные им технические данные лишь совершенно случайно: один молодой советский физик, оказавшийся в это время в Швейцарии, где он работал по программе научного обмена, сообщил об открытии в письме своему руководителю Льву Окуню, физику-теоретику Института им. Лебедева. «Не случись так, — говорил мой приятель, — потребовались бы месяцы, прежде чем сообщение попало бы в печать и просочилось через советские бюрократические фильтры к ученым, которые были в нем заинтересованы». Профессор Окунь был настолько потрясен, что на немедленно созванном в Москве закрытом совещании ведущих ученых по поводу американского открытия настаивал на реформах, которые «ускорили бы обмен информацией с Западом и разрешили бы трудности с экспериментальным оборудованием. В противном случае, — продолжал он, — нам грозит полное отставание».

«Накал политических и интеллектуальных страстей, разгорающихся вокруг таких пьес, как «Балалайкин», и других подобных произведений, — заметила Нина Воронель, московский лингвист и драматург, — является жизненно необходимой отдушиной в нашей культурной жизни. На Западе все можно, и поэтому почти ничего так отчаянно не ценится. В России практически все, по-настоящему достойное, невозможно, и поэтому хоть сколько-нибудь значительное явление подобного рода сразу же оценивается необычайно высоко. Выбор хороших книг настолько мал, что каждая из них очень дорога нам. Я знаю человека, который постоянно всюду носил с собой свои любимые книги: Пастернака, Мандельштама и Ахматовой. Когда он был в Америке, его просто потрясли горы томов Мандельштама в книжных магазинах. Сначала он был в восхищении от обилия этих книг в продаже, а затем расстроился из-за того, что их никто не покупает. Он сказал мне: «Я не мог бы жить в стране, в которой не ценят Мандельштама по-настоящему».

Нина была права. Русские интеллектуалы умеют остро чувствовать и ценить художественное совершенство, потому что они изголодались по нему, и это безграничное восхищение прекрасным является одной из наиболее привлекательных сторон советской культурной жизни. Русские интеллигенты схожи в этом отношении с покупателями, приходящими в восторг по поводу скромной покупки, которая на Западе была бы самым обычным делом. Русские интеллектуалы ценят любой интересный вечер поэзии, концерт или заграничный фильм и говорят о них еще долгие месяцы, как о чрезвычайно важных событиях в жизни. Помню, как однажды утром в Тбилиси я увидел растянувшуюся на полквартала очередь и узнал от стоявших в ней людей, что они ожидают открытия книжного магазина, так как слышали, что в продажу поступит новый том Достоевского. Много вечеров мы с Энн провели среди охваченной восторгом публики в зале Московской консерватории, где исполнялась действительно отличная музыка и где, как сказал один мой московский друг, «интеллигенция находит убежище от чрезмерно насыщенной политикой жизни». Люди приходят сюда запросто — в свитерах и брюках — и тепло приветствуют своих кумиров — Шостаковича, Ойстраха, Ростроповича, Рихтера, Хачатуряна. Современные атональные тенденции в музыке практически находятся под запретом, но русские с восторгом слушают Чайковского, Бородина, Римского-Корсакова и других классиков. Несмотря на очень ограниченный репертуар и частые заграничные гастроли звезд Большого театра, он тоже иногда становится центром скопления восторженной публики, особенно когда танцует какая-нибудь ведущая балерина труппы, например, Майя Плисецкая. В такие вечера как в зале, так и снаружи, перед театром, толпы публики приходят в необычное возбуждение. Танцует ли Плисецкая грациозного черного лебедя или капризную, угловатую возлюбленную тореадора из «Кармен-сюиты», со всех ярусов на сцену неизменно летят букеты цветов. Все это — не просто культурные развлечения среди массы других, предлагаемых на выбор, скажем, в Нью-Йорке, Лондоне или Париже. Это — редкие встречи с прекрасным, и русские воспринимают каждую из них как событие, о котором они будут долго помнить.

Тем не менее многие интеллектуалы, с которыми я был знаком, воспринимали такие значительные события, как неофициальные художественные выставки, редкие поэтические вечера Вознесенского или спектакли типа «Балалайкин», лишь как спорадические, приятно возбуждающие события, как цветы в пустыне культурной жизни, как крохи, время от времени подбрасываемые властями. Им было слишком больно, что карикатура на интеллектуальную жизнь в пьесе «Балалайкин и Кº», хотя и гротескная, характеризует обстановку, сложившуюся в начале 70-х годов в Советском Союзе. Брожение и возбуждение периода хрущевской оттепели в конце 50-х и начале 60-х годов пробудили надежду на длительные послабления в области культуры и свободу, но отступление на старые позиции после оккупации Чехословакии показало советским интеллигентам, что культурный климат их страны остается стерильным.

Время от времени мимолетно появляются в России интересные повести или пьесы, допускаются вечера поэзии, так как после смерти Сталина партия почувствовала, что необходимо разрешить такие отдушины, чтобы привлечь на свою сторону талантливых писателей и других интеллектуалов, предоставив им некоторую свободу и одновременно подавляя их бунтарские наклонности. Мои либеральные друзья-интеллигенты восхищались не только Шукшиным, Айтматовым и Тарковским, но и некоторыми другими своими современниками, например, такими, как Василь Быков, создавший отнюдь не традиционную картину бессмысленной жестокости Второй мировой войны: Фазиль Искандер, пишущий короткие сатирические рассказы, напоминающие новеллы Уильяма Сарояна; Юрий Трифонов, рассказы которого остро критикуют лицемерие набирающего силу среднего класса; Федор Абрамов, реалистически изображающий тяжелую жизнь и деградацию моральных ценностей в русской деревне. Однако круг тем каждого из этих писателей ограничен и узок, а подача материала скорее осторожная, чем дерзкая.

Первой половине 70-х годов недостает напора и целенаправленности, ощущения солидарности и надежды, которые были присущи хрущевской эре. «Было 10 лет в моей жизни — с 1955 по 1965 гг., — когда я думала: «Пусть сегодня еще не все хорошо, но завтра будет лучше», — сказала мне драматург Галя. — Для других этот период длился, может быть, немножко дольше, начался немножко позднее. Но у меня именно эти десять лет вызывали удивительно приятное ощущение. Я чувствовала, что, в конце концов, можно будет печататься. Я писала произведения, которые в то время еще нельзя было напечатать, но я думала, что это временно, что позднее они будут опубликованы. А затем — суд над Синявским и Даниэлем (в 1966), и крушение моих надежд. Для других крах наступил позднее. Шестидневная война, Чехословакия. Печататься стало труднее. Мы потеряли надежду».

При Хрущеве воображение молодежи будоражила группа поэтов, печатавшихся в журнале «Юность» под рубрикой «Трибуна поэтов». В эту группу входили Евтушенко, Вознесенский, Белла Ахмадулина, Роберт Рождественский. Открылись новые театры, такие, как Театр на Таганке и «Современник». Время от времени Хрущев нападал на либералов и подтягивал вожжи, но его сумасбродные крены в политике и проводимая им кампания десталинизации создавали атмосферу, допускающую большую гибкость, и интеллигенция могла легче ею воспользоваться, чем в более мрачной и жестче контролируемой атмосфере брежневской России в годы, последовавшие за событиями в Чехословакии.

Пожалуй, наиболее болезненным ударом для либеральных литераторов был вынужденный уход Александра Твардовского в начале 70-х годов с поста главного редактора журнала «Новый мир», долгое время служившего либеральным маяком. Именно Твардовский, преуспевающий поэт иронического плана, «открыл» Солженицына и большинство других неортодоксальных писателей. «С уходом Твардовского «Новый мир» как литературный журнал фактически перестал существовать, — пожаловался мне один популярный сатирик. — Если бы вы следили за этим журналом в течение десяти лет, когда Твардовский был главным редактором, вы бы многое узнали о советском образе жизни, а после ухода Твардовского — очень мало. Это был блестящий редактор. Он очень переживал за свой журнал и за писателей, сотрудничавших с ним. Он напечатал много такого, что без него никогда не увидело бы свет». Этот человек рассказал мне, что недавно он попытался выпустить отдельный сборник статей, но наиболее смелые из них цензура не пропустила, хотя все они были напечатаны ранее Твардовским.

Это ощущение возврата к прежнему в начале 70-х годов было и у многих других людей, с которыми я разговаривал. Такие писатели, как Лидия Чуковская и Владимир Войнович, были вышвырнуты из Союза писателей за поддержку Солженицына или опубликование за границей своих произведений, которые власти сочли предосудительными. Так, например, за границей был опубликован роман «Иван Чонкин» Войновича — сатирическое произведение, раскрывающее поразительную неэффективность бюрократических порядков, царящих в советском обществе и армии; в течение десяти лет автор безуспешно пытался опубликовать свой роман в Москве. Другие писатели жаловались мне в личных беседах на то, что цензура выбрасывает из их произведений, принятых в печать, целые куски текста. «Никогда не судите, о чем думает советский писатель, по тому, что опубликовано в его книгах, — с горечью предупредил меня как-то вечером один драматург средних лет. — Мы все научились покоряться цензуре и, что еще хуже, сами стали осуществлять цензуру собственных произведений. Вы и ваша героическая «Нью-Йорк таймс» не были бы такими храбрыми, если бы знали, что за разоблачения Никсона или редакционные статьи, которые не понравились бы вашему правительству, вам пришлось бы заплатить ссылкой в Сибирь или занесением на всю жизнь в черные списки. Если вы встречаете здесь людей, которые восторгаются Айтматовым или кем-нибудь еще, значит, этим художникам удалось найти возможность быть несколько более честными. Но это только вопрос количества. Если кому-либо удается хотя бы на 20–30 % честно показать нашу жизнь, это уже считается сенсацией».

Работник одного московского издательства рассказал мне о писателе, которому было предложено убрать оскорбительные намеки из научно-фантастической повести братьев Стругацких, чтобы удовлетворить требования цензуры. Этому человеку, который к тому же был другом авторов, такое задание было отвратительно, но он рассудил, что, вероятно, сделает это более деликатно, чем кто-нибудь другой, чужой и равнодушный. «Нужно было либо вырезать места, неугодные цензуре, либо отказаться от публикации повести, а Стругацким нужны были деньги», — сказал мой собеседник.

Когда я впервые встретился с Юрием Любимовым, главным режиссером Театра на Таганке, он с увлечением перечислил три репетируемых в то время пьесы: театральное ревю Вознесенского «Берегите ваши лица», которое в 70-х годах, после двух представлений, было запрещено цензурой; неортодоксальную пьесу Бориса Можаева о своевольном колхознике, который хочет совершить невероятное — выйти из колхоза, — и над драматургической обработкой сатирической фантазии Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Но ни одна из этих пьес не была допущена к постановке в течение последующих трех сезонов. Мне рассказали, что в Московском Художественном Театре из-за возражений консервативных членов партии, входящих в состав труппы, была задержана постановка интересной и необычной драмы о Пушкине и Николае Первом. Один кинорежиссер в беседе со мной сказал, что, пожалуй, десять-двенадцать отснятых фильмов ежегодно задерживаются цензурой, не говоря уже о многочисленных киносценариях, отклоняемых по политическим соображениям еще до начала съемок. Как я узнал, огромные куски текста, содержащего недопустимые, по мнению сторожевых псов, намеки, вырезались не только из произведений таких либеральных писателей, как Фазиль Искандер, но и из написанного даже признанными консерваторами, вроде Михаила Шолохова. Редакторы консервативного молодежного ежемесячника «Молодая гвардия» не пропускали в печать целые потоки рукописей, откровенно касающихся вопросов секса или распространенных среди молодежи пацифистских настроений и цинизма по поводу службы в армии. Об этом рассказал мне один из бывших редакторов журнала.

На Западе обычно представляют себе дело так, что в издательстве сидит где-то один цензор и выискивает неприемлемые, с его точки зрения, произведения, но русские писатели разъяснили мне, что это — гораздо более сложный процесс. Часто они меньше боятся цензоров, чем своих редакторов, которые, стараясь застраховаться от политических обвинений, как правило, сами осуществляют предварительную цензуру и вырезают опасные, по их мнению, места. Один советский поэт с мировым именем, расстроенный тем, что в газете «Нью-Йорк таймс» одно из его произведений было охарактеризовано как резко антиамериканское, пригласил меня однажды на завтрак и в течение пяти часов объяснял, через какой лабиринт проверок прошло его произведение и как, в результате, наиболее интересные, по его утверждению, места были изъяты, так что получилось чисто пропагандистское произведение. В течение 18 месяцев он впустую обивал пороги Госкомитета по делам печати, Министерства культуры РСФСР, Министерства культуры СССР, райкома партии, идеологического отдела Московского горкома партии, Управления по делам театров при Министерстве культуры, чтобы получить «добро» на свое произведение еще до того, как оно будет передано в Главлит — официальный орган, осуществляющий цензуру. Только в одной из предварительных инстанций, — простонал он, — они внесли 100 изменений — я сам считал, и они обещали мне, что больше изменений не будет. Но это была неправда. В дальнейшем они внесли дополнительные изменения».

Однако не от одного писателя слышал я о том, что крупные гонорары, возможность издаваться большим тиражом и получить широкую читательскую аудиторию, загородная дача, поездки за границу и другие подачки заставили склонить голову многих потенциальных «либералов» не меньше, чем свирепость цензуры. Писатели-члены партии, пишущие на патриотические темы, получают, как правило, самые щедрые награды. Вадим Кожевников, автор многих романов, посвященных войне, и шпионских боевиков в духе холодной войны (некоторые из них экранизированы для кино и телевидения) скопил, по общему мнению, миллионное состояние. Другие писатели продавались за значительно меньшее вознаграждение, но материалистический дух 70-х годов оказал влияние на многих. «Кого интересует смелая поэзия, — саркастически заметил один преуспевающий поэт, — если основная забота у всех — занять очередь на «Жигули»?

Из всех, кто посвятил себя делу сохранения русского культурного наследия, несомненно, чрезвычайно ярким человеком является Надежда Мандельштам, олицетворяющая собой живую летопись событий, официально преданных забвению. Ее муж, хрупкий Осип Мандельштам, быть может, величайший русский поэт нашего века, заплатил жизнью за стихотворение из 14 строк, высмеивающее Сталина — «кремлевского горца, душегуба и мужикоборца» с его толстыми, жирными, как черви, пальцами и тараканьими усищами. Мандельштам погиб в сталинских лагерях приблизительно в 1938 г. — точная дата его смерти зафиксирована не была. В 1973 г. вышел из печати сборник некоторых стихов поэта, в течение 13 лет задерживаемый цензурой. Почти весь тираж был продан за границу; страстным желанием собственных граждан приобрести произведения Мандельштама власти грубо пренебрегли. В сборник не вошли, разумеется, наиболее сильные произведения поэта, сочтенные советской цензурой либо слишком острыми, либо слишком трагичными. Только на Западе, благодаря упорным стараниям вдовы Мандельштама, приложившей невероятные усилия к тому, чтобы его наследие не пропало, были опубликованы эти стихи. В течение многих лет после смерти поэта она, как загнанный кролик, по выражению Иосифа Бродского, скиталась по стране, избегая ареста и сохраняя бесценное художественное наследие Мандельштама; она раздала рукописи на сохранение друзьям и выучила наизусть практически каждую строчку, превратив себя таким образом в живой архив.

«Если вы уговорите меня начать, — сказала она мне однажды, — я могу читать наизусть в течение трех часов подряд без остановки». Однако в день нашей встречи это было невозможно: Надежда Яковлевна, как звали ее русские друзья, хрипела и кашляла, одолеваемая множеством недугов, усугубленных, несомненно, действием едких русских папирос с сильным неприятным запахом, которые она курила, несмотря на свою язву и 72 года. Она беспрерывно дымила и кашляла, дымила и кашляла, и, кончив одну отвратительную папиросу, немедленно зажигала следующую, сдавливая ее мундштук на русский манер, что должно было заменить фильтр. Однако, судя по ее кашлю, такой фильтр был не очень эффективен. Иногда эта женщина выглядела настолько бледной и старой, словно сама смерть, но при этом она была несокрушимой, как сама жизнь — невысокая, крепкая, «выносливая, какими женщины и должны быть», как любила она похвастаться.

Надежде Яковлевне было приятно все, что позволяло ей выступать в роли вдовы поэта и напоминало мучительные, но такие счастливые дни с ее любимым Осипом. Я помню, как однажды вечером к ней домой пришел специалист по славистике из Утрехтского университета Жан Мейер, которому удалось добиться, чтобы Надежда Яковлевна прочла по памяти (позже, правда, прибегнув к папкам с рукописью, вытащенным из-под кровати) десять вариантов одной из самых длинных поэм Мандельштама. Мейер лихорадочно записывал, а я, чтобы помочь ему, старался удержать расшатанный кухонный столик с мраморным верхом, на котором он писал.

Молодые русские интеллектуалы окружают эту женщину как верные прислужники, помогая ей по хозяйству, в то время как она поучает их или читает лекции, пока хватает сил. Она либо лежит на боку в кровати, если больная нога не позволяет ей встать, либо сидит, закутанная в выцветший зеленый халат, на диване с высокой спинкой, занимающем половину ее маленькой кухни. Комната, служащая одновременно и спальней, и гостиной, совершенно загромождена в хаотическом беспорядке наваленными книгами, иконами, пластинками, картинами, мебелью (книг было больше, чем мебели) и засохшими цветами, когда-то принесенными поклоняющимися ей людьми. Она не выбрасывает эти цветы, по-видимому, потому, что они слишком дороги ей как память о людях или о природе. И если в комнате собирается больше трех или четырех человек, не опрокинуть какую-нибудь вазу с засохшими цветами просто невозможно.

Здесь, в этой комнате, она раскрывает перед своими слушателями целый мир, делясь живыми воспоминаниями не только о Мандельштаме, но и о таких легендарных поэтах и писателях, с которыми она была лично знакома, как Ахматова, Цветаева, Пастернак, Белый, Булгаков, Зощенко, Платонов, Пильняк, составлявших целое созвездие русской культуры, блиставшее в течение полувека. И самое большое удовольствие она испытывала, когда ей удавалось добиться от людей подтверждения того, что ее муж был самой яркой звездой на этом литературном небосводе. Но при этом легкая победа была ей не нужна: она предпочитала вызвать собеседника на своеобразный поединок, предлагая ему назвать любую выдающуюся в интеллектуальном плане личность или писателя из любой страны, чтобы затем развенчать названного и снова доказать себе, что нет никого, равного Мандельштаму, и еще раз утвердиться в том, что не только в России, но и во всем мире наблюдается необратимый процесс упадка культуры.

Надежда Яковлевна выносила свои резкие суждения об искусстве и людях с безапелляционностью Иеговы Ветхого Завета. В мире московской интеллигенции, где все известные писатели не только знают один другого, но и часто приходятся друг другу родственниками или вступают в повторные браки с разведенными женами или мужьями в своем же кругу, эта черта характера вдовы поэта навсегда оттолкнула от нее многих, особенно после того, как ее резкие высказывания появились в двух известных книгах, опубликованных на Западе: «Надежда против надежды» и «Покинутая надежда». Мы знали многих свободомыслящих интеллектуалов, которые после выхода на Западе этой второй книги были настолько возмущены ее характеристиками людей как слабовольных подхалимов, доносчиков и т. п., что не пожелали остаться членами ее кружка и вообще перестали посещать ее квартиру. Некоторые были раздражены тем, что, находясь в относительной безопасности, под защитой своей мировой известности, Надежда Мандельштам позволила себе упрекать других, которые, будучи менее известными и, следовательно, легче уязвимыми, не могли себе позволить высказаться откровенно, не ставя себя при этом под удар и не давая оружия в руки властей против нее, что отнюдь не входило в их намерения.

Возможно, эта резкость была следствием преклонного возраста. Однажды, когда в разговоре с Надеждой Яковлевной я коснулся проблемы евреев в Советском Союзе, речь зашла о покойном Илье Эренбурге, чья знаменитая повесть «Оттепель» дала название всему периоду хрущевского либерализма в культурной жизни конца 50-х — начала 60-х годов. Я вспомнил одно из высказываний Эренбурга; «Невозможно не чувствовать себя евреем, когда на твоей Родине существует антисемитизм».

«Это единственное, что он сказал хорошо», — объявила Надежда Яковлевна. Язвительность ее замечания поразила меня потому, что Эренбург не только в течение всей своей жизни был другом Мандельштамов, но и председательствовал в 1965 г. на одном из редких вечеров в честь Осипа Мандельштама. Я высказал предположение, что для иностранцев Эренбург был одной из наиболее сложных для понимания личностей, однако она быстро возразила: «Его специальностью было вводить в заблуждение иностранцев». Говоря это, она имела в виду, что он старался казаться более либеральным, чем был на самом деле, — довольно частое и в настоящее время явление в среде писателей, журналистов, ученых и интеллектуалов, желающих снискать расположение западного мира. Когда я ее спросил, кто же обманывает нас сейчас, она, не задумываясь, ответила: «Сейчас вас обманывают Евтушенко и Вознесенский».

Столь же резки были и ее суждения о западном мире, с литературой которого она была достаточна хорошо знакома, свободно читая по-английски, по-французски и по-немецки и беседуя со многими западными учеными и писателями, посещавшими Советский Союз. По ее оценке, Т. С. Элиот был «великий поэт», а Уильям Фолкнер «великий прозаик». Она восхищалась их религиозностью так же, как их талантом, поскольку христианская вера имела для нее жизненно важное значение. «Назовите мне хоть одного великого американского писателя после Фолкнера», — требовала она. Сола Беллоу она находила скучным, Набокова — всего лишь искусным ремесленником, В. Аудена и Роберта Лоуэлла не могла причислить к лику великих, Хэмингуэя считала поверхностным, Ф. Скотта Фицжеральда ценила выше, так как считала, что он уловил дух времени и любил Америку.

Несмотря на свою стальную твердость и на то, что, в последние годы власти больше не трогают ее, не считая значительной персоной, страх, преследовавший Надежду Яковлевну многие годы после ареста ее мужа, все еще не оставляет ее. Однажды вечером, когда у нее никого, кроме Энн и меня, не было, она беспрерывно звонила своим друзьям, разговаривая с каждым не более двух минут — так слепой дотрагивается до стен своей комнаты, обретая уверенность в контакте с какими-то знакомыми точками, служащими ему компасом. Домашние обыски и допросы интеллигенции, особенно интенсивные в 1972 и 1973 гг., когда органы КГБ громили группу, издававшую «Хронику текущих событий», чрезвычайно волновали Надежду Яковлевну. «Я всегда дрожу по вечерам, но через полчаса дрожь пройдет», — сказала она о своем состоянии, как о каком-то клиническом симптоме. Я посмотрел на часы — было 8.30. «После девяти они не приходят, — сообщила Надежда Яковлевна. — Им это запрещено». Почему она полагала, что для КГБ существует комендантский час, осталось для меня загадкой. Но в то время она была так же уверена в этом, как была раньше уверена в том, что ее арестуют до того, как она успеет закончить биографию Мандельштама и опубликовать ее на Западе. «Я очень боялась, когда писала обе мои книги, но не прекращала работать, — сказала она. — Я должна была писать, у меня не было выбора. Это был мой долг перед мужем».

Она возмущалась тем, что американцы не имеют никакого представления о том, как живут другие люди и, в особенности, русские. Поэт Роберт Лоуэлл, прочитавший ее книгу «Надежда против надежды», сказал ей по поводу ее описания ада сталинской эпохи с его доносами, репрессиями, допросами, подозрениями, ночными арестами и всеподавляющим страхом, что то же самое есть везде, очевидно, пытаясь ее успокоить. «Вы, американцы, замечательные лгуны», — проверила она с понимающей улыбкой.

В то время, когда эмиграция советских евреев-интеллектуалов достигла наибольшего размаха (в 1972 и 1973 гг.), Надежде Яковлевне нравилось дразнить себя и других идеей эмигрировать. Но слишком глубоки были ее корни в России и слишком предана она была делу передачи молодому поколению своих знаний о прошлом, чтобы кто-нибудь принимал ее угрозы уехать всерьез. В течение многих лет ею владело единственное желание — быть уверенной, что, в конце концов, найдется где-нибудь надежное место для хранения полного архива Мандельштама, причем предпочтительно у какого-нибудь ученого на Западе, которому она могла бы полностью доверять. Одному из своих друзей Надежда Яковлевна сказала, что, когда это желание осуществится, она может умереть спокойно.

С одним молодым американцем было договорено, что он поможет вывезти архив из страны. Надежда Яковлевна не решалась хранить все бумаги в своей квартире, так как боялась налета КГБ, и отдала их на хранение молодым ученым и студентам, которым она больше всего доверяла. Когда все было подготовлено и все материалы общим весом, вероятно, около 12 кг собраны, американцу окольными путями сообщили, что он может прийти и взять их. Через день или два он приехал, и Надежда Яковлевна, у которой никогда не было терпения на бессодержательные разговоры, сразу перешла к делу:

«Вы пришли, — сказала она, лежа в постели. — Все материалы были у меня, но я отправила их обратно».

Ее большие карие глаза напряженно смотрели на молодого человека в ожидании ответной реакции; морщины на мужеподобном лице стали глубже; тонкие волосы были не причесаны, а лишь слегка приглажены — все свидетельствовало о том, чего ей стоило принять такое решение. Расстаться с кровным наследием Мандельштама было для нее так же мучительно, как и расстаться с самой Россией.

«Вы презираете меня за мою нерешительность?» — спросила она американца в характерной для нее бескомпромиссной библейской манере. Он отрицательно покачал головой.

«Я не могла этого сделать, — сказала Надежда Яковлевна, человек, являющийся одним из главных хранителей русской культуры. Эти бумаги дороги моим молодым друзьям. Видите ли, Россия это всегда Россия…» И, несмотря на риск, она чувствовала, что эти бесценные документы должны оставаться в стране, которой они принадлежат.

Какими бы странными ни казались идеи Солженицына на Западе, его голос не был голосом одиночки, как полагали многие иностранцы. Он примкнул к основному течению классического русского славянофильства, того направления русской национальной мысли, которое с недоверием отвергало слепое подражание Западу и преклонение перед ним, которое провозгласило священную и исключительную миссию России, стоящей в стороне от Европы, и славило духовное превосходство русских над другими народами. Триединство церкви, народа земли русской и матери-России, поднятое на щит Солженицыным, ранее уже проповедовал Достоевский. Обращение Солженицына к деревне, повторило выдвинутые в XIX веке идеи народников-народовольцев. Даже сегодня, после полустолетия идеологической обработки масс в коммунистическом духе, с подобными взглядами выступили и другие диссиденты-славянофилы. В сущности, Солженицын скорее русофил, чем славянофил, так как славянофилы имеют в виду включение в орбиту России и других славянских народов, предназначая России имперскую роль. И что еще важно, Солженицын более ярко выразил глубокую тоску по русскому прошлому, романтизму сельской жизни, возрождающийся интерес к православной религии и к великому русскому национализму — следствие современного идеологического безразличия. Казалось даже, что в своем письме к кремлевским руководителям он чуть ли не предлагает логическое обоснование необходимости военного переворота, подводя под него патриотическую идеологическую базу. Он, кажется, выразил даже предположение, что хотя бы один из современных руководителей может сочувственно отнестись к его идеям.

И действительно, программа, предусматривающая вложение 35 млрд. рублей в развитие запущенных сельскохозяйственных земель в Северной и Центральной России, которую Брежнев провозгласил в апреле 1974 г., была созвучна солженицынской проповеди и, возможно, была выдвинута русофильской группой внутри советского руководства. Когда Кремль решил отложить на несколько лет заключение контракта на крупные долгосрочные поставки сибирской нефти Японии, я слышал приглушенные высказывания официальных лиц, проникнутые экономическим национализмом и подобные тем, которые выдвигал Солженицын. Несмотря на разрядку, изоляционистские идеи Солженицына нашли широкий отклик в глубинных районах страны, население которых проявляет еще больший изоляционизм и еще более провинциально, чем американцы центральных штатов.

Романтическое обращение Солженицына к провинциальной России и ее деревенской жизни повторяется в потоке легальной литературы, идеализирующей моральную чистоту деревни и ту «подлинную Россию», которую можно в ней найти. То, что Солженицын и диссиденты-славянофилы, такие, как Владимир Осипов, заявили открыто, режиссер Василий Шукшин выразил в скрытой форме в своем фильме «Калина красная»: русский народ не может быть спасен без моральной силы крестьянства, которая остановит культурный распад, вызванный современной городской жизнью. В таком духе выступает и целая школа официально издаваемых в СССР писателей, воспевающих деревню, таких, как Федор Абрамов, Василий Белов и Виктор Астафьев, рассказы которых в завуалированной форме изображают пагубность грубых коллективистских преобразований в сельской России, обусловленных насильственным вторжением в деревенскую жизнь современного советского государства. Юрий Любимов, главный режиссер авангардистского московского Театра на Таганке, поставил спектакль «Деревянные кони», представляющий собой инсценировку двух рассказов Абрамова. Это — волнующий и впечатляющий спектакль о моральной чистоте крестьянства до того, как коллективизация и «прогресс» изменили его жизнь. Эти идеи нашли большое число приверженцев и среди городской интеллигенции.

«У нас азиатская психология переплетается с европейской культурой, и сейчас мы медленно возвращаемся к нашим русским истокам, — сказал мне Владимир Максимов, писатель-славянофил, еще до того, как преследования властей вынудили его покинуть родину и поселиться в Париже. — Если бы не неприятности с Китаем, мы бы делали это более решительно, но китайская угроза вынуждает вождей защищать официальную идеологию».

Инстинктивное стремление Солженицына защитить мать-Россию от проникновения чуждых влияний Запада также находит отклик в официальной русской жизни. В те дни, когда готовилась высылка Солженицына из страны, такой прагматичный человек, как Николай Федоренко, бывший советский представитель в Организации Объединенных Наций и редактор журнала «Иностранная литература», опубликовал статью, в которой сетовал на то, что массовые неоправданные заимствования иностранных терминов загрязняют великий русский язык. В полном соответствии с традициями славянофилов XIX века Федоренко выражает недовольство проникновением в русский язык таких терминов, как «нонконформизм», «популизм», «академизм», «масмедия», «секуляризация», «истеблишмент» и «хэпенинг». «Слово «эскалация» вошло в употребление с легкой руки стратегов Пентагона, которые ввели его в связи с американской агрессией во Вьетнаме, — возмущался Федоренко. — Затем стали употреблять различные сочетания с этим словом — от «эскалации войны» и «эскалации агрессии» перешли к таким сочетаниям, как «идеологическая эскалация», «интеллектуальная эскалация» и «эмоциональная эскалация», а позднее — деэскалация и контрэскалация».

«Неужели русский язык так беден, неужели он настолько оскудел?», — причитал Федоренко. И хотя он решительно утверждает, что не хочет возводить китайскую стену вокруг русского языка, Федоренко призывает к неотложной кампании за очищение русского языка и за прекращение неоправданных заимствований из западных языков.

Для многих по-современному мыслящих русских попытка повернуть вспять развитие языка представляется безнадежной, потому что он уже насыщен такими словами, как «пресса», «рилиз», «кредит», «транзистор», «хоккей», «кризис», «джаз» и «джинсы», не говоря уже о целых словарях заимствованных слов, применяемых в естественных и общественных науках и в литературной критике. Тенденция к заимствованиям в русском языке не нова. Петр I и Екатерина Великая ввели в русский язык заимствования из голландского и немецкого языков; в XIX столетии искусство, литературу, военную жизнь наводнил поток галлицизмов. Только такие пуристы, как Солженицын и Федоренко, хотят повернуть вспять колесо истории, чтобы оградить богатую русскую почву от произрастания на ней «сорняков варваризма», как уничтожающе назвал Федоренко заимствования из иностранных языков.

И эти люди не одиноки. Даже «Комсомольская правда», этот важный орган пропаганды советской идеологии, выразила раздражение по поводу того, что русские дети ничего не знают о лапте, зато все время слышат про бейсбол, который в сущности не что иное, как американизированная лапта, завезенная в Калифорнию русскими переселенцами в давние времена. Газета выступила за возрождение старых русских национальных игр подобно тому, «как мы любовно восстанавливаем памятники прошлого».

Рой Медведев, третья крупная фигура в этой трехсторонней полемике, — олицетворение спокойного, хладнокровного направления диссидентства. Ему претит воинственный склад ума бунтарей вроде сильного, бородатого Петра Якира, воспитанного в сталинских лагерях; он совершенно сознательно не следует пылкому негодованию ни Солженицына, ни Сахарова. Этот человек всегда придерживался трезвой, хладнокровной позиции вдумчивого кабинетного реформатора. С практицизмом прагматика он так выбирал момент опубликования своих заявлений, чтобы, с одной стороны, не снизить их влияния и, с другой, — затруднить властям возможность нанести ответный удар, не попав в некрасивое положение на Западе или не вызвав нежелательный скандал дома.

Задолго до встречи с ним у меня создалось впечатление, что Рой является достойным изучения примером тщательно отмеренного нонконформизма. Он не казался человеком, высказывающим все, что у него на уме. Свои протесты, часто сформулированные в высокопарном риторическом стиле советской коммунистической пропаганды и составленные так, чтобы найти отклик у скрытых «умеренных» в партийном аппарате, Медведев прикрывал щитом деклараций о горячем желании возродить некие истинные формы марксизма-ленинизма, очищенные от «греховных» отклонений сталинизма и неосталинизма. В узком кругу некоторые диссиденты с насмешкой называли Медведева благополучным либералом, жаждущим просто большей гибкости, которая обеспечила бы ему и ему подобным более широкий доступ к информации и западным публикациям и меньшие ограничения для себя без действительного преобразования советского общества. Неоднократно мне приходилось слышать, как более радикальные диссиденты саркастически замечали, что братья Медведевы — Рой и Жорес — были «единственными оставшимися правоверными», так как в своем идеализме они продолжали считать возможным создание советского «коммунизма с человеческим лицом».

Однако заключить, что это сводит к нулю деятельность Медведевых как диссидентов, было бы несправедливо. За два года до появления солженицынского «Архипелага ГУЛАГ» Рой Медведев пошел на серьезный риск, опубликовав на Западе свою книгу «Пусть история рассудит» — обширный, хорошо документированный и научно обоснованный обвинительный акт против сталинского полицейского государства. Его брат-близнец Жорес в своих книгах рассказывал о подавлении советской генетики во времена научной диктатуры Трофима Лысенко и процветания лжебиологии, разоблачал советское руководство, препятствующее научным обменам между Востоком и Западом, и подробно анализировал скрытые действия советской почтовой цензуры. Совместно братья написали книгу «Кто сумасшедший?» — потрясающий, написанный, однако, в безобидной манере рассказ о том, как Жореса, чтобы заставить его замолчать, власти в 1970 г. заманили в психиатрическую больницу и как Рой возбудил международный скандал, чтобы вызволить его оттуда. Во время последних массовых нападок на Солженицына, вызванных его «Архипелагом ГУЛАГ», Рой отважился пустить в обращение эссе, в которых хвалил книгу за правдивость и точность и осуждал высылку Солженицына как «моральное поражение власть имущих, которые не хотели и не были в состоянии ответить на его обвинения» по поводу сталинского террора.

Сталинизм — это главный объект диссидентских выступлений Роя Медведева. В 1938 г., когда ему и Жоресу было по 13 лет, их отца, политкомиссара Красной Армии во время Гражданской войны, а затем партийного инструктора Военно-политической академии, увели среди ночи агенты сталинской тайной полиции. Последнее, что запомнили сыновья, было прикосновение его колючей, небритой щеки, когда он крепко обнял их. Больше они никогда его не видели.

Сталинизм и был предметом нашей беседы, когда я в первый раз встретился с Медведевыми, вернее, с Жоресом, так как Рой предпочитал оставаться в стороне. Жорес родился на 20 минут раньше Роя и долгое время мне казалось, что может быть, из-за этого маленького старшинства он был более храбрым и отважным из них двоих. Жорес первым вступил в конфликт с властями: первым публиковал за границей свои диссидентские произведения: значительно раньше брата начал неофициально встречаться с иностранцами, действуя как посредник Солженицына. Стремясь попасть на Международный конгресс геронтологов в Киеве в июле 1972 г., он был насильно увезен оттуда сотрудниками КГБ. Жорес никогда не был членом партии. Рой вступил в партию в 1961 г., но в 1969 г. был исключен за заявление, в котором он предостерегал власти от планов реабилитации Сталина. Однако именно Рой подвергал советское общество наиболее настойчивой политической критике и выдвигал предложения о реформах, особенно четко изложенные в его новой книге «О социалистической демократии», большую часть которой я прочел на русском, будучи в Москве.

В конце 1971 г., когда я встретился с Жоресом, он пытался помочь Рою скрыться от агентов КГБ; в этой истории были и свои комические моменты. Перед этим Рой внезапно оставил свою работу в институте Академии педагогических наук, где как бывший учитель и директор школы работал над исследованиями по проблемам образования и писал брошюры в этой области. На Западе вот-вот должна была выйти его запрещенная в России книга о Сталине и, с полным основанием, он опасался репрессий. Рой считал, что нельзя сидеть и ждать, пока топор упадет на голову: навсегда попасть в черные списки и понести суровое наказание. Поэтому он решил сам сделать первый шаг: уйти в подполье и сидеть тихо до тех пор, пока страсти не улягутся. Но еще до того, как он успел сделать хотя бы один шаг, КГБ установил наблюдение за его домом.

Рой и Жорес — близнецы, очень похожие друг на друга: элегантные, ростом примерно 185 сантиметров, с приятными овальными лицами и серебрящимися волосами. В свои 50 лет они выглядели значительно моложе, чем большинство советских мужчин этого возраста. Их сходство было настолько полным, что даже близкие приятели принимали одного из них за другого. С явным удовольствием Жорес рассказывал, как он, пытаясь перехитрить агентов, наблюдающих за домом, несколько раз входил в квартиру Роя и выходил из нее в надежде, что агенты последуют за ним, приняв его по ошибке за Роя, а Рой сможет тем временем скрыться. Однако хитрость не удалась. «Я думаю, они подобрали подходящих ребят для этого дела», — смеялся Жорес. Тем не менее Рою все же удалось ускользнуть, надев парик и переодевшись женщиной. Он провел несколько месяцев на юге, а когда вернулся, не мог получить ни прежней работы, ни какой-либо другой. Он жил на свои авторские гонорары за опубликованные за границей книги и на зарплату жены. То, что он не был подвергнут более строгому наказанию, заставляет меня думать, что у него, может быть, есть симпатизирующие ему защитники в правительственном аппарате.

Прошло почти два года, пока я познакомился с Роем. К тому времени Жорес был уже в Англии, где продолжал свою работу биолога и представлял интересы свои и брата в западных издательствах. Рой по-прежнему работал на свой страх и риск как историк и эссеист. Он был самым педантичным и организованным человеком из всех русских, которых я когда-либо встречал (правда, русским он был по отцу; мать братьев — еврейка). Придерживаясь раз заведенного распорядка дня, Рой не допускал того, чтобы его общение с крайне ограниченным кругом знакомых мешало ему работать. Он редко выходил из дома, совершенно не посещал кино, не смотрел телевизора, запоем читал и содержал свой обширный архив в необычайно строгом порядке. Целые дни он проводил в своем исключительно опрятном маленьком кабинете, три стены которого были сплошь уставлены книгами. Здесь он обычно принимал посетителей, сидя на расстоянии лишь полутора-двух метров от собеседника, и перед тем, как начать разговор, включал два коротковолновых приемника, настроенных на разные станции, чтобы помешать подслушиванию.

Рой был требователен, как бухгалтер, и очень гордился этим. Однажды, когда я отметил его чрезвычайную точность и организованность, он улыбнулся уголками рта. «Когда я был учеником старших классов, я уже тогда задумывался над тем, как я организую свой архив, — объяснил он. — Я много раз менял мою систему, но всегда знал, где найти любой нужный мне документ».

Его архив произвел впечатление даже на кагебешников, когда они делали обыск у него в квартире в 1972 г. «Это заняло только 3 часа, — вспоминал Рой с гордостью. — Они сразу же поняли, что имеют дело с пунктуальным человеком и что в папках содержится именно то, что указано на наклейках. Поэтому они справились с работой так быстро. А, например, у N, — назвал он другого диссидента, писателя, которого я знал и который, будучи человеком огромной энергии и обаяния, отличался восхитительной неорганизованностью, — обыск отнял бы у них 4 дня». Еще больше удивило меня то, что у Роя не было необходимости вступать в бесконечные препирательства с КГБ для получения обратно своего архива, тем более, что это дело безнадежное, так как уже несколько лет назад он взял за правило дублировать все свои материалы и хранить этот запасной комплект в надежном месте. Поэтому после изъятия кагебистами его архива он извлек на свет второй комплект и снова принялся за работу.

Эта спокойная невозмутимость — отличительная черта Роя. Она была подстать тщательной «выверке» его протестов, его рассчитанной тактике воздерживаться от крайностей, которые дали бы властям повод «удушить» его. В отличие от Сахарова и Солженицына Рой не подвергался нападкам советской прессы, на что он мне сам указал. Более того, он рассказал, что поставил в известность бюрократический аппарат об основных направлениях своих исследований. Действительно, книгу о Сталине он начал писать в 1962 г. в период хрущевской десталинизации и намеревался официально издать ее в Москве. Но к тому времени, когда она была закончена (в 1968 г.), линия партии изменилась: начиналась реабилитация Сталина. Тем не менее рукопись была показана партийным деятелям. Частично это объясняет старания Роя сделать ее более приемлемой, трактуя сталинизм как «псевдокоммунизм», извращение, «глубоко чуждое марксизму-ленинизму», а не как фундаментальный порок самой системы: это объясняет также осмотрительное обращение с «маленькими Сталиными», сделавшими свою карьеру на гребне сталинских репрессий и занимающими теперь высокие посты. Даже когда он пишет о современной советской жизни, критикуя неосталинистские «искривления» и консервативный догматизм, он избегает нападать на партийную верхушку. Одним словом, Рой Медведев — это необычное явление среди диссидентов, человек, олицетворяющий собой лояльную оппозицию.

Он публично упрекал других диссидентов, включая Сахарова и Солженицына за «провокационное» поведение и «экстремистские» взгляды. И несмотря на то, что его диссидентские взгляды в последние годы углубились, он прежде всего прагматик, сторонник постепенного продвижения, который считает, что реформы в советской системе будут осуществляться медленно, в основном сверху, но в виде реакции на давление «союза между лучшей частью интеллигенции и наиболее дальновидными личностями в правительственном аппарате», хотя и не без отступлений и спадов, вызванных противодействием неосталинистов. Его взгляды заставляли меня, как и других, подумывать, не выражает ли Рой мнения тайной либеральной фракции внутри партии. Однако в разговорах со мной он настойчиво подчеркивал, что говорит лишь от своего имени, хотя и не делал секрета из своих многолетних связей с партией.

Модернизация, как он обычно говорил мне, ускорит в длительной перспективе продвижение системы к большей демократии. Множительные машины и, возможно, зарубежные телевизионные (через спутники) радиопередачи сделают бесполезными попытки властей предотвратить распространение информации и идей. Потребности современной экономики, по его мнению, заставят провести децентрализацию экономического управления и сделать более гибким неповоротливый, громоздкий (как Рой его называл) сверхцентрализованный механизм государственного планирования и управления. Он предсказывал, что на протяжении двух-трех поколений Советский Союз будет развиваться в направлении многопартийной системы.

Некоторые из его критических замечаний о советской системе весьма похожи на замечания Сахарова, сделанные им в ранние годы. Действительно, в 1970 г. Медведев и Сахаров (а также Валентин Турчин, советский физик и математик — создатель одного из нескольких имеющихся в Советском Союзе машинных языков) объединились в серьезной критике советской системы. Острие критики Роя было направлено против правящей бюрократической олигархии, против идеологического контроля, который по его мнению, привел к застою коммунистической идеологии из-за подавления открытых дискуссий, против системы привилегий и административной жесткости. Он призывал к уменьшению размеров и власти раздутого партийного аппарата, к проведению экспериментов югославского типа в области рабочего самоуправления в промышленности, к предоставлению свободы немарксистской оппозиции и к ее легализации вместо насильственного подавления. Он настаивал на большей свободе информации в науке и системе образования, соблазняя тайных партийных либералов тем, что большая гибкость и ослабление контроля вдохнут новую жизнь в советский коммунизм, который по его мнению, потерял популярность. «Нормальные политические дискуссии лишь будут способствовать развитию марксистско-ленинской идеологии и формированию нового, более способного поколения коммунистических лидеров», — утверждал он в своей книге «О социалистической демократии», изданной на английском языке в 1975 г.

Временами высказывания Медведева звучали так, будто он проповедовал коммунизм Дубчека (хотя и критиковал чехословацкие реформы как проводимые слишком резко и слишком быстро). Один раз, отвечая Солженицыну весной 1974 г., он призвал к «полной свободе слова и убеждений», свободе организаций и союзов, свободе религиозной пропаганды, свободным выборам с кандидатами от разных политических групп и партий, но всегда — в рамках социалистической системы. Однако в других случаях, страхуя себя, Рой уклонялся от прямых ответов. Он осмеивал советскую цензуру как настолько тупую и негибкую, что даже произведения Маркса и Энгельса не были бы ею пропущены, если бы они были написаны в настоящее время, но утверждал, что свобода печати должна быть тем не менее ограничена с целью зашиты не только государственных, но и партийных и профессиональных секретов. Несмотря на все его рассуждения о многопартийной системе, представляется очень сомнительным, что он считает какую-либо иную партию, кроме коммунистической, способной добиться реальной власти.

Для понимания Медведева наиболее важно иметь в виду, что весь характер его диссидентства отличается от солженицынского и сахаровского. Медведев принимает позу беспристрастного философа и демонстрирует терпение, в то время как они стремятся мобилизовать людей на выступления с требованием немедленных изменений. Его расхождения во взглядах с Солженицыным являются принципиальными. Он отвергает религиозное русофильство Солженицына как не имеющее притягательной силы и нереалистичное. Религия, как утверждает Медведев, не может в наше время привлечь достаточно людей, чтобы служить опорой общества, и если бы солженицынские идеи были воплощены в жизнь, то возникла бы опасность скатывания к репрессивному теократическому государству, которое станет своего рода отголоском испанской инквизиции.

Расхождения во взглядах между Медведевым и Сахаровым проявлялись более тонко. На протяжении ряда лет, несмотря на личные разногласия, они публично поддерживали друг друга, совместно призывая к либерализации страны и ослаблению контроля во всех областях жизни. Но когда Сахаров обратился к Западу, побуждая его оказать давление на Москву, чтобы добиться реформ, присущие Рою прагматизм и лояльность заставили его порвать с Сахаровым. В то время, когда Сахаров предостерегал Запад от лжеразрядки, которая могла обманным путем втянуть западный мир в пособничество усилению советского режима и сокращению технологического разрыва между Россией и странами Запада, мне пришлось слышать, как Рой в узком кругу утверждал, что, если Соединенные Штаты выставят предварительные условия в области торговли и кредитов, оскорбленный подобным ультиматумом Кремль может рассердиться и выдать ответную реакцию. Последовавший в декабре 1974 г. разрыв Москвой советско-американского торгового соглашения Медведев приводил как доказательство справедливости своих утверждений.

Рой считал, что Запад может повлиять на Советский Союз только в отдельных случаях и что Сахаров и другие переоценивали влияние Запада на общую ситуацию внутри Советского Союза. Рой доказывал, что в длительной перспективе западные лидеры потеряют интерес к внутренним советским реформам и проблемам. Он надеялся на то, что на протяжении 10–15 лет расширяющиеся в условиях разрядки контакты с Западом усилят тягу к реформам среди советского руководства. Однако как историк Рой был достаточно честен, чтобы признать, что на протяжении первых нескольких лет разрядки «давление на диссидентов даже увеличилось» и репрессии усилились.

Положение Сахарова в настоящее время крайне сложно. В августе 1973 г., когда против него разразилась буря официально инспирированных обвинений, он отдыхал на Черноморском побережье. Жена Сахарова рассказывала мне, что они лежали на пляже возле Сочи, когда услышали по транзистору поток обвинений против «ренегата» — ученого, который продал свою душу Западу (без упоминания о его роли в создании советской водородной бомбы). Группы отдыхающих вокруг них принялись осуждать нелояльность Сахарова и его предполагаемую оппозицию разрядке, а он лежал рядом, никем не узнанный. Жена Сахарова хотела сразу же уйти, но он задержал ее, подошел к одной из групп и, выслушав, как они ругали его, спросил, знает ли кто-нибудь из них Сахарова или читал ли, что он писал. Никто из этих людей не имел об этом понятия. И несмотря на обычный скептицизм в отношении советской пропаганды по другим вопросам, они приняли за чистую монету все, что говорилось о Сахарове. Спокойно, не называя себя, Сахаров сказал, что, может быть, стоило бы сначала узнать, что в действительности говорил Сахаров, так как «может быть, у него, несмотря на все хорошие намерения». Жена не могла больше этого вынести и утащила его с пляжа, боясь расправы, если люди его узнают.

Пропагандистская кампания против Сахарова закончилась внезапно, 9 сентября, после протестов Вилли Брандта, австрийского канцлера Бруно Крайского, шведского министра иностранных дел Кристера Бикмана и телеграммы, направленной советской Академии Наук Филиппом Гандлером, председателем американской Академии Наук: «Преследование или арест Сахарова. — предупреждал Гандлер, — тяжело повлияют на отношения между научными организациями Соединенных Штатов и Советского Союза и могут сорвать предпринимаемые нами в последнее время усилия, направленные на расширение обмена и сотрудничества».

Это задело чувствительную струну. Кремль, несомненно, понял, что плата за продолжение кампании против Сахарова до ее «логического» завершения становится слишком высокой. Таким образом вмешательство Запада предотвратило возможный арест Сахарова (которого допрашивали и предупреждали заместитель генерального прокурора СССР и чины КГБ) или помещение его в психиатрическую больницу, либо исключение из советской Академии Наук, что партийное руководство отчаянно пыталось организовать закулисным путем.

Это была победа Запада, но Пиррова победа, потому что Кремль все же сумел нанести ущерб влиянию Сахарова в его естественной среде — советском научном мире. Сахаров оказался в изоляции и был деморализован. Как говорили мне московские ученые, его первый меморандум о мирном сосуществовании (1968 г.) читали десятки тысяч ученых, но лишь очень немногие были знакомы с каким-либо из его основных последующих заявлений, значительно более острых. Я слышал об этом не только от московских, но и от многих других ученых, в том числе от новосибирского физика и кишиневского биолога. Пропагандистская кампания в прессе, обвиняющая Сахарова в стремлении сорвать разрядку, как и распускаемые слухи о том, что он «не совсем в себе», сделали свое дело.

Как говорил мне один ученый-медик в конце 1974 г., «уважение к Сахарову за последние пару лет уменьшилось. Люди считают его эксцентричным, странным, эмоциональным, непредсказуемым, словом, слегка не в себе». Узнавши, что я лично знаком с Сахаровым, он дотошно расспрашивал меня, выглядит ли Сахаров, как психически нормальный человек, и что он собой представляет. Этот ученый готов был симпатизировать Сахарову, но его сдерживала осторожность. Его отношение напомнило мне удачное замечание Лидии Чуковской, столь мало понятное иностранцам и столь глубоко раскрывающее, что на самом деле представляет собой жизнь советского общества: «Звуконепроницаемая стена, которую так методически и злокозненно воздвигают власти между создателями духовных ценностей и теми, для которых эти ценности создавались, стала выше и прочнее».

Власти оказывали настойчивое давление на интеллектуалов, заставляя их присоединиться к одному из двух лагерей: либо к явным диссидентам, что означало подвергаться преследованиям и стать парией в социальном смысле, либо сотрудничать с властями, осуществляющими репрессии. Это, по мнению Валентина Турчина, было одной из главных целей правительства в его стремлении привлечь как можно больше известных деятелей науки, литературы и вообще интеллигенции к коллективному осуждению Сахарова и Солженицына. Турчин аргументировал свое мнение так: правительство добивается этого потому, что, подписав коллективное осуждение, люди чувствуют себя морально скомпрометированными и настолько виновными, что независимо от их личных взглядов они и в дальнейшем будут сотрудничать с властями в осуждении всех нонконформистов.

Турчин, стройный, тихий, старающийся держаться в тени человек, испытал это на себе. Он дорого заплатил за свои симпатии к Сахарову, когда выступил почги один на его защиту во время злобной кампании против ученого в конце 1973 г. Возмездие не заставило себя долго ждать. В Институте вычислительных систем Министерства строительства, где Турчин работал, было созвано общее собрание — одно из классических разгромных собраний, практикуемых в СССР, на котором директор института, секретарь партийной организации и другие сотрудники публично осуждали Турчина за поддержку Сахарова. Некоторые требовали его увольнения, но поскольку атака на Сахарова прекратилась, Турчина временно оставили в покое. Однако он немедленно почувствовал холод остракизма, которому подвергли его коллеги, хотя в душе симпатизировали ему. И он занялся анализом того, что называл «технологией репрессий» в эпоху разрядки.

«Люди заражены невероятным цинизмом, — заметил однажды Турчин. Действия честного человека заставляют молчащих чувствовать себя виновными в том, что сами они не высказываются открыто. Им непонятно, как у него хватает смелости делать то, на что они не могут решиться. Поэтому, чтобы успокоить свою совесть, они начинают выступать против него. Кроме того, на основании собственного опыта, они уверены, что все только и делают, что обманывают друг друга. Homo sovieticus подобен проститутке, которая считает, что раз она продажна, то и все женщины таковы. Советский человек убежден, что весь мир разделен на группировки, партии, что каждый человек является членом той или иной из них и что истинной порядочности не существует. Никто не борется за правду. А если кто-нибудь утверждает, что он стоит над партиями и пытается выразить лишь истинную правду, он лжет. Этот всеобщий цинизм в значительной мере помогает властям держать интеллигенцию в руках и изолировать «неистовых диссидентов» от общества. Люди могут ездить на Запад, слушать западные передачи — это ничего не меняет, пока существует убежденный цинизм, заставляющий воспринимать все увиденное и услышанное как западную пропаганду. Этот цинизм обеспечивает стабильность тоталитарного государства в настоящее время, сменив страх, игравший ту же роль во времена Сталина».

Сахаров сам рассказывал мне, что все друзья от него совершенно отвернулись, за исключением немногих вроде Турчина. Вряд ли кто-нибудь из остальных занимающих высокое положение ученых, ранее регулярно посещавших дачу Сахарова, навестил его после кампании 1973 г. Для лиц, занимающих солидное положение, частые контакты с ним стали опасными. Его истинные друзья и сторонники также пострадали. Валерий Челидзе и Андрей Твердохлебов, физики более молодого поколения, присоединившиеся к нему при организации Комитета защиты прав человека, были уволены с работы. Твердохлебова впоследствии арестовали. Угроза ссылки в Сибирь в конце концов настолько устрашила Челидзе, что он согласился на предложенный ему «выход» — эмигрировать в Америку. Летом 1974 г. Турчин был уволен с работы по «соображениям общественного порядка» — так завуалированно звучала формулировка причины увольнения, а занесение его в черные списки и отказ дать обещание молчать привели к тому, что по меньшей мере четыре других института отказались от его услуг. Последний раз я слышал о нем в октябре 1975 г., он все еще был без работы. Сотрудники КГБ много раз допрашивали его, производили обыск в его квартире, изъяли пишущую машинку и многие из его личных бумаг. До своего ареста и высылки в Сибирь Турчин пытался выехать в Америку в качестве приглашенного научного работника, но путь в эмиграцию был ему также закрыт.

Сахаров по секрету признался мне, что после кампании 1973 г. он был настолько обескуражен, что хлопотал о разрешении на выезд в Америку для работы в Принстонском институте современных исследований и пытался организовать поступление в Массачусетский технологический институт своего приемного сына, приемной дочери и ее мужа, хотя было очевидно, что это означало для них постоянное изгнание. Теоретически его собственный контракт с Принстонским институтом был бы заключен на год, но Сахаров понимал, что он, по-видимому, никогда не вернется в Москву, если только выедет из страны. В основном по этой причине, после насильственного изгнания Солженицына, он отказался от идеи выезда за границу. Сахаров считал своей моральной обязанностью остаться в России, чтобы не оставлять советских диссидентов без единого влиятельного голоса. Однако напряжение, связанное с бесконечными анонимными угрозами расправы с его детьми и внуком, административное преследование его семьи, безрезультатность многомесячных хлопот о разрешении на поездку его жены в Италию для лечения, чтобы предотвратить слепоту, изнуряли Сахарова. Присуждение в октябре 1975 г. Нобелевской премии мира, несомненно, подняло дух ученого и небольшого круга его друзей, но выступления Сахарова все больше приобретали характер единоличного протеста, не поддержанного голосами единомышленников. В середине 1975 г. он с болью протестовал против угроз и «бандитских выпадов» против своей семьи, которая, по его словам, использовалась в качестве «заложников» в борьбе против него.

Такое развитие событий выходило за рамки личной судьбы Сахарова, но отражало общее отступление русского диссидентства. Различные националистические группы в Литве или Армении либо нелегальные религиозные группы, подобные общинам баптистов, время от времени выступали с коллективными воззваниями и протестами, однако диссидентское движение либеральной русской интеллигенции на протяжении 70-х годов распадалось. Дискуссии по капитальным проблемам, разгоравшиеся между ведущими диссидентами, позволили в основном понять суть их идей и почувствовать их жизненность и одновременно показали, что открытый нонконформизм стал роскошью, которую могли себе позволить лишь люди, пользующиеся всемирной известностью. К середине 70-х годов движение, которое претенциозно называло себя демократическим и представляло собой слабо сплоченный союз нескольких сот диссидентствующих интеллектуалов, было подвергнуто репрессиям, деморализовано и рассеяно. Многие, прежде разделявшие надежды Роя Медведева на либерализацию советского общества изнутри, были охвачены ощущением тщетности своих надежд.

Наблюдался разительный контраст с началом 60-х годов, когда, идя наперекор воле властей, толпы собирались на Пушкинской площади слушать выступления поэтов, или с серединой 60-х годов, когда буквально сотни видных ученых, научных работников, писателей и других представителей культуры шли на риск и подписывали петиции протеста против суда над Андреем Синявским и Юлием Даниэлем, обвиняемыми в нелегальной публикации заграницей своих «антисоветских» произведений под вымышленными именами. Суд над писателями вызвал в 1965–1968 гг. волну массовых протестов. «Мы все надеялись, что открытая оппозиция системе приведет к тому, что в итоге положение улучшится, говорил мне пожилой московский писатель. — Это была неравная борьба, и мы знали это, но у нас была надежда. Тем не менее наши протесты ни к чему не привели. А сейчас — какой во всем этом смысл?».

Я вспоминаю, как осенью 1972 г., во время начавшегося после встречи Никсона и Брежнева расцвета разрядки напряженности, я беседовал с преуспевающим московским математиком, который объяснял мне, почему он не пожелал подписать протест (что было для ученого коренным поворотом, так как прежде он активно участвовал в распространении различных обращений) против новых политических процессов в Чехословакии: «Это — еще один ничего не дающий документ, — говорил он в отчаянии. — Ваша совесть говорит вам, что вы не можете молчать. Однако вы знаете, что из этого ничего не выйдет. Мы пытались действовать, но это привело к тому, что многие люди пострадали». Он имел в виду тех, кто был исключен из партии и снят с работы за подписание прежних протестов.

Ощущение бесполезности борьбы и разочарование овладело даже наиболее «твердокаменными» активистами. Когда Синявский и Даниэль после долгих лет возвратились из сибирской ссылки, они не присоединились к активным диссидентам, а замкнулись в себе. Наталья Горбаневская, молодая поэтесса, помещенная в психиатрическую лечебницу за участие в короткой демонстрации на Красной площади в знак протеста против советского вторжения в Чехословакию, выйдя из больницы, вернулась к поэзии и воспитанию своего ребенка, а не к активной деятельности. Другие, подобно Ларисе Богораз, Анатолию Марченко и Александру Гинзбургу, которым власти запретили возвращение в Москву, тоже притихли. Впоследствии, в 1975 г., Марченко был повторно отправлен в лагерь строгого режима — за возвращение в Москву; другого известного диссидента, Андрея Амальрика, постигла та же судьба, когда осенью 1975 г. он попытался возобновить активную деятельность после 6 лет, проведенных в Сибири.

Мне представлялось логичным, что само начало разрядки должно было воодушевить советских интеллектуалов, особенно ученых, на сплочение вокруг Сахарова и Медведева с их призывами к большей свободе непосредственных научных контактов с Западом и обмена информацией. Однако русская интеллигенция хранила по этому поводу потрясающее молчание, а власти усилили тщательный контроль всех каналов поездок и контактов с Западом и использовали возможность обменов между Востоком и Западом как новое средство идеологического подчинения интеллигенции.

Мне часто рассказывали, что даже незначительное отклонение от линии партии, не говоря уже об открытом диссидентстве, немедленно использовалось как предлог для исключения ученого из делегации, отправляющейся за границу, или для запрещения научному работнику участвовать во встрече с приехавшими группами западных ученых. Я сам знал случай, когда тем, кто слишком свободно и слишком много разговаривал с иностранцами, отказывали в разрешении на следующую поездку. Люди стали заботиться о политической чистоте своей репутации и о демонстрации своей благонадежности.

«Вы, американцы, на самом деле не понимаете, как действует наша система, упрекал меня молодой биолог. — Вы предполагаете, что разрядка автоматически «откроет» нашу систему. Для благонадежных «партийных» ученых она, действительно, находка. Они все время ездят за границу. А мы, остальные, если мы хотим иметь хоть какой-нибудь шанс на это, должны вести себя безупречно. Таким образом, вам ясно, что разрядка дает властям лишь новые способы поощрять и наказывать нас».

Киносценарист средних лет, выезжающий в страны Восточной Европы, но никогда не получавший разрешения на поездку на Запад, язвительно говорил: «Я знаю писателей, которые подпишут любое заявление, любое разоблачение — Сахарова или кого угодно другого — по указке властей, чтобы получить разрешение на публикацию или на поездку за границу. Я знаю ученого, который не остановится ни перед чем, чтобы поехать в Японию. Вы должны понять, какая это коварная штука; 90 % пойдут на это. За трехнедельную поездку в Японию они готовы донести даже на своих коллег».

В нашу эпоху разрядки велико искушение поверить в то, что настороженность времен холодной войны ослабела и границы между Западом и Востоком приоткрылись. Однако мой опыт говорит от том, что, несмотря на разрядку, советская граница по-прежнему представляет собой непреодолимую стену, отделяющую Россию, этот совершенно обособленный мир, от всего света. Об этом свидетельствует даже такой незначительный признак, как непроизвольная привычка бывалых путешественников говорить не «уезжать» из России или «приезжать» в нее, а «въехать» и «выехать». Подобно многим другим иностранцам, живущим в СССР, каждый раз, возвращаясь в Москву, я испытывал отчетливое чувство тревоги, вызываемое гнетом полицейского государства. В советских аэропортах проверка документов длится дольше, чем где бы то ни было, и пограничники всегда внимательно сравнивают ваше лицо с фотографией в паспорте. Автобусы, везущие пассажиров от здания аэропорта к самолету, подъезжают вплотную к трапу, словно власти опасаются, что кто-нибудь попытается прорваться в самолет. Один солдат стоит у хвоста, а другой — у трапа, но не на случай нападения террористов, как на Западе, а для поимки безбилетных пассажиров.

Особенно остро я ощутил эту чрезвычайную бдительность пограничников во время возвращения поездом из Хельсинки в Москву. Когда мы пересекали финскую границу, одинокий финский часовой в серой форме безразличным взглядом провожал поезд, идущий через заросли темно-зеленых сосен и желтеющих берез в Советский Союз. Буквально сразу же за финской границей мы увидели заграждения из колючей проволоки, затем внезапно открылась вырубка в лесу, словно деревья были сбриты, чтобы обозначить здесь границу. Из-за ближайшего холма виднелась верхушка сторожевой вышки на высоких опорах. Через несколько сот метров поезд остановился в глухом лесу. Внезапно появились вооруженные пистолетами либо автоматами русские солдаты в форме цвета морской волны и сапогах. Солдаты (их было десятеро) выглядели подростками, но приступили к делу со всей серьезностью. Двое из них прошли вдоль поезда с обеих сторон, проверяя, не спрятался ли кто-нибудь под вагонами. Двое других заняли посты — один у локомотива, второй — у заднего вагона. Слышны были шаги тяжелых сапог и по крыше вагона. Пассажирам, выглянувшим в открытые окна коридора поглядеть на происходящее, было тут же предложено вернуться в купе. Не успели мы опомниться, как несколько рослых светловолосых подтянутых солдат стали парами проходить через вагоны. Когда такая пара вошла в наше купе, один из них вежливо потребовал паспорта, а второй проверил туалетное отделение купе, затем встал на нижнюю полку, чтобы заглянуть в обширное верхнее багажное отделение, и, попросив нас встать, поднял нижние полки для осмотра багажных ящиков под ними. Это была очень тщательная проверка.

Русским, получившим разрешение на поездку за границу, предстоит до этого преодолеть еще один барьер — бумажный. Сложность процедуры оформления заграничного паспорта просто непостижима. На Западе значительно проще получить допуск к особо секретным материалам. Один строитель, украинец (член партии), направленный в Египет для работы на Асуанской плотине, рассказывал мне, что прежде, чем получить это направление, он и его товарищи должны были пройти тщательную проверку КГБ: «Проверялось все — вплоть до того, кем были твои дедушки и прадедушки. И можете не сомневаться, если бы что-нибудь было нечисто, кагебешники раскопали бы это». От некоторых русских я узнал о случаях, когда уважаемые ученые или, казалось бы, вполне лояльные научные работники попросту отсеивались в процессе такой проверки, а их товарищи по делегации даже не пытались протестовать, боясь рисковать своими шансами на поездку. Западные ученые, имеющие регулярные контакты с русскими, уже привыкли к тому, что во всех приезжающих из СССР делегациях недостает нескольких человек, которые вроде бы заболели или не смогли оставить другие срочные дела, хотя все знают, что на самом деле нет такой вещи, которая заставила бы русского отказаться от поездки, если бы это зависело от него.

Помимо всего, перед поездкой советские граждане должны пройти, как многие рассказывали мне, специальный политический инструктаж и дать подписку о том, что они ознакомлены с рекомендациями и правилами поведения советских граждан за границей. Одна писательница обрисовала мне эту процедуру, обязательную даже при поездке в дружественную коммунистическую страну вроде Чехословакии. Инструктор парткома, как рассказывала писательница, обратился к группе отъезжающих со следующими словами: «Вы являетесь советскими гражданами, выезжающими за пределы своей Родины. Вы должны понимать, что на вас ложится большая ответственность. Вы должны знать, что за рубежом имеются многие, задающие провокационные вопросы. Вы должны уметь отвечать на них». Тех, кто едет в некоммунистические страны, строго предупреждают не иметь никаких контактов с русскими эмигрантами и всегда держаться группой. При прогулках им предлагается идти парами или по три. Галина Рагозина, балерина Кировского театра, впоследствии эмигрировавшая со своим мужем Валерием Пановым, рассказывала мне, что перед каждой заграничной поездкой им давали для изучения специальный материал на политические темы и затем производили опрос, чтобы убедиться в том, что они знают, как в соответствии с линией партии отвечать на каверзные вопросы. Это было похоже на натаскивание перед экзаменами. Ученый, прошедший аналогичную процедуру, посвятил меня в суть этих требований: «Вы обязаны знать, что ответить иностранцу, если он спросит ваше мнение об Израиле или о вашем отношении к американскому обществу. Вы должны говорить, что одобряете такой-то и такой-то процесс (над диссидентами), так как обвиняемые — на самом деле враги народа, а вот по отношению к Луису Корвалану (лидеру коммунистов Чили) была допущена действительно вопиющая несправедливость: его незаконно держат под арестом чилийские фашисты. Есть полный перечень стандартных фраз, которые вы должны просто заучить наизусть», — рассказывал ученый.

Мне приходилось слышать от некоторых русских, что из-за подобных процедур, а также из-за того, что в каждой группе (начиная от лыжной команды и кончая делегацией космонавтов) есть агенты КГБ и осведомители, у человека пропадает желание ехать за границу. Правда, столь щепетильные люди — редкое исключение. Для большинства отказ в разрешении на заграничную поездку в настоящее время — самое болезненное наказание. Один партийный пропагандист, который уже несколько раз ездил за границу, а в этот раз столкнулся с какими-то трудностями, жаловался, что этого разрешения приходится ждать 6–8 месяцев, хотя он относился к тем счастливчикам, которым в принципе дозволялись заграничные поездки. «Наша жизнь становится лучше, — причитал он, — почему же мы должны столько ждать? Чего они боятся?»

Советские руководители любят распространяться о том, что число заграничных поездок советских граждан увеличилось по сравнению с 60-ми годами. Однако, в действительности, увеличение это весьма скромное. В 1974 г. число заграничных поездок составляло всего 2,2 миллиона, т. е. менее половины числа путешествий, совершенных жителями маленькой Чехословакии и менее одной десятой заграничных поездок, предпринятых американцами. Причем основное количество путешествий, совершаемых советскими гражданами, приходится на страны Восточной Европы. Почти все поездки — официальные; их совершают не только государственные деятели и дипломаты, но и балетные труппы, спортивные команды, научные делегации. И, как правило, из года в год, ездят одни и те же люди. Страны Восточной Европы посещают избранные группы рабочих и студентов, а индивидуальный туризм вещь практически неслыханная. «Только маяки коммунизма могут ездить», — с горечью заметил один недовольный писатель. Специалист по вычислительным машинам, которому было отказано в разрешении навестить всем семейством друзей в ГДР, гневно осуждал порядок выдачи этих разрешений как «рабство XX века». На самом же деле, превращение права на заграничные поездки в привилегию верных слуг государства является старой традицией правителей России. В своем указе от 1785 г. Екатерина Великая установила право на поездки за границу в качестве привилегии дворянства и знати.

В настоящее время КГБ и партия превратили стремление интеллигенции к поездкам за границу в одно из основных средств «удержания в узде» либеральных интеллектуалов. Я сам знаю несколько случаев, когда заграничные поездки поэтов и драматургов отменялись из-за того, что допущенные ими «ошибки» пришлись не по вкусу властям. Но иногда в разрешении на поездку отказывают без всяких объяснений, совсем, как в романе Кафки, что наводит на людей ужасный страх.

«Самое худшее то, что при отказе вам никогда не говорят причины, — рассказывал занимающий высокий пост ученый, неоднократно посещавший зарубежные страны и потрясенный неожиданным отказом в разрешении на командировку в Польшу, — а если они и говорят что-нибудь, то это не имеет ничего общего с действительной причиной. Это ужасное чувство — знать, что вам не доверяют и не понимать причину, и не иметь возможности выяснить ее».

Судьба советской социологии во многом соответствует политической ситуации в брежневской России: экспериментирование на первых порах, кончающееся отступлением, и наступление реакции внутри страны в результате вторжения в Чехословакию в августе 1968 г. для подавления там либеральных реформ. Я знал, что либеральные русские считали 70-е, брежневские, годы периодом серого, косного консерватизма, менее «рисковым», менее стимулирующим, менее обнадеживающим, чем период правления Хрущева. Эра Брежнева принесла с собой частичную реабилитацию Сталина, подавление порожденной Хрущевым критики сталинского террора — сдвиг, имеющий большое символическое значение для каждого русского. Люди Запада могут понять, что это значит, только если представят себе, например, что в Америке стало невозможно писать или открыто высказываться по поводу войны во Вьетнаме и Уотергейтского скандала, обсуждать деятельность ЦРУ и ФБР. Как говорили мне русские, когда темная страница истории открывается, это бросает тень и на настоящее.

Не только прошлое было поставлено вне критики, но была развернута кампания репрессий, направленная против интеллектуалов-диссидентов, чтобы подавить брожение, вызванное хрущевской оттепелью. В конце 60-х годов репрессии, казалось, сфокусировались на ученых и научных работниках, принимавших участие в письменных протестах. Многие из этих людей были исключены из партии, подверглись гонениям; их увольняли с работы и заносили в черные списки, чтобы заставить либералов отказаться от непосредственной, открытой критики. В начале 70-х годов, несмотря на разрядку, усилились преследования активных диссидентов: была осуществлена высыпка Солженицына и фактическая изоляция Сахарова; проведена кампания по прекращению нелегальных публикаций и ряд арестов националистов на Украине, в Литве, Армении и других местах; продолжались суды и высылки в Сибирь или за границу менее известных диссидентов.

В более широкой области культуры также происходило «затягивание гаек», разрушившее надежды на устойчивую либерализацию культуры и возможность более свободного выражения мнений, возникшую во времена Хрущева. В 1970–1971 гг. результаты этой политики были достаточно отчетливо видны. Некоторые печатающиеся писатели жаловались мне, что в настоящее время уже невозможно издать произведения такого рода, которые публиковались во времена Хрущева и в первые годы правления Брежнева. «При Хрущеве наша литература была лучше, — говорил мне один романист. — Тогда было легче дышать. В «Новом мире» вы могли найти настоящую литературу — Солженицына, Дудинцева и других. Теперь Солженицына нет в России, а Дудинцева нигде не прочтешь». Некоторые считали, однако, что в эти годы передовые позиции занял театр, ставший более активным и интересным. Но даже и эти люди признают, что, хотя отдельные фильмы, пьесы или книги вызывали временный интерес, атмосфера брежневского периода приглушила возбуждение, стремления и надежды хрущевской оттепели. Реальным показателем этой культурной клаустрофобии является то, что в стране, которая на протяжении всей своей истории давала миру множество литературных талантов, после Солженицына и Пастернака не появилось ни одного значительного писателя.

Консерваторы препятствовали переменам и в других областях. Экономические реформы, задуманные Косыгиным в середине 60-х годов с целью предоставить руководителям промышленности бóльшую инициативу и сделать систему управления промышленностью более гибкой, были выхолощены и сведены на нет всесильной партийной и государственной бюрократией в Москве. Центральные планирующие организации отвергли предложения математиков-экономистов о более гибком планировании. В сельском хозяйстве эксперимент с комплексными бригадами был «спущен на тормозах» и фактически отвергнут.

Коротко говоря, несмотря на всю интригующую эксцентричность и своеобразие внутренней жизни России, большинство экономических и политических основ, унаследованных от Сталина, остаются незыблемыми и в настоящее время. Несмотря на политическое землетрясение, вызванное Хрущевым, доминирующая роль и непогрешимость коммунистической партии все еще являются столпами советской системы. «Любая маленькая организация, даже клуб собаководов или кактусоводов, контролируется соответствующим органом партии», — говорил Рой Медведев. Внутри самой партии, на высших или ближайших к ним постах, почти не наблюдалось притока свежих сил. План Хрущева, предусматривающий ограничение срока пребывания руководителей на высших партийных должностях, был отложен в сторону. С возрастом руководство становилось все более консервативным (средний возраст членов Политбюро в 1975 г. был 66 лет) и таковой же являлась масса нижестоящих бюрократов.

С кровавыми чистками было покончено, но система принуждения с ее сибирскими лагерями и тайной полицией осталась. Авторитет тайной полиции, изредка подвергавшейся критике в хрущевские времена, был восстановлен, и теперь пресса даже прославляет кагебешников как «наших доблестных чекистов» (так их называл Ленин). В апреле 1973 г. Юрий Андропов, начальник КГБ, был избран членом Политбюро. Это было первое назначение такого рода со времени Лаврентия Берия — шефа тайной полиции при Сталине. И хотя сталинские методы управления путем массового террора отошли в прошлое, что является чрезвычайно важным фактом советской жизни, справедливо также и то, что на смену им пришли более тонкие методы репрессий, представляющиеся вполне эффективными. Крайние сталинские методы были изменены, приспособлены к духу нового времени. Как заметил один из диссидентов, власти пришли к выводу, что несколько тысяч выборочных арестов и занесение в черные списки оказывают достаточный охлаждающий эффект, и в массовом терроре нет необходимости. Знакомый кинодраматург признался мне: «Люди ведут себя осторожно не столько из-за боязни попасть в тюрьму, сколько из-за более тонкого, но весьма болезненного давления, оказываемого на них: лишение работы, возможности путешествовать, небольших привилегий и т. д… Система работает — тихо, тихо».

Вопреки предположениям многих жителей Запада, улучшение экономического положения не вызвало автоматического развития политической демократии или либерализации советской жизни. Со временем растущие потребности советских граждан и возникновение среднего класса, обладающего высоким самосознанием, может быть, и повлияют на советскую систему, но пока развитие у русских буржуазных вкусов не привело ни к какому-либо изменению в приоритете отдельных отраслей национальной экономики, ни к перераспределению власти. Публично брежневская коалиция декларировала особое внимание к нуждам потребителей, и, бесспорно, советские люди стали жить лучше. «Мясные бунты» портовых рабочих Польши в декабре 1970 г. настолько потрясли Кремль, что впервые в истории он предложил советским людям пятилетний план (1971–1975 гг.), предусматривающий более высокие темпы развития потребительского сектора, чем тяжелой промышленности. Однако в 1972 г. приоритет тяжелой промышленности был восстановлен, а в 1974 г. советские руководители открыто это признали.

В других странах подобный поворот мог оказаться рискованным. Но одной из отличительных черт русской жизни является способность руководства держать под контролем ожидания потребителей. Американский социолог Пауль Голлендер тонко заметил: «Советским людям на протяжении 50 лет твердили о приближающейся реализации коммунистической утопии, однако какого-либо ощутимого роста утопической ментальности среди них незаметно»[97]. Правительство оказалось не в состоянии выполнить данные своим гражданам всевозможные обещания, тем не менее русские потребители довольны, если обеспечено бесперебойное снабжение хлебом, капустой, картошкой, водкой, иногда появляются апельсины и есть возможность изредка посмотреть западный фильм. Они довольствуются значительно меньшим, чем потребители других промышленно развитых стран, и это — один из важнейших факторов стабильности режима.

Более того, сам дух потребительского материализма среди советских интеллектуалов как бы подрывает их тягу к реформам и отвлекает их от стремления к свободному культурному и политическому климату. Ранний идеализм хрущевского периода сменился цинизмом. «Цинизм, — заметил один разочарованный математик, — это в конечном итоге одна из основных опор режима». «Люди заботятся только о себе и мало интересуются более общими социальными проблемами», — вторил ему высокопоставленный партийный журналист. Начальство, боссы, культурная и научная элита наслаждаются своим личным неафишируемым комфортом, а те, кто стоит непосредственно под ними на иерархической лестнице, жаждут тех же привилегий. Удивительно большое число интеллектуалов, судя по их замечаниям во время бесед со мной, ощущает разъедающее недовольство, но, сознавая свое бессилие, они предпочитают уйти в свою частную жизнь, чем бороться с системой.

Незадолго до моего отъезда из Москвы Евгений Евтушенко выразил эти настроения в небольшом стихотворении, высмеивающем либеральных писателей (как я полагаю, включая и его самого), которые, попадая в ловушку «достатка», смягчают тон своих произведений. Это — стихотворение о компромиссе. Герой стихотворения, «раб самоцензуры» Компромисс Компромиссович: