Считается, что в Москве, как и по всей стране, уголовный розыск был создан в октябре 1918 года. Это верно лишь отчасти.

Во‑первых, уголовный розыск в Белокаменной существовал задолго до известного приказа по НКВД — аж с 1881 года. Правда, назывался он несколько иначе: Московский уголовный сыск, или МУС. Отсюда и пренебрежительная кличка «мусор», которой уголовники наделили работников ведомства, а затем и всех, кто имеет отношение к охране правопорядка. Впрочем, иногда встречается и другое название ведомства: Московская сыскная полиция.

До революции МУС возглавлял один из самых именитых сыщиков России, ближайший соратник легендарного Аркадия Кошко Карл Петрович Маршалк. После Октябрьской революции их судьбы сложились по‑разному. Кошко уехал за границу, не приняв новую власть, а вот Маршалк остался. Более того, он и почти все сотрудники Московской сыскной полиции изъявили желание и дальше работать на ниве борьбы с уголовной преступностью и даже в начале 1918 года умудрились распутать сложнейшее дело — кражу ценностей из Патриаршей ризницы Московского кремля. Так что Московская сыскная полиция оказалась в числе тех немногих учреждений царской России, сотрудники которых не саботировали решения новой власти, а, наоборот, активно с ней сотрудничали.

Все изменилось летом 1918 года. Карл Маршалк неожиданно для многих уехал за границу: сначала в Прибалтику, а потом по приглашению «самостийного» правительства гетмана Скоропадского — на Украину. Осенью 1918 года в Киеве Маршалк занимал должность градоначальника. Правда, совсем недолго, поскольку уже в ноябре того же года «правительство» Скоропадского, державшееся исключительно на немецких штыках, приказало долго жить, а Киев вскоре заняли петлюровцы. Власть в «матери городов русских» в очередной раз поменялась, и следы Маршалка после ноября 1918 года потерялись.

По одной из версий, уйти из сыска, а потом и вовсе покинуть Россию Маршалка вынудил некто Карл Гертович Розенталь. Этот пламенный большевик с большим стажем партийной работы в первые месяцы революции сделал стремительную карьеру на правоохранительном поприще. Сначала, еще при Керенском, Розенталь трудился в одной из комиссий Моссовета, а затем получил назначение в ведомство Карла Маршалка — приглядывать за старыми специалистами и наставлять их в случае надобности на путь истинный. На жаргоне тех лет эта должность называлась комиссар Уголовно‑розыскной милиции города Москвы.

С первых же дней совместной деятельности Карл Петрович не сошелся с Карлом Гертовичем во взглядах на суть розыскной работы. Маршалка, очевидно, раздражала мелочная опека со стороны Розенталя и постоянные разглагольствования на революционные темы, которыми тот подменял конкретную оперативно‑розыскную работу. Кстати, по словам многих, кто знал Розенталя, он действительно отличался повышенной словоохотливостью и умением имитировать бурную деятельность. Для сыскной работы это было не самым удачным качеством характера, а вот для карьеры — напротив. Неслучайно, когда осенью 1918 года в Советской России стали создаваться подразделения уголовного розыска, Карл Розенталь возглавил ни много ни мало — Центророзыск, то есть организацию, призванную руководить оперативно‑розыскной работой в масштабах страны. А еще какое‑то время параллельно руководил и только что созданным Московским управлением уголовного розыска. Правда, уже весной 1919 года Розенталя освободили от всех постов в системе уголовного розыска и даже, по одной из версий, арестовали. Поговаривали, что причиной ареста послужили многочисленные должностные злоупотребления Карла Гертовича. В течение последующих нескольких лет Розенталь еще мелькал на каких‑то второстепенных должностях в системе советских и хозяйственных органов, после чего его следы окончательно затерялись. Но вернемся к ситуации в Москве осенью 1918 года.

С отъездом Маршалка из Москвы сыскная работа в городе была приостановлена, так что осенью 1918 года, когда вышло знаменитое постановление НКВД о создании подразделений уголовного розыска, в Москве, по сути, борьбой с криминалом никто не занимался. Приход к руководству МУУРом Карла Розенталя также мало что изменил: первые месяцы своего существования Московское управление уголовного розыска существовало, скорее, номинально. По‑настоящему МУУР заработал лишь в начале следующего, 1919, года, когда ведомство возглавил бывший матрос Балтийского флота Александр Трепалов. К тому времени Трепалов уже послужил в составе ЧК и был на хорошем счету у чекистского руководства. Говорят, его лично знал глава ВЧК Феликс Дзержинский. Он‑то и рекомендовал Трепалова на пост руководителя Московского уголовного розыска.

Имя Александра Трепалова, вероятно, мало что скажет большинству современных читателей. Между тем, именно Трепалов поднял работу угрозыска в Москве на такую высоту, что это признавали даже старые сыщики, служившие при царском режиме. Именно Трепалов сумел в короткие сроки очистить столицу Советской России от банд уголовников, заполонивших город. Наконец, Александр Трепалов воспитал целую плеяду блестящих советских сыскарей, составивших красу и гордость нашей правоохранительной системы.

А начинать пришлось практически с нуля. В начале 1919 года правоохранительной системы в Москве, как и по всей стране, не существовало. Зато преступники всех мастей чувствовали себя превосходно. К счастью, в Москве еще оставались опытные сыщики, работавшие когда‑то в уголовной полиции царской России. Их и сумел привлечь к сотрудничеству новый начальник столичного УгРо. Основная задача старых специалистов — передавать свой бесценный опыт молодым оперативникам из числа рабочих, солдат и балтийских матросов, направляемых на службу в МУУР. Трепалов и сам учился у специалистов царского времени и требовал этого от своих подчиненных.

А давалось это порой с большим трудом. Первые советские милиционеры с явной неприязнью относились к старым специалистам, считая их априори врагами новой власти. К тому же в первые революционные годы многие большевики буквально бредили идеями мировой революции. Считалось, что в новом мире, который вот‑вот установится на всем земном шаре, в принципе не будет таких уродливых явлений, как преступность. А значит, нет никакого смысла всерьез с ней бороться — скоро она исчезнет сама собой. И подобного рода взгляды в те годы были в порядке вещей.

Эта коллизия хорошо показана в советском телефильме «Рожденная революцией». Вспомним эпизод в первой серии картины, когда группа молодых рабочих, направленных на службу в милицию, явилась в здание бывшего полицейского архива. Новоявленных милиционеров там встретил бывший служащий сыскной полиции Российской империи некто Колычев. Он‑то и провел, по сути, первое учебное занятие, рассказав вчерашним рабочим о специфике уголовного сыска. Реакция свежеиспеченных милиционеров была в духе того времени: никто не придал серьезного значения словам старого сыскаря, посчитав их типичной буржуазной пропагандой. Более того, свежеиспеченные милиционеры сами прочитали Колычеву лекцию о том, что преступность — это пережиток старого мира, и в новом обществе ничего подобного не будет.

Правда, уже довольно скоро этот революционный идеализм, столкнувшись с суровой действительностью, подвергся существенной корректировке. Выяснилось, что преступность не только не собирается исчезнуть сама собой, но и с каждым месяцем набирает обороты.

За один только январь 1919 года московские бандиты совершили 60 дерзких нападений, сопровождавшихся убийствами и насилием. При этом с особым смаком преступники расправлялись с представителями власти, особенно с милиционерами. Ну а когда разбойники напали на самого Ленина, ограбив вождя мирового пролетариата и угнав его автомобиль, терпение власти лопнуло. Собственно, с этого момента и началась реальная борьба московской милиции с уголовным миром.

Нападение на главу Совнаркома произошло морозным январским утром 1919 года, когда Ленин спешил на елку в так называемую Лесную школу. Школа находилась в Сокольниках посреди парка на шестой лучевой просеке. Это было учебное заведение санаторного типа, в котором жили дети, в том числе и совсем маленькие. На въезде в парк машину вождя мирового пролетариата остановили неизвестные люди и настоятельно попросили пассажиров и водителя отдать им транспортное средство. Поскольку просьба была подкреплена весьма весомым аргументом в виде револьверов, Ленин и его спутники покорно вышли из машины, а преступники без лишних слов вскочили в салон и мгновенно скрылись в морозной дымке.

Говорят, Ильич отнесся к этому недоразумению с юмором и даже посмеивался, глядя, как его охранник с виноватым видом пытался достать застрявший в кармане куртки пистолет. По другой версии, вождь мирового пролетариата пытался образумить преступников, взывая к их революционной совести и пролетарскому сознанию. Впрочем, пламенные речи Ленина не произвели на бандитов никакого впечатления.

Когда преступники скрылись, Ленин и его спутники добежали до здания Сокольнического райсовета, расположенного неподалеку, и связались по телефону с председателем ВЧК Феликсом Дзержинским. Поднятые по тревоге московские чекисты и милиционеры быстро блокировали все центральные улицы, и вскоре в районе Якиманки машину с бандитами удалось остановить. Правда, преступники оказали яростное сопротивление. В перестрелке погибли двое постовых сотрудников милиции, однако машину бандиты бросили и попытались скрыться во дворах. Но и это им не удалось. В течение двух последующих дней столичным сыщикам удалось задержать нескольких участников разбоя. По решению коллегии ВЧК все бандиты, причастные к нападению на Ленина и убийству двух постовых, были расстреляны.

В ответ подельники разбойников угнали еще несколько автомашин и в ночь на 22 января устроили в Москве настоящую бойню. В течение нескольких часов бандиты разъезжали на угнанных машинах по городу и расстреливали всех, кто попадался им на глаза. В результате были убиты несколько стражей порядка, пытавшихся задержать преступников. Особенно свирепствовала шайка Сабана. Его подельниками в разных районах Москвы были демонстративно застрелены 16 постовых милиционеров. Еще двух сотрудников милиции убили члены другой преступной группы — под руководством Гусека — во время налетов на магазины и отделение банка.

Утром 22 января в Моссовете было созвано экстренное совещание, на котором присутствовали представители Московской ЧК и уголовного розыска. Перед руководством МУУР была поставлена задача: в короткий срок очистить город от обнаглевших уголовников. Забегая вперед, отметим, что с этой задачей московские сыщики справились. Уже в 1920 году количество убийств и разбоев сократилось в 3 раза, а грабежей — в 9 раз.

На совещании в Моссовете 22 января 1919 года были разработаны и первоочередные меры по противодействию обнаглевшим преступникам. Во‑первых, штат московской милиции увеличивался до 8 тысяч человек. Все сотрудники милиции освобождались от призыва на воинскую службу и получали красноармейский паек. Во‑вторых, Московскому уголовному розыску были переданы шесть автомашин, улучшалось материальное обеспечение сотрудников УгРо, их вооружение и оснащение. А кроме того, на службу в МУУР были переведены несколько опытных сотрудников Московской ЧК. Среди них — Александр Трепалов.

Но самый главный вывод, который сделали власти из драматичных событий января 1919 года, можно сформулировать так: без хорошо организованной и оснащенной милицейской службы одолеть преступность невозможно. С иллюзиями относительно того, что язвы старого мира рассосутся сами собой, было покончено раз и навсегда.

В начале 1919 года самой опасной шайкой в Москве считалась банда Якова Кошелькова. За ней столичные сыщики охотились в течение нескольких месяцев. Чтобы выйти на след бандитов, Московский уголовный розыск провел общегородскую облаву, единовременно проверив все существовавшие на тот момент ночлежки, меблированные комнаты и притоны. В результате операции было задержано свыше 200 человек, изъято большое количество оружия.

Однако главаря шайки и его ближайших подельников взять нахрапом не удалось. Понадобилось еще несколько дней кропотливой работы, прежде чем удалось вычислить место, где скрывался Кошельков. Но и там главаря не оказалось. В ходе операции были задержаны лишь четверо его подельников. На допросе в МУУРе один из них раскололся и назвал еще две квартиры, где частенько бывал Кошельков. По обоим адресам тут же отправились две группы муровцев, но Яшка словно сквозь землю провалился. То ли нюх у бандита был, как у собаки, то ли кто‑то из дружков успел шепнуть о готовящейся облаве, но Кошельков исчез буквально из‑под носа у муровцев.

Казалось, след главаря потерян. Но внезапно на помощь сыщикам пришел… сам Кошельков. Он так обиделся на сотрудников милиции за то, что они разгромили костяк его банды и едва не изловили его самого, что решил мстить. Убив двух сотрудников ЧК, Кошельков завладел их документами и под видом чекиста начал проводить обыски на предприятиях и в учреждениях. В течение весны 1919 года Кошельков навестил несколько столичных учреждений и частных квартир, улов бандита составил не менее килограмма золота и драгоценных изделий.

Следующей на очереди была сберкасса в подмосковном городе Щелково. К ограблению кассы Кошельков с подельниками готовились особенно тщательно и долго. Но это, скорее всего, и подвело преступников. О готовящейся акции стало известно сотрудникам МУУР. Возле здания сберкассы муровцы устроили засаду. 21 июня 1919 года ничего не подозревавший Кошельков со своим верным подручным Бариновым напоролись на сотрудников уголовного розыска как раз в тот момент, когда попытались взломать входную дверь. В ходе завязавшейся перестрелки оба бандита были ликвидированы.

Параллельно с ликвидацией банды Кошелькова были уничтожены еще несколько наиболее свирепых банд: уже известных нам Сабана и Гусека, а также Кожевникова, Капустина, Коротова и другие. Каждая из этих шаек насчитывала в своих рядах по десять‑двадцать человек, отлично вооруженных и готовых на любое преступление.

Пожалуй, самой большой удачей Трепалова стала ликвидация преступной группы из 83 человек, орудовавших на Хитровом рынке. Хитровка еще до революции была одним из самых криминальных мест Москвы, а после революции и вовсе превратилась в источник постоянной головной боли для столичных властей. По сути, это было первым организованным преступным сообществом советской эпохи — задолго до того, как появился сам термин «оргпреступность». На счету хитровских бандитов по меньшей мере полсотни вооруженных нападений на магазины и склады.

За хитровской бандой московские оперативники гонялись не один месяц. В руки муровцев иногда попадали рядовые бандиты, однако взять с поличным главарей никак не удавалось. И тогда Трепалов пошел на хитрость: прикинувшись уголовником, Александр Максимович внедрился в банду, выведал планы ее главарей и все воровские малины. В результате сыщики накрыли одним махом всю шайку.

Надо сказать, что решение о внедрении Трепалова в шайку далось нелегко. Против этого жестко возражали многие сподвижники самого Александра Максимовича. Однако аргументы Трепалова в пользу внедрения были весомы. Во‑первых, никто в уголовном мире Москвы не знал Трепалова в лицо, что, несомненно, облегчало сыщикам задачу. А во‑вторых, по оперативной информации, бандиты с Хитровки уже давно замышляли ограбление железнодорожных касс. Эта акция требовала тщательной подготовки и объединения преступных группировок. Вот на этом и можно было неплохо сыграть.

Легенда, которую придумали в МУУРе, выглядела так. Дескать, жил‑был в Москве урка по кличке Водопроводчик. Многие обитатели хитровских притонов его хорошо знали. Водопроводчик водил дружбу и с петроградскими коллегами, в частности, с известным авторитетом Сашкой Косым. Этот Косой прославился тем, что организовал в городе на Неве несколько удачных налетов и грабежей. Самого Водопроводчика в Москве ликвидировала «уголовка», а вот его кореш — Сашка Косой из Петрограда — готов отомстить за смерть друга и сделать то, что давно предлагал Водопроводчик, — грабануть желдоркассы. За этим, дескать, он и явился к столичным коллегам. Роль питерского налетчика Косого и вызвался исполнить сам Александр Трепалов.

Как потом выяснилось, легенда хитровцам показалась убедительной. Но чтобы максимально исключить какие‑либо неожиданности, сыщики решили подстраховаться. В банду Трепалов пришел не один, а в сопровождении одного из подельников Водопроводчика — бандита по кличке Монашек. Тот согласился познакомить Сашку Косого с содержательницей известного хитровского притона мадам Севостьяновой, а та в свою очередь должна была шепнуть о госте из Питера Мишке Рябому и другим лидерам Хитровского преступного сообщества.

Так оно и получилось. Уже через несколько дней Трепалов на тайной сходке главарей докладывал «коллегам» о планах ограбления железнодорожных касс. Помимо Мишки Рябого на сходке присутствовали Чума и Гришка Адвокат. Первоначальное недоверие к питерскому гостю быстро сменилось желанием совместно провернуть какое‑нибудь крутое дело: настолько убедительно, спокойно и естественно вел себя Трепалов. Подкупало в нем и щегольство, умение красиво одеваться — словом, питерский лоск, которого так не хватало столичной «братве». А кроме того, манеры и жаргон северного гостя явно выдавали в нем бывалого и весьма авторитетного урку.

В общем, сомнения вскоре отпали. На сходке был разработан план налета, распределены роли, назначены дата акции и место сбора. Помимо самих главарей в налете на кассы должен был принять участие практически весь личный состав хитровской шайки, остававшийся к тому времени на свободе, — около двадцати человек. Все они и были арестованы в день ограбления, причем ликвидация опасной шайки прошла так быстро и четко, что ни один из бандитов даже не успел воспользоваться оружием.

Впоследствии этот метод — внедрение оперативных сотрудников в преступные группы — активно применялся советскими сыщиками повсеместно. Именно так были обезврежены многие банды советского времени. Вспомним знаменитый фильм «Место встречи изменить нельзя», когда в банду уголовников внедряется Шарапов. Ситуация вполне типичная и показана весьма правдиво. А первым советским сыщиком, кто лично применил этот метод, стал Александр Трепалов.

Кроме того, именно Трепалов создал в структуре Московского управления уголовного розыска специальное подразделение — группу по борьбе с бандитизмом. О храбрости и самоотверженности этих людей ходили легенды. Практически ежедневно они рисковали жизнью, выезжая на задержания самых опасных преступников, ведь в те времена ни одна из операций не проходила без вооруженного сопротивления бандитов. И только благодаря личной смелости Трепалова и его людей в начале 1920‑х годов в Москве установился долгожданный порядок, и о таком явлении, как бандитизм, жители столицы забыли почти на двадцать лет.

Следующий всплеск бандитизма, как известно, пришелся на военные 1940‑е годы. Но и с бандитами военной поры было покончено довольно быстро: этим занимались ученики и последователи Трепалова: Григорий Тыльнер, Александр Урусов, Касриэль Рудин, Леонид Рассказов. Каждый из этих сыщиков оставил яркий след в истории советского сыска, прослужив в органах правопорядка по много лет.

А вот судьба самого Александра Трепалова сложилась трагично. После нескольких лет службы в МУУР Трепалов резко сменил профиль деятельности, поступив на курсы марксизма‑ленинизма и занявшись вопросами экономики. В 1930‑х годах он работал в Наркомате тяжелой промышленности СССР, был заместителем наркома Серго Орджоникидзе. После гибели Серго репрессиям были подвергнуты многие его соратники. Трепалов из их числа. Он был арестован и после непродолжительного следствия расстрелян.

В хрущевскую эпоху, когда были реабилитированы многие жертвы политических репрессий, о Трепалове почему‑то так и не вспомнили. Реабилитировали Александра Максимовича только в конце 1960‑х — очевидно, не без стараний Николая Щелокова, тогдашнего министра внутренних дел СССР, который немало сделал для укрепления органов правопорядка и повышения престижа милицейской профессии.

Благодаря усилиям Трепалова и его соратников к началу 1920‑х годов уровень бандитизма в столице резко пошел на спад. А вот в провинциальных городах борьба с криминалом растянулась еще на несколько лет. Ситуацию осложняло то обстоятельство, что члены большинства провинциальных шаек были не местные жители, а заезжие гастролеры — в основном из Москвы. После того как МУУР перекрыл криминалу кислород в столице, те из бандитов, кто уцелел в ходе спецопераций и облав, подались в другие города, подальше от Москвы, где милиция, как они полагали, работает не столь жестко и профессионально. Впрочем, и там, на периферии, от бандитских шаек вскоре остались одни воспоминания. Вот лишь парочка характерных историй.

Банду Мишки Культяпого сыщики Москвы, Орловской губернии, Сибири, Урала, Башкирии выслеживали в течение нескольких лет. Эта шайка успела наследить во многих регионах страны.

Разгромив основные криминальные группировки и очистив улицы советских городов от бандитов и убийц, сотрудники уголовного розыска, как и их коллеги из других подразделений милиции, засели за парты. Задача была поставлена предельно четко: ликвидировать неграмотность и повысить образовательный уровень милицейских кадров. Инициатором этого выступил председатель Всероссийского Центрального исполнительного комитета Михаил Калинин. Он неоднократно обращал внимание милицейского начальства на тот факт, что именно сотрудники милиции непосредственно общаются с населением, и от того, насколько грамотно протекает это общение, во многом зависит и отношение людей к представителям власти вообще. Только образованный, интеллектуально развитый милиционер, резюмировал Калинин, может служить проводником идей Советской власти.

И блюстители закона с упоением начали учиться. Если в начале 1922 года в Москве, например, для сотрудников милиции действовала всего одна общеобразовательная школа на тридцать учеников, то ровно через год — уже девятнадцать школ, в которых «гранит науки» грызли более полутысячи человек. В результате к середине 1920‑х годов в столице не осталось ни одного милиционера, не умевшего писать и читать.

Параллельно был взят курс и на повышение профессионального мастерства сотрудников УгРо. На эту тему в декабре 1923 года был издан специальный циркуляр НКВД РСФСР, в котором четко говорилось о необходимости постоянно совершенствовать профессиональные знания. Дескать, преступный мир не стоит на месте, уголовники оттачивают свои навыки и умения, постоянно совершенствуют орудия криминального ремесла. И чтобы успешно бороться с преступностью, сотрудники угрозыска должны знать повадки уголовников и технологию совершения преступлений.

Этот циркуляр стал, по сути, окончательным признанием того, что преступность никуда не денется сама собой, что с ней нужно грамотно и со знанием дела бороться. И красивых революционных лозунгов для этого явно недостаточно. Нужны еще крепкие знания и опыт.

В качестве практических шагов руководителям советской милиции на местах было предписано организовывать музеи уголовного розыска, где в наглядной и доступной форме была бы представлена информация о той самой «технике преступного мира». Первый такой музей появился еще в 1919 году при Московском управлении уголовного розыска. А вскоре на его базе был создан музей уголовного розыска НКВД РСФСР. Опыт столичных сыщиков в этом вопросе был признан удачным, и аналогичные музейные экспозиции предлагалось организовывать по всей стране.

Кроме того, на помощь сыскарям пришла ведомственная печать. В каждом крупном подразделении милиции было решено издавать свои ведомственные газеты, на страницах которых печатать всякую полезную для практических работников информацию. Особой популярностью у читателей таких изданий пользовались статьи за подписью опытных сыщиков, в которых они делились своим личным опытом, рассказывали о том, как распутывали то или иное преступление и к каким уловкам прибегали преступники, чтобы замести следы. В Москве, например, в 1920‑е годы выходила газета «Красный милиционер и пожарный». Те номера газеты, где публиковались статьи о работе сыщиков Московского уголовного розыска, зачитывались буквально до дыр.

О том, что идеализм первых лет революции остался в прошлом, говорит и такой факт. В июне 1923 года в СССР стали создаваться научно‑милицейские общества. Их задача — изучать и обобщать весь арсенал средств, используемых в борьбе с криминалом, как в России, так и в зарубежных странах. Причем один из пунктов программы научно‑милицейских обществ так и звучал: «Изучение организации и работы полиции и жандармерии в России». Оказалось, что и до революции в нашей стране существовала довольно эффективная система противодействия преступности, а опыт царских специалистов в этом вопросе может пригодиться и советским сыщикам.

Тем более что с началом НЭПа работы у сотрудников уголовного розыска меньше не стало. Просто приоритеты несколько изменились. Если основной проблемой в первые годы революции считались бандитские группировки, то к середине 1920‑х на первый план выдвинулись преступления экономической направленности: фальшивомонетничество, мошенничество, организация притонов, самогоноварение. Поскольку специализированной службы по борьбе с подобного рода преступлениями в структуре советской милиции в те годы еще не было, заниматься этими вопросами приходилось сотрудникам уголовного розыска — в тесном взаимодействии с коллегами из Экономического управления ОГПУ.

В течение нескольких лет в Москве, например, муровцы регулярно проводили массовые спецоперации по выявлению мест, где подпольно изготовлялся алкоголь. Так, за один только 1922 год московские сыщики проверили около шести тысяч квартир и частных домовладений. В половине из них хозяева активно гнали на продажу суррогатное пойло, причем в довольно больших объемах. Помимо готового к продаже алкоголя у дельцов было изъято и большое количество зерна, спирта и другой продукции, считавшейся в те годы дефицитной. Дело дошло до того, что в приказе от 2 мая 1922 года по Главному управлению милиции НКВД РСФСР ликвидация самогоноварения была названа важнейшей задачей советской милиции.

У многих дельцов, занимавшихся производством самогона, были налажены устойчивые связи с московскими ресторанами. Их владельцы не гнушались закупать у самогонщиков сомнительную продукцию и реализовывать ее через общепит. Уголовный розыск боролся с этим, регулярно устраивая облавы и обыски. Так, в ночь на 15 января 1923 года столичные сыщики внезапно нагрянули с проверкой в рестораны «Саратов», «Ливорно» и «Палиха». Повсюду был обнаружен самогон, причем довольно невысокого качества. Рестораны пришлось закрыть. Впоследствии та же участь постигла еще с десяток московских кабаков.

В целом проблему удалось решить только к середине 1920‑х годов, когда был отменен «сухой закон», введенный еще в годы Гражданской войны, и в торговую сеть стала поступать водка, произведенная на государственных заводах с полным соблюдением всех технологических норм.

Не менее остро стояла проблема проституции и наркомании. Только за первое полугодие 1924‑го Московский уголовный розыск накрыл девять притонов и возбудил около сотни уголовных дел против лиц, занимавшихся сводничеством и вербовкой женщин для занятия проституцией. Некоторые такие дела получили большой общественный резонанс, о них писали столичные газеты. Например, в ноябре 1924 года сотрудники уголовного розыска ликвидировали притон наркоманов в одной из квартир дома № 15 по Трубной улице. В тот момент в притоне наркотический кайф ловили 14 человек. Все они были доставлены в МУУР для выяснения личности. А хозяином квартиры оказался китаец по имени Жин И Кин. Китайца арестовали, при обыске в его квартире было изъято 10 шприцев, большое количество морфия и каких‑то наркотических веществ, происхождение которых выяснить не удалось. По этому поводу газета «Рабочая Москва» опубликовала небольшую заметку.

В середине 1920‑х среди клиентов уголовного розыска становилось все больше так называемых нэпманов. Когда государство, объявив о новой экономической политике, разрешило частную торговлю и предпринимательство, никто и подумать не мог, что в большинстве своем частная инициатива сведется к организации всевозможных мошеннических схем. Ушлые граждане, вместо того чтобы наладить производство дефицитных товаров, сплошь и рядом получали их обманным путем с государственных складов и баз и продавали втридорога в своих магазинах. На этих нехитрых торговых операциях нэпманы быстро сколачивали неплохие состояния.

Бороться с такого рода преступлениями приходилось сотрудникам УгРо. В те годы четкой специализации у советских милиционеров не было, поэтому любые преступления неполитического характера автоматически подпадали под компетенцию уголовного розыска. Неудивительно, что в 1920–1930‑е годы уголовный розыск занимался абсолютно всем: от расследования убийств и разбойных нападений до ликвидации притонов и выявления фальшивых торговых накладных. И только когда в марте 1937‑го в структуре Главного управления милиции НКВД СССР был создан Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности и спекуляцией (ОБХСС), с сотрудников уголовного розыска была снята значительная часть служебной нагрузки. А в марте 1940‑го в соответствии с приказом по НКВД СССР в подразделениях уголовного розыска вводилась специализация: все сотрудники разделялись на группы или отделения для борьбы с конкретными видами преступлений. Так, в Московском угрозыске, например, было создано 11 отделений, а кроме того, значительно увеличен штат сотрудников.

Но это произойдет позже. А пока, в период НЭПа да и в годы первых пятилеток, именно сотрудники уголовного розыска стояли на острие борьбы с экономической преступностью, которая уже тогда отличалась разнообразием и изощренностью.

К середине 1920‑х годов, например, в стране появилась целая прослойка фирмачей, которые могли достать все что угодно. Для нэпманов знакомство с такими людьми ценилось на вес золота. В первые годы НЭПа в Москве, например, владельцы многих магазинов одежды и текстиля пытались завести дружбу с известным мошенником и аферистом по кличке «Лошадиная морда». Этот делец с характерным лицом, напоминавшим морду лошади (отсюда и кличка) прославился своими знакомствами в системе Всероссийского текстильного синдиката. Пользуясь связями, он мог достать любое количество тканей. Как‑то раз, летом 1924 года, используя подложные документы, «Лошадиная морда» получил со склада дефицитной мануфактуры стоимостью 50 тысяч рублей и тут же продал ее нэпманам. Правда, эта афера оказалась последней в криминальной биографии мошенника: в ноябре 1924 года он был арестован сотрудниками Московского уголовного розыска.

Подобного рода аферистов в годы НЭПа развелось столько, что в структуре Московского управления уголовного розыска в середине 1920‑х было создано специальное подразделение: группа по борьбе с мошенничеством, подлогами и аферами. Аналогичные группы создавались и в структуре уголовного розыска других крупных городов. Впоследствии именно сотрудники этих групп составили костяк отделов по борьбе с хищениями социалистической собственности (знаменитых ОБХСС).

Среди преступлений эпохи НЭПа особое место занимает фальшивомонетничество. В начале 1920‑х это стало настоящим бичом для советских правоохранительных органов. Поскольку финансово‑денежная система молодой советской республики пребывала в расстроенном состоянии, роль государственного монетного двора в этом вопросе брали на себя группы фальшивомонетчиков. За один только 1923 год сотрудниками уголовного розыска и Экономического управления ОГПУ было ликвидировано 12 таких группировок — в Москве, Киеве и Харькове. По терминологии тех лет их называли «фабриками» фальшивомонетчиков. На скамье подсудимых оказались 188 «фабрикантов».

По мере того как росла финансово‑экономическая мощь Страны Советов, желающих подделывать государственные казначейские билеты становилось все меньше и меньше. А к концу 1920‑х годов такие случаи и вовсе стали единичными. Следующий всплеск фальшивомонетничества придется уже на военные годы, и бороться с ним будут сотрудники ОБХСС.

В начале 1920‑х годов, несмотря на явные успехи столичного угрозыска в борьбе с бандитизмом, уровень преступности в Москве по‑прежнему оставался высоким. То в одном, то в другом районе столицы периодически появлялись небольшие группы уголовников, занимавшихся грабежами и разбойными нападениями. Так что работы у столичных сыщиков по‑прежнему хватало. Суровым будням московского уголовного розыска в период НЭПа посвящен известный советский фильм «Трактир на Пятницкой», вышедший на экраны в 1978 году.

Кстати, прототипами некоторых главных героев кинокартины стали вполне реальные люди. Например, в образе милицейского начальника Климова прослеживаются некоторые черты Александра Трепалова. А обаятельный вор‑карманник по кличке «Пашка‑Америка» в исполнении Александра Галибина был списан сценаристами с реального преступника Павла Андреева. Правда, Андреев, действительно носивший кличку «Пашка‑Америка», орудовал на два десятка лет позже — в середине 1940‑х годов. И, в отличие от киношного «Пашки», не гнушался и более серьезными преступлениями вплоть до разбоев и грабежей.

Весьма правдоподобно передана в кинокартине и атмосфера нэпманской Москвы: обилие торговых лавок, ресторанов, уличных базаров. После запустения периода Гражданской войны в начале 1920‑х годов в городе вновь расцвела торговля, а частные предприниматели, развернув кипучую деятельность, снова почувствовали себя хозяевами жизни. Один из таких нуворишей откровенно хамит трактирному гитаристу бывшему штабс‑капитану Владимиру Гремину, роль которого исполнил Глеб Стриженов. Именно так и вели себя обнаглевшие нэпманы. Неудивительно, что многие правоверные большевики в годы НЭПа пребывали в сильном душевном смятении: стоило ли делать пролетарскую революцию и ликвидировать богачей как класс, чтобы через несколько лет все вернулось на круги своя?

Кроме организованных преступных группировок, которые периодически возникали в разных районах города, в Москве в те годы орудовали и одиночки. Причем по жестокости и размаху совершенных преступлений некоторые из них могли дать фору даже самой отъявленной бандитской шайке. Вот лишь одна история — о похождениях простого московского извозчика Василия Комарова‑Петрова.

Уроженец Витебской губернии, Василий Комаров был хроническим алкоголиком. К спиртному Васька пристрастился в пятнадцатилетнем возрасте. У него в семье пили «по‑черному» все: отец, мать и многочисленные братья. Васька и спутницу жизни подбирал по такому же принципу: чтобы разделяла его страсть к алкоголю.

Работать Василий не любил, несколько лет мыкался по городам и весям Российской империи, пока не был призван на действительную воинскую службу. Отслужив четыре года, Васька вернулся к любимому делу: к безудержному пьянству и кутежам. Причем пил все, что можно было влить себе в глотку, включая денатурат.

Первое преступление совершил в сорокалетнем возрасте: обворовал какой‑то склад, за что был приговорен к каторжным работам и отправился под конвоем на Сахалин.

А затем грянула революция. Как ни странно, Василий в первые революционные годы почти не пил и даже с головой окунулся в политическую и общественную жизнь: вступил в Красную гвардию, а затем и в Красную армию, выучился грамоте, стал командовать взводом. Правда, в серьезных военных операциях его взвод участия не принимал. С самого начала его использовали в качестве расстрельной команды — для приведения в исполнение приговоров врагам Советской власти. А летом 1919 года на деникинском фронте Василий сам угодил в плен. Командиров Красной армии, как известно, белые расстреливали без всяких разговоров. Комаров это отлично знал, поэтому на допросе назвался простым красноармейцем по фамилии Петров.

В начале 1920‑го, когда войска Деникина были разгромлены, Комаров‑Петров добрался до Москвы, поселился на Шаболовке и устроился ломовым извозчиком в Центральное управление по эвакуации населения (Центроэвак) НКВД РСФСР. В те годы эта организация занималась перевозками беженцев и военнопленных из Советской России за границу и наоборот. Днем Комаров по заданию начальства возил по Москве всякие грузы, а по ночам начал промышлять убийствами. Выглядело это так.

Обычно ближе к вечеру на Конной площади, где всегда крутилось много приезжих крестьян, Комаров знакомился с каким‑нибудь селянином и предлагал купить у него лошадь или продукты, после чего заманивал доверчивого мужика к себе на квартиру неподалеку от Конной площади, угощал водкой, изображал гостеприимного хозяина, а затем бил жертву молотком по голове.

Таким нехитрым способом Комаров в течение двух лет отправил на тот свет около тридцати человек. Тела своих жертв Комаров аккуратно связывал, укладывал в мешки и ночью вывозил куда‑нибудь за город. Несколько трупов были сброшены в Москва‑реку, еще столько же — в Яузу, тела шестерых Комаров зарыл во дворе одного из домов на Шаболовке.

Более двух лет сотрудникам МУУР никак не удавалось выйти на след убийцы. Сначала полагали, что в городе орудует целая шайка, которая убивает и грабит приезжих крестьян. Постепенно район поиска предполагаемой банды сузили до района Конной площади, поскольку именно там таинственно исчезали люди. А вскоре по агентурным каналам в МУУР поступила информация о подозрительном извозчике, который регулярно знакомится с приезжими мужиками и приглашает их к себе в дом № 26 по улице Шаболовка, после чего никто этих людей никогда не видел.

17 марта 1923 года оперативная группа Московского управления уголовного розыска нагрянула в квартиру Комарова-Петрова на втором этаже дома № 26. Однако убийца выпрыгнул из окна и проходными дворами скрылся от сыщиков. При осмотре квартиры муровцы обнаружили в чулане труп мужчины. Очевидно, это была последняя жертва душегуба, тело которой Комаров не успел вывезти и спрятать.

Хотя такого понятия, как план‑перехват, у сыщиков в те годы не существовало, по сути, именно такой план и был объявлен в Москве и Подмосковье. Справедливо рассудив, что далеко уйти преступник не мог и должен был осесть в каком‑нибудь укромном местечке, по всем отделениям милиции муровцы разослали приметы убийцы. На ноги был поднят весь личный состав московской милиции, а также агенты и осведомители. И вскоре предпринятые меры принесли свои плоды. В ту же ночь в нескольких верстах от Москвы Комарова‑Петрова задержали. На допросах преступник вел себя спокойно и даже пытался шутить. Дескать, выпить я любил, а на выпивку нужно много денег, вот и пришлось податься в убийцы. Ни единого проблеска раскаяния или хотя бы жалости к невинно убиенным людям следователи так и не услышали.

Московский городской суд приговорил Василия Комарова за убийство 29 человек (и это только те эпизоды, которые удалось доказать, на самом деле убийств было больше) к высшей мере наказания. Так был обезврежен один из самых жестоких преступников первых лет Советской власти.

В 1932 году из МУРа костромским коллегам была отправлена телефонограмма с просьбой командировать в Москву заведующего кабинетом экспертизы местного уголовного розыска Леонида Рассказова. Дело в том, что как раз в это время руководство столичной милиции приняло решение создать при Московском уголовном розыске полноценное экспертное подразделение, или кабинет экспертизы, как тогда выражались. Возглавить кабинет поручили Рассказову, который к тому времени, несмотря на работу в провинциальном городке, уже имел серьезную репутацию опытного эксперта‑криминалиста.

На работу в органы правопорядка Леонид Рассказов пришел 22‑летним парнем и сразу же проявил себя как дотошный и умный сотрудник с ярко выраженными способностями эксперта.

25 ноября 1936 года в Москве открылся Чрезвычайный VIII съезд Советов СССР. Основная повестка дня — принятие новой Конституции Советского Союза.

Съезду предшествовала довольно трудоемкая и длительная работа. Еще в феврале 1935‑го на пленуме ЦК ВКП(б) было принято решение о внесении изменений в Основной закон страны. 6 февраля VII съезд Советов СССР признал это решение правильным, а уже на следующий день на сессии ЦИК была избрана комиссия по разработке текста Конституции.

Работа над текстом Основного закона продолжалась без малого два года. В этом процессе участвовали члены конституционной комиссии, а также многочисленных подкомиссий и рабочих групп, в которые входили советские и партийные руководители, ученые, простые граждане, представители всех шестнадцати союзных республик, составлявших на тот момент СССР. Уже в апреле 1936‑го был создан «черновой набросок» Конституции СССР, а вскоре и «предварительный проект» Конституции. В июне текст будущего Основного закона был опубликован во всех газетах Советского Союза. В обществе развернулась бурная дискуссия, по этому поводу созывались пленумы местных советов, проходили собрания в трудовых коллективах. В результате в адрес редакционной комиссии было направлено около двух миллионов поправок и дополнений.

К концу ноября 1936 года эта грандиозная работа была в целом закончена. Открывшийся Чрезвычайный съезд Советов в течение полутора недель обсуждал предложенные поправки и дополнения. В итоге было учтено и внесено в текст Основного закона 47 поправок. 5 декабря постатейным голосованием съезд единогласно утвердил текст Конституции СССР. А 11 декабря заместитель председателя редакционной комиссии по подготовке проекта Конституции Союза ССР Мария Пронина была убита в городе Мелекесс Куйбышевской области (ныне город Дмитровград Ульяновской области).

Для небольшого провинциального городка это преступление стало как гром средь ясного неба. Во‑первых, Пронину в городе хорошо знали: она работала учительницей в местной школе. А во‑вторых, буквально в день убийства Пронина вернулась из Москвы, где находилась в качестве делегата Чрезвычайного VIII съезда Советов. О том, что Мария Владимировна принимала активное участие в работе над Конституцией СССР, знал весь Мелекесс. В городе Пронина была, без преувеличения, местной знаменитостью.

Об убийстве делегата съезда Советов было немедленно доложено руководству НКВД СССР. В помощь местным сыщикам была срочно направлена группа лучших работников Московского уголовного розыска во главе с Виктором Овчинниковым и Григорием Тыльнером. Говорят, перед отъездом в Мелекесс Виктора Овчинникова инструктировал лично нарком внутренних дел Николай Ежов. Тот уже доложил об убийстве Прониной Сталину и теперь явно старался продемонстрировать вождю свое служебное рвение.

Вообще помогать коллегам на местах для московских сыскарей уже давно стало доброй традицией. Еще в начале 1920‑х годов, на заре советского уголовного розыска, сотрудники МУУРа неоднократно выезжали в служебные командировки в различные города и веси страны, особенно когда речь шла о бандитизме или о преступлениях, получивших большой общественный резонанс. Эта традиция сохранилась и в дальнейшем. Вот и в середине декабря 1936 года в районный городок Куйбышевской области нагрянула целая бригада московских сыщиков самой высокой квалификации.

Как минимум, двое из них — Овчинников и Тыльнер — стояли у истоков советской милиции. Виктор Овчинников в годы Гражданской войны принимал участие в ликвидации нескольких особо опасных банд, терроризировавших Москву и близлежащие губернии. В 1933–1937 годах Овчинников возглавлял Московский уголовный розыск. Под его руководством муровцы покончили с двумя сотнями бандитских и воровских групп в Москве и Московской области. Были задержаны участники вооруженных налетов на магазины и сберкассы, раскрыто несколько нападений на поезда и хищений церковного имущества.

Что касается Тыльнера, в органы правопорядка Григорий пришел прямо с гимназической скамьи. Как раз в это время — осенью 1917 года — в Москве, как и по всей стране, создавалась рабоче‑крестьянская милиция. Сначала бывший гимназист работал в уголовно‑следственной части 2‑го Тверского комиссариата милиции, а затем перешел в Московский уголовный розыск, в котором и прослужил без малого сорок лет, последовательно пройдя все ступени служебной лестницы — от оперуполномоченного, или агента, как их называли в 1920‑е годы, до заместителя начальника.

Среди многих резонансных преступлений, раскрытых московскими сыщиками, убийство делегата Чрезвычайного VIII съезда Советов занимает особое место. Хотя бы потому, что за ходом расследования следил лично нарком внутренних дел СССР Ежов, а глава государства — Сталин — был в курсе произошедшего.

С самого начала этому делу пытались придать политическую окраску. Газеты трубили о гнусной выходке врагов Советской власти, которые, дескать, из чувства мести и слепой ярости расправились с делегаткой съезда. Даже потом, когда преступники были пойманы, их почему‑то именовали классово чуждыми элементами, хотя по происхождению все они оказались выходцами из низов. Однако местные пинкертоны еще до приезда столичных оперативников поспешили обвинить в преступлении проживавших в Мелекессе бывших белых офицеров, а также троцкистов и зиновьевцев. Некоторые из них были арестованы.

Убийство делегатки Чрезвычайного съезда Советов Марии Прониной было раскрыто московскими сыщиками в течение нескольких дней. Пронину ограбила и убила местная шпана во главе с Александром Розовым. Мелекесской милиции эта компания была хорошо знакома. Ребятки и раньше были замешаны в хулиганских выходках, но на серьезное преступление отважились впервые. Причем на допросах в милиции участники преступления даже сами толком не смогли объяснить мотивы своего дикого поведения.

В тот день, 11 декабря, трое приятелей — Александр Розов, Виктор Федотов и Иван Ещеркин — неплохо повеселились на вечеринке в местной школе. Натанцевавшись до одури, приятели отправились в ближайший магазин, купили водки и тут же ее выпили, после чего отправились бродить по вечернему городу. Через какое‑то время дошли до железнодорожной станции. Послонялись на привокзальной площади, а затем пошли обратно. И в этот момент Розов заметил двух женщин, идущих от станции в город. У одной из них был большой чемодан.

Преступный мир изобретателен. Иногда отдельные его представители проявляют поразительную находчивость и, без преувеличения, творческий подход к своему ремеслу. Например, в 1920 году в Петрограде некто Ванька Бальгаузен, прозванный «Живым трупом», придумал оригинальный способ грабежа. Он и его дружки приделывали на ноги гигантские пружины, облачались в белые одежды, а на лица наносили фосфор. В таком виде Ванька со товарищи появлялись где‑нибудь в темном переулке и пугали одиноких прохожих.

Можно себе представить страх, который испытывали люди, когда перед ними внезапно из темноты возникали какие‑то бесформенные белые существа, взлетавшие над землей и размахивавшие руками. Да еще и фосфор в темноте жутко светился, придавая всей этой картине дополнительный эффект. Разумеется, те, кому довелось столкнуться на узкой дорожке с Ванькой и его дружками, от ужаса отдавали все, что у них было: деньги, ценности, одежду. Так банальный гоп‑стоп в исполнении Ивана Бальгаузена превращался в целое представление с элементами мистики, особенно если действие происходило в районе кладбища.

О том, что такое война, жители Москвы узнали в конце июля 1941 года, когда бомбардировщики люфтваффе начали планомерные налеты на советскую столицу. Первые сигналы воздушной тревоги прозвучали в Москве 21 июля 1941 года в 22 часа 07 минут: несмотря на плотные заслоны ПВО, к городу прорвались фашистские стервятники. В тот день на Москву были сброшены тысячи зажигательных бомб. Крупные пожары возникли на Волхонке, Кузнецком мосту, в районе Красной Пресни и Хорошевского шоссе. Однако больше других пострадал Белорусский вокзал.

Ветераны московской противопожарной службы вспоминают, что немцы особенно яростно бомбили железнодорожные составы, находившиеся на подступах к вокзалу. Трижды за день фашистская авиация бомбила и само здание Управления пожарной охраны, оно располагалось тогда на Кропоткинской улице. Взрывная волна вышибла оконные стекла и двери. Погибли несколько человек. Отбой воздушной тревоги был объявлен только утром следующего дня, а к вечеру все пожары были потушены.

С каждым последующим днем немцы увеличивали интенсивность воздушных налетов. Однако и столичные пожарные не сидели сложа руки: в предельно сжатые сроки были сформированы новые подразделения для борьбы с огнем, усилена противопожарная защита особо важных городских объектов. А кроме того, на подмогу профессиональным огнеборцам активно привлекались московские школьники.

Официально юные помощники пожарных назывались дружинниками местной противовоздушной обороны. За каждой группой дружинников закреплялся определенный объект. Например, большой жилой дом охраняли от немецких «зажигалок» семь‑восемь человек. Боевой пост располагался на крыше. В случае падения зажигательной бомбы дружинники должны были тушить ее или скидывать на землю, чтобы избежать пожара.

Естественно, получалось это далеко не всегда, особенно вначале, когда опыта у большинства ребят еще не было. Особенно тяжело было с ходу отличить обычную «зажигалку» от термитной. Дело в том, что тушить «термитку» водой ни в коем случае нельзя, ее следовало немедленно сбрасывать вниз, на асфальт, и закидывать песком. Специальные емкости с песком стояли летом 1941‑го во всех московских дворах.

В целом противопожарные мероприятия в Москве были организованы на высоком уровне. И не будет большим преувеличением сказать, что во многом благодаря героической работе столичных пожарных, в том числе и совсем юных, удалось спасти от разрушения многие достопримечательности столицы. Например, Большой театр, который немцы пытались уничтожить с упорством вандалов в течение нескольких месяцев. Десятки раз фашистские самолеты прорывались к центру города и целенаправленно сбрасывали на здание театра зажигательные бомбы. И только умелые действия пожарной команды сохранили для потомков знаменитое творение архитектора Осипа Бове.

В противовоздушной обороне города в годы войны было задействовано свыше двухсот тысяч человек — в основном мальчиков и девочек школьного возраста. Именно так столичные подростки помогали Красной армии защищать родной город, это был весомый вклад юных москвичей в борьбу с врагом. Однако находились и те, кому участие в противовоздушных мероприятиях казалось слишком мелким и незначительным. Они жаждали чего‑то большего и считали, что помогать Красной армии нужно куда более решительными методами. В архивах МВД России сохранились материалы одного из уголовных дел военной поры. Те, кто занимался расследованием этой криминальной истории, называли его делом о «народных мстителях».

Впервые «народные мстители» заявили о себе летом 1941 года. В один из жарких августовских дней в квартире москвича Стефана Кальтера раздался звонок. 12‑летний Герман, сын хозяина, открыл дверь и тут же получил удар по голове. На шум в прихожей из комнаты выбежал Стефан. На него набросились двое в масках. Они избили Кальтера, затем прошлись по квартире в поисках чего‑нибудь ценного. Прихватив пару хрустальных вазочек, часы на цепочке, меховую шапку и золотой перстень с гравировкой «СНК», преступники еще несколько раз пнули лежавшего на полу хозяина и скрылись.

Возня в квартире Кальтера привлекла внимание соседей. Те вызвали милицию и скорую помощь. Хозяина квартиры с множественными ушибами и переломами отвезли в больницу, однако спасти мужчину не удалось.

Личность погибшего была установлена без особого труда. Стефан Кальтер, 45 лет, законопослушный советский гражданин, член ВКП(б), фотокорреспондент одной из московских газет. В конце 1930‑х его фоторепортажи о стройках социализма пользовались большой популярностью. Один из его материалов — о строительстве канала имени Москвы — отметил сам Иосиф Сталин. Разумеется, расследование этого убийства было взято под особый контроль. Им занялись лучшие сыщики МУРа под руководством Григория Тыльнера, одного из старейших сотрудников советского уголовного розыска. В конце 1930‑х — начале 1940‑х годов именно Григорий Тыльнер лично участвовал в раскрытии наиболее опасных преступлений. Дело о «народных мстителях» — из их числа.

Поначалу расследование продвигалось с большим трудом. Никаких зацепок у сыщиков не оказалось: сын погибшего фотокорреспондента заметил только черные маски на лицах преступников.

Между тем через несколько дней история повторилась. На сей раз жертвами неизвестных преступников стали сестры Эмма и Ева Шварц — студентки одного из московских вузов. В тот день они вернулись домой раньше обычного. Вошли в свою квартиру и остолбенели: там хозяйничали какие‑то люди в масках. Один из них достал кастет и ударил Эмму по лицу. Еще несколько минут преступники шарили по квартире, однако ничего не нашли, кроме 16 рублей, лежавших на полочке. В бешеной злобе, избив сестер, преступники скрылись. Последней их фразой были слова: «Мы еще встретимся, фашисты проклятые!»

Такая же участь через пару дней постигла и 13‑летнюю Наташу Рунге. В ее квартиру, когда она была одна, вломились неизвестные в масках. Крикнув что‑то о проклятых фашистах, налетчики избили девочку, похитили какие‑то вещи и скрылись.

Теперь Тыльнер и его коллеги не сомневались: все эти преступления — дело рук одних и тех же лиц, причем корыстные мотивы явно не были главными: преступники откровенно выбирали своими жертвами людей с немецкими фамилиями. Однако примет злоумышленников по‑прежнему не было. Все потерпевшие в один голос говорили только о черных масках.

Прошло два месяца. И вот в один из промозглых осенних дней 1941 года сыщики выехали на место очередного убийства. Жертвами преступников стали супруги Михельсон. Их зверски убили в квартире. А внизу, у подъезда, нашли тело их сына — преподавателя математики одного из московских вузов.

Опросив свидетелей, сыщики составили словесные портреты преступников, и вскоре по приметам они были задержаны. Ими оказались 17‑летние московские парни Андрей Колесов и Сергей Казаков. Интересно, что оба из приличных семей (у Андрея, например, мама трудилась заместителем директора гостиницы «Москва»). А вскоре стали известны обстоятельства убийства Михельсона и его родителей.

Поздним вечером приятели возвращались домой. На улицах стояла кромешная темнота. Осенью 1941 года в целях маскировки Москва не освещалась, в квартирах запрещалось включать электричество, даже автомобили передвигались по улицам пустынного города с выключенными фарами. Ступая практически на ощупь, приятели добрались до ближайшей трамвайной остановки. И вдруг их внимание привлек мужчина, который беседовал с кем‑то из пассажиров. Разговор шел о Красной армии, о просчетах советского командования, о том, что в довоенное время слишком много пели песен вместо того, чтобы заниматься перевооружением войск.

Даже удивительно, как мужчина отважился на такие откровения с незнакомым человеком. В те годы подобного рода разговоры пресекались самым безжалостным образом. Известен случай, когда в ноябре 1941 года токарь одного из московских заводов нашел где‑то немецкую листовку и начал читать ее посетителям закусочной в Малом Черкасском переулке. За несчастным работягой тут же приехали сотрудники НКВД. Ему инкриминировали антисоветскую агитацию и по законам военного времени приговорили к десяти годам лагерей. От высшей меры рабочего спасло лишь наличие инвалидности. Всего же за период с октября 1941‑го по июнь 1942 года, по данным столичной комендатуры, за распространение слухов в городе было задержано 906 человек. 13 человек расстреляно на месте за антисоветскую агитацию. Словом, с паникерством и распространением слухов в Москве боролись самым беспощадным образом.

Однако, несмотря на все эти строгости, находились люди, не умевшие или не хотевшие держать язык за зубами. Вот и на трамвайной остановке в тот злополучный вечер кто‑то из горожан проявил излишнюю болтливость. Милицейского патруля поблизости не оказалось, и тогда приятели решили проучить чрезмерно говорливого мужчину, не дожидаясь, когда им заинтересуются компетентные органы. Они выследили говоруна и, когда тот входил в подъезд своего дома, ударили несколько раз кирпичом по голове. А затем ворвались в квартиру своей жертвы. В тот момент там находились родители погибшего. Их убили ударами ножа.

Поскольку убийство Михельсонов не было спланировано заранее, маски на лица Колесов и Казаков не надели. Именно поэтому их смогли опознать случайные свидетели: соседи того дома, где жил математик и его родители.

Сопоставив информацию соседей и кое‑какие свои факты, сыщики пришли к выводу: череда убийств и нападений на людей с немецкими фамилиями — дело рук Колесова и его дружка. А мотивом преступлений стало желание… помочь Красной армии в борьбе с фашистами. Дескать, пока солдаты воюют с врагом на фронте, они, Колесов и Казаков, очищают от немцев советский тыл. Именно с такими намерениями они и врывались в квартиры, где проживали люди с нерусскими фамилиями. Выяснить это в те годы не представляло большого труда: на дверях каждого московского дома имелись таблички с фамилиями жильцов.

На следствии и на суде Колесов и Казаков искренне не понимали, в чем их обвиняют.

— Мы же боролись с врагами, — чуть не плача кричал Казаков, — за что же нас судить?

Эти доводы, однако, остались без внимания. За убийство четырех человек суд приговорил «народных мстителей» к расстрелу. Тот факт, что к моменту ареста друзьям еще не исполнилось восемнадцать, судья во внимание не принял…

Самым тяжелым месяцем военной поры для москвичей выдался октябрь 1941 года. 8 октября началось минирование городских зданий на случай сдачи Москвы, а 12 октября на улицах столицы появились первые баррикады. 16 октября передовые части немцев, прорвав оборону советских войск, подошли к Химкам. До Москвы оставались считанные километры. И хотя прорыв в тот же день был ликвидирован бойцами дивизии внутренних войск имени Дзержинского, среди москвичей быстро распространились слухи о том, что в город вот‑вот войдут фрицы. В Москве началась массовая эвакуация населения. Из города бежали все, у кого была такая возможность. Шоссе Энтузиастов, ведущее на восток, в те дни превратилось в нескончаемый поток беженцев.

Известно немало случаев, когда панике поддались высокопоставленные работники партийных органов и руководители столичных предприятий. Например, руководство столичного завода электротермического оборудования на Таганке сбежало из города, бросив своих рабочих на произвол судьбы и даже не выдав им заработной платы. Дело дошло до стихийного митинга и перекрытия автомобильных дорог, ведущих на восток. Разъяренные работяги, выстроившись плотными кордонами, останавливали все автомобили, пытавшиеся выехать из города. Пассажиров вытряхивали из салонов, а кое‑кому и крепко били физиономии.

Всеобщая паника, охватившая город, подогревалась мнением о том, что Москву покинул Сталин. И действительно, кто‑то видел, как три правительственных автомобиля выруливали на шоссе, ведущее из города на восток. Впоследствии выяснилось, что в этих машинах из Кремля вывозили библиотеку вождя. Сам Сталин оставался в городе даже в эти критические для столицы дни. Но об этом станет известно позднее. А тогда большинство москвичей полагало, что высшее руководство страны сбежало из города, а значит, Москву действительно собираются сдать. И тысячи людей, в ужасе похватав все, что можно было унести, потянулись на восток.

В эти суровые октябрьские дни оживились уголовники всех мастей. По городу прокатилась волна грабежей и разбойных нападений. Мародеры сновали по пустым квартирам, забирались в никем не охраняемые предприятия и учреждения, тащили все, что представляло хоть какую‑то ценность. Заметно активизировались и карточные шулера. Как ни странно, но именно в октябрьские дни 1941 года у москвичей вдруг проснулся интерес к азартным играм. В центре города, на стихийных рынках и барахолках, средь бела дня карточные шулера устраивали целые представления, жертвами которых стали сотни доверчивых москвичей.

Но даже в этих экстраординарных условиях московская милиция работала четко и слаженно. Возникавшие в разных районах города конфликты умело гасились, застигнутых на месте преступления мародеров и грабителей расстреливали тут же, без суда и следствия. Столь суровые меры не прошли бесследно: в целом, несмотря на крайне напряженную обстановку на фронте и в самой столице, московской милиции удалось довольно быстро взять ситуацию под контроль. Буквально в течение недели порядок в городе был восстановлен. А 25 октября при Московском городском комитете ВКП(б) была создана специальная комиссия по выявлению коммунистов, поддавшихся панике. В те дни немало партийных и советских функционеров лишились партбилетов и своих должностей.

Более того, Московский уголовный розыск даже в обстановке всеобщего хаоса и неразберихи умудрялся расследовать серьезные преступления. Например, буквально в считанные дни сыщики МУРа распутали дело о хищении крупной суммы казенных денег и вернули государству почти миллион рублей.

Самое пикантное в этой истории заключается в том, что деньги украли у… НКВД СССР. События разворачивались следующим образом.

16 октября 1941 года, когда ситуация на фронте стала критической, руководство НКВД СССР приняло решение эвакуировать из города секретную документацию. Архив был погружен на Лубянке в несколько автомашин. Вместе с секретными документами в одной из машин перевозилась и крупная сумма наличных денег — миллион рублей. Маршрут был таков: через столичный район Измайлово, где в то время располагались запасной командный пункт Ставки Верховного Главнокомандования и отдельный лагерный пункт, далее на восток — в район подмосковного Ногинска.

Ехать пришлось по забитым беженцами улицам. Как раз в этот день началась массовая эвакуация из города. Средняя скорость передвижения — не более пяти километров в час. Машины НКВД буквально продирались сквозь людской поток.

К вечеру все автомобили благополучно добрались до Ногинска, кроме одной — где находились наличные деньги и часть секретного архива.

Первая версия — машину угнали те, кто сопровождал секретный груз, то есть стрелки НКВД Иван Фомичев и Александр Мосенков. Сделать это в обстановке всеобщего хаоса действительно не представляло большого труда. Да и соблазн был велик: миллион наличных денег.

Исчезновение крупной суммы денег и секретной документации — это ЧП даже для военной поры. Неудивительно, что на поиски пропавшей машины были брошены все имевшиеся силы московской милиции. Найти автомобиль, а главное груз, нужно было во что бы то ни стало, причем очень быстро. В противном случае о ЧП с машиной придется докладывать наркому внутренних дел, а реакцию Берии предугадать было несложно.

Машину действительно обнаружили довольно быстро: в Перово на пустыре неподалеку от завода «Компрессор», где в годы войны выпускали «Катюши». Рядом с машиной — два трупа. Оба убиты выстрелами из пистолета. Один из убитых был опознан как стрелок НКВД Александр Мосенков. Личность второго погибшего сразу установить не удалось. Груз из автомашины исчез.

Появилась версия: на машину во время следования было совершено бандитское нападение. Мосенков, спасая машину и груз, погиб в перестрелке. Бандиты тоже потеряли одного из своих. Непонятно было только, куда подевался второй охранник — Фомичев.

А может, на машину НКВД напали не уголовники, а немецкие диверсанты? И целью нападения были не столько деньги, сколько секретные документы НКВД? Осенью 1941‑го немецкая разведка действительно пыталась провести серию террористических актов в Москве. В город забрасывались группы диверсантов, им помогала местная завербованная еще до войны агентура. Впрочем, сколько‑нибудь серьезных терактов фрицам устроить так и не удалось: даже осенью 1941 года советская контрразведка работала неплохо. На поиск вражеских диверсантов и шпионов были ориентированы и органы милиции.

Вот и в деле о похищенном архиве НКВД версию о диверсантах отбросили довольно быстро. И причиной тому стала жуткая находка в Москве‑реке возле дома № 1 на Овчинниковской набережной. В мешке, который плавал у берега, местный житель обнаружил тело подростка. Эксперты быстро установили: смерть неизвестного наступила от удушения. На шее парня был обнаружен обрывок пеньковой веревки, а в кармане рубашки — обрывки каких‑то бумаг. Внимательное их изучение показало, что это — документы НКВД с характерными печатями и подписью начальника Московского управления НКВД СССР Михаила Журавлева. Так в деле о таинственном исчезновении спецгруза появился новый след.

Личность погибшего парня была быстро установлена: Сергей Лютиков, 15 лет. Закончил 9‑й класс московской школы № 47. Жил неподалеку от Овчинниковской набережной. К нему домой отправился лично руководитель оперативной группы капитан милиции Игорь Васильев. В квартире в тот момент находились мать погибшего школьника и его сестра — дивной красоты девушка. А во время обыска сыщики нашли еще несколько клочков бумаги, исследование которых не оставило сомнений: это остатки секретных документов, которые пропали 16 октября из автомашины НКВД.

Теперь осталось выяснить, какое отношение к исчезновению секретного архива имеет семья Лютиковых. Неужели погибший парень как‑то связан с немецкой разведкой? Такие случаи в годы войны на самом деле имели место. Немцы пытались активно вербовать советских школьников, чтобы использовать их в диверсионных и разведывательных целях. Ведь мальчики и девочки всегда вызывают меньше подозрений, они могут беспрепятственно пройти туда, где появление взрослого вызовет настороженность. На это немцы и делали ставку. Правда, ни одной спецоперации с участием детей Абвер так и не провел: все мальчишки, как только их отправляли на задание, тут же шли сдаваться к нашим. Предателей среди школьников не было. А вот героев — немало.

Дальнейшее расследование показало: никакого отношения к истории с пропажей груза Сергей Лютиков не имеет. А произошло вот что.

В тот день, 16 октября, на машину НКВД действительно напали бандиты. Одного из них, труп которого был найден на месте происшествия, вскоре опознали. Им оказался хорошо известный московским сыщикам рецидивист Василий Теплов по кличке Вася Теплый. Еще в начале 1930‑х годов этот Вася совершил несколько грабежей, за что был приговорен к лишению свободы, отсидел несколько лет, а в начале войны объявился в Москве.

Правда, первое же серьезное дело закончилось для него не самым лучшим образом: во время нападения на машину НКВД Васю застрелили. Но были ли у него сообщники? На этот вопрос ответ был вскоре найден. Для этого Игорю Васильеву пришлось внедриться в команду карточных шулеров, орудовавших на Тишинском рынке, а затем с их помощью выйти на более серьезных уголовников. Так вот, общаясь с ними, Васильев выяснил: к нападению на машину НКВД никто из московских бандитов не причастен. На эту авантюру отважился только Вася Теплый. А значит, к похищению груза причастен второй охранник — Фомичев, который таинственно исчез и которого упорно ищет вся милиция Москвы.

Фомичева взяли через несколько дней. Но об этом чуть позже. А пока вернемся к событиям 16 октября на пустыре в Перово.

Застрелив напавшего на машину бандита, Фомичев бросился к своему раненому товарищу — Мосенкову. Но тут взгляд охранника упал на мешок с деньгами. Какое‑то время Фомичев колебался, не зная, что предпринять: то ли перевязать стонавшего от боли товарища и продолжить путь, то ли сбежать с деньгами, устранив предварительно свидетеля, то есть Мосенкова. Фомичев выбрал второй вариант. Добив из табельного оружия своего напарника, Фомичев сгреб мешки с деньгами и документацией и отправился в Москву. Несколько дней жил у знакомого, прикупил на черном рынке пальто, добротные ботинки. А потом вспомнил об Ирине Лютиковой. Эта была его давняя любовь. Еще до войны он неоднократно подкатывал к барышне, но всякий раз получал отказ. И вот теперь, будучи обладателем миллиона рублей, решил возобновить свои попытки.

Явившись к Лютиковым, Фомичев застал дома всю семью: саму Ирину, ее мать и брата‑девятиклассника. Эффектно бросив к ногам возлюбленной толстую пачку денег, Фомичев начал откровенно приставать к девушке. Он нисколько не сомневался, что против такого аргумента, как миллион, Ирина не устоит. Но девушка опять не проявляла никакого интереса ни к самому Фомичеву, ни к его деньгам. А тут еще брат Ирины заметил, что пачка денег обернута в какой‑то документ с печатями. Смышленый школьник с удивлением поинтересовался, откуда у Фомичева секретные документы с печатями НКВД. Фомичев понял, что в случае чего парень не станет держать язык за зубами. Отправившись с подростком якобы в соседний магазин, Фомичев затащил опасного свидетеля в ближайшую подворотню, задушил веревкой, а тело затолкал в мешок и ночью, в темноте, бросил в реку.

Пока Фомичев отсутствовал, в квартиру к Лютиковым и явились муровцы во главе с Игорем Васильевым. Провели обыск, допросили хозяев и ушли, разминувшись с Фомичевым буквально на несколько минут.

Вернувшись к Лютиковым среди ночи, Фомичев снова начал приставать к Ирине. За дочь вступилась мать — Нина Петровна. Пришлось задушить и ее, причем на глазах дочери. От всего пережитого у Ирины помутился рассудок, на какое‑то время девушка потеряла сознание. Очнулась она в каком‑то заброшенном помещении, напоминавшем воинскую часть. Это был отдельный лагерный пункт в Измайлово, тот самый, где служил охранником Фомичев. К тому времени пункт был эвакуирован, помещения стояли пустыми. Вот туда преступник и притащил барышню, надеясь, что Ирина растает и бросится ему на шею. Два дня Ирина Лютикова провела на холодном полу со связанными руками и с кляпом во рту. А Фомичев ходил вокруг девушки, бросал ей пачки денег и уговаривал выйти за него замуж. За этим занятием его и задержали московские сыщики во главе с капитаном Васильевым…

За убийство трех человек и хищение в особо крупных размерах стрелок НКВД Иван Фомичев был приговорен к расстрелу. Из похищенного миллиона рублей вернуть государству удалось чуть более 900 тысяч — остальные деньги преступник успел растранжирить на одежду и еду. Часть секретной документации бесследно пропала: опьяненный деньгами и страстным влечением к Ирине, Фомичев, не отдавая себе отчета, использовал документы в качестве оберточной бумаги.

А вот дальнейшая судьба Ирины Лютиковой, которая в один день лишилась матери и брата, сложилась вполне удачно. Она дождалась своего жениха с фронта, вышла за него замуж. Они прожили долгую счастливую жизнь. Кстати, муж Ирины после демобилизации из армии пошел служить в милицию и вместе с коллегами из МУРа очищал Москву от расплодившихся за годы войны уголовников.

30 сентября 1941 года в структуре Главного управления милиции НКВД СССР был создан Отдел по борьбе с бандитизмом (ОББ). Аналогичные подразделения создавались и на местах. Первоначально Отдел состоял из трех отделений. Первое отделение занималось Кавказом и Краснодарским краем, второе — Россией и Украиной, третье — Средней Азией и Дальним Востоком. В течение войны количество сотрудников ОББ постоянно росло. Если в октябре 1941 года общая штатная численность подразделений по борьбе с бандитизмом составляла 712 человек, то в июле 1944‑го борьбой с бандитизмом профессионально занимались уже 5900 сотрудников милиции. И это только оперативные работники. А в случае надобности к борьбе с бандитскими группировками привлекались и войска НКВД.

Формально отделы по борьбе с бандитизмом не входили в структуру уголовного розыска, однако на практике сотрудники двух ведомств зачастую работали бок о бок, не разделяя служебные задачи на свои и чужие. Например, сообща ловили дезертиров и уклонистов. В годы войны эта проблема считалась одной из первостепенных в деле борьбы с уголовной преступностью. Оно и понятно: большинство бандитских группировок военных лет состояло как раз из дезертиров и лиц, уклонявшихся от призыва в Красную армию. Именно такого рода банды и наводили ужас на жителей многих городов СССР.

О масштабах дезертирства в годы Великой Отечественной войны говорят следующие цифры. В июле 1944 года начальник Отдела по борьбе с бандитизмом Александр Леонтьев представил заместителю наркома внутренних дел СССР Сергею Круглову доклад о результатах борьбы с бандитизмом, дезертирством и уклонением от службы в Красной армии за три года Великой Отечественной войны. Так вот, с июня 1941‑го по июнь 1944 года органами НКВД были задержаны 1 210 224 дезертира и 456 667 человек, уклонявшихся от мобилизации.

Иначе говоря, более полутора миллионов молодых здоровых мужиков, вместо того чтобы идти на фронт, находились в бегах. А чтобы бегать было комфортнее, многие сколачивались в шайки и банды, активно вооружались и пополняли ряды тех, с кем отчаянно боролся уголовный розыск Советского Союза на протяжении всех военных лет. Неудивительно, что время от времени сотрудники угрозыска совместно с коллегами из отделов по борьбе с бандитизмом проводили спецоперации по ловле тех, кто не желал Родине служить. Таким образом органы НКВД пытались лишить уголовный мир потенциальных кадров.

К каким только ухищрениям не прибегали некоторые граждане Советского Союза, чтобы уклониться от воинской службы! Например, в Лосевском районе Воронежской области несколько дезертиров скрывались в колодце. Для этого на глубине шесть метров из сруба колодца было вынуто бревно. Через это отверстие, которое не было заметно сверху, злоумышленники проникали в специально вырытое убежище, где отсиживались днем. А попадали они в свои норы при помощи бадьи: ее опускал вниз отец одного из дезертиров. Он же вечером поднимал бадью наверх. В течение двух лет злоумышленники прятались таким образом, пока случайно их не заметили односельчане.

В Саратовской области двенадцать дезертиров вырыли под землей целый город. Сверху было видно лишь две землянки. В каждой из них были устроены печи с большими съемными котлами для приготовления пищи. А вот под печами находились искусно замаскированные листы жести. Открывая лист, можно было попасть в проход, который вел в специальное укрытие.

В годы войны на руках у населения скопилось огромное количество «стволов». Только за период с июля 1941‑го по апрель 1944 года сотрудниками советской милиции было изъято из незаконного оборота свыше 11 тысяч автоматов и более двухсот тысяч винтовок и пистолетов различных модификаций. Нетрудно себе представить, сколько бесхозного оружия гуляло по стране, создавая тем самым дополнительные проблемы стражам правопорядка и, наоборот, облегчая жизнь преступникам всех мастей. Одного из таких криминальных стрелков, виртуозно владевших огнестрельным оружием, Московский уголовный розыск искал почти полгода. Это дело даже для военной поры выдалось неординарным.

По нему был арестован невиновный человек. Этим делом лично занимался заместитель наркома госбезопасности СССР Богдан Кобулов. Своих постов едва не лишились начальник московской милиции Виктор Романченко и начальник Московского уголовного розыска Касриэль Рудин. В результате неимоверных усилий сотрудников угрозыска преступник был пойман. Но прежде чем сыщикам улыбнулась удача, стрелок лишил жизни двенадцать человек…

Впервые криминальный стрелок, получивший у сыщиков прозвище «Снайпер», объявился в июне 1943 года. Вечером в лесопарке на окраине Москвы были найдены двое убитых: мужчина и женщина. При осмотре места происшествия оперативники МУРа обратили внимание на то, что гильз рядом с телами не было. Значит, преступник стрелял из револьвера. Но эксперты уверяли, что оба выстрела были сделаны с большого расстояния — не менее двадцати метров. Это, в свою очередь, говорило о том, что убийца отменно владеет оружием: попасть в голову человека с такого расстояния да еще с первого выстрела — дело весьма непростое.

Лето 1942‑го. Немцы упорно рвутся на Кавказ и к Сталинграду. Замысел немецкого командования вполне понятен: захватить грозненские и бакинские нефтепромыслы, перерезать Волгу в районе Сталинграда и тем самым оставить Красную армию без горючего. Летом‑осенью 1942 года именно там, в предгорьях Кавказа, решалась, без преувеличения, судьба страны.

Это понимали все, и мы, и немцы, а потому бои в предгорьях Кавказа развернулись не на жизнь, а на смерть. Положение для нас усугублялось еще и тем, что именно в этот период в прифронтовой полосе резко возрос уровень бандитизма и уголовной преступности. Сотрудники уголовного розыска и отделов по борьбе с бандитизмом в 1942 году действовали как на передовой. Причем линия фронта для них проходила буквально через каждый кавказский аул. Из доклада начальника Отдела по борьбе с бандитизмом НКВД СССР Александра Леонтьева на имя заместителя наркома внутренних дел СССР Сергея Круглова о криминогенной обстановке в Чечено‑Ингушской АССР:

17 июля 1944 года по центру Москвы провели колонны немецких солдат и офицеров, взятых в плен в ходе успешного советского наступления в Белоруссии. 57 600 человек прошли от Ходынского поля по Тверской улице и Садовому кольцу до Курского вокзала, где их погрузили в эшелоны и отправили в лагеря военнопленных. На милицейском жаргоне эта операция получила название «Большой вальс».

Посмотреть на плененного врага сбежалась вся Москва. Тротуары, балконы, крыши домов, выходящих на Садовое кольцо, были заполнены москвичами. Дабы избежать эксцессов, охраной порядка в центре Москвы в тот день занимался весь личный состав столичной милиции. И все‑таки без ЧП не обошлось. Правда, никакого отношения к пленным немцам оно не имело.

…Продуктовый магазин на Коровьем валу, недалеко от Калужской площади. До обеденного перерыва оставалось несколько минут. Посетителей не было, весь персонал магазина ушел посмотреть на пленных немцев. В торговом зале дежурили лишь две сотрудницы: Катя Смолина и Дарья Ковалева.

Когда после обеденного перерыва в магазин вошли люди, их взору предстала жуткая картина: на полу лежали два окровавленных трупа, все было перевернуто вверх дном и залито кровью. Уходя, злоумышленник выгреб из кассы наличные деньги и прихватил несколько банок тушенки.

Вызванная по тревоге оперативная группа долго не могла добраться до места происшествия. Сыщикам приходилось буквально продираться сквозь толпы москвичей, запрудивших центр столицы.

А когда оперативники все‑таки прибыли на место, даже они, опытные сыскари, испытали шок от того, что увидели. Из материалов уголовного дела: «Мертвые тела гражданок Смолиной и Ковалевой обнажены, привязаны веревками к письменному столу. Глаза завязаны шарфами. На телах обнаружены многочисленные следы колото‑резаных ран, нанесенных острым предметом, предположительно, ножом».

Простую корысть как мотив преступления сыщики отмели сразу. Не стоило ради нескольких банок тушенки и сотни рублей устраивать такое побоище. Скорее всего, преступник имел какие‑то психические отклонения.

Самая известная милицейская собака — это, конечно, киношный Мухтар. Однако не всякий знает о том, что у него был вполне реальный прототип — пес по кличке Султан. В 1940‑е годы он служил в ленинградском уголовном розыске и до сих пор считается лучшей розыскной собакой за всю историю советской милиции.

Впервые использовать собак в полицейском ремесле начали в Австро‑Венгрии и Германии в конце XIX века. Сначала профессор Пражского университета Ганс Гросс в одной из своих статей теоретически обосновал целесообразность служебного собаководства в полиции, а затем житель Тюрингии Фридрих Доберман попробовал применить теоретические выкладки на практике. Правда, трудился Доберман не в полиции, а в налоговом ведомстве. По долгу службы ему частенько приходилось выезжать в командировки, общаться с разными людьми, и не всегда это общение было приятным. Во время одной из таких служебных поездок Доберману и пришла в голову мысль использовать в своей нелегкой работе специально дрессированных собак.

Наблюдая за собаками различных пород, Доберман пришел к выводу, что лучше всего в качестве четвероногого помощника подойдут пинчеры, ротвейлеры и легавые, а точнее — нечто среднее, совмещающее в себе лучшие качества вышеперечисленных пород. Так в результате скрещиваний Доберман вывел новую, почти идеальную породу собак, которую тут же взяли на заметку сотрудники правоохранительных ведомств в Германии, а впоследствии и по всей Европе. В честь ее основателя новую породу назвали доберманами.

В Германии в 1901 году появился и первый собачий питомник, где воспитывали четвероногих полицейских. Опыт оказался удачным, и постепенно немецкие наработки стали активно использовать и в других европейских странах.

В российской полиции служебные собаки появились в 1906 году в Санкт‑Петербурге. Благодаря стараниям чиновника по особым поручениям Департамента полиции Василия Лебедева было создано «Общество поощрения применения собак к полицейской и сторожевой службах», а в Петергофе открыли первый в России питомник. Его «выпускники» прекрасно выдержали испытания, на которых, кстати, присутствовал Великий князь Николай Николаевич, шеф российской гвардии, и 21 июня 1909 года были зачислены в штат только что открытой Школы дрессировщиков. Этот день по праву можно считать днем рождения кинологической службы России.

Через пару лет аналогичные школы появились в Харькове, Смоленске и Тифлисе. Общее число собачьих питомников перевалило за сотню, а к 1914 году в полиции Российской империи несли службу более пятисот профессиональных кинологов. Среди них особое место занимает околоточный надзиратель Владимир Дмитриев.

Об этом человеке еще при жизни ходили легенды, на кинологических выставках и смотрах он неизменно брал призы, о нем писали не только российские, но и заграничные газеты. Даже гордые британцы с восторгом отзывались о Дмитриеве как о самом результативном кинологе всех времен и народов. И такие оценки были вполне заслуженными. Дело в том, что именно Владимир Дмитриев воспитал и затем успешно использовал в полицейской работе добермана по кличке Треф. В период с 1909 по 1918 год не было ни одного резонансного преступления, в раскрытии которого этот уникальный пес не принимал бы участие. И не только в Москве, где он служил, но и в других городах и весях империи, куда Трефу приходилось выезжать по служебным делам.

Для Трефа не было невыполнимых задач. С одинаковым успехом пес находил и преступников, и похищенные ими вещи. И ни разу не ошибся! Бывали случаи, когда преступники, узнав о том, что их делом будет заниматься Треф, добровольно, не дожидаясь развязки, приносили в полицию украденные вещи. Именно так, например, случилось в 1910 году в Воронежской губернии, где неизвестные воры обчистили сельскую церковь. В тот момент Треф находился неподалеку, расследовал другое преступление — убийство в имении князя Васильчикова. Однако воры решили не искушать судьбу и сами вернули церковному старосте похищенные ценности и деньги.

Несмотря на то что уровень преступности, особенно тяжкой, в Москве в военные годы заметно вырос, столица в общем и целом оставалась вполне благополучным городом. Были и куда более проблемные города. Например, Ташкент.

Именно туда в конце 1941 года устремилась всякая нечисть из центральных регионов страны в надежде переждать в тепле и уюте военное лихолетье. В начале 1940‑х столица Узбекской ССР в административном отношении делилась на шесть районов. Но это лишь формально. На самом деле город был поделен между шайками уголовников, действовавших дерзко и нагло.

Май 1945‑го. Советские войска овладели Берлином. Всеобщей радости и ликованию по случаю долгожданной победы не было предела. И только одно обстоятельство не давало сотрудникам подмосковной милиции в полной мере вкусить все прелести победной весны: серия нераскрытых ограблений и разбойных нападений, прокатившихся в апреле‑мае 1945 года Московской области.

Положение усугублялось тем, что неизвестные преступники грабили не только частные дома, но и православные храмы: уносили старинные иконы, церковные книги, предметы культа. А в начале мая дело дошло и до убийства. Жертвой преступников стал настоятель одной из подмосковных церквей отец Алексей. Труп священнослужителя обнаружили в его доме. Перед смертью отца Алексея жестоко пытали: на теле священника судмедэксперты обнаружили многочисленные синяки и кровоподтеки, а также глубокие раны, нанесенные ножом и каким‑то тяжелым предметом вроде молотка. А из храма, настоятелем которого был отец Алексей, исчезли старинные церковные книги, иконы и внушительная сумма денег — 60 тысяч рублей. Эти средства были собраны прихожанами на ремонт храма.

Все это порождало в обществе тревожные слухи: дескать, завелась в окрестностях Москвы какая‑то неуловимая банда, нападает средь бела дня на божьи храмы, выносит церковные ценности, убивает и калечит людей почем зря. А милиция, мол, только руками разводит и ничего не делает.

В середине 1940‑х годов на территории Западной Украины существовала молодежная организация националистического толка — так называемая «сотня отважных юношей». Эта «сотня» была создана главарями ОУН‑УПА и служила своеобразной кузницей кадров для украинских националистов. Под чутким руководством опытных наставников «отважные юноши» (а там были даже мальчики в возрасте 10–12 лет) занимались сбором разведывательной информации и устраивали диверсии в тылу Советской армии.

Ветераны военной контрразведки вспоминают, что эти ребятки доставляли им немало хлопот: крутились в расположении советских войск, что‑то вынюхивали. А когда сотрудники СМЕРШа пытались их задержать, начинали визжать, как поросята, и орать, что они дети. В числе «отважных юношей», работавших на немцев, был и мальчик по имени Леня Кравчук. Через полвека он станет первым президентом «незалежной» и фактически реабилитирует бандеровское движение. Впрочем, постепенный выход украинских националистов из подполья начался задолго до объявления независимости Украины. Но об этом чуть позже.

Впервые идея использовать украинских националистов для диверсионно‑разведывательной работы против СССР пришла в головы руководителей итальянских спецслужб еще в конце 1920‑х годов. Костяк будущих украинских националистов составили офицеры австро‑венгерской армии, уроженцы Галиции. С ними и начали плотно работать сотрудники итальянской тайной полиции. А в 1930‑е к этому проекту подключились и спецслужбы гитлеровской Германии.

Известно, что с помощью членов Организации украинских националистов (ОУН) Абвер проводил спецоперации по всему миру и даже планировал покушение на президента США Франклина Рузвельта. Материалы об этой операции гитлеровских спецслужб до сих пор засекречены и хранятся в архивах ФБР. Однако кое‑какие документы недавно были преданы огласке. Из них явствует, что сотрудник германской разведки Зинсер весной 1941 года организовал группу из числа украинских националистов, осевших в свое время в Латинской Америке. Сам Зинсер в начале 1940‑х работал в Аргентине под дипломатическим прикрытием. Очевидно, там же он и завербовал некоего Григория Мацейко, уроженца Западной Украины, пообещав ему за ликвидацию Рузвельта гонорар в миллион немецких марок.

Мацейко с радостью согласился сотрудничать — за деньги украинские националисты, как известно, готовы убить кого угодно, даже мать родную. Тем более что опыт в организации такого рода операций у Мацейко уже был: незадолго до этого он по заказу лидера ОУН Степана Бандеры ликвидировал бывшего польского министра Перацкого, бежавшего в сентябре 1939 года в Аргентину. В группу Мацейко входили еще четверо украинских националистов — некто Курнемко, Курмяк, Кузьмук и Ян Шульц.

Однако ничего у них не вышло — американские спецслужбы тоже не дремали. Получив своевременную информацию о готовящемся покушении, ФБР и Секретная служба, охраняющая президента США, предприняли меры для поимки Григория Мацейко. Его паспортная фотография была размножена и отправлена вместе с приметами во все полицейские участки США, а также агентам в странах Латинской Америки. В результате покушение на Рузвельта было предотвращено еще на стадии подготовки. Детали этой уникальной операции до сих пор не известны и вряд ли когда‑нибудь будут обнародованы: уж слишком не вяжется вся эта история со светлым обликом украинских националистов, который так усиленно внедряется в массовое сознание стараниями проамериканских масс‑медиа во всем мире.

Тем более что сразу же после Второй мировой войны украинскими националистами всерьез заинтересовались спецслужбы самих США, а также их союзников по НАТО. Особое рвение проявляла Канада, поскольку именно в этой стране еще в начале XX века поселилось много выходцев из западных областей Украины. Именно этим мигрантам первой волны и их потомкам Запад отводил немалую роль в своих планах по дестабилизации обстановки в СССР, а затем и на постсоветском пространстве.

В настоящее время в Канаде действуют десятки украинских организаций националистической направленности. Структурно многие из них объединены в так называемый Конгресс украинцев Канады (до 1989 года Комитет украинцев Канады), а он, в свою очередь, входит в Мировой конгресс свободных украинцев.

Заправляют в большинстве этих организаций выходцы из Галиции, одного из самых русофобских регионов Украины. Нетрудно догадаться, под чьим влиянием находятся так называемые свободные украинцы и какие взгляды они исповедуют.

Неслучайно независимость Украины в 1991 году первой в мире признала именно Канада. На канадской территории также были напечатаны и первые образцы украинской национальной валюты — гривны. Руководство Канады и депутаты канадского парламента с самого начала «оранжевой» революции 2004 года встали на сторону Виктора Ющенко. В 2008 году именно канадские парламентарии поддержали абсурдную идею Ющенко о голодоморе начала 1930‑х как геноциде украинского народа. А в августе 2009 года украинцы Канады обратились к президенту Незалежной с просьбой присвоить посмертно звание Героя Украины Степану Бандере. И Ющенко, вопреки бурным протестам всех здравомыслящих граждан Украины, радостно выполнил просьбу «земляков».

Что же касается националистических организаций на территории самой Украины, не будет большим преувеличением сказать, что все они создавались исключительно на западные деньги и при самом активном участии западных спецслужб. Штурмовики «Правого сектора», как теперь хорошо известно, проходили военную подготовку в зарубежных тренировочных лагерях и разведшколах: в Польше, Эстонии, Литве, Германии, Канаде и США. А западные спецслужбы активно вербовали боевиков из членов украинских диаспор в Европе и Америке.

Но вернемся к событиям на Украине 1940‑х годов. Благодаря стараниям гитлеровских спецслужб к 1943 году на территории оккупированной немцами Западной Украины действовала целая армия хорошо обученных бойцов, отличавшихся звериной жестокостью и готовых по команде хозяев перегрызть глотку любому. Одна из самых масштабных карательных операций бандеровцев — так называемая Волынская резня (весна‑лето 1943 года), то есть массовое убийство поляков, проживавших на территории нынешних Львовской и Волынской областей.

После освобождения Украины от немцев главная задача, которую поставили перед бандеровцами их немецкие хозяева, заключалась в дестабилизации тыла наступавшей Красной армии. И надо сказать, с этой задачей бандеровцы справлялись неплохо. Бывали случаи, когда по их наводке немецкая авиация, например, наносила удары по нашим танковым резервам. Кроме того, шайки бандеровцев нападали из‑за угла на небольшие армейские соединения, совершали теракты в городах и селах. По оценкам советских спецслужб, общая численность бандеровских банд в конце войны достигала ста тысяч человек. Неудивительно, что ликвидация бандеровского подполья растянулась на несколько лет и была в целом завершена только в 1947 году.

Всю территорию Западной Украины бандеровцы поделили на так называемые виддилы (что‑то вроде областей), те, в свою очередь, делились на районы, подрайоны, станицы и села. Во главе всех этих территориальных образований стояли либо члены ОУН, либо люди, сочувствовавшие националистам. В каждом селе на бандеровцев работали различные мастерские и сельскохозяйственные предприятия. Действовала плановая система: каждому предприятию, каждому селу и станице давалось четкое производственное задание. За невыполнение — расстрел. Так что бойцы УПА никогда не чувствовали недостатка в продовольствии и предметах первой необходимости.

Все запасы хранились в лесу, в хорошо замаскированных тайниках. Там же, в лесной глуши, у бандеровцев имелись хорошо оборудованные госпитали и блиндажи. Сотрудники советской контрразведки частенько находили в лесу даже бетонированные бункеры, предназначенные для районного и подрайонного руководства ОУН. Все эти сооружения строились с помощью немецких инженеров и были рассчитаны на длительное автономное проживание. В некоторых бункерах были даже электричество и водопровод.

Рядовые же бойцы УПА прятались в тайниках попроще. Ими были утыканы все леса в Галиции. Ветераны контрразведки вспоминают, что поначалу даже терялись в догадках: куда же подевались бандиты, которых загнали в лес? Оказалось, все попрятались под землю. Находили их при помощи банальных металлических штырей. Протыкали ими землю в разных местах, пока не обнаружится бункер.

В каждом селе был пункт связи, располагавшийся, как правило, в хорошем крестьянском доме. Его хозяева отвечали за связь между частями и подразделениями УПА. В их доме круглосуточно дежурили люди, поскольку в любое время дня и ночи мог прийти связной с шифрованным донесением. В роли связных обычно использовали девушек. В случае если их задерживали сотрудники контрразведки, барышни рассказывали заранее придуманную легенду: мол, шли к родственникам в соседнее село.

Боевые структуры УПА состояли из полков, или куреней, которые делились на сотни, а те, в свою очередь, на рои, или взвода. Если в полку была артиллерия или механизированные соединения, он назывался кошем. Численность пехотного полка колебалась от двух до трех тысяч бойцов.

Частенько в ряды бойцов УПА загоняли молодежь призывного возраста под угрозой расстрела. За благонадежностью личного состава зорко следила служба безопасности, или безпеки. Ее отряды численностью до 15 человек находились в каждой станице. Методы воздействия у них не отличались разнообразием: при малейшем подозрении на сотрудничество с советскими властями виновных убивали с особой жестокостью.

Информацию боевики получали от своих людей, имевшихся в органах власти и в колхозах. Как правило, это были рядовые клерки, а также технические работники, уборщицы, истопники, секретари‑машинистки, повара.

По свидетельствам очевидцев, в конце войны Советская власть на территории Западной Украины существовала только в районных центрах. Сельская местность целиком находилась во власти бандеровских банд. Вот с такой мощной и тщательно законспирированной организацией пришлось воевать сотрудникам советских спецслужб. Давно закончилась война с нацистами, домой вернулись последние фронтовики, а по глухим лесам Закарпатья сотрудники контрразведки и отделов по борьбе с бандитизмом гонялись за бандеровскими шайками.

И только в 1947 году, когда бандитов лишили снабжения, а правоохранительные органы уничтожили наиболее активных оуновцев, с бандеровщиной в целом было покончено, в городах и селах Западной Украины установился мир и порядок. А еще через несколько лет заслуженное возмездие постигло и главарей украинских националистов — Бандеру и Шухевича. Роман Шухевич был ликвидирован в ходе спецоперации советской контрразведки в марте 1950 года в районе Львова, а Степан Бандера был расстрелян агентом КГБ у порога своего дома в Мюнхене, куда он перебрался после войны. Это случилось в октябре 1959 года.

Кстати, либеральные горлопаны очень любят вопить про беззакония, творимые НКВД. Дескать, стреляли невинных людей пачками без суда и следствия. Вот один из таких невинных украинцев, расстрелянных подлыми сталинскими палачами, — некто Иван Климчак, командир одного из подразделений УПА. Этот борец за свободную Украину прославился тем, что 30 августа 1943 года устроил резню в селе Воля Островецкая. В тот день Климчак и его бандиты убили свыше пятисот человек, в том числе и пятилетних детей. Банду Климчака ликвидировали в 1944 году сотрудники советской контрразведки. А его самого расстреляли в городке Шацк (Волынская область).

Однако и после разгрома бандеровских банд национализм в западных областях Украины никуда не делся, он просто ушел в глухое подполье. После смерти Сталина бандеровцы получили мощный приток опытных кадров: это по объявленной Хрущевым амнистии на свободу вышли многие из арестованных ранее членов националистического подполья. Никита Сергеевич явно симпатизировал украинским националистам, хотя открыто об этом, разумеется, нигде никогда не говорил. Однако именно с подачи Хрущева в начале 1950‑х годов были проведены серьезные кадровые изменения в руководстве правоохранительных органов, отвечавших за борьбу с бандеровцами. В результате на ответственных постах во Львовском и Ровенском управлениях Министерства госбезопасности оказались люди, тайно сочувствовавшие националистам. Одновременно в системе МВД СССР были ликвидированы отделы по борьбе с бандитизмом, сыгравшие весомую роль в ликвидации бандеровского подполья в первые послевоенные годы. Да и сама амнистия, затеянная Хрущевым в середине 1950‑х, была предпринята в том числе и для того, чтобы вытащить из лагерей сподвижников Бандеры.

О банде «Черная кошка» знают все. С легкой руки братьев Вайнеров она стала самой знаменитой шайкой страны. Отчасти благодаря «Черной кошке» прославился и МУР, который эту банду, опять же по версии братьев Вайнеров, ликвидировал. С тех пор в сознании обывателя понятия «МУР» и «Черная кошка» неразрывно связаны друг с другом.

Однако мало кто знает, что в действительности никакой кровожадной банды с таким названием не было ни в Москве, ни в других городах бывшего СССР. Зато были многочисленные подростковые группировки, занимавшиеся скорее игрой в бандитов и гордо именовавшие себя «черными кошками». Никаких серьезных прегрешений в большинстве случаев за ними не числилось, однако страху на мирных обывателей эти ребята нагнали немало.

Нашествие «черных кошек» началось сразу после окончания войны — летом 1945 года. Жертвами «кошатников» стали тысячи граждан. Правда, в большинстве случаев обходилось без крови и членовредительства.

К примеру, 5 октября 1945 года жительница подмосковного города Раменское Марина Иванова получила открытку, на которой в обрамлении двух лавровых веток красовался кошачий силуэт.

А его за годы войны накопилось предостаточно. Помимо бандитских группировок в Москве орудовали воры и аферисты, спекулянты и барыги. В голодное военное время эта публика вела барский образ жизни: кутила в коммерческих ресторанах, где за один обед можно было отдать месячный заработок простого советского служащего, проводила время в бильярдных и прочих увеселительных заведениях. К концу войны в городе действовали десятки подпольных борделей с большим выбором девочек. Один из таких домов свиданий столичные оперативники обнаружили в самом центре города, в Гнездниковском переулке, в подвале одного из жилых строений. В первые годы войны подвал использовали как бомбоубежище, а летом 1943‑го, когда в Москве уже не звучали сигналы воздушной тревоги, предприимчивые граждане оборудовали в заброшенном подвале бордель.

Значительно возросло количество разбойных нападений на граждан и хулиганских выходок. С наступлением темноты в московских дворах ходить поодиночке было крайне опасно: можно было легко нарваться на грабителей. Причем острый дефицит продуктов и предметов первой необходимости вынуждал совершать преступления корыстной направленности даже тех, кто в иные годы никогда не встал бы на путь криминала.

Настоящий бич Москвы первых послевоенных лет — кражи денег и продуктовых карточек. Помните знаменитую сцену из телефильма «Место встречи изменить нельзя», где вор‑рецидивист Костя Сапрыкин по кличке Кирпич подрезал сумочку у гражданки в трамвае и попытался стащить кошелек? Таких «Кирпичей» в те годы в Москве развелось немало. Ситуацию осложняли и явные пробелы в тогдашнем советском законодательстве. Уголовный кодекс сурово карал расхитителей социалистической собственности, зато крайне лояльно относился к тем, кто посягал на имущество граждан. За кражи личного имущества УК РСФСР, например, предусматривал наказание до… одного года лишения свободы. Разумеется, столь смешные санкции вряд ли могли кого‑нибудь остановить, особенно в условиях всеобщего голода и нищеты.

Руководство НКВД неоднократно предлагало увеличить наказание за кражи — хотя бы до трех лет. И только в 1947 году милицию услышали: 4 июня Президиум Верховного Совета СССР принял указы, предусматривавшие значительное ужесточение наказания за посягательства на имущество граждан. Так, за кражу отныне предусматривалось наказание в виде заключения в лагерь на срок до шести лет. Если кража была совершена в составе преступной группы или повторно, то срок заключения возрастал до десяти лет. А за разбой, то есть за нападение с целью завладения чужим имуществом, соединенное с насилием или угрозой насилия, и вовсе можно было загреметь за колючую проволоку на срок до пятнадцати лет.

Неудивительно, что после принятия июньских указов волна краж резко пошла на спад. Если в 1947‑м в целом по стране за кражи было привлечено к уголовной ответственности свыше полумиллиона человек, то в следующем году — уже вдвое меньше.

Но это случится чуть позже. А пока, в первые послевоенные годы милиция Москвы явно не справлялась с валом преступности. И если в военные годы граждане в целом относились к этому терпимо, понимая, что основные силы государства направлены на борьбу с внешним врагом, то по окончании войны в обществе росло глухое недовольство, временами переходящее в открытую критику правоохранительных органов. Аналитики НКВД, внимательно следившие за настроениями в обществе, к концу 1945 года стали фиксировать все более откровенные высказывания москвичей относительно криминогенной ситуации в городе и бездействия милиции. Рабочие столичных заводов и в частных беседах, и на собраниях выражали откровенное недовольство недостаточными мерами борьбы с ворами и хулиганами, причем иногда не стеснялись в выражениях. Так, один из рабочих фабрики «Гознак», участник Великой Отечественной войны, заявил, что сейчас, в мирное время, он опасается за свою жизнь больше, чем на фронте.

А работница фабрики имени Свердлова сформулировала ту же мысль так: «Житья не стало от воров и хулиганов. Особенно они обнаглели после амнистии. Неужели нельзя к ним применять более строгие меры и тем самым обезопасить жизнь мирных граждан?» Речь, напомним, идет об амнистии по случаю победы в Великой Отечественной войне. В течение лета 1945 года по амнистии на свободу вышли свыше полумиллиона осужденных за мелкие преступления, в том числе за кражи и хулиганство. Далеко не все из них тут же встали на путь исправления. И граждане почувствовали это на собственной шкуре уже осенью 1945 года.

Справедливости ради следует сказать, что московская милиция не бездействовала. В 1945–1946 годах Московский уголовный розыск и другие милицейские службы работали, как и раньше, в авральном режиме. И тем не менее переломить ситуацию в лучшую сторону не получалось, несмотря на все старания. Причина банальна: острая нехватка опытных кадров. Этот момент прекрасно обыгран все в том же телефильме «Место встречи изменить нельзя». В четвертой серии фильма есть сцена в клубе, где перед личным составом выступает начальник московской милиции. Перечисляя проблемы, с которыми столкнулись органы правопорядка в военные годы, генерал резюмирует: «Для полного искоренения преступности нам не хватает опытных кадров. Многие наши товарищи полегли на фронтах войны. Поэтому большое значение мы придаем пополнению, приходящему в милицию из числа воинов‑фронтовиков».

Реальные цифры таковы. По состоянию на 15 октября 1945 года в московской милиции вакантными оставалось более 2 тысяч должностей. Из них 400 — это оперативники уголовного розыска и ОБХСС. А опытные сыщики не возьмутся из ниоткуда. Опытными они становятся лишь после многолетней оперативной работы. Потому и надежды на воинов‑фронтовиков в реальной жизни не оправдались. Тем более что далеко не все демобилизованные из армии офицеры горели желанием продолжить службу в МУРе или других милицейских учреждениях. Об этом начальник Московского управления НКВД Михаил Журавлев с горечью говорил в своей докладной записке на имя народного комиссара внутренних дел Лаврентии Берии. По словам Журавлева, 326 человек из числа фронтовиков, специально отобранных для службы в московской милиции, отказались от работы в органах правопорядка. Поэтому Журавлев просил наркома посодействовать в переводе на службу в Московский уголовный розыск 400 человек оперативного состава из военной контрразведки СМЕРШ.

Берия Журавлева услышал. 26 ноября 1945 года в НКВД СССР состоялось совещание, на котором, помимо наркома, присутствовали Михаил Журавлев, начальник московской милиции Виктор Романченко и начальник Московского уголовного розыска Александр Урусов. Разговор шел о том, как можно реально помочь московской милиции в борьбе с преступностью. А через 12 дней, 8 декабря 1945‑го, вышел приказ за подписью наркома, в котором были четко изложены меры, необходимые для исправления криминогенной ситуации в столице СССР. Например, предполагалось увеличить оперативный состав уголовного розыска Москвы и Московской области на 538 человек, направить на оперативную работу в московскую милицию 400 курсантов школ НКВД СССР, передать столичной милиции 200 легковых и 50 грузовых автомашин, 500 мотоциклов, а также 107 служебно‑розыскных собак.

Некоторые изменения коснулись и структуры самого уголовного розыска Москвы. С января 1946 года в Московский уголовный розыск вошли на правах отделов семь подразделений. Каждое из них занималось своими четко обозначенными задачами. Так, 1‑й отдел специализировался на борьбе с убийствами и грабежами, 2‑й — на борьбе с кражами, 3‑й — на борьбе с притонами, проституцией и половыми преступлениями, а 4‑й — на борьбе с преступностью среди несовершеннолетних. Кроме этих подразделений в состав МУРа вошли отдел служебно‑розыскного собаководства, оперативный и научно‑технический отделы.

Кстати, именно в это время, в январе 1946 года, появилось и само название: МУР. Конечно, между собой сотрудники Московского уголовного розыска всегда называли свою организацию МУРом, но это было неофициальное наименование. Официально же учреждение называлось так: отдел уголовного розыска Управления милиции г. Москвы (сокращенно ОУР или отдел УР). И вот теперь аббревиатура МУР стала употребляться во всех документах, приказах и деловой переписке.

Наряду со всеми кадровыми и организационными вопросами власти не забывали и о материальном положении самих сотрудников. Эти вопросы решались на уровне правительства. Так, 2 марта 1946 года было принято Постановление Совнаркома «О мероприятиях по улучшению материально‑бытового положения работников милиции и технического оснащения милиции гор. Москвы». Помимо всего прочего, для офицеров уголовного розыска и других милицейских служб предусматривалось строительство нескольких жилых домов. Причем сроки выделялись более чем сжатые: в течение двух месяцев подготовить площадки, техническую документацию и приступить к строительству. В то время власть умела быстро принимать решения, а главное — без лишних разглагольствований воплощать их в жизнь. Так что вскоре несколько сотен семей московских стражей порядка справили новоселье в ведомственных домах в районе Хорошевского шоссе. Еще около полутора сотен квартир было передано в распоряжение московских милиционеров из жилого фонда города. И это, напомним, в тяжелое послевоенное время, когда жилищный вопрос стоял весьма остро.

Вскоре результаты этих усилий стали видны невооруженным взглядом. Если в 1945 году в Москве по линии уголовного розыска было зарегистрировано около 23 тысяч преступлений, то в 1946 году — уже менее 21 тысячи. Причем раскрываемость увеличилась с 86 до 95 процентов. Столь высокими эти показатели не были за всю предыдущую историю отечественного уголовного сыска.

Осенью 1950 года по Москве поползли тревожные слухи: в городе, дескать, завелась кровожадная банда, нападает на магазины, сберкассы, грабит и убивает без разбора всех — от мала до велика. Как это часто бывает в таких случаях, реальные криминальные эпизоды в пересказах обывателей обрастали все новым и новыми чудовищными подробностями. И вскоре вся Москва только и обсуждала наперебой, где и как наследила неуловимая шайка.

Обсуждать действительно было что. В течение нескольких месяцев в городе произошло несколько грабежей и разбоев, сопровождавшихся убийствами. Как потом выяснили следователи, на счету этой банды, получившей название митинской, 11 убийств и 28 вооруженных налетов на сберкассы, магазины и пивные бары. А началось все 26 марта 1950 года в Тимирязевском районе столицы. Вечер, обычный промтоварный магазин с небогатым ассортиментом. Магазин только что закрылся, продавцы подсчитывали дневную выручку. Однако вместо инкассаторов в помещение продмага вломились несколько неизвестных в масках. Преступники наставили на продавцов пистолеты и выгребли из кассы 68 тысяч рублей. Прибывшие на место сотрудники милиции констатировали лишь факт разбойного нападения, никаких улик преступники не оставили.

В течение последующих нескольких месяцев налетчики никак себя не проявляли, и о разбойном нападении на продмаг в Тимирязевском районе потихоньку забыли. И вдруг в ноябре поочередно в разных районах Москвы были ограблены сразу два магазина и сберегательная касса. Общая сумма похищенных денег достигла 150 тысяч рублей. На поимку разбойников были брошены лучшие сыщики МУРа, однако проведенные оперативно‑следственные мероприятия никаких результатов не дали.

А разбойники тем временем уверовали в свою безнаказанность. Так часто бывает с представителями криминальных профессий, особенно с теми, кто только начинает свой преступный промысел: совершил пару‑тройку удачных преступлений — и кажется, что так будет и впредь. Вот и неуловимая шайка налетчиков, решив, что она милиции не по зубам, перешла от разбойных нападений к более серьезным преступлениям.

1 февраля 1951 года бандиты попытались ограбить магазин в подмосковном селе Ховрино (сейчас это один из спальных районов Москвы). Случайно у магазина в тот момент находился сотрудник уголовного розыска Кочкин. Он видел, как в магазин заскочила группа молодых парней в масках, и попытался в одиночку задержать налетчиков. Один из них выстрелил в оперативника из пистолета. Кочкин погиб на месте, а уголовники поспешно скрылись с места происшествия.

Для Москвы начала 1950‑х годов убийство милиционера стало настоящим ЧП. К тому времени криминальная обстановка в городе считалась относительно спокойной, с шайками и бандами, расплодившимися в военные годы, было в целом покончено. И вдруг — ховринский инцидент!

Однако это было лишь начало. Поздним вечером 11 марта 1951 года участковый 100‑го отделения милиции Москвы Михаил Бирюков дежурил возле сельпо на Ленинградском шоссе. Как только из магазина вышли последние покупатели, в помещение ворвались вооруженные люди. Участковый, выхватив пистолет, попытался помешать налетчикам, однако в завязавшейся перестрелке был убит. Шальными пулями были смертельно ранены еще двое — мужчина и женщина, случайно оказавшиеся поблизости.

После этого эпизода уже ни у кого в МУРе не осталось сомнений в том, что в Москве и Подмосковье завелась серьезная шайка, к тому же неплохо вооруженная. Стал очевиден и почерк преступной группы: внезапные налеты на магазины, использование масок и огнестрельного оружия. Совершив преступление, члены шайки так же молниеносно исчезали, не оставляя следов.

Вскоре о похождениях шайки узнали на самом верху. Руководство МВД СССР потребовало от московских сыщиков в кратчайшие сроки ликвидировать опасную банду. Дело о вооруженных налетах взял под личный контроль первый заместитель начальника Главного управления милиции МВД СССР Александр Овчинников. В недавнем прошлом Александр Михайлович сам был сыскарем, несколько лет возглавлял уголовный розыск страны, так что прекрасно знал специфику сыскной работы. Именно под его руководством уголовный розыск в годы войны и в первые послевоенные годы успешно противостоял бандитскому отребью. Тысячи ликвидированных банд и шаек по всей стране тому свидетельство.

В архивах МВД этот человек значится под несколькими фамилиями. Самая распространенная — Вайсман. Впрочем, встречаются и другие: Трахтенберг, Рабинович, Зильберштейн, Кузнецов. Зовут его Вениамин, отчество — Борухович. На момент ареста в 1947‑м ему исполнилось 33 года. К тому времени он успел девять раз посидеть в детских исправительных колониях и пять раз в лагерях. О Вайсмане и его «подвигах» докладывали Сталину. А в столичном музее криминалистики похождениям Вайсмана посвящен целый стенд. И это неудивительно, потому что в историю отечественного уголовного мира Вайсман‑Зильберштейн вошел как один из самых виртуозных российских карманников, или «щипачей», как они сами себя именуют.

На тернистый путь «щипачества» Веня Вайсман вступил еще в девятилетнем возрасте в родном Житомире. Едва повзрослев, воришка перебрался в Киев, затем в Одессу, Мариуполь, далее — везде. Первая ходка случилась в 1929 году. Потом они следовали с периодичностью в год‑полтора. Среди обворованных Веней граждан оказался даже высокопоставленный партийный функционер, у которого вор стащил карманные часы.

Всю войну «щипач» провел в лагерях. На фронт, в отличие от других зэков, не рвался, зато неоднократно умудрялся сбегать. Его ловили, журили, снова сажали, а он все равно сбегал. И так восемь (!) раз. Впрочем, это обстоятельство не помешало Вене досрочно освободиться по инвалидности: во время одного из побегов — из вологодского лагеря зимой 1944 года — «щипач» несколько дней проблуждал в лесу и отморозил руку и обе ноги. Их пришлось ампутировать.

В октябре 1945 года инвалид Вайсман приехал в Москву. Сначала попробовал заняться привычным ремеслом, однако вскоре понял, что на простых карманных кражах много не заработаешь. Тем более что пока Веня «отдыхал» в лагерях, в столице подросло новое поколение «щипачей», молодых и проворных. С ними инвалид Вайсман конкурировать не мог. К тому же атмосфера в Москве стала иной. То была первая послевоенная осень. В столицу вернулись демобилизованные с фронта бойцы и офицеры. Фронтовикам, особенно инвалидам, повсюду оказывали внимание и почести. Вайсман быстро понял, что на этом можно делать неплохие деньги, и поменял профиль «работы».

Несколько месяцев Веня провел в путешествиях по стране. За это время побывал в различных министерствах и ведомствах, их филиалах и на подведомственных им предприятиях. Разузнал фамилии ответственных товарищей, раздобыл гвардейский знак, орденские планки и трофейный пистолет. По одной из версий, в этом Вайсману помог его давний кореш Михайлов. За 20 тысяч рублей Михайлов снабдил Вайсмана наградной книжкой дважды Героя Советского Союза. В общем, обзаведясь нужной информацией и необходимыми для «работы» атрибутами, в июне 1946 года бывший карманник вернулся в Москву и окунулся в мошенническую круговерть.

Смысл афер заключался в следующем. Выдавая себя за дважды Героя Советского Союза, потерявшего обе ноги при взятии Берлина, Веня приходил в различные министерства и ведомства и добивался приема у высоких начальников. Демонстрируя свои награды, мошенник как бы между прочим сетовал на свое нелегкое житье‑бытье: мол, до войны работал на таком‑то предприятии, в боях за Родину лишился ног, а теперь, дескать, руководство на местах не проявляет к бывшему работнику должного уважения и заботы. В подтверждение своих слов Веня демонстрировал липовые справочки с печатями нужного предприятия и называл фамилию его руководителя.

Сердобольные министры и их заместители, как правило, проникались горем «фронтовика» и тут же давали распоряжение помочь инвалиду деньгами или товарами. Как явствует из материалов уголовного дела, за период с июня 1946 по май 1947 года мошенник умудрился получить на халяву 56 тысяч рублей и целую гору дефицитных промтоваров — одежды, обуви, шелковых тканей… Еще более внушительным оказался список ведомств, которые «обул» бывший карманник: Минхимпром, Министерство мясной и молочной промышленности, Минсельхоз, Минфин, Министерство геологии, Минздрав, Министерство кинематографии, комитет по делам искусств при Совмине СССР — всего 26 союзных министерств и комитетов.

О криминальных «подвигах» Вайсмана заместитель министра внутренних дел СССР Иван Серов докладывал Сталину. Читаешь этот обширный документ и поражаешься изобретательности афериста. В июне 1946‑го он прикинулся бывшим мотористом Амурского речного пароходства и по личному распоряжению министра речного флота СССР получил 2300 рублей и семь метров сатиновой ткани. Спустя почти год Вайсман снова явился в министерство речного флота, добился встречи с министром и вышел от него в новом костюме, туфлях и с двумя тысячами рублей в придачу.

В разговоре с министром лесной промышленности СССР Вайсман назвал себя бывшим мотористом леспромхоза, отдавшим всю жизнь и здоровье лесному хозяйству страны. Итог беседы — два каракулевых пальто, два дамских жакета и 2500 рублей наличных денег.

Как зоотехник совхоза имени 28‑й годовщины Октябрьской революции Вайсман получил в Министерстве пищевой промышленности полторы тысячи рублей, а также несколько дефицитных промтоваров. Затем аферист заглянул в приемную заместителя министра Быстровой и в течение часа жаловался ей на свою горькую участь. В конце концов дама расплакалась и протянула бедолаге пятьсот рублей своих личных денег.

В министерстве химической промышленности Вайсман разжился кожаной курткой, а после второго визита — мужскими полуботинками, четырьмя парами валенок и пятнадцатью метрами ткани.

Пожалуй, самый большой улов ожидал Вайсмана в Минфине. В апреле 1947 года он пришел на прием к министру финансов Арсению Звереву и назвался бывшим шофером Киевской городской конторы Госбанка СССР. Выслушав от Вайсмана жалостливую историю о его военных подвигах и послевоенных мытарствах, министр распорядился выдать «бывшему шоферу Госбанка» за счет Минфина одежды и обуви на общую сумму 20 тысяч рублей.

Но даже эти гешефты меркнут по сравнению с аферой, которую Вайсман провернул весной 1947 года в ЦК ВКП(б). Дело было так.

В марте 1947‑го Вайсман, нацепив, как всегда, орденские планки, явился в приемную секретаря ЦК ВКП(б) Николая Патоличева, представился гвардии капитаном и попросил помощи в получении квартиры в Киеве. Дескать, до войны он жил в этом прекрасном городе, а теперь, когда его родные погибли, а дом разрушен, ему негде жить. Выслушав Вайсмана, Патоличев тут же дал поручение своему заместителю оказать «герою Отечественной войны» всяческое содействие. В тот же день заместитель созвонился с Киевским обкомом партии и попросил тамошних товарищей предоставить Вайсману квартиру в городе и обеспечить фронтовику лечение и уход. На следующий день Вайсман выехал в столицу Украины получать ордер на новую «хату».

Но и этого Вайсману показалось мало. Сославшись на свои знакомства в Москве, он договорился в министерстве лесной промышленности Украинской ССР о том, чтобы ему как «гвардии капитану танковых войск» бесплатно предоставили мебель для новой квартиры. Мебель «гвардии капитану» была предоставлена, а заодно и единовременное пособие в размере 2500 рублей. Разумеется, жить в Киеве мошенник не стал, а, прокутив деньги, через месяц снова подался в Москву и продолжил свои хождения по министерским кабинетам.

Взяли мошенника, как это часто бывает, случайно. В июне 1947 года, обнаглев от собственной безнаказанности, Вайсман зашел к министру тяжелого машиностроения, у которого ранее уже получил в качестве материальной помощи 1200 рублей, и потребовал «продолжения банкета». Однако министра на месте не оказалось. Заместитель предложил просителю прийти на следующий день, а сам связался с Московским уголовным розыском и рассказал о подозрительном гражданине. Запросив наградной отдел Верховного Совета СССР, оперативники выяснили, что никаких фронтовых наград гвардии капитан танковых войск В. Б. Вайсман не имеет, да и в действующей армии не служил ни дня. И когда на следующий день Веня снова заявился в министерство тяжелого машиностроения, его схватили с поличным — «при попытке получить мошенническим путем двухтысячерублевое пособие». Во время обыска у Вайсмана обнаружили и изъяли заряженный пистолет, приобретенный мошенником у подпольных торговцев «стволами».

Вайсмана судили и приговорили к десяти годам лишения свободы, из которых он отсидел восемь с половиной и был отпущен по амнистии.

После смерти Сталина в истории правоохранительных органов страны начался период бурных реформ. Сначала Министерство внутренних дел и Министерство государственной безопасности были объединены в одно ведомство — МВД СССР. Правда, вскоре органы государственной безопасности все‑таки были выделены в самостоятельное ведомство — КГБ СССР. А затем руководство МВД пришло к выводу, что структура органов внутренних дел крайне громоздкая, запутанная, что многие милицейские службы дублируют друг друга и нуждаются в радикальной перестройке и сокращении.

Руководству страны такие выводы понравились. Пришедший к власти Никита Хрущев, провозгласивший курс на десталинизацию советского общества, увязывал накопившиеся в стране проблемы именно с деятельностью НКВД — МВД — МГБ, а потому требовал радикального реформирования всей правоохранительной системы. И оно тут же последовало.

В короткие сроки были упразднены некоторые ненужные, по мнению реформаторов, подразделения и должности. Затем началось планомерное сокращение штатной численности советской милиции. По разным оценкам, за годы хрущевских реформ из органов внутренних дел было уволено не менее 60 тысяч человек. А затем, в начале 1960 года, было ликвидировано и само Министерство внутренних дел СССР. Руководство милицией передавалось в МВД союзных республик, а сами республиканские министерства внутренних дел переименовывались в министерства охраны общественного порядка (МООП). Таким образом, единого ведомства, объединяющего и координирующего работу всех милицейских служб, включая уголовный розыск, в одночасье не стало.

Странное с точки зрения профессионалов решение тем не менее находило вполне логичное, с точки зрения реформаторов, объяснение. Дескать, преступность в стране победившего социализма неуклонно сокращается, и не сегодня, так завтра исчезнет окончательно. А поэтому содержать огромный репрессивный аппарат не имеет никакого смысла. Страна уверенно движется к коммунизму, и уже через два десятка лет это станет реальностью. По телевизору покажут последнего преступника, и милиция в принципе станет не нужна.

Пока Хрущев был у власти, все эти новации вызывали среди профессиональных сыщиков лишь глухой ропот и недовольство. Но когда осенью 1964 года Хрущева сняли со всех постов и к руководству страной пришли новые люди, недовольство бестолковыми, или, как тогда выражались, волюнтаристскими управленческими решениями приобрело четко сформулированные словесные очертания. Так, уже в марте 1965 года, буквально через четыре месяца после отставки Хрущева, министр охраны общественного порядка РСФСР Вадим Тикунов представил в ЦК КПСС письмо, где подробно изложил состояние дел на правоохранительной ниве. А оно, по мнению министра, было удручающим.

Несмотря на возраставший год от года объем работы, численность милиционеров постоянно сокращалась. Причем сокращение касалось всех милицейских служб, даже таких, как уголовный розыск. Например, под видом реформирования следственных органов за один только апрель 1963 года штаты уголовного розыска в стране сократились на семь тысяч единиц. При этом от сотрудников угрозыска постоянно требовали активизировать работу по профилактике преступности. Но сил на это уже не хватало. Оставшиеся после сокращений работники буквально зашивались, не успевая распутывать уже совершенные преступления. Какая уж тут профилактика!

Между тем страна продолжала расти и развиваться. Строились новые заводы и железные дороги. Осваивались огромные территории в Казахстане и в Сибири. Только за три года, с 1958 по 1961 год, в Советском Союзе появилось свыше ста новых городов. При этом за тот же период милиционеров не только не стало больше, а наоборот, их численность уменьшилась на 14 тысяч человек. Во многих городах вообще была ликвидирована патрульно‑постовая служба — за отсутствием должного количества сотрудников. Как следствие, резко подскочила уличная преступность, в том числе и тяжкая. А это дополнительным бременем легло на плечи сотрудников уголовного розыска, численность которых и без того постоянно сокращали.

Характерный пример — город Дзержинск Горьковской (ныне Нижегородской) области. В 1950‑е годы в городе развернулось бурное строительство. Ударными темпами, в три смены в Дзержинске строились новые заводские цеха и жилые микрорайоны. Население города резко возросло, в том числе и за счет сельских жителей, переселявшихся из деревень в благоустроенные городские квартиры. Много людей приехало в Дзержинск из других городов СССР. А социальная инфраструктура и быт явно не поспевали за стремительным ростом населения. Дети и подростки, предоставленные сами себе, сбивались в группировки, враждовавшие между собой и державшие в страхе население города. В 1950‑е годы Дзержинск захлестнула волна подростковой преступности. Практически каждую ночь на улицах происходили разборки между молодежными бандами, нередко с применением оружия. Поскольку милицейских постов в городе почти не было, вся тяжесть борьбы с уличной преступностью легла на плечи немногочисленных сотрудников угрозыска. Работали тогда дзержинские сыщики за троих, не зная ни праздников, ни выходных.

За те же три года, с 1958‑го по 1961‑й, автопарк в республике вырос почти до пяти миллионов автомашин, а численность сотрудников ГАИ уменьшилась. В начале 1960‑х годов на каждого инспектора дорожно‑патрульной службы в РСФСР приходилось две тысячи автотранспортных средств, хотя еще несколько лет назад — не более одной тысячи. Аналогичная ситуация наблюдалась и в службе участковых уполномоченных. Население РСФСР за время правления Хрущева увеличилось на 16 миллионов человек. А поскольку численность участковых оставалась неизменной, а кое‑где и сократилась, к середине 1960‑х годов на одного инспектора приходилось почти вдвое больше населения, чем раньше.

Даже в Москве, где к вопросам правопорядка всегда относились с повышенным вниманием, численность милиционеров сократилась почти на пятьсот человек. В основном сокращения коснулись патрульно‑постовой службы. В результате к концу хрущевского правления милиционеров на московских улицах заметно поубавилось. А еще за семь лет хрущевских реформ в столице страны было ликвидировано 15 отделений милиции. И это несмотря на то, что территория города значительно расширилась, поглотив близлежащие деревни и села, а население увеличилось почти на полтора миллиона человек.

Все это крайне негативно сказалось на криминогенной обстановке в стране. Количество преступлений, вопреки радужным прогнозам первых лет хрущевского правления, не только не уменьшилось, а напротив, возрастало с каждым годом. Вывод, содержавшийся в письме министра, однозначен: пора прекращать эти эксперименты и возвращаться к четкой, проверенной годами системе охраны правопорядка, существовавшей в СССР до хрущевских реформ. И уже в 1966 году эта система была восстановлена: в структуре органов государственной власти появилось союзное министерство охраны общественного порядка. А еще через два года МООП СССР было преобразовано в МВД СССР. Эпоха волюнтаризма в сфере правоохранительной деятельности осталась позади.

Министром внутренних дел Союза ССР стал Николай Анисимович Щелоков. Управление уголовного розыска в новом министерстве возглавил Игорь Иванович Карпец. В первые годы Управление состояло всего из трех подразделений: отдела по борьбе с преступлениями против жизни и здоровья граждан, отдела по борьбе с кражами личного имущества граждан и оперативно‑розыскной части. В 1973 году в структуре Управления появился еще один отдел — по борьбе с наркотиками. А в 1977 году на базе Управления было создано Главное управление уголовного розыска МВД СССР. На излете советской эпохи в структуру ГУУР входили девять управлений, штаб и отдел кадров.

В конце 1960‑х годов одним из самых криминальных регионов Советского Союза стал Магадан и его окрестности. Причина весьма прозаична — массовая добыча золота на Колыме. Справедливости ради следует сказать, что золото в промышленных масштабах добывали в этих краях и раньше, начиная с 1930‑х годов. С этой целью в структуре НКВД СССР даже была создана специальная организация: Дальстрой. К началу 1950‑х Дальстрой превратился в мощную экономическую империю, в состав которой входили сотни предприятий различного профиля, а общее количество работников доходило до 250 тысяч человек. Золотодобычей занимались в основном заключенные, поэтому хищения благородного металла были сведены почти к нулю: в условиях жесткого лагерного контроля трудно украсть даже портянку, не говоря уже о стратегическом сырье.

Все круто изменилось к концу 1960‑х, когда золотодобыча на Колыме стала уделом старательских артелей. Артель в период развитого социализма — это, по сути, получастное предприятие, которое получало от государства право на разработку недр и вело хозяйственную деятельность по своему усмотрению. Сотрудники артели — исключительно вольнонаемные люди, работавшие на Колыме вахтовым методом, с мая по сентябрь. Все добытое ими золото артельщики сдавали государству по фиксированной цене. В начале 1970‑х годов стоимость одного грамма золота равнялась пяти рублям. Нетрудно подсчитать, что за сто граммов благородного металла можно было выручить пятьсот полновесных советских рублей, а за килограмм — аж пять тысяч. При средней зарплате в 120 рублей простой советский человек должен был трудиться не покладая рук полжизни, чтобы накопить сумму, которую колымские старатели могли получить за несколько месяцев работы. Неудивительно, что в начале 1970‑х годов на Колыму потянулись любители легких денег со всего Советского Союза. При известной доле везения за одну смену можно было заработать на «Жигули» или заплатить первый взнос за кооперативную квартиру в Москве.

Впрочем, и этих баснословных по советским меркам денег отдельным гражданам было мало. На черном рынке стоимость колымского золота возрастала в несколько раз. Поэтому за те же сто граммов у перекупщиков и спекулянтов можно было получить не пятьсот, а несколько тысяч рублей. Но для этого золото с приисков нужно было похитить, а самое главное — вывезти на Большую землю. Жажда наживы была столь велика, что злоумышленников не останавливала даже самая суровая кара вплоть до высшей меры, предусмотренная за такие преступления советским уголовным законодательством.

На всю страну в начале 1970‑х прогремела история о том, как один везучий бульдозерист нашел золотой самородок весом более 12 килограммов. Сдай он его государству по закупочной цене — можно было обеспечить безбедную жизнь себе и своим детям. Но везучий бульдозерист рассудил иначе: на черном рынке за такой уникальный самородок он выручит как минимум втрое больше. И бульдозерист решил начать рискованную игру: аккуратно припрятал находку, чтобы в конце колымской вахты вывезти золото на Большую землю.

В те годы все пути из Магадана в европейскую часть страны лежали через местный аэропорт. Именно там и задерживали с поличным основную массу преступников. Те об этом отлично знали, поэтому изобретали всевозможные ухищрения, дабы обмануть бдительных контролеров: прятали золотишко в рыбьи тушки, устраивали хитроумные тайники на собственном теле, а наиболее ушлые даже изготавливали из похищенного золота какие‑нибудь предметы, например сковородки, и пытались провезти их через пункты досмотра. И иногда это удавалось. Но только не в случае с везучим бульдозеристом.

В поле зрения правоохранительных органов машинист бульдозера старательской артели «Боровая» прииска имени Гастелло 39‑летний Магомед Цолоев попал задолго до того, как попытался провезти свой самородок через магаданский аэропорт. И виной тому — неумение держать язык за зубами. Цолоева буквально распирало от желания прихвастнуть своей находкой. И в один прекрасный вечер в конце колымской вахты, когда старатели по традиции шумно отмечают окончание сезона в магаданских ресторанах, Цолоев кому‑то сболтнул о своей уникальной находке. Информация такого рода на Колыме быстро становилась известной компетентным органам. Вот и Цолоев оказался под колпаком. Дальнейшее было делом техники: как и многих его коллег по криминальному ремеслу, Цолоева взяли с поличным в аэропорту Магадана 30 октября 1971 года.

В 1975 году тихую Кострому потрясло жуткое известие: в детском саду неизвестные преступники устроили настоящую бойню. Погибли несколько ребятишек, тяжелое ранение получила воспитательница. Для Советского Союза того времени любое умышленное убийство — событие неординарное, а уж убийство ребенка, да еще в детском саду — это и вовсе нечто из области фантастики. Неслучайно дежурный офицер милиции даже не поверил, когда получил сообщение о чрезвычайном происшествии в детском садике, подумав вначале, что это чей‑то глупый розыгрыш. Однако вскоре, увы, информация подтвердилась.

Детский сад № 33, где случилась трагедия, был круглосуточным: дети в нем находились с понедельника по пятницу включительно. Днем детишками занимались воспитательницы, на ночь оставались дежурить нянечки. Одна из них и встретила оперативную группу костромского уголовного розыска, прибывшую на место происшествия. Вторая ночная няня — совсем юная барышня — лежала в коридоре с проломленной головой. Здесь же на полу в луже крови сыщики обнаружили мертвого малыша. Крови было столько, что возле порога, где пол шел слегка под уклон, образовалась глубокая лужа. От этого зрелища один из оперативников потерял сознание.

Оставшаяся в живых ночная няня, которая, собственно, и вызвала милицию, заливаясь слезами, пояснила: убитый ребенок — Сережа Ромашкин, нянечку зовут Людмилой Акимовой. На вопрос, где остальные дети, женщина только бормотала что‑то невразумительное, указывая на общую спальню. Перед спальней все было также залито кровью, и сыщики долгое время не решались открыть дверь, опасаясь самого худшего. К счастью, все ребятишки оказались в своих кроватках живыми и здоровыми. Они просто спали. Убедившись, что с детьми все в порядке, сыщики продолжили осторожно, боясь разбудить спящих малышей, осматривать место происшествия.

Внимание оперативников привлекли валявшиеся на полу в луже крови мужские плавки — очень маленького размера. Похоже, они принадлежали либо подростку, либо невысокому, щупленькому мужичку. Эти плавки впоследствии станут главной уликой по этому необычному делу. А пока члены оперативно‑следственной группы строили версии.

Первое, что пришло на ум, — преступление совершил какой‑то псих. Ворвался посреди ночи в детский сад, убил первого попавшегося ребенка, а когда на шум в коридор выбежала нянечка, — расправился и с ней. Косвенно эту версию подтверждал тот факт, что был разгромлен и кабинет заведующей детским садом. В кабинете было все перевернуто вверх дном, такое впечатление, что незваный гость что‑то судорожно искал. И судя по всему, очень торопился, потому что забыл на столе… свою сумку.

Ее осмотр еще больше обескуражил оперативников: в сумке были детсадовские тарелки, ложки и фломастеры. Выходило, что преступник пытался украсть какие‑то предметы, но в последний момент его, очевидно, заметила ночная няня, и он убежал, бросив сумку с похищенными вещами. Но это не отвечало на главный вопрос: о мотивах самого убийства. Неужели преступник ворвался в детский сад для того, чтобы украсть несколько тарелок и пачку фломастеров! А когда ему помешали — жестоко разделался с женщиной и трехлетним ребенком. В середине 1970‑х годов фломастеры в СССР действительно относились к разряду дефицитных товаров, отечественная промышленность еще не освоила их массовый выпуск, большинство фломастеров привозили из‑за границы. Но лишать из‑за них жизни двоих человек — такое не укладывалось в голове.

Более правдоподобной казалась версия о том, что убийца целенаправленно пришел, чтобы расправиться именно с Сережей Ромашкиным. А ночная няня, пытавшаяся защитить малыша, просто стала невольным свидетелем.

Сыщики внимательно изучили семью Ромашкиных. Самая заурядная советская семья: отец — инженер, мать работала в библиотеке. Однако соседи, с которыми обстоятельно беседовали оперативники, вспомнили одну любопытную историю, приключившуюся месяца за полтора до убийства. Как‑то раз в парке отец Сережи — Дмитрий Ромашкин — вступился за какого‑то щупленького очкастого паренька, к которому привязались двое хулиганов. В тот момент Дмитрий вез на санках сынишку в садик, дорога проходила через парк, вот там‑то на одной из аллей и произошел этот неприятный инцидент.

Январь 1979 года в европейской части СССР выдался на редкость морозным. В Москве, например, температура по ночам опускалась до сорокаградусной отметки. Лопались трубы, не выдерживало оборудование котельных. Из‑за лютого мороза даже поезда с московских вокзалов отправлялись с многочасовой задержкой. С большими перебоями работали аэропорты. Именно в эти морозные январские дни в разных уголках столицы стали находить трупы замерзших людей: мужчин, женщин, детей. Причем, потерпевшие не были жертвами несчастного случая, им явно кто‑то помог…

7 января 1979‑го. Окраина Москвы. Сокольники. Пустынная трасса, ведущая из города. Вдруг под колеса грузовика из леса выскочила женщина. Водитель Анатолий Рыбаков едва успел вывернуть руль, тяжелая машина выехала на встречную полосу и уткнулась в придорожный сугроб. Рыбаков вылез из кабины с явным намерением как следует обругать непутевую дамочку, но та как заклинание повторяла одну фразу: «Там женщина и ребенок. Оба мертвые!»

Водитель раздвинул ветки деревьев. Даже его, здорового мужика, бывавшего в разных передрягах, охватил ужас: в снегу лежали два бездыханных, обледенелых тела и смотрели немигающим взглядом в морозное небо.

Долгое время считалось, что первым советским серийным маньяком был Владимир Ионесян по кличке Мосгаз. Орудовал преступник в начале 1960‑х годов и проникал в квартиры москвичей, представляясь сотрудником Мосгаза. Отсюда и кличка убийцы.

Однако в последнее время, когда рассекретили некоторые уголовные дела военной поры, выяснилось, что подобного рода типы водились в столице и раньше. В 1944 году настоящей сенсацией для московских сыскарей стало задержание Ивана Дронова, отличника производства, уважаемого человека, на счету которого, как выяснилось, пять невинно загубленных жизней. И такие истории в суровые военные годы, как выяснилось, не были редкими.

Типичный портрет серийного убийцы выглядит примерно так. В большинстве случаев это внешне ничем не примечательный человек, довольно приятной наружности, с хорошими манерами. Часто он имеет хорошее образование, в том числе и высшее, постоянное место работы, хорошо характеризуется в коллективе и регулярно поощряется руководством за трудовые достижения.

Так, Александр Пичушкин по кличке Битцевский маньяк неплохо учился в школе, казался скромным мальчиком и обожал играть в шахматы. Неслучайно после каждого своего убийства Пичушкин закрашивал одну клетку на шахматной доске. Ныне эта доска хранится в Центральном музее МВД России. Из 64 клеток пустыми остались всего три…

Смоленский серийный убийца Владимир Стороженко, на счету которого тринадцать загубленных жизней, слыл отличным семьянином, трудился шофером на автобазе и был на хорошем счету у руководства.

Это преступление, потрясшее всю страну, случилось летом 1983 года. В Москве в своей квартире на Тверском бульваре были убиты прославленный вице‑адмирал в отставке Георгий Никитич Холостяков и его жена Наталья Васильевна. Тела жертв утром 18 июля обнаружила их взрослая внучка. В квартире все было перевернуто вверх дном: преступники явно что‑то искали. И действительно, помимо наличных денег и ювелирных украшений, исчез парадный мундир с наградами вице‑адмирала.

Уголовное дело о двойном убийстве было взято на контроль руководством МВД СССР. И это неудивительно, если учесть, что адмирал Холостяков был хорошо знаком со многими высокопоставленными военными и гражданскими чиновниками тех лет, а с Брежневым и вовсе водил личную дружбу. Началась она еще в годы Великой Отечественной войны, когда Георгий Никитич командовал Новороссийской военно‑морской базой, а с декабря 1944 года — Дунайской военной флотилией. Особенно отличился Холостяков во время Новороссийской десантной операции и боев на Малой Земле. За храбрость, проявленную летом 1943 года под Новороссийском, вице‑адмиралу Георгию Холостякову было присвоено звание Героя Советского Союза. Помимо Золотой Звезды Героя, Холостяков был награжден тремя орденами Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденом Суворова 1‑й степени, двумя орденами Ушакова 1‑й степени, орденом Отечественной войны 1‑й степени, орденом Красной Звезды и другими медалями и орденами.

На Малой Земле Холостяков и познакомился с будущим Генеральным секретарем ЦК КПСС Леонидом Ильичом Брежневым.

В 1970–1980‑е годы не было в московской милиции человека, кто не знал бы и не уважал Виктора Федорова. Впрочем, этого легендарного человека знали и уважали даже те, с кем он бескомпромиссную борьбу: столичные жулики и воры в законе. Это был профессионал высочайшей пробы, человек кристально честный и справедливый. И когда в конце 1980 года в МУРе был создан отдел по борьбе с грабежами и разбойными нападениями, у начальства не возникло сомнений в том, кому поручить этот сложнейший участок работы: конечно же, Виктору Николаевичу Федорову.

Именно Федорову удалось, казалось бы, невозможное: засадить за решетку самого Иванькова по кличке Япончик. Вячеслав Иваньков в начале 1980‑х годов чувствовал себя хозяином Москвы. Несмотря на активную криминальную деятельность, ему неоднократно удавалось уйти от наказания. Даже когда его взяли с поличным в ресторане «Русь» за драку, а при обыске нашли поддельный паспорт, Иваньков все равно отделался смешным сроком в 7 месяцев 15 дней и вышел на свободу прямо из зала суда.

Уже в 1970‑е годы Япончик понял, какие деньги можно делать, собирая дань с воротил теневого бизнеса. А теневая экономика в СССР, несмотря на достижения развитого социализма, росла день ото дня. И вот Япончик, сколотив шайку таких же дерзких, как он, молодых парней, стал первым советским рэкетиром. Используя милицейскую форму и поддельные удостоверения сотрудников милиции, люди Иванькова производили самочинные обыски у дельцов теневой экономики, отбирали ценности и деньги, иногда совершали и квартирные кражи.

Когда Федоров начал плотно заниматься похождениями банды Иванькова, буквально в считанные недели «накопал» 62 эпизода преступной деятельности. Каждый из них тянул на длительный тюремный срок.

Взяли Япончика и его подельников в результате блестяще спланированной операции ранним утром 14 мая 1981 года, буквально за день до отъезда бандитов в Сочи на открытие «курортного сезона». По воспоминаниям самого Виктора Федорова, дело было так.

Ночь на 14 мая Япончик провел в одной из своих съемных квартир на бульваре Яна Райниса. Сыщики об этом прекрасно знали. Был разработан план операции, согласно которому Иванькова должны были взять в тот момент, когда он на своей «шестерке» поедет по улице Свободы в сторону центра. На одном из перекрестков заранее подготовили кран со стрелой, который должен был перекрыть проезжую часть, если Иваньков не подчинится требованиям сотрудников ГАИ и не остановится.

Иваньков, разумеется, не остановился. Машину он водил, как заправский гонщик. Поняв каким‑то шестым чувством, что остановили его не просто так, Япончик дал по газам и попытался уйти от погони. Пришлось стрелять по колесам, а когда и это не помогло — в дело вступил кран, перегородивший Иванькову дорогу.

В тот же день повязали и всех подельников Япончика — по каждому из преступников плотно работала оперативная группа «разбойного» отдела МУРа.

А через несколько месяцев состоялся суд. Благодаря кропотливой работе Виктора Федорова и его коллег, суду представили убедительные доказательства вины Иванькова. И хотя из 62 эпизодов были документально подтверждены только четыре, Люблинский районный суд приговорил Вячеслава Иванькова к 14 годам колонии усиленного режима. Для Япончика это стало полной неожиданностью. Правда, весь срок Иваньков не отсидел. В горбачевскую эпоху его отпустили на волю досрочно. Говорят, за вора в законе активно хлопотали многие тогдашние знаменитости, включая барда Александра Розенбаума и офтальмолога Святослава Федорова, писавшие письма самому Горбачеву.

В следующий раз Иваньков угодил за решетку в середине 1990‑х в далекой Америке, где Япончик сотоварищи развернул бурную и не всегда законную деятельность. Например, его люди обложили данью практически все нью‑йоркские фирмы, организованные выходцами из бывшего СССР. Под контролем Иванькова находилось несколько коммерческих банков, где хранили свои денежки славянские воры в законе. А сам Япончик числился руководителем фирмы «Маленькая Одесса».

Но инкриминировали Иванькову другие преступления, а именно: вымогательство крупной суммы денег у владельцев нью‑йоркской фирмы «Саммит Интернэшнл» Александра Волкова и Владимира Волошина, незаконное хранение оружия, попытку похищения людей и угрозу убийством. И хотя ни одно из этих преступлений не было доказано, бруклинская Фемида впаяла Иванькову и его соратникам Валерию Новаку, Сергею Илгнеру и Владимиру Топко по десять лет лишения свободы каждому и крупный денежный штраф. В отличие от муровцев, американские блюстители закона не очень‑то утруждали себя сбором доказательной базы и соблюдением всех необходимых процессуальных норм. Но вернемся в Москву 1980‑х и посмотрим, чем занимался «разбойный» отдел МУРа в бурные перестроечные годы.

Летом 1988 года по Москве прокатилась волна преступлений, в которых были замешаны таксисты и проститутки. А жертвами преступников становились, как правило, столичные барыги, фарцовщики и прочие граждане, жившие, как тогда говорили, на нетрудовые доходы. Алгоритм преступлений был таков. Теневых дельцов, решивших культурно отдохнуть в обществе женщин с низкой степенью социальной ответственности, отвозили на съемные квартиры, где подсыпали в шампанское клофелин, а когда клиент отключался, грабили. Знакомство обычно происходило у гостиницы «Москва». Именно там дежурили «клофелинщицы», там же в постоянной готовности находились и работавшие с ними таксисты. Иногда в сутки фиксировались до пяти преступлений, совершенных как под копирку.

Разработку этого дела сотрудники «разбойного» отдела начали с того, что установили круглосуточное наблюдение за гостиницей «Москва». Для этого пришлось договариваться с руководством билетных касс Большого театра. Дело в том, что окна здания, где располагались кассы, выходили как раз на площадь перед гостиницей. Вот там‑то и был установлен пост наблюдения, оборудованный приборами ночного видения и прочей оптической техникой. Брать преступников нужно было только с поличным, а для этого необходимо было тщательно фиксировать все на фотои кинопленку.

В течение месяца муровцы собирали необходимую информацию, выясняли график работы проституток и их подельников‑таксистов, и когда картина прояснилась, была разработана спецоперация по задержанию всех участников преступной схемы. Операция предполагалась масштабная. Для ее реализации пришлось задействовать 14 оперативных автомашин.

Далеко не все прошло гладко. Во время задержания одной из групп преступников дело дошло до стрельбы, что по советским меркам уже само по себе было событием чрезвычайным. Так, удиравшие от оперативников преступники несколько раз выстрелили по служебной «шестерке» из обреза охотничьего ружья. Обошлось без жертв, но капот «Жигулей» был изрядно поцарапан. Затевать ответную пальбу муровцы не стали, опасаясь случайно задеть прохожих. Пришлось долго преследовать преступников, пока те петляли по городу, пытаясь уйти от погони.

Наконец после двухчасового ралли по столичным улицам бандиты выскочили на шоссе Энтузиастов и помчались в сторону подмосковной Балашихи. На посту ГАИ при выезде из города сотрудники дорожной милиции расстелили «ежа» на проезжей части, но преступники за километр до поста свернули в сторону жилых домов в микрорайоне Ивановское. Было видно, что за рулем сидел опытный водитель, хорошо знавший Москву. Проехав по Свободному проспекту и Саянской улице, «Волга» с бандитами пересекла МКАД по мосту в районе Реутова и устремилась в сторону Косино. На ходу преступники выбрасывали из окон автомашины «стволы» и ножи. Однако уйти от муровцев не удалось: вскоре несколько оперативных и патрульных машин милиции зажали «Волгу» преступников в кольцо и вынудили ее остановиться.

Это был всего лишь один, хотя и самый яркий, эпизод спецоперации. Всего же таких эпизодов было два десятка. В августе 1988 года сотрудники «разбойного» отдела МУРа ликвидировали 22 преступные группы, специализировавшиеся на ограблениях с клофелином. На скамье подсудимых оказались в общей сложности более ста человек — таксистов и путан. Все преступники получили от семи до десяти лет лишения свободы.

Не успели муровцы разобраться с «клофелинщицами», как пришлось заниматься очередной серией преступлений: разбойными нападениями на спекулянтов мебелью. В 1980‑е годы аферами с импортными гарнитурами, особенно с популярными в народе стенками, занимались представители армянской диаспоры. Эти дельцы имели тесные контакты с торговыми работниками крупнейших столичных мебельных магазинов. Как только в магазины поступали новые гарнитуры, армяне скупали их по государственной цене, а затем продавали втридорога, благо что желающих было хоть отбавляй.

И вот в один прекрасный день армянскими мебельными дельцами плотно занялись их земляки — армянские бандиты. Выяснив домашние адреса фирмачей, бандиты врывались в квартиры и вымогали у хозяев крупные суммы денег и ценности. При этом особо строптивых пытали весьма популярным в те годы способом: раскаленным утюгом. Метод, как правило, действовал безотказно.

Чтобы арестовать разбойников, сотрудники МУРа обстоятельно беседовали с пострадавшими дельцами и членами их семей, буквально по крупицам выуживая полезную для сыщиков информацию. В результате стало известно, что во главе шайки рэкетиров стоит некто Папян. У него в подчинении семеро активных бойцов, причем большинство из них родом из армянского села Камо (это примерно в 170 километрах от Еревана). Там бандиты и скрывались после очередного вооруженного налета.

В Камо отправились сотрудники «разбойного» отдела. После серии обысков, во время которых оперативники изъяли немало ценностей, похищенных у мебельных дельцов, были собраны необходимые доказательства. На скамье подсудимых оказались все члены банды. Их обвинили в совершении пятнадцати разбойных нападений.

Параллельно сыщики МУРа распутывали историю с разбойными нападениями на храмы и квартиры антикваров. Во второй половине 1980‑х в Москве и во многих городах Золотого кольца было совершено немало грабежей и хищений. Предметом интереса злоумышленников становились иконы. На них в те годы был огромный спрос, особенно у западных коллекционеров. Похищенные из церквей и из частных коллекций произведения древнерусской иконописи по контрабандным каналам переправлялись за границу. Все участники афер имели с этого немалый доход.

Судя по почерку, в большинстве случаев орудовали одни и те же преступники. Позднее к ним приклеилось забавное прозвище: «клюквенники». Объяснение этому прозвищу такое. Участники группировки ранее уже были судимы за серьезные преступления. Их приговорили к длительным срокам заключения, но, поскольку у всех имелись справки о психических заболеваниях, преступников отправили не в исправительно‑трудовые лагеря, а в спецбольницу в городе Сычевка Смоленской области. Как правило, после трехлетнего пребывания в Сычевке пациентов переводили в Чеховский район Московской области в больницу общего типа. Покинуть ее территорию не представляло большого труда, и преступники регулярно этим занимались под предлогом сбора клюквы. Разумеется, никакую клюкву они не собирали, а выезжали в тот или иной город Золотого кольца, похищали из храмов или частных квартир иконы и прочие раритеты, сбывали их перекупщикам, после чего возвращались в больничку и снова прикидывались душевно нездоровыми людьми.

Оперативники уголовного розыска сбились с ног, разыскивая неуловимых преступников. Никому и в голову не могло прийти, что «клюквенники» тем временем преспокойно отдыхали на больничных койках. И только когда делом занялись сотрудники «разбойного» отдела МУРа, обладавшие большой сетью информаторов, преступников удалось постепенно вычислить и задержать с поличным. Для этого в каждом храме, где планировалось ограбление, пришлось устраивать засады. Так в руки муровцев одна за другой угодили все группы разбойников, причастных к «антикварным» преступлениям, в том числе и знаменитая шайка Виктора Когана. Это была самая дерзкая и успешная группировка, на счету которой десятки разбойных нападений и краж, в том числе из московских храмов. А сам Коган, человек жестокий и властный, пользовался среди уголовников непререкаемым авторитетом.

Одной из несомненных удач сотрудников «разбойного» отдела стало также задержание вора в законе Владимира Щербакова по кличке Пигалица. Этот Пигалица начинал свою криминальную карьеру как вор‑карманник. Несколько раз сидел, в том числе и вместе с самыми знаменитыми ворами советской эпохи — Владимиром Бабушкиным по кличке Вася Бриллиант и Анатолием Черкасовым по кличке Черкас. Об этих людях в криминальном мире ходили легенды. Например, Бриллиант, как говорили, отличался не только врожденным чувством справедливости, но и особой, иногда доходившей до крайности любовью к чистоте и порядку. Будучи арестантом знаменитого Владимирского централа, Бриллиант не гнушался самолично мыть тюремную камеру. И это несмотря на свой высокий чин в воровской иерархии! А Черкас и вовсе считается автором «воровского законодательства», то есть неписаных правил, по которым криминальный мир Советского Союза жил в течение двадцати лет.

Вот эти легендарные криминальные авторитеты и водрузили на голову Щербакова воровскую корону. После очередной отсидки Пигалица завязал с карманными кражами и подался в домушники. Сколотив шайку молодых налетчиков, Пигалица регулярно «чистил» московские квартиры, причем делал это нагло и дерзко.

Оперативники МУРа вели Пигалицу в течение нескольких дней, намереваясь взять его с поличным во время очередного налета. Однако налета не состоялось. В последний момент что‑то вспугнуло Пигалицу и его дружков, и они решили наобум ограбить любую ближайшую квартиру, которая покажется им достойной внимания. И вскоре такая «хата» попала в поле их зрения. Выломать входную дверь для матерых уголовников не составило особого труда, и через пару минут преступники уже расхаживали по чужой квартире в поисках ценных вещей и денег. В тот момент, когда грабители, груженные крадеными вещами, выходили из подъезда, их и взяли с поличным сотрудники МУРа и бойцы ОМОНа, дежурившие во дворе. Пигалица даже растерялся от неожиданности — настолько слаженно и профессионально сработали оперативники.

Полковник Виктор Федоров возглавлял «разбойный» отдел до 1987 года. А затем, будучи заместителем начальника МУРа, продолжал по долгу службы курировать наиболее громкие дела перестроечного времени, в том числе и те, которые вел 4‑й «разбойный» отдел. Среди его сотрудников немало замечательных сыщиков, настоящих мастеров своего дела, таких как Николай Куценко, Валентин Рощин, Михаил Сунцов, Алексей Белов и многие другие.

Работы у них в конце 1980‑х годов хватало. На излете советской эпохи именно сотрудники «разбойного» отдела оказались на переднем крае борьбы с преступностью, особенно после введения закона о кооперации, легализовавшего, по сути, теневой бизнес в стране. В одночасье из всех щелей полезла всякая шушера, сколотившая за предыдущие годы немалые капиталы на аферах и спекуляции. И как следствие — стали плодиться и размножаться криминальные группировки, специализировавшиеся на вооруженных грабежах и вымогательствах.

Редкий день в те годы обходился без сообщений о том, что на того или иного кооператора «наехали» бандиты с требованием поделиться нетрудовыми доходами. На сленге того времени участников бандитских шаек, собиравших дань с дельцов и спекулянтов, называли рэкетирами. Именно из рэкетирских группировок конца 1980‑х и формировались организованные преступные сообщества 1990‑х. А «разбойный» отдел МУРа стал, по сути, прообразом будущих региональных управлений по борьбе с организованной преступностью — знаменитых РУБОПов. Но это уже другая история.

Одна из самых громких криминальных историй перестроечного времени — нападение на мастерскую Зураба Церетели. Сообщение об этом поступило в МУР в один из октябрьских дней 1985 года. Поскольку Церетели в горбачевскую эпоху считался придворным художником и водил дружбу с первыми лицами государства, преступление тут же приобрело особый резонанс.

Расследование поручили Валентину Рощину, опытному сыщику, прослужившему в Московском уголовном розыске более четверти века. В середине 1980‑х Рощин служил в знаменитом «разбойном» отделе. А кроме того, Валентин Дмитриевич слыл среди коллег человеком, способным раскрывать сложнейшие и резонансные преступления. Поэтому, как только в криминальных сводках появлялись сообщения о преступлениях, в которых были замешаны высокопоставленные и весьма влиятельные люди того времени, такие дела, как правило, поручали именно Рощину.

Например, в конце 1970‑х была ограблена дача народной артистки СССР Веры Марецкой. Неизвестные преступники утащили у артистки несколько кур ценной породы, которых она привезла из Франции. Марецкая, не обнаружив любимых курей, так расстроилась, что позвонила в ЦК КПСС и попросила прислать для расследования лучших сыщиков страны. Из ЦК позвонили в МВД, а из МВД в МУР. На дачу к Марецкой выехал Валентин Рощин. Через несколько дней куры были в целости и сохранности возвращены народной артистке. И таких историй в биографии Валентина Рощина было немало.

Так что когда в октябре 1985‑го в МУРе узнали об ограблении мастерской Церетели, почти ни у кого не оставалось сомнений в том, что этим делом будет заниматься именно Рощин. Так оно и получилось. Все дела, которые на тот момент вел «разбойный» отдел, были приостановлены, а на место происшествия по приказу начальства немедленно выехала группа лучших сыщиков МУРа во главе с Валентином Рощиным. Параллельно дело вели и сотрудники КГБ СССР.

Самого Церетели в тот момент в мастерской не было: он находился в Женеве, оформлял интерьер помещения, где планировалась встреча Горбачева и Рейгана. То была первая встреча советского и американского лидеров после длительного перерыва, поэтому и в США, и в СССР женевским переговорам на высшем уровне придавали большое значение. Неудивительно, что в этот период органы государственной безопасности работали в авральном режиме, и ограбление мастерской Церетели многие в руководстве СССР посчитали чуть ли не попыткой сорвать намеченные переговоры. Этим и объясняется тот факт, что к расследованию обычного уголовного преступления подключились сотрудники КГБ СССР. Впрочем, львиную долю оперативно‑следственной работы по этому делу выполнили подопечные Рощина.

В мастерской скульптора в Москве постоянно находились три человека: супружеская пара, следившая за чистотой и порядком, и шофер, который доставлял продукты и все необходимое для работы. В его распоряжении была служебная «Волга».

Разбойное нападение было совершено ночью. Какие‑то люди проникли в мастерскую, ударили шофера несколько раз ножом, затем вынесли из помещения новенькую импортную видеои аудиотехнику: два телевизора «Шарп», несколько видеомагнитофонов «Филипс» и шесть двухкассетных магнитофонов той же марки. Причем некоторые, выражаясь современным языком, гаджеты даже не были распакованы и аккуратно хранились на стеллажах в фирменных коробках с документацией. Поскольку больше из мастерской ничего не пропало, включая холсты и скульптуры самого Церетели, стало понятно, что целью незваных гостей была импортная техника. В те годы она пользовалась в СССР огромной популярностью и на черном рынке стоила немалых денег. Наличие в квартире советского гражданина японского «двухкассетника» или «видака» считалось показателем высокого социального статуса и богатства.

Осмотр места происшествия показал, что проникнуть в мастерскую Церетели можно было только через дверь — на окнах стояли решетки, распилить которые без автогена было невозможно. Однако замок на входной двери никто снаружи не вскрывал. Значит, дверь преступникам открыли изнутри. Это могли сделать лишь супруги или водитель. Но супруги в один голос твердили, что никого не впускали, ничего не слышали, а проснулись только от воплей раненого шофера.

Следствие зашло в тупик. Супруги явно что‑то скрывали или недоговаривали. А шофер находился в палате Боткинской больницы и тоже не спешил ни с кем откровенничать. И тогда Валентин Рощин решил направить в больницу под видом пациента своего человека, подселить его в палату к шоферу и втереться к тому в доверие. Такие трюки муровцы проделывали и раньше. Тут все зависит от артистизма внедренного сотрудника и от его умения находить общий язык с людьми. Ну и конечно, от строгого соблюдения всех мер предосторожности: о «подсадной утке» не должен знать никто, даже медицинский персонал, — только узкий круг посвященных.

С главным врачом Боткинской больницы Валентин Рощин договорился без труда, и в тот же день у пострадавшего шофера оказался сосед по палате — якобы жертва бандитских разборок. В течение нескольких дней он усердно изображал своего в доску парня и потчевал соседа по палате всякими байками из жизни блатных. Однако шофер лишь кивал головой, но о себе почти ничего не рассказывал.

Тогда Рощин решил изменить тактику. Как‑то раз «подсадную утку» навестила в палате эффектная барышня. Между ними в присутствии шофера состоялся разговор примерно такого содержания.

последняя фраза была адресована шоферу, который присутствовал при разговоре. Услышав слово «из этих», тот покраснел и явно смутился.

Точно, я тебя знаю, — повторила для пущей убедительности девица и вышла из палаты.

Дальше разговор продолжил оперативник, игравший роль пострадавшего в блатной разборке парня.

Я вижу, ты всерьез интересуешься мальчиками, — доверительно шепнул шоферу опер. — Могу подсобить. У нас большой выбор, есть такие красавчики, что тебе и не снились…

В конце концов шофер клюнул на приманку и в свою очередь разоткровенничался с обаятельным соседом. Рассказал о своем пристрастии к мальчикам, о том, что частенько посещает злачные места Москвы, где можно встретить соответствующий контингент. Своих новых знакомых, как правило, приводил в мастерскую Церетели, если того не было в Москве. А поскольку Церетели в 1980‑е годы частенько разъезжал по заграницам (помимо всего прочего, он числился еще и главным художником Министерства иностранных дел СССР), его мастерская не раз служила местом любовных утех. Из разговоров с шофером оперативнику удалось восстановить картину того, что на самом деле произошло в ту роковую ночь в мастерской Церетели.

Как‑то раз в начале октября 1985 года в кафе «Мир» на улице Горького (ныне Тверская) шофер познакомился с симпатичным парнем и привел его в мастерскую для более тесного общения. По словам шофера, в мастерской любовники выпили вина, после чего он отключился. А когда очнулся, увидел перед глазами нож…

О парне шофер знал немного: внешность славянская, фамилия грузинская, живет где‑то в районе Марьиной Рощи. Впрочем, сыщикам и этой информации оказалось достаточно, чтобы вычислить потенциального преступника. В его квартире оперативники МУРа устроили засаду. В тот же вечер парня задержали. А еще в квартире был обнаружен иностранный магнитофон, похищенный из мастерской Церетели.

На допросах парнишка признался, что идея ограбить мастерскую скульптора родилась у него после общения с лицами нетрадиционной сексуальной ориентации. В кафе «Мир», где проходило общение, ребятки взахлеб рассказывали о том, какую шикарную технику они видели в мастерской. Вот тогда и был разработан план ограбления: под видом участника любовных оргий пробраться в мастерскую, отключить хозяина, то есть шофера, при помощи клофелина и спокойно вынести аппаратуру. Участники ограбления не сомневались в том, что хозяин не побежит заявлять в милицию, поскольку тогда придется сознаваться и в своих нетрадиционных сексуальных увлечениях, а это в те годы каралось Уголовным кодексом.

Дальнейшие события развивались в соответствии с планом. Один из тех, кто уже бывал в мастерской, позвонил ее хозяину и пригласил на встречу в кафе. Хозяин, то бишь шофер, пришел. Оттуда сладкая парочка отправилась в мастерскую, чтобы продолжить общение в более интимной обстановке. После того как шофер, приняв дозу клофелина, отключился, его сексуальный партнер впустил в мастерскую двух своих подельников. Те начали быстро вытаскивать коробки с импортной техникой и грузить в стоявшую у подъезда машину. Но в этот момент шофер очнулся и открыл глаза. Пришлось ударить его пару раз ножом.

В целом все прошло без сучка и задоринки. Разбойники были уверены, что останутся безнаказанными, и были крайне удивлены, когда буквально через несколько дней после удачного, как им казалось, ограбления очутились на Петровке, 38 в кабинете Валентина Рощина.

Дальнейший маршрут похищенной электроники был таков. Сначала все коробки с техникой грабители привезли в Марьину Рощу, где жил организатор ограбления. Там магнитофоны пролежали пару дней, а затем отправились в Сочи, где у одного из грабителей жил отец. Тот обещал спрятать технику и выгодно ее продать на черном рынке. В Сочи, в частном гараже, похищенную заграничную электронику и обнаружили оперативники уголовного розыска. За исключением одного магнитофона, который организатор ограбления решил оставить у себя. Его, как мы помним, муровцы обнаружили во время обыска в квартире в Марьиной Роще.

Всю похищенную технику Валентин Рощин с коллегами в целости и сохранности вернули Церетели. Правда, без документов: их преступники зачем‑то выбросили в Черное море. Очевидно, полагали, что без документации аппаратуру будет сложнее найти и доказать, что она похищена именно из мастерской Церетели. Кстати, выброшенные в море бумаги вскоре прибило к берегу. Еще долго после этого местные жители, обнаружив на морской гальке технические паспорта и гарантийные талоны на супердефицитные «Шарпы» и «Филипсы», безуспешно пытались найти и саму технику.

Что же касается эффектной барышни, которая явилась в больничную палату, ей оказалась известная московская валютная проститутка, работавшая около гостиницы «Метрополь». Как и всех столичных путан, «крышевал» ее Отари Квантришвили, один из тех, кого чуть позже назовут «крестным отцом» русской мафии. Его имя и фигурировало в разговоре барышни с пациентом больнички. Согласно легенде, оперативник МУРа, специально подселенный в палату к шоферу, изображал одного из сборщиков дани, которую платили путаны, а проститутка из «Метрополя», пришедшая его навестить, — саму себя. Перед спектаклем ее подробно проинструктировали в МУРе, и барышня весьма убедительно исполнила свою роль.

Вторая половина лета для большинства честных тружеников — традиционная пора отпусков. Большие города заметно пустеют, горожане массово едут на юг, к теплому морю и ласковому солнцу. Так было всегда: и сейчас, и в советские годы. Есть только одна категория граждан, которые явно не вписываются в сезонный миграционный поток. Их путь, напротив, лежит в большие города. Эти граждане — профессиональные квартирные воры, или домушники. Август для них — время активной и весьма плодотворной работы. А для сотрудников уголовного розыска, занимающихся борьбой с квартирными кражами, август — самый тяжелый и напряженный месяц, когда милицейские сводки буквально пестрят сообщениями о задержании очередного домушника, пытавшегося вскрыть чужую «хату».

Частенько среди домушников попадаются настоящие асы своего ремесла. Изобретательность и упорство, с которыми они проникают в самые безнадежные, казалось бы, квартиры, даже у опытных оперативников вызывают восхищение.

Среди старожилов МУРа, например, до сих пор ходит легенда о шайке грузинских домушников, которые как‑то раз, еще в советские годы, ограбили квартиру известного московского музыканта. Квартира была буквально напичкана хитроумными приборами, вплоть до камер слежения в каждой комнате. Три месяца грузины искали способ безнаказанно проникнуть в эту крепость, и в конце концов нашли. Забравшись в соседнюю квартиру, они проделали дырку в стене и, ползая на брюхе по полу, чтобы не попасть в зону слежения видеокамер, стащили‑таки то, за чем пришли — уникальную скрипку стоимостью в несколько миллионов долларов. А раскрыть это преступление удалось совершенно случайно: одного из участников кражи московские сыщики взяли на какой‑то ерунде, а дальше постепенно вышли и на всех членов шайки.

Другой пример. В конце 1990‑х в Москве был задержан вор‑виртуоз Гранд Устян. Место его рождения — солнечная Абхазия. В течение многих лет Устян гастролировал по крупным городам России, обчистил не один десяток «хат», пока не попался в Москве на очередной квартирной краже.

На съемной квартире вора на Бирюлевской улице сыщики обнаружили шесть килограммов ювелирных изделий, 20 наручных часов различных марок, норковые шубы и дорогостоящие плазменные ноутбуки. Все эти ценности были похищены ушлым домушником из пустовавших московских квартир.

Впрочем, Москва — это не первый город на пути южного гастролера. До столицы были Курск, Орел, Тула и другие города европейской части России. Ориентировки на домушника были разосланы по всем УВД‑ОВД страны. В историю криминального мира Устян вошел как представитель очень редкой воровской профессии — форточник. И это не метафора. Гранд Устян действительно проникал через плохо закрытые форточки в квартиры второго этажа, забираясь по газовой или водосточной трубе.

Кстати, в родной Абхазии такие фокусы домушник проделывать не мог, о чем не без горечи поведал московским сыщикам на допросе. Дескать, народ в Абхазии бдительный и не гнушается тут же сообщать о подозрительном «эквилибристе» куда следует. А вот москвичи, напротив, в этом вопросе весьма инфантильны. Если даже и замечали, что какой‑то чудак лезет по водосточной трубе на второй этаж жилого дома, то предпочитали не обращать внимания и быстренько пройти мимо. По крайней мере, в милицию никто ни разу не позвонил, а потому домушник настолько обнаглел, что не убегал с места преступления, даже если там оказывались хозяева квартиры. В этом случае он просто запирал их в ванной комнате, пригрозив ножом, и спокойно обчищал квартиру.

Так было до тех пор, пока разработкой абхазского гастролера не занялись оперативники уголовного розыска Москвы.

В середине 1990‑х годов в России начался автомобильный бум. Народ как оголтелый начал скупать машины иностранного производства: «новые русские» — дорогие «мерседесы» и джипы, люди попроще — подержанные «фольксвагены» и «тойоты». В отличие от Америки начала XX века, где бурное развитие автомобильной индустрии послужило мощным катализатором всей экономики и социальной сферы, в России конца XX века всеобщий интерес к персональным авто породил массу серьезных проблем, в том числе и по линии уголовного розыска.

В те годы среди российских автолюбителей бытовал шутливый и в то же время весьма актуальный вопрос: как долго простоит новенькая «тачка» у подъезда вашего дома, если у вас нет гаража и современной противоугонной системы? Ответ на этот вопрос знали те, кто по долгу службы боролся с проблемой автомобильных угонов — сотрудники соответствующих отделов уголовного розыска. В Москве, например, этой проблемой в 1990‑е годы занимался 7‑й отдел МУРа, в подмосковном уголовном розыске — 9‑й. Так вот, ответ профессиональных сыщиков разочаровал бы большинство российских автовладельцев. Опыт работы в сфере противодействия угонщикам показывал: любые, даже самые навороченные противоугонные системы, в том числе и радиоэлектронные, способны стать серьезной помехой лишь для юнцов, решивших от нечего делать прокатиться с ветерком на чужой автомашине. Но если машиной всерьез заинтересовались профессионалы, работающие на заказ, от угона не спасет ничего: ни электроника, ни гараж.

В 7‑м отделе МУРа даже велась неофициальная статистика. Например, свеженькие, только что купленные «Жигули» девятой модели, особенно если они без номеров и цвета «мокрый асфальт», как правило, угоняли в течение первых нескольких часов. В случае если хозяин позаботился о своей машине заранее и купил гараж, «Жигули» могли простоять в нем двое суток. То же самое относилось и к другим популярным у автомобильных воров маркам машин: «Волгам», «Мерседесам» пятисотой и шестисотой моделей, а также «бээмвэшкам» последних серий. Автомобили других марок угоняли не столь активно, но если они были бежевыми или цвета «мокрый асфальт», шансы остаться без любимого авто возрастали многократно. Особенно любили «мокрый асфальт» представители гордых южных народов. По данным 7‑го отдела МУРа, в середине 1990‑х годов в столице орудовали два десятка организованных преступных группировок выходцев с Кавказа, специализировавшихся исключительно на угонах машин такой расцветки.

Что касается марок автомашин, здесь картина вырисовывалась следующая. Как ни странно, но самой любимой у воров маркой в 1990‑е годы были автомобили Волжского автозавода, особенно девятой, седьмой и пятой моделей. Так, в Москве в 1996 году было похищено 18 тысяч автомашин. Из них половина приходилась именно на продукцию ВАЗа. Далее по степени популярности у воров шли ГАЗ‑31029 «Волга» и модификация «Нивы» под названием «Тайга». Из иномарок наиболее часто похищали уже упоминавшиеся «Мерседесы», БМВ и джипы «Чероки». Считалось, что именно эти машины лучше других приспособлены к российским дорогам и автосервису.

В 1990‑е годы, в отличие от советских времен, угонами машин занимались не какие‑то случайные одиночки, действовавшие по принципу «главное что‑нибудь угнать». В 1990‑е этот вид преступлений превратился в устойчивый и высокодоходный криминальный бизнес, в который так или иначе были втянуты тысячи человек. Сам процесс угона выглядел следующим образом.

Группа угонщиков в составе двух‑трех взрослых и парочки подростков колесила по городу в поисках автомашины нужной марки и расцветки. Как только объект попадал в поле зрения преступников, вперед высылали одного из юных подельников. Его задача — открыть машину и проехать на ней хотя бы несколько метров. Если все проходило гладко, за руль садился взрослый угонщик и спокойно перегонял чужую «тачку» в нужное место, чаще всего в какой‑нибудь гараж на окраине города. Там похищенную машину либо разбирали на запчасти, либо готовили к перепродаже.

У каждой организованной преступной группировки, занимавшейся угонами, в наличии всегда было несколько таких гаражей, автостоянок или станций техобслуживания. В этом «отстойнике» машина и находилась в течение нескольких дней, а иногда и недель. За это время с нее снимали госномера, заменяли их на липовые, иногда меняли что‑то и во внешнем облике. Главное — сделать так, чтобы машина, которая к тому времени могла числиться в розыске, стала внешне немного другой. А затем похищенную «тачку» перегоняли заказчику. Обычно это делалось в утренние часы, когда на основных автодорогах, ведущих в Москву, много машин — в плотном автомобильном потоке проще затеряться и не попасться на глаза дорожной милиции. Покупателями угнанных автомобилей в те годы обычно становились жители ближнего зарубежья — Украины, Белоруссии, Закавказья, Прибалтики. Туда и отправлялись похищенные в Москве или в Московской области «тачки».

Впрочем, был и другой способ завладения чужой автомашиной — откровенный разбой. Жертвами разбойников обычно становились любители частного извоза, коих немало появилось в 1990‑е годы. Миллионы людей, в одночасье потеряв работу и всякие перспективы в жизни, вынужденно подались в таксисты, используя для этих целей оставшиеся еще с советских времен автомобили. Вот на них и охотились любители чужих машин.

Механика разбоя была проста: преступники останавливали приглянувшуюся машину и просили водителя отвезти их куда‑нибудь подальше, пообещав хорошо заплатить. В пути к затылку водителя приставляли «ствол» или нож и предлагали покинуть салон автомобиля. Водители, как правило, безропотно соглашались: жизнь все‑таки дороже.

Чтобы у водителя раньше времени не возникало подозрений, преступники частенько маскировались под добропорядочных граждан: надевали галстуки и пиджаки, в руках держали дорогие кейсы или цветочки — якобы для любимой дамы. Иногда использовались женщины и дети. Их присутствие, как правило, притупляет бдительность.

Особенно популярным в конце 1990‑х годов стал способ, который оперативники уголовного розыска между собой называли: «влюбленная парочка». Это когда грабители, прикидываясь молодым человеком и барышней, останавливали машину и просили водителя отвезти их куда‑нибудь за город, в лесок, чтобы там, на лоне природы и вдали от посторонних глаз, заняться любовью. Водители, как правило, к таким просьбам относились с пониманием: некоторые не только сами предлагали на выбор несколько уединенных мест, но и снижали цену за проезд — словом, проявляли лучшие качества загадочной русской души. За что и расплачивались в самом скором времени. Из лесочка, куда услужливый водитель доставлял «влюбленную парочку», выходили трое амбалов, вышвыривали водителя из машины и уезжали на ней в неизвестном направлении. Прихватив, разумеется, и «сладкую парочку».

Кому первому пришла в голову мысль использовать яд для расправы с врагами — история умалчивает. Однако известно, что подобные методы активно практиковались еще в Древнем Египте.

Как‑то раз на Старошереметьевском шоссе сотрудники подмосковного РУБОПа совместно с коллегами из уголовного розыска взяли с поличным целую шайку преступников, занимавшихся так называемыми «автоподставами». Взяли бандитов в результате тщательно спланированной операции, а само задержание не обошлось без стрельбы и погони: одному преступнику даже прострелили ногу — слишком уж ретиво тот удирал да еще отстреливался на бегу.

За этой шайкой подмосковные блюстители порядка охотились почти два года. Сыщики прекрасно знали о существовании группировки, знали все ее методы, личный состав банды, но взять преступников с поличным никак не удавалось, несмотря на все старания оперативников и поток агентурной информации о деятельности шайки.

А работали «автоподставщики», нужно отдать им должное, филигранно. За два с лишним года преступной деятельности ни у кого из пострадавших водителей не возникли подозрения в том, что они стали жертвами вымогателей. Ежедневный доход преступной шайки достигал десяти тысяч долларов. В иные дни — еще больше. Вариантов того, как спровоцировать дорожно‑транспортное происшествие и потом раскрутить жертву на деньги, в арсенале преступников было немало. Самый распространенный способ «подставы» таков.

На скоростной магистрали к машине, выбранной в качестве жертвы, подлетает дорогая иномарка и судорожно сигналит, требуя уступить дорогу. В 1990‑е годы, как известно, на дорогах России установилась негласная иерархия автомобилей. На вершине этой «пирамиды» находились суперпопулярные в те годы «Мерседесы» и джипы, далее шли подержанные иномарки, в основном японского производства, затем изделия отечественного автопрома. На скоростных магистралях «непрестижным» машинам категорически «запрещалось» занимать левый ряд. Там могли перемещаться только «навороченные» иномарки, хозяева которых искренне полагали, что им на дорогах можно все.

В общем, подлетает к жертве «навороченная» иномарка и начинает сигналить. Водитель, на хвосте которого висит крутая «тачка», нервничает, суетится, наконец выезжает на другую полосу, где его и поджидает «подстава». Ба‑бах! Столкновение произошло. Виновный, разумеется, всегда тот, кто задел чужую машину. И никому никогда не докажешь, что водитель задетой машины сделал все, чтобы его «тачку» задели.

Впрочем, как правило, дело и не доходило до каких‑либо доказательств, ибо автомобильные «подставщики» были мастерами экстра‑класса. Они не только прекрасно водили машину, но и неплохо разбирались в психологии человека. А потому и спровоцированные ими столкновения выглядели так, что все произошло совершенно случайно, из‑за невнимательности «виновного», который, дескать, не посмотрел в боковые зеркала. Да и в словесном поединке, который обычно следовал после каждой такой «аварии», преступники так забалтывали жертву, что она уже и думать не думала о поиске истины, а лихорадочно соображала, где бы взять нужную сумму для расплаты за «побитую» машину.

Были и другие способы «подставы», не такие распространенные, но не менее эффективные. Например, такой. Вы стоите на перекрестке и ждете зеленого сигнала светофора. Впереди вас — какой‑то не слишком презентабельный автомобильчик, за рулем которого явно сидит «чайник», то есть человек, недавно получивший права. Это видно сразу, особенно опытному водителю.

«Чайник» и трогается еле‑еле, и «поворотник» включает задолго до самого поворота, и буковка «У» нарисована чуть ли не во все заднее стекло. Наконец загорелся зеленый, «чайник» не спеша тронулся, вы — за ним. Не ожидая подвоха, вы по привычке смотрите налево: не выскочил ли на перекресток какой‑нибудь отмороженный лихач. И в этот момент раздается характерный звук. Это ваш бампер уперся в зад непрезентабельному автомобильчику. Вот вам и авария на пустом месте. А дальше — тот же словесный спектакль с использованием местных идиоматических выражений.

Иногда преступники подставляли свою жертву, используя для этого так называемое «мертвое» пространство зеркал. Демонстрируя высший пилотаж вождения, «автоподставщики» буквально прилипали к своей жертве таким образом, что расстояние между двумя машинами порой не превышало пяти сантиметров.

Летом 1998 года подмосковные сыщики не без некоторого удивления констатировали резкое сокращение потребления наркотических средств на территории Воскресенского района. В Воскресенске и его окрестностях вдруг исчезли наркопритоны и наркокурьеры. Купить наркотики на территории района стало практически невозможно. Как вскоре выяснилось, конец наркотическому дурману на территории одного отдельно взятого района положили… местные бандиты.

А началось все с того, что воскресенские авторитеты запретили пользоваться наркотой своим «шестеркам». Понять авторитетов можно: «расколоть» наркомана гораздо проще, чем нормального человека, — достаточно посадить его на пару дней в одиночную камеру и лишить привычной дозы. На третьи сутки он расскажет про себя абсолютно все, а заодно и сдаст милиции своих дружков. Поэтому ширяться, колоться и курить траву «браткам» запретили под страхом смертной казни. А чтобы у «братвы» даже не возникал соблазн, воскресенские авторитеты вообще запретили продажу наркоты на подведомственной им территории. Так город Воскресенск и его окрестности стали зоной, свободной от наркомании.

Справедливости ради, следует сказать, что почин воскресенских авторитетов не нашел понимания у криминальных лидеров других регионов страны. На их территории ровным счетом ничего не изменилось, разве что масштабы наркоторговли возрастали год от года. Да и в Воскресенске нововведение долго не продержалось: уж слишком прибыльным был наркобизнес, и занимались им в 1990‑е годы весьма влиятельные в воровском мире люди.

Неудивительно, что в одной только Московской области за пять лет, с 1992 по 1997 год, нелегальный оборот наркотиков увеличился в 12 раз! Причем на смену традиционным наркотикам растительного происхождения пришла сильнодействующая иностранная «химия». В те годы практически все синтетические наркотики ввозились в страну из‑за рубежа. Например, популярные у молодежи таблетки «экстази» наркокурьеры доставляли из Голландии, Польши и Германии.

А вот еще любопытные цифры. Если в 1980 году по всему Советскому Союзу количество преступлений, связанных с наркотиками, едва дотягивало до 10‑тысячной отметки, то в 1997‑м их число перевалило за сто тысяч. Если в 1991 году на каждые сто тысяч населения в стране насчитывалось четыре наркомана, то в 1997‑м — уже двадцать. Если в том же 1991‑м в органах милиции было зарегистрировано всего три человека, употреблявших героин, то спустя шесть лет их количество возросло до полутора тысяч. А по уровню доходов наркобизнес к 1997 году почти сравнялся с такими суперприбыльными отраслями криминальной экономики, как нелегальная торговля оружием, подпольный ликеро‑водочный промысел и теневой автобизнес.

Распространением отравы в годы реформ плотно занимались этнические преступные группировки. Так, метадон в Москве и Московской области сбывали азербайджанцы, героин — таджики и нигерийцы. Старой доброй марихуаной занимались преимущественно кавказские товарищи.

Наркобизнес приносил фантастические доходы. Один грамм героина в 1998 году стоил 170 долларов, кокаина — 190 долларов, гашиша — три‑четыре бакса. Маковая соломка, самый дешевый и самый доступный для рядового потребителя наркотик, шла по цене 145 долларов за килограмм. Эти цифры могли варьироваться в зависимости от региона. Причем если в начале 1990‑х годов цены на отраву в большинстве российских регионов были значительно ниже, чем в Европе, то к концу десятилетия они сравнялись. А значит, Россия, особенно такие густонаселенные регионы, как Москва и Московская область, окончательно попали в орбиту интересов международной наркомафии.

Засадить за решетку акул теневого наркобизнеса было делом почти безнадежным. Как правило, все они, даже в случае если попадались с поличным, легко уходили от наказания. Известного подмосковного авторитета Сашу Сухумского, например, в 1997 году взяли за перевозку и хранение наркоты на территории Волоколамского района. Посидев пару дней в местном изоляторе, Саша заплатил восемь миллионов рублей в качестве залога (до приснопамятной деноминации, напомним, миллионерами в России было полстраны) и спокойно вышел на свободу, чтобы снова заниматься любимым ремеслом. У Саши, между прочим, на тот момент было восемь судимостей и 24 года отсидки — в общем, матерый человечище!

Таких Саш в Московской области было хоть пруд пруди. Все сбытчики наркоты обязательно ходили под бандитской «крышей» и регулярно отстегивали деньги в воровской «общак». В те годы практически в каждом районе Московской области существовал свой очаг наркомании, где в любое время дня и ночи можно было прикупить любой наркотик. Наиболее известные наркоточки — поселки Немчиновка (Одинцовский район) и Дружба (Мытищинский район), а также город Красногорск, окрестности Ивантеевки и, конечно, люберецкая Пехорка. Эта деревушка в годы демократических реформ снискала славу наркоцентра всероссийского масштаба.

Критическая ситуация с наркотиками сложилась в Тверской области. Там сбытом наркоты занимались цыгане. Кстати, к концу 1990‑х годов именно цыганские кланы вышли на второе место после среднеазиатов по масштабам распространения героина и прочих сильнодействующих наркотических средств.

Еще в конце 1980‑х основным источником дохода для цыган являлись спекуляция и гадание. Не гнушались они и мелким воровством. Ситуация коренным образом изменилась в начале 1990‑х, когда цыганские кланы переключились на более доходный бизнес — торговлю наркотой. О масштабах цыганской наркоторговли видно на примере Тверской губернии, где проживало примерно четыре тысячи цыган, а наркомания среди молодежи к концу XX столетия достигла угрожающих размеров. В одном только небольшом городке Кимры, например, за сутки сбывалось до одного килограмма наркотических веществ. В течение двух лет стараниями цыганских наркобаронов на иглу подсела практически вся местная молодежь, на городском кладбище не успевали рыть могилы для 20‑летних парней. В геометрической прогрессии росло в благосостояние цыганских наркобаронов. Свидетельство тому — роскошные особняки, отстроенные цыганами на живописных волжских берегах.

Мир знает несколько этнических преступных кланов, оказавших серьезное влияние на политику и экономику, причем не только в своей стране. Среди них — итальянская «Коза Ностра», японская «Якудза» и китайская «Триада». О последней можно смело сказать, что она опутала своими щупальцами всю планету. Филиалы этой организации есть в Америке, Европе, Тихоокеанском регионе. Суммарный оборот «Триады» исчисляется десятками миллиардов долларов. Сохранять свою структуру в любом государстве мира и регулярно иметь свой кусок криминального пирога китайской мафии помогают жесткие организационные принципы: железная дисциплина, строгая конспирация, неукоснительное следование клановым законам. За неисполнение этих заповедей тут же следует суровое наказание, чаще всего — смерть.

В середине 1990-х годов руководители китайской мафии устремили свой взор на Россию. В короткие сроки во многих регионах нашей страны появились китайские магазины, кабаки, торговые дома, которые, разумеется, контролировались китайскими преступными группировками. Так было в Екатеринбурге, Хабаровске, Владивостоке, Санкт-Петербурге и других российских городах.

В Москве, например, к середине 1990-х годов осело не менее ста тысяч китайцев. Причем лишь 12 процентов из них, по данным правоохранительных органов, официально было зарегистрировано в милиции, остальные находились в столице России нелегально. Большинство из них — так называемые транзитные пассажиры, пожелавшие выехать на постоянное место жительства в Европу или Америку, но по тем или иным причинам задержавшиеся на территории России. Причина такой задержки, как правило, весьма банальна: отсутствие денег на дальнейшее путешествие, ведь стоимость переправки одного китайца из Поднебесной на Запад в середине 1990-х годов колебалась от трех тысяч до десяти тысяч долларов США. А сам процесс растягивался на долгие месяцы.

Занимались нелегальной миграцией китайцев на Запад несколько десятков организованных преступных группировок. Как и в любом криминальном сообществе, роли между членами такой группировки были четко поделены: одни вербовали клиентуру непосредственно на территории Китая, другие сопровождали нелегалов по бескрайним российским просторам от Приморья до Москвы, третьи организовывали проживание мигрантов в российской столице, четвертые оформляли им липовые заграничные паспорта и прочие выездные документы. Кстати, в 1996 году, например, проживание одного китайца в Москве на частной квартире или в гостинице стоило в среднем пятьсот долларов в месяц.

Пребывание китайских граждан на территории России вряд ли можно назвать безоблачным. И самая главная угроза исходила вовсе не от российских правоохранительных органов, регулярно отлавливавших нелегальных мигрантов и выдворявших их из страны. Куда как большую опасность для рядового китайского мигранта представляли свои же соотечественники. По данным Московского уголовного розыска, в столице России в середине 1990-х годов действовали как минимум десять организованных преступных группировок, состоявших целиком из граждан Поднебесной.

Основная специализация китайских бандитов на территории России в те годы — террор в отношении своих же соотечественников-мигрантов. Причем львиная доля этих преступлений даже не попадала в милицейскую статистику, поскольку многие нелегальные мигранты, прекрасно понимая незаконность своего нахождения в Москве, не обращались за подмогой в правоохранительные органы. Китайские бандиты прекрасно об этом знали, а потому не стеснялись в методах воздействия на своих строптивых земляков. Вот лишь одна характерная история, приключившаяся в конце 1996 года.

Около десяти часов вечера 22 декабря в дежурную часть ОВД «Аэропорт» поступило сообщение о том, что на территории общежития Московского автодорожного института (МАДИ) на Соколе обнаружен труп. Разумеется, на место происшествия немедленно выехали сотрудники уголовного розыска. Их взору предстала жуткая картина. У подъезда одного из корпусов общежития в луже крови лежали два китайца. Один из них еще подавал признаки жизни, второй был без сознания. Через несколько часов он скончался. У пострадавших судебно-медицинский эксперт насчитал не менее десятка колото-резаных ран и многочисленные ушибы. Ноги китайцев были сильно изрезаны. Такое впечатление, что по ним просто рубили тесаком: у одного из пострадавших нога едва держалась на лоскутке кожи.

Сыщики начали наводить справки. Охрана общежития, как водится, ничего не слышала и ничего не видела. Администрация тоже. Пришлось подключать агентурные возможности. Вскоре выяснилось, что в этой истории был еще и третий пострадавший. Кто-то из обитателей общаги видел, как незнакомые люди азиатской внешности затащили истекающего кровью человека в машину и увезли в неизвестном направлении. На следующий день этот человек нашелся. Откопали его в общежитии другого столичного вуза — Тимирязевской сельскохозяйственной академии. Со слов пострадавшего оперативники и восстановили картину произошедшего.

Оказалось, что все трое китайцев, ставшие жертвами кровавой разборки, были известными рэкетирами. Вымогали деньги у своих же соотечественников, преимущественно торговцев, причем действовали жестко и нагло. До поры до времени все это сходило преступникам с рук, но в один прекрасный момент рэкетиры явно перестарались. Как-то раз в день выплаты дани торговцы не смогли собрать нужной суммы. Тогда рэкетиры заявились в общежитие и устроили там настоящую резню: гонялись за своими соплеменниками и резали их ножами. Пострадали в тот день более пятнадцати человек. Многие довольно серьезно. И тогда самые смелые китайские торговцы решили отомстить свои обидчикам.

На следующий день, когда те снова явились в общежитие за деньгами, рэкетиров завели в одну из комнат и сурово отдубасили. Били всем, что оказалось под рукой: ножками от стульев, палками, кухонными ножами. А в довершении экзекуции перерубили рэкетирам конечности и выбросили тела на улицу из окна. Потом, правда, вернулись и увезли одного из рэкетиров в другую общагу к своим приятелям. Там его и нашли столичные оперативники.

В отличие от нелегальных мигрантов, у тех, кто контролировал миграционные потоки, с документами и «крышей» все было в полном порядке. Большинство китайских бандитов имели официальное разрешение на проживание в Москве и числились сотрудниками различных СП и представительств китайских фирм в России. Особой любовью у китайских мафиози пользовались так называемые «китайские торговые дома». Их во второй половине 1990-х в Москве, например, числилось три десятка. Как правило, это были здания, сдаваемые в аренду отдельным гражданам КНР под жилье или под торговые помещения и склады. В качестве арендатора выступали какие-нибудь скромные китайские торговцы. А на самом деле под крышей этих «торговых домов» орудовали китайские мафиозные кланы, занимавшиеся рэкетом и нелегальной переброской соотечественников на Запад.

Один из таких «домов» в начале 1997 года накрыли оперативники Московского уголовного розыска и ФСБ. Находился он на Ставропольской улице. Официально здание арендовала китайская фирма «Тайда», имевшая документы от Московской регистрационной палаты. Фирма по бумагам занималась торговлей зеленым чаем, который в те годы стремительно завоевывал популярность в России. А неофициально под крышей «Тайды» действовала китайская лаборатория по изготовлению фальшивых заграничных паспортов для желающих уехать на Запад.

Бизнес у китайских мафиози был поставлен на широкую ногу. За несколько месяцев работы лаборатория успела наштамповать тысячи всевозможных документов, в том числе загранпаспортов разных стран: Китая, Японии, Португалии, Южной Кореи, Великобритании. Во время обыска оперативники изъяли 140 чистых бланков паспортов, а также печати консульской службы российского МИДа, Московского ОВИРа и Шереметьевской таможни.

Хозяина лаборатории удалось задержать в тот же день. Семерых его подельников взяли чуть позже. Все они занимались нелегальной переброской китайских граждан в страны Европы, в частности, во Францию и Чехию. На момент задержания преступников своей очереди на отъезд в Европу дожидались свыше двухсот человек, нелегально проживавших на частных квартирах в Москве и Ближнем Подмосковье. Учитывая стоимость проживания и документов, нетрудно подсчитать доход китайских мафиози от нелегальной переброски на Запад только одной партии мигрантов. А сколько таких партий уже отправилось в нелегальные вояжи, пополнив предварительно карманы китайских бандитов, — можно только догадываться.

Всего же столичные стражи порядка за 1995–1996 годы вскрыли десять каналов нелегальной миграции. Их организаторы были задержаны. Кое-кого даже удалось привлечь к уголовной ответственности.

Что касается общежития МАДИ, оно в середине 1990-х стало настоящим притоном для китайских нелегалов и мафиози. У этого престижного московского вуза в те годы было две общаги — в Кочновском проезде и в районе Сокола. Если на Кочновке студенты в качестве жильцов еще мелькали, то на Соколе их к тому времени уже давно никто не видел. Все помещения студенческого городка были сданы в аренду всяким фирмам, а те, в свою очередь, сдавали их под жилье всем, кто платил за это деньги. В результате основными жильцами студгородка стали китайцы, вьетнамцы и жители других азиатских стран. Верховодили там явно граждане Китая: все ключевые посты в местной администрации занимали китайцы, охрану также вербовали в основном из числа китайцев. Да и вообще вся жизнь студенческого городка находилась под неусыпным контролем китайской мафии.

Справедливости ради следует отметить, что по отношению к российским властям и рядовым гражданам китайские бандиты вели себя весьма лояльно. Более того, иногда даже помогали столичным блюстителям закона задерживать наркокурьеров и продавцов отравы. Объясняется сей феномен просто. По неписаным законам китайской мафии, наркомания — тяжкий грех, с которым нужно бороться всеми возможными способами. А поскольку многие рядовые китайцы не прочь были употребить наркотики, это вызывало серьезные опасения у главарей китайской мафии. Дело нередко доходило до того, что они сдавали распространителей наркоты московской милиции. Так, в руки оперативников регулярно попадались вьетнамцы и жители африканских стран, чаще всего нигерийцы, которые в 1990-е годы считались главными поставщиками «тяжелых» наркотиков — героина и кокаина — из Латинской Америки в Россию.

Кстати, излюбленным способом контрабанды наркотиков у нигерийцев было собственное чрево. Обнаружить героин, спрятанный в брюхе у чернокожего пассажира, прилетевшего в Москву, например, из Перу или Венесуэлы, было весьма непросто. Правда, иногда и этот почти безупречный способ давал осечку. Как-то раз в одной из московских гостиниц горничная обратила внимание, что гражданин Нигерии, прилетевший из Латинской Америки, несколько дней не выходит из номера. Обеспокоенная горничная открыла номер своим ключом и обнаружила постояльца лежавшим на полу с раскроенным черепом. Как показало дальнейшее расследование, причиной смерти стала отнюдь не черепно-мозговая травма. В желудке потерпевшего судмедэкспертиза обнаружила несколько пластиковых контейнеров, под завязку набитых героином. Общий вес наркотика достигал пятисот граммов. Один из контейнеров от натуги лопнул, и героин пошел блуждать по организму. Можно себе представить, в каких мучениях скончался бедный негр, принявший за раз чудовищную дозу сильнодействующего наркотика. Очевидно, катаясь по полу в диких судорогах, он и зацепился головой об острый угол.

Что же касается розничных торговцев наркотиками, в Москве в середине 1990-х у них было несколько любимых точек. Одна из них — станция метро «Сокол». Там в те годы постоянно крутились наркокурьеры, у которых можно было в любое время дня и ночи прикупить героинчик по вполне приемлемой цене. Выглядело это так.

У каждого продавца была своя постоянная клиентура. По пейджеру (мобильные телефоны в те годы еще не стали достоянием всех слоев российского общества) продавец и покупатель договаривались о встрече. На станции метро в толпе пассажиров и происходил обмен: клиент незаметно совал продавцу деньги, а тот ему — наркотик. Упаковку героина продавец обычно держал во рту: в случае опасности ее всегда можно было проглотить. Иногда для передачи наркотика использовалась банка кока-колы. Продавец делал вид, что посасывал из банки напиток, а сам незаметно выплевывал в нее упаковку с наркотиком и отдавал клиенту.

В апреле 1997 года сотрудники уголовного розыска при поддержке коллег из других правоохранительных ведомств провели всероссийскую спецоперацию под кодовым названием «Щит». В общей сложности в «Щите» были задействованы 139 тысяч блюстителей порядка. Цель операции — проверить деятельность частных охранных агентств и предприятий.

Обеспокоенность руководства МВД состоянием дел в сфере частной охраны вполне понятна. Министр внутренних дел РФ Анатолий Куликов в середине 1990-х не раз весьма нелестно высказывался в адрес частных охранников. Дескать, толку от них мало, с преступностью они не борются, а наоборот, частенько сами с ней связаны. Примеров тому предостаточно. В Краснодарском крае в 1996 году появилось некое охранное агентство «Атланта». Занимались сотрудники «Атланты» исключительно тем, что вышибали долги, причем в основном бандитскими методами — со стрельбой и поножовщиной.

Фирма с похожей специализацией работала в те годы в Хабаровском крае. В отличие от «Атланты», которая хотя бы была зарегистрирована, хабаровские коллеги даже не удосужились пройти все необходимые по закону процедуры регистрации. Просто при местном «Золотостарбанке» действовала группа совершенно отмороженных молодых парней, которая «работала» с недобросовестными должниками. Методы их «работы» не отличались разнообразием и оригинальностью: все те же угрозы, шантаж и физическое насилие.

Когда-то титул вора в законе был для многих уголовников красивой и почти недосягаемой мечтой. В воровское братство принимали лучших из лучших. Чтобы стать вором в законе, нужно было соответствовать целому набору требований: иметь несколько судимостей, не служить в армии, не интересоваться политикой, не прибегать к насилию, не иметь семьи и постоянной прописки, вести скромный образ жизни, уметь играть в карты и прочее, прочее, прочее.

Так продолжалось до горбачевской перестройки. Всеобщая демократизация коснулась и воровских законов. Отныне титул вора в законе стало возможно купить, правда, за большие деньги. Нововведение очень понравилось молодым и наглым уголовникам, вступившим в перестроечные годы на тернистый криминальный путь. И в самом деле, зачем париться по зонам, отказывать себе в комфорте и жизненных благах, свято блюсти воровскую мораль и подчиняться неписаным правилам воровского сообщества? Гораздо проще заплатить миллион рублей (именно столько в эпоху гласности и перестройки стоил высший титул в криминальной иерархии) и пользоваться всеми привилегиями, полагающимися вору в законе. Примерно так рассуждали молодые кавказские урки, объявившие смертный бой старым воровским традициям. В результате к началу 1990-х приверженцев этих самых традиций в России почти не осталось. Зато многократно возросло количество воров в законе, рожденных под жарким южным солнцем.

По состоянию на осень 1998 года в России насчитывалось около семисот воров в законе. Две трети из них — это грузины и армяне. Около 150 человек — русские и украинцы. Изредка встречались абхазы, курды и татары. Еще реже — туркмены и евреи. Чеченцев среди российского воровского братства с некоторых пор почти не осталось. Спасибо за это нужно сказать Вячеславу Иванькову по кличке Япончик, его лучшему корешу Андрею Исаеву по кличке Роспись и знаменитому вору в законе Фролу Балашихинскому. В начале 1990-х именно они повели с чеченской мафией в Москве борьбу не на живот, а на смерть. Поддержку им в этом деле оказали лидеры почти всех славянских преступных группировок из соседних областей России. После многолетней бойни славянам удалось оттеснить чеченцев от московской кормушки. К середине 1990-х годов лидеры чеченской оргпреступности были вынуждены перебраться в сопредельную Украину и на Запад — преимущественно в Чехию и Болгарию.