«Принимая во внимание, что тт. Булганин, Первухин, Сабуров, проявившие политическую неустойчивость, выразившуюся в поддержке ими на определенном этапе антипартийной фракционной группы, в ходе Пленума ЦК осознали свои ошибки, осудили их и помогли Пленуму ЦК разоблачить фракционную деятельность группы, Пленум ЦК считает возможным ограничиться следующими мерами: объявить т. Булганину строгий выговор с предупреждением…»[5].

Этим, хотя и засекреченным, не публиковавшимся в печати пунктом постановления июньского пленума ЦК КПСС 1957 г. об «антипартийной группе» Молотова, Маленкова, Кагановича, по существу, подводилась черта и под политической биографией Николая Александровича Булганина. Хотя формально он еще около года пребывал в составе Президиума ЦК и оставался главой советского правительства, было совершенно ясно, что его уход в политическое небытие — вопрос предрешенный. Функционеры сталинского призыва — и чем дальше, тем вернее — уступали место тем, кто своим выдвижением был обязан в первую очередь новому лидеру страны Никите Сергеевичу Хрущеву.

Но, с другой стороны, пора была и честь знать. В 1957 г. Булганину исполнилось 62 года, и ему не было оснований жаловаться на судьбу. Его политическому долголетию могли позавидовать очень многие, особенно учитывая, что полтора десятка лет он трудился в непосредственном окружении Сталина, а это было сколь почетно, столь и опасно. Он достиг таких постов в партии и государстве, занимать которые довелось очень немногим. Был участником самых крупных, судьбоносных событий. Уже находясь на пенсии, стал не только свидетелем политического краха своего давнего соратника и одновременно ниспровергателя Хрущева, но и пережил его.

Можно лишь сожалеть, что Булганин не оставил хотя бы кратких записок о своей жизни: они читались бы как авантюрный роман.

Начало сознательной жизни, казалось, не сулило Николаю особенной карьеры. Родился он Нижнем Новгороде, в семье служащего, окончил реальное училище и скромно трудился учеником электрика и конторщиком. Его участие в революционном движении не отмечено. Тем не менее после Февраля 1917 г. этот выходец явно не из пролетарских слоев сумел вступить в РСДРП(б). Грамотный партиец в ту пору встречался не часто, Булганина направили в органы Всероссийской чрезвычайной комиссии, где он стал быстро расти. Уже в 1918 г. занял немалый пост заместителя председателя Московско-Нижегородской железнодорожной ЧК, а затем с 1919 по 1921 г. был на руководящей работе в Особом отделе Туркестанского фронта, после Гражданской войны возглавил транспортную ЧК Туркестанского округа.

«В 1920 г. в Ферганской области руководил ликвидацией басмаческих банд», — читаем в его официальной биографии. Трудно представить этого претендовавшего на интеллигентность молодого человека с эспаньолкой, которая до конца дней оставалась его своеобразной визитной карточкой, в роли ликвидатора басмачей, но это действительно было в биографии будущего главы советского правительства.

В 1922 г. Булганин был направлен на работу в Высший совет народного хозяйства, стал председателем Государственного электротехнического треста. А через пять лет возглавил Московский электрозавод. Первый пятилетний план завод выполнил за два с половиной года, и его молодой директор был награжден незадолго до этого учрежденным орденом Ленина.

Позднее, в 1937 г., при выдвижении Булганина в депутаты Верховного Совета СССР, старые кадровые работники Электрокомбината им. В.В. Куйбышева так отзывались о своем директоре: «Николай Александрович любил людей, тесно был с ними связан. С утра, бывало, он поспевает во все уголки завода. Заглянет в каждый цех, остановится с рядовыми работниками, расспросит, узнает у них о производственных и личных нуждах, укажет, поможет»[6].

При самом активном участии Булганина пущены в эксплуатацию крупнейшие в СССР электроламповый завод и завод электро-тракторного оборудования, было освоено производство прожекторов, трансформаторов, твердых сплавов, которые страна раньше получала из-за границы.

При всей заданности такого рода пропагандистских материалов нельзя не признать, что вклад Николая Александровича в развитие завода и отрасли отражен объективно. Закономерно, что уже в январе 1931 г. он был выдвинут председателем Московского совета депутатов трудящихся.

Его приход на эту должность был скоординирован с планами руководства страны по превращению Москвы в «образцовый город нашего пролетарского государства». В июне 1931 г. этот вопрос специально рассмотрел пленум ЦК ВКП(б). Это означало, что процесс лично отслеживает генеральный секретарь ЦК и весь партийный аппарат.

Была образована постоянно действовавшая архитектурнопланировочная комиссия Московского городского и областного комитетов партии и Моссовета (Архплан) во главе с Л.М. Кагановичем, бывшим в первой половине 1930-х гг. первым секретарем МК и МГК ВКП(б). В комиссию, помимо партийных и советских работников Н.А. Булганина, Н.С. Хрущева, Г.Н. Каминского, входили видные архитекторы И.В. Жолтовский, А.В. Щусев и другие. Именно Архпланом были подготовлены предложения, которые легли в основу постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О Генеральном плане реконструкции г. Москвы». Коренным переменам подверглись все сферы жизни мегаполиса — жилищное строительство и городской транспорт, обеспечение топливом, энергией и дорожное строительство, сооружение мостов и набережных и водоснабжение, санитарное состояние города и планировка. Москва быстро стала огромной строительной площадкой: строилось метро, возводились корпуса заводов и фабрик, шла масштабная реконструкция городского хозяйства.

Делалось много. Выступавшему 5 февраля 1934 г. на заседании XVII съезда ВКП(б) Булганину было о чем доложить. За годы первой пятилетки основные фонды в промышленности увеличились больше чем в 2 раза, что определило быстрый рост населения города, которое достигло 3 млн 600 тыс. человек. Соответственно резко возросли темпы развития городского хозяйства. За два с половиной года было построено 1,6 млн кв. м жилья, в то время как за 1918–1928 гг. было построено лишь 1,2 млн.

Как председатель Моссовета, Булганин непосредственно участвовал в утверждении и реализации плана социалистической реконструкции Москвы. Во второй пятилетке планировалось построить 4,5 млн кв. м жилой площади[7]. Выполнение этого плана означало, что половина всей жилплощади столицы была построена при большевиках. В городе расширялась транспортная сеть, улучшалось снабжение бытовым газом, водой, большая работа проводилась по освещению, благоустройству, озеленению. В 1937 г. руководитель исполнительной власти Москвы даже совершил специальную поездку в Париж, Лондон и Стокгольм, где знакомился с городским хозяйством и строительством, перенимал зарубежный опыт.

Именно в годы второй пятилетки москвичи приступили к строительству таких сложных гигантских сооружений, как канал «Москва — Волга», который давал возможность увеличить душевое потребление воды в два раза и оставить позади по этому показателю Берлин и Лондон, а также первый в стране метрополитен. Во второй пятилетке ветки метро должны были протянуться на 40 км, что по объему работ было равносильным сооружению двух «Дне-прогэсов» с лишним. Нельзя не признать: планы были впечатляющими. И они выполнялись, другой разговор — какой ценой.

Булганин много внимания уделял строительству метрополитена: постоянно бывал на возводимых объектах, спускался в шахты и котлованы, встречался с рабочими. Начальник одной из шахт «Метростроя» А.Г. Танкелевич вспоминал в 1935 г.: «Когда начались монтаж эскалаторов и отделка станции («Кировская». — Ю.Р.), наблюдение за работами взяли на себя Никита Сергеевич Хрущев и Николай Александрович Булганин. В это время заседал Всероссийский съезд советов. Несмотря на исключительную занятость, и Никита Сергеевич и Николай Александрович ежедневно по два раза в день приезжали на шахту, по нескольку раз звонили нам по телефону…» И в духе того времени добавлял: «.. Я думаю о том, что построить такое сооружение не так уж просто. Если мы построили его в срок, построили хорошо, то прежде всего мы обязаны этим Московскому комитету партии, его руководителям. Они научили нас работать по-сталински, от них мы получили ту особую выучку, которая помогла нам победить»[8].

Поскольку план социалистической реконструкции предполагал превращение Москвы, как об этом заявил Булганин на партийном съезде, в «великую столицу пролетариев всего мира», то становилось неизбежным ее очищение от наследия «проклятого прошлого». В 1936 г. власти взорвали построенный в честь победы над Наполеоном храм Христа Спасителя. В бытность Николая Александровича главой исполнительной власти с лица города исчезли и многие другие уникальные памятники архитектуры и церковной культуры — Сухарева башня, церкви — Сергия Радонежского, Михаила Архангела, Крестовоздвиженская, а также Сретенский, Златоустовский, Георгиевский монастыри.

«Почистили» и Кремль. Сохранился снимок: Хрущев, с 1935 г. возглавлявший Московский областной и городской комитеты партии, и Булганин заинтересованно рассматривают царские гербы, замененные на кремлевских башнях рубиновыми звездами и выставленные в Центральном парке культуры и отдыха.

Уже в годы «перестройки», опровергая обвинения в свой адрес относительно варварского сноса храма Христа Спасителя, Л.М. Каганович писал, что решение о сносе и строительстве на освободившемся месте грандиозного дворца Советов принималось им отнюдь не единолично, а Политбюро ЦК ВКП(б) по представлению совета по строительству дворца, который возглавлял В.М. Молотов. Что касается Сухаревой башни, то ее пришлось снести из-за резко усилившегося автомобильного движения и высокой аварийности в этом месте. Несколько раз члены Архплана, в том числе Булганин, Жолтовский, Щусев, выезжали с Кагановичем на место, «осматривали башню, подымаясь наверх, и пришли к заключению, что неизбежен ее снос. У Щусева были сомнения, но в конце концов и он согласился»[9].

По этому поводу, не снимая ответственности с партийных лидеров Москвы, заметим: далеко не безупречной, даже учитывая тот пресс, который на них оказывался со стороны директивных органов и сановных лиц, выглядит и позиция специалистов-архитекторов. Они тоже приложили руку к ликвидации исторического ландшафта Москвы, о чем сегодня остается лишь сожалеть.

Хрущев вспоминал, что И.В. Сталин часто приглашал их с Булганиным к себе, при этом всегда шутил: «Приходите обедать, отцы города». Во время застолий обсуждалось немало острых политических и хозяйственных вопросов, связанных со столицей. По такому же поводу нередко встречались в том или ином театре, куда вождь в сопровождении членов Политбюро выезжал на премьеру[10].

Булганин как-то сказал Хрущеву: «Приглашают тебя к нему в гости, там тебя поят, кормят, а потом и не знаешь, куда ты поедешь: сам ли домой к себе или тебя отвезут куда-нибудь и посадят». Надо ли после этого удивляться, что, получив очередное указание, «отцы города» без рассуждений, неотложно брались за выполнение указаний вождя.

Николай Александрович демонстрировал не только высокую исполнительность, но и личную преданность вождю. Он активно способствовал утверждению вождистской традиции, с готовностью подключился к славословию Сталина. Доклад генсека на XVII съезде он назвал — ни много, ни мало — «гениальным», а решающим условием роста и развития Москвы — «исключительную помощь, которая оказывалась Москве на протяжении всех истекших лет нашей партией, ее Центральным комитетом и в первую очередь товарищем Сталиным».

Февральско-мартовский пленум ЦК ВКП(б) 1937 г. дал старт массовым расправам с партийными, советскими и хозяйственными кадрами. Одним из первых арестовали и расстреляли председателя Совнаркома РСФСР Д.Е. Сулимова. На освободившееся место в июле 1937 г. и был выдвинут Булганин. Кадровое поле в СНК оказалось выполотым основательно: были репрессированы заместитель председателя СНК РСФСР Д.З. Лебедь, наркомы: местной промышленности — И.П. Жуков, пищевой промышленности — С.С. Лобов, просвещения — А.С. Бубнов, здравоохранения — Г.Н. Каминский. На их место приходили новые люди.

Одним из таких назначенцев стал Я.Е. Чадаев, получивший пост председателя Госплана РСФСР (позднее он несколько лет трудился управляющим делами СНК СССР и в этом качестве подписывал вместе со Сталиным постановления правительства). «Булганин… сразу произвел на меня весьма приятное впечатление, — вспоминал он. — …По натуре интеллигентный человек, довольно строго спрашивал о состоянии дел и без каких-либо упреков указывал на ошибки, давал нужные советы. В простой и достаточной пониманию форме он говорил о необходимости проявления чуткости к новым явлениям жизни, чтобы лучше решались первоочередные задачи, стоявшие перед наркоматами и ведомствами»[11].

Откровенно говоря, эта малосодержательная характеристика независимо от желания Чадаева оборачивается против Булганина — из нее предстает ревностный исполнитель чужой воли, несамостоятельный человек, любитель «общих» мест и деклараций.

Тем не менее уже через год с небольшим Николай Александрович получил новое назначение — председателя правления Госбанка СССР, и это — имея всего лишь реальное училище за плечами. Одновременно Николай Александрович стал одним из заместителей председателя СНК СССР (и был им до мая 1944 г.). В мае 1940 г. главой советского правительства стал сам Сталин, это сделало контакты Булганина с вождем более регулярными и доверительными.

С началом Великой Отечественной войны бывший главный банкир страны получил воинское звание генерал-лейтенант и стал членом военного совета Западного стратегического направления, а позднее и Западного фронта. Примеров таких кадровых коллизий, когда на пост одного из руководителей оперативно-стратегических объединений назначались люди сугубо гражданские, не служившие в армии, не имевшие профессионального образования, немало. И были на то свои причины.

Как не без основания считал Маршал Советского Союза И.С. Конев, когда членами военных советов были такие деятели, как Н.С. Хрущев, Л.М. Каганович, А.А. Жданов, Н.А. Булганин — крупные партийные и советские работники, члены ЦК, а то и Политбюро ЦК, это в силу их политического положения придавало им на фронте дополнительный авторитет[12]. Добавим: от этого в определенной мере выигрывали и фронтовые дела, учитывая возможности этих лиц, более значительные, чем у их коллег, по выбиванию у различных ведомств дополнительных ресурсов.

Вот лишь один пример. В разгар Московской битвы Булганин обратился к В.П. Пронину, в свое время сменившему его на посту председателя Моссовета с предложением подключить к решению одной фронтовой проблемы… столичный трест по передвижке зданий. Имевшийся в тресте опыт потребовался для вызволения из болот застрявших танков и другой тяжелой техники. Москвичи пришли воинам на помощь, в результате в обороне столицы приняла участие почти тысяча «незапланированных» боевых машин.

Но другой стороной медали был полный непрофессионализм Булганина и таких, как он, карьерных совпартработников. Генерал-полковник В.М. Шатилов вспоминал, что в бытность его на Прибалтийском фронте член военного совета фронта не мог самостоятельно нанести на рабочую карту данные об оборонительных сооружениях противника, выявленных разведкой. А ведь по существовавшему положению Николай Александрович должен был участвовать в разработке важнейших документов, связанных с планированием, организацией и обеспечением боевых действий, без его подписи не вступал в силу ни один приказ командующего, не могло считаться действительным донесение в Ставку Верховного главнокомандования. Член военного совета фронта также должен был непосредственно руководить политическим управлением, контролировать деятельность военной прокуратуры и трибунала. Так неужели нельзя было подобрать на такой пост более квалифицированного генерала?

Наверняка можно, но у Сталина были свои резоны. Дело в том, что главная, хотя и неписаная функция членов военных советов состояла в надзоре за командующими и другими высшими должностными лицами фронтов и докладах об их политическом облике генеральному секретарю ЦК. По существу, была воспроизведена ситуация периода Гражданской войны, но тогда комиссары ставились над командирами, бывшими в большинстве случаев военспецами, то есть классово чуждыми. Теперь же контролеры приставлялись к командным кадрам, воспитанным в родной Красной армии. Такое недоверие к командующим и командирам не только было оскорбительным, но на практике способствовало утверждению вредного дуализма в руководстве войсками и подрыву тем самым основополагающего для любой армии принципа единоначалия.

«Все эти люди, — пишет о членах военных советов фронтов историк Ю.А. Горьков, — играли особую роль во фронтовой жизни, являясь как бы глазами и ушами И.В. Сталина во фронтовых управлениях. Молодежь дня сегодняшнего никогда не слышала фамилий этих людей, ибо состояли они как бы при полководцах, находились в их тени, но функции выполняли наиважнейшие, место в партийной иерархии того времени занимали весьма заметное»[13].

Характерно, что осуществленный осенью 1942 г. переход к единоначалию нисколько не затронул этой системы, а в определенной степени даже закрепил ее. С точки зрения политической верхушки страны ни должностное положение командующего-единоначальника, ни заслуги, какими бы большими они ни были, ни членство в ВКП(б) не могли освободить его от надзора со стороны руководства партии. Усердие членов военных советов в исполнении этой функции, реализуемой главным образом путем личных докладов на имя И.В. Сталина, весьма поощрялось. Булганин, судя по всему, тоже неплохо справлялся с этим делом, ибо его положение ни разу за всю войну не пошатнулось.

В октябре 1941 г. командующим войсками Западного фронта стал Г.К. Жуков. Выдающийся полководец позднее так оценивал своего члена военного совета: «Булганин очень плохо знал военное дело и, конечно, ничего не смыслил в оперативно-стратегических вопросах. Но, будучи человеком интуитивно развитым, хитрым, он сумел подойти к Сталину и втесаться к нему в доверие»[14].

Кому-то этот вывод может показаться излишне запальчивым, продиктованным тем, что у этих двух человек отношения не сложились с самого начала. Но вся дальнейшая военная биография подтверждает правоту Жукова.

На посту члена военного совета Западного фронта Булганин пришел на смену зловещему Л.З. Мехлису. Кратковременное пребывание последнего в этой должности выразилось в аресте, предании суду Военной коллегии Верховного суда СССР и последующем расстреле командования фронтом во главе с генералом армии Д.Г. Павловым. Обстановка страха, которую стремился утвердить Мехлис, видимо, хорошо послужила и интеллигентного вида члену военного совета, каким представал перед окружающими Булганин.

Характерно, что Верховный Главнокомандующий никогда не ставил вопрос о равной ответственности командующего и члена военного совета. Так было при оценке действий первого командующего Западным фронтом генерала армии Д.Г. Павлова, пошедшего вместе с начальником штаба и другими военачальниками под расстрел, в то время как член военного совета корпусной комиссар А.Ф. Фоминых был выведен из-под удара. Так оказалось и в октябре 1941 г., когда большая часть войск Западного фронта оказалась в окружении в районе Вязьмы. Командующий генерал-полковник И.С. Конев был отстранен от должности, и ему грозила судьба Павлова. Ивану Степановичу удалось избежать расправы лишь благодаря заступничеству Г.К. Жукова, который стал командующим фронтом. А что же Булганин? Он остался на своем месте.

Цепь событий помогает восстановить упомянутый выше ответственный работник СНК Я.Е. Чадаев. Когда стало известно об окружении, Верховный Главнокомандующий сделал по телефону разнос Коневу. «Затем Сталин соединился с членом военного совета Западного фронта Н.А. Булганиным и тоже набросился на него. Булганин стал объяснять причину этого чрезвычайного происшествия. Он (как мне потом стало известно лично от самого Булганина) докладывал Сталину, что «ЧП» произошло из-за того, что командование Резервного фронта «проморгало» взятие противником Юхнова… В то же время Булганин доложил Сталину, что имели место большие промахи и со стороны командования Западного фронта.

Выслушав терпеливо и до конца Булганина, — продолжает Чадаев, — Сталин немного смягчился и потребовал от руководства фронта: «Не теряйте ни секунды… во что бы то ни стало выведите войска из окружения»[15].

Поскольку поставленную задачу решить не удалось, через день в штаб фронта выехала комиссия Политбюро ЦК во главе с В.М. Молотовым. Тогда-то Конев и был отстранен от командования, запахло его расстрелом. Булганин же вообще не понес никакой ответственности, вероятно, потому, что вовремя доложил о «больших промахах со стороны командования фронта».

С Коневым они вновь встретились на том же Западном фронте, когда в августе 1942 г. уже Иван Степанович сменил Жукова на посту командующего. Конев и до того был невысокого мнения о члене военного совета, оно еще более окрепло после случая с донесением Булганина Сталину о генерал-лейтенанте артиллерии И.П. Камере.

Дело в том, что в конце августа 1942 г. Сталин благословил публикацию в «Правде» пьесы Александра Корнейчука «Фронт». Ее сюжет заключался в столкновении нового поколения образованных в военном отношении военачальников со стариками-ретроградами. Непосвященные лишь поражались, подходящее ли время — в разгаре было Сталинградское сражение — выбрано для подобного рода публикаций? Многие (среди них были маршал С.К. Тимошенко, генерал И.С. Конев и другие) были убеждены, что публикация пьесы, рисующей обстановку невежества, самодурства, самодовольства в штабе фронта, является грубой ошибкой газеты. Они не знали, что Сталин лично распорядился опубликовать пьесу, при этом внес в текст существенные поправки, усиливающие удар по тем военачальникам, которые, подобно главному персонажу генералу Горлову, уповают на опыт Гражданской войны и не желают учиться воевать по-современному. За последними вождь стремился утвердить в общественном мнении ответственность за тяжелые поражения первого периода войны.

Получив отрицательные отзывы некоторых полководцев, Сталин, как рассказывал маршал Конев писателю К.М. Симонову, дал указание всем членам военных советов фронтов опросить высший командный состав, какого они мнения о пьесе Корнейчука. «Булганин, — сообщил маршал, — разговаривал у нас на фронте с командующим артиллерией Западного фронта генералом Камерой. Тот ему резанул со всей прямотой: «Я бы не знаю, что сделал с этим писателем, который написал эту пьесу. Это безобразная пьеса, я бы с ним разделался за такую пьесу». Ну, это, разумеется, пошло в донесение, этот разговор с Камерой».

В очередной его приезд в Москву, продолжал Конев, Сталин стал выяснять у него, что Камера за человек. «Пришлось долго убеждать его, что это хороший, сильный командующий артиллерией фронта с большими заслугами в прошлом, таким образом отстаивать Камеру. Это удалось сделать, но, повернись все немного по-другому, отзыв о пьесе Корнейчука мог ему дорого обойтись»¹.

За такую вот услужливость, за готовность потрафить любым слабостям вождя и недолюбливали Булганина, как и некоторых других членов военного совета. Но, с другой стороны, именно эти качества и гарантировали устойчивость Николая Александровича в занимаемой должности.

Он оставался на своем месте, хотя командующих периодически снимали. Зимой 1943 г. эта участь постигла и Конева. У командующего состоялся острый разговор со Сталиным, потребовавшим развивать наступление. Когда Иван Степанович заявил, что для этого нет необходимых сил и средств, а между тем перед фронтом сосредоточены отборные немецкие (а не их союзников, как против удачно действовавшего по соседству Воронежского фронта) войска, в ответ он услышал: «Ну, конечно, вы не можете. Перед вами, конечно, особый противник». А через 24 часа пришла директива Ставки о снятии Конева с должности, «как не справившегося с обязанностями командующего».

«У меня, — пишет маршал Конев, — сложилось впечатление, что мое снятие с фронта не было прямым следствием разговора со Сталиным. Этот разговор и мое несогласие были что называется, последней каплей. Очевидно, решение Сталина было результатом необъективных донесений и устных докладов со стороны Булганина, с которым у меня к тому времени сложились довольно трудные отношения. Сначала, когда я вступил в командование фронтом, он действовал в рамках обязанностей члена военного совета, но последнее время пытался вмешиваться в непосредственное руководство операциями, недостаточно разбираясь для этого в военном деле. Я некоторое время терпел, проходил мимо попыток действовать подобным образом, но в конце концов у нас с ним произошел крупный разговор, видимо, не оставшийся для меня без последствий»[16].

Догадка Ивана Степановича о причастности Булганина к его освобождению от должности получила подтверждение довольно скоро. В том же 1943 г. Сталин провел совещание с членами военных советов фронтов, где специально рассматривались вопросы, связанные с их взаимоотношениями с командованием фронтами. Верховный признал ошибочность снятия Конева с должности, а этот случай привел как пример неправильного отношения члена военного совета к командующему.

Но дело было сделано. На смену Коневу на Западном фронте пришел бывший начальник штаба фронта генерал армии В.Д. Соколовский. Новому руководству фронта довелось 3 августа 1943 г., накануне Смоленской наступательной операции, принимать у себя Верховного Главнокомандующего. Это была единственная за всю войну поездка Сталина в войска. Она проводилась в атмосфере абсолютной тайны, так что даже начальник Генштаба А.М. Василевский не был поставлен о ней в известность.

Поездка осложнилась тем обстоятельством, что буквально накануне ее КП фронта с ведома Ставки был переведен ближе к линии фронта, на более «сухое» место в районе Юхнова. Но Сталин, вероятно, об этом забыл, а начальник его охраны Власик не знал. Сначала спецпоезд Верховного прибыл в Гжатск, откуда автомобильный кортеж направился на теперь уже брошенное место прежнего КП. Координаты нового КП удалось установить лишь благодаря сворачивавшим свое хозяйство связистам. Лишь после этого в районе Юхнова произошла встреча с командованием Западным фронтом.

Об атмосфере встречи рассказал в мемуарах главный маршал артиллерии Н.Н. Воронов, который координировал действия Западного и Калининского фронтом в готовящейся Смоленской операции. 3 августа командование фронтом и представителя Ставки неожиданно («ни с того ни с сего») вызвали в Юхнов. «От фронта это было уже далековато, и ехать нам пришлось порядочное время, хотя и гнали машины вовсю, — пишет Н.Н. Воронов. —.. Вошли в комнату — и увидели Сталина. Казалось, намеренно выбрали самое неприглядное помещение. Посреди избы красовался убогий, наспех сколоченный деревянный стол, державшийся вместо ножек на двух крестовинах, скрепленных перекладиной. Возле него две столь же грубые скамейки. На подоконнике стоял телефон, провода которого через форточку выходили на улицу… «Специально, чтобы на фронтовую больше походила», — мелькнула мысль».

Сталин прежде всего поинтересовался, далеко ли от места их встречи находится командный пункт фронта. Затем приказал познакомить его с обстановкой. Соколовский стал было излагать замысел операции, но Сталин его перебил: «Деталями заниматься не будем, Западному фронту нужно к весне 1944 года (явная ошибка. — Ю.Р.) подойти к Смоленску, одновременно накопить силы и взять город». Эта фраза была повторена дважды, и на ней разговор был, по существу, закончен. Командующий попытался было пожаловаться на недостаток резервов и боевой техники, но в ответ услышал: «Все, что сможем, дадим, а не сможем — обходитесь тем, что имеете»[17].

«Многих удивлял этот секретный выезд Верховного в Юхнов, — подытоживает рассказ об этом событии Воронов. — Зачем надо было ехать столько километров по дороге, развороченной танками, тракторами, местами ставшей непроезжей, и остановиться в городке, далеко отстоявшем от фронта? Видеть он отсюда ничего не мог, ни с кем, кроме нас, здесь не встречался. Связаться отсюда с фронтами было куда сложнее, чем из Москвы. Странная, ненужная поездка…»

А вот в изложении Булганина эта картина выписана буквально эпическими красками: «Товарищ Сталин лично руководил всем ходом каждой операции… Для проверки на месте готовности войск к проведению назначенной операции товарищ Сталин лично выезжал на фронты. Перед началом Смоленской операции он прибыл на Западный фронт. Товарищ Сталин по прибытии на командный пункт фронта проверил готовность командования фронта и войск к операции, дал исчерпывающие и предельно ясные указания по расстановке сил, обеспечению их авиацией, танками, артиллерией и всеми другими средствами усиления и снабжения» [18].

На посту члена военного совета Западного фронта Булганин находился до декабря 1943 г. Некоторые детали его деятельности в связке с командующим генералом армии В.Д. Соколовским были вскрыты комиссией Ставки ВТК во главе с членом ГКО Г.М. Маленковым, которая работала в штабе фронта в апреле 1944 г. и выясняла причины неудач в наступательных операциях конца 1943 г. — начала 1944 г. В течение полугода было предпринято 11 наступательных операций, потеряно убитыми и ранеными более 330 тысяч человек, а войска вперед почти не продвинулись.

По заключению комиссии Маленкова, такое положение стало результатом неудовлетворительного руководства со стороны командующего фронтом генерала армии В.Д. Соколовского, бывшего и действовавшего членов военного совета генерал-лейтенанта Н.А. Булганина и генерал-лейтенанта Л.З. Мехлиса. «Командование Западным фронтом зазналось, критически к своим недостаткам и ошибкам не относилось и не относится… Тт. Соколовский и Булганин прежде всего несут ответственность за то, что на Западном фронте не было должного воспитания командных кадров в духе правдивости и непримиримости к недостаткам».

В итоге В.Д. Соколовский лишился должности командующего фронтом. Н.А. Булганину, за несколько месяцев до этого покинувшему фронт, приказом Ставки ВГК от 12 апреля 1944 г. был объявлен выговор за то, что он, «будучи длительное время членом военного совета Западного фронта, не докладывал Ставке о наличии крупных недостатков на фронте»[19].

К этому времени Николай Александрович уже четыре месяца трудился на 2-м Прибалтийском фронте. Так случилось, что в том же апреле 1944 г. Сталин решил разобраться и с командованием этого фронта. Как отмечалось в постановлении ГКО, ни одна из операций, проведенных с октября 1943 г. по апрель 1944 г., когда фронтом командовал генерал армии М.М. Попов, существенных результатов не дала, и фронт своих задач не выполнил, несмотря на превосходство в силах над противником и затрату большого количества боеприпасов. «Операция по преследованию противника, отходившего со Старо-Русского направления, в результате успешного наступления войск соседнего Ленинградского фронта, также была проведена неудовлетворительно, — подчеркивалось в постановлении ГКО. — Отход противника своевременно обнаружен не был, соприкосновение с ним было утеряно, преследование велось вяло и медленно, что дало противнику возможность отходить планомерно, вывести свою технику, живую силу и закрепиться на заранее подготовленном рубеже. Такое положение на 2-м Прибалтийском фронте явилось результатом неудовлетворительного руководства фронтом со стороны командующего фронтом генерала армии Попова и члена военного совета фронта генерал-лейтенанта Булганина».

Сталин обвинил Маркиана Михайловича Попова в зазнайстве, некритическом отношении к собственным ошибкам и неспособности извлечь из них уроки. В итоге Государственный Комитет Обороны постановил: «1. Генерала армии Попова М.М снять с должности командующего 2-м Прибалтийским фронтом и снизить его в звании до генерал-полковника. 2. Генерал-лейтенанта Булганина Н.А. отстранить от должности члена военного совета 2-го Прибалтийского фронта, как не справившегося со своими обязанностями»[20].

Итак, в течение одного месяца Булганин получил два взыскания. Ставший командующим 2-м Прибалтийским фронтом генерал А.И. Еременко, будущий Маршал Советского Союза, вспоминал, что известие о снятии с должности Николай Александрович встретил с чувством горечи.

Однако было бы от чего расстраиваться! Уже в мае он, по сути, пошел на повышение, став членом военного совета одного из основных фронтов — 1-го Белорусского, которым командовал генерал армии К.К. Рокоссовский. Блестящее осуществление операции «Багратион» принесло Константину Константиновичу погоны Маршала Советского Союза, а Николаю Александровичу — еще более значительный служебный рост. Сталин, дважды в течение апреля 1944 г. наказавший Булганина за плохую работу, в ноябре того же года выдвинул его заместителем наркома обороны (то есть своим собственным заместителем) и членом ГКО, а чуть позднее (в феврале 1945 г.) — еще и членом Ставки Верховного Главнокомандования. Добавим: на протяжении того же 1944 г. Булганин получил и два новых воинских звания, став из генерал-лейтенанта генералом армии. Парадокс? К сожалению, кадровая политика с дальним, но негодным прицелом: Сталин загодя формировал группу политиков в погонах, которые должны были стать противовесом набиравшим все больший авторитет маршалам, карьерным военным.

Обратим внимание: политработник Булганин удостоен в 1943–1945 гт. четырех полководческих орденов — Суворова (I и II степеней) и двух орденов Кутузова I степени. Такой коллекции не имели и многие военачальники. Вот — еще одна примета времени.

Вовсе не случайно — вождь случайностей не допускал — своей правой рукой в военном ведомстве по окончании войны Сталин сделал не Жукова, Василевского, Рокоссовского, Говорова, Конева, а именно Булганина. А когда в марте 1947 г. он сложил с себя полномочия министра Вооруженных сил, его преемником опять-таки стал Булганин.

Жуков писал по поводу такой кадровой политики: «Конечно, Сталин понимал, что это далеко не находка для Вооруженных сил, но ему он нужен был как ловкий дипломат и беспрекословный его идолопоклонник. Сталин знал, что Булганин лично для него может пойти на все»[21].

«Я несколько раз сталкивался с ним в Кремле во время совещаний глав разведслужб. Его некомпетентность просто поражала, — писал известный разведчик генерал П.А. Судоплатов. — Булганин не разбирался в таких вопросах, как быстрое развертывание сил и средств, состояние боевой готовности, стратегическое планирование… У этого человека не было ни малейших политических принципов — послушный раб любого лидера»[22].

Вождь, как видно, боялся назначать на ключевые должности прославленных полководцев, карьерных военных, которые за время войны получили всенародную известность, почувствовали свою силу, стали более независимы. Профессионалы стали заложниками беспрекословных исполнителей и «идолопоклонников».

Страсть к славословию в адрес вождя Николай Александрович подтверждал при каждом удобном случае. В этом смысле 30-летие Советских Вооруженных сил, отмеченное в 1948 г., и особенно 70-летие И.В. Сталина стали более чем подходящими. Причем Булганин не очень заботился о том, насколько истинны, правдивы его оценки. Таковы были жестокие правила, давно утвердившиеся в верхах: не будешь проявлять ретивость в прославлении вождя, в лучшем случае слетишь со своего места.

«Сталин — создатель советских Вооруженных Сил, великий полководец современности… Сталин — создатель передовой, советской военной науки, — ничтоже сумняшеся заявлял Николай Александрович. Сам не постигший даже азов военного дела, он не шутя утверждал за Сталиным первенство во всесторонней разработке военного искусства: — Им создана теория оперативного искусства и современная тактика и стратегия» [23].

Развивая тему нужности для сталинского режима таких вот Молчалиных в маршальских погонах, военный историк генерал армии М.А. Гареев резонно замечает: «Такие военачальники подбирали и другие кадры по образу и подобию своему. И такая система процветания серости и безынициативности, выдвижения на первый план не творческих и организаторских качеств офицеров, а их удобности, оппортунистической приспособляемости к взглядам каждого нового военного руководителя, примат формальных данных в ущерб деловым — нанесли огромный вред советским Вооруженным силам»[24].

В подтверждение — лишь один пример. Как заместитель наркома обороны Сталина, Булганин в марте 1946 г. подготовил проект послевоенного переустройства управления Вооруженными силами. Характерно, что места для Г.К. Жукова в руководящих структурах ВС он не нашел. Нонсенс, на что обратил внимание даже Сталин, ревниво относившийся к полководческой славе Георгия Константиновича. По предложению вождя Жуков занял пост главнокомандующего Сухопутными войсками.

Одновременно Булганин представил Сталину проект положения о Наркомате обороны. У Жукова, который принял участие в обсуждении проекта, возникло серьезное возражение. Получалось, что главкомы в практических делах должны были иметь дело не с самим наркомом, а с его первым заместителем. На возражения полководца заместитель наркома ответил, мол, нарком (Сталин) и без того перегружен партийными и государственными делами.

Сталину же Николай Александрович доложил: «Жуков — Маршал Советского Союза и не хочет подчиняться мне — генералу». Его тонкий расчет оправдался: 3 ноября 1947 г. вождь уравнял выдающегося чиновника с выдающимся полководцем, присвоив Булганину маршальское звание.

Система «процветания серости и безынициативности», о которой говорит военный историк, могла существовать не только за счет выдвижения наверх посредственностей, но и подавляя действительно честных и талантливых. А вот здесь-то «тишайшим» вполне доставало и напора, и агрессивности.

Известно, что почти сразу после войны Г.К. Жуков был подвергнут опале. Сталинское окружение чутко уловило ревнивое раздражение диктатора из-за невиданной популярности лучшего полководца Второй мировой войны. И тут же включилось в охоту на маршала Победы. Не обошлось, естественно, без участия Булганина. На заседании Высшего военного совета в июне 1946 г., на котором рассматривалось «дело» Жукова, заместитель министра Вооруженных сил вплел свой голос в обвинительный хор. Он наряду с Молотовым и Берией критиковал полководца за покушение на святая святых: тот, видите ли, зазнался, не испытывает благодарности к Сталину за его хорошее отношение к полководцу, не хочет считаться с авторитетом Политбюро ЦК и лично со сталинским авторитетом, словом, маршала надо основательно «одернуть» и «поставить на место». Жукова спасло заступничество его боевых товарищей, отделался он сравнительно легко, оставив пост главкома Сухопутных войск и отправившись командовать Одесским военным округом.

От «тишайшего» Николая Александровича досталось и морякам. По свидетельству бывшего наркома и главкома ВМФ Адмирала Флота Советского Союза Н.Г. Кузнецова, Булганин оказался буквально «злым гением» в тех крутых поворотах, которые пережил флотоводец: отдаче под суд в 1948 г. и увольнении в отставку в 1956 г. «Почему? — задается вопросом Кузнецов и находит ответ. — Когда он замещал наркома обороны при Сталине, у меня произошел с ним довольно неприятный разговор из-за помещения для наркомата ВМФ. Он тогда беспардонно приказал выселить из одного дома несколько управлений флота. Я попросил замену, он отказал. Согласиться с ним я не мог и доложил Сталину. Сталин, вставая на мою сторону, упрекнул Булганина: как же выселяете, не предоставляя ничего взамен? Булганин взбесился. Придя в свой кабинет, он заявил мне, что «знает, как варится кухня», пообещав при случае все вспомнить».

И вспомнил, когда руководству поступил донос офицера минноторпедного управления ВМФ капитана 1-го ранга В.И. Алферова о том, что бывший главком ВМФ высказывает преклонение перед иностранцами, в доказательство приводился факт якобы незаконной передачи союзникам-англичанам парашютной торпеды, некоторых образцов боеприпасов и нескольких навигационных карт. И хотя никакого секрета ни торпеда, ни карты из себя не представляли, обвинение в условиях шедшей в стране кампании борьбы с «низкопоклонством перед Западом» легло на благодатную почву По словам Кузнецова, «Булганин подхватил это и, воодушевившись, сделал все возможное, чтобы «раздуть кадило». В тех условиях это было нетрудно сделать. Действовали и решали дело не логика, факты или правосудие, а личные мнения. Булганин к тому же мало разбирался в военном деле, хотя и хорошо усвоил полезность слушаться. Он и выполнял все указания, не имея своей государственной позиции. Он был плохой политик, но хороший политикан»[25].

В результате четверо адмиралов — Н.Г. Кузнецов, Л.М. Галлер, В.А. Алафузов, Г.А. Степанов были подвергнуты «суду чести». «Во главе этого дела, — вспоминал Кузнецов, — был поставлен маршал Л.А. Говоров. Порядочный человек, но «свое суждение иметь» не решился и по указке Булганина, где можно, сгущал краски». Неожиданно для многих, но, естественно, не для инициаторов «суда чести», он сменился судом уголовным. Военная коллегия Верховного суда СССР признала адмиралов виновными. Н.Г Кузнецов был снижен в воинском звании на три ступени до контр-адмирала, а другие подсудимые получили различные сроки тюремного заключения (Л.М. Галлер скончался в заключении).

Забегая вперед, скажем, что огромный опыт закулисной борьбы, бюрократических уловок и интриг помог Булганину — не в пример тем же Жукову и Кузнецову — преуспеть в сталинском, а затем и хрущевском окружении. Уйдя в 1949 г. с поста министра Вооруженных сил на повышение в Совет министров, он вернулся на этот пост (министра обороны) сразу после смерти Сталина и в свои заместители заполучил — кого бы вы думали — Жукова. Увы, это была нередкая в Советской армии картина, когда у руля находился невежда в погонах с маршальскими звездами, а подлинный профессионал был у него на подхвате.

Читатель может заподозрить автора в предвзятости к своему герою. В самом деле, не к одним же интригам и лести сводилась деятельность заместителя наркома обороны, а затем министра Вооруженных Сил? Хотелось бы, конечно, надеяться на это. Но, с другой стороны, чем особым мог проявить себя человек, не имевший должного образования, дилетант в военных делах, не обладавший в среде профессионалов авторитетом?

Тогда возникает резонный вопрос, чьими же усилиями дело все-таки двигалось? После войны значительными темпами шло сокращение армии и флота (с 11,4 млн человек в 1945 г. численность ВС уменьшилась до 2,8 млн в 1948 г.), Вооруженные силы меняли свою структуру, оснащались новыми видами оружия и техники. Ответ на этот вопрос есть: дело двигалось (подчас вопреки интригам политиканов) усилиями и энтузиазмом, умом и волей профессионалов, в том числе и рядовых исполнителей, для которых прежде всего было дело, а не руководящее кресло.

И еще одно замечание: вопиющий непрофессионализм руководителей, подобных Булганину, делал экономику, военное строительство крайне затратными.

Так, после Великой Отечественной войны Сталин настоял на строительстве тяжелых крейсеров с мощным артиллерийским вооружением, считая их в перспективе главной ударной силой советского ВМФ. И хотя война показала, что их время уже безвозвратно прошло, в январе 1947 г. этот вопрос был вынесен на специальное совещание по военному судостроению. Адмирал Н.Г. Кузнецов высказался за более сбалансированный подход к развитию флота, считая, что его будущее за большими и малыми авианосцами и подводными лодками. По его мнению, нельзя было не учитывать и большие экономические трудности в стране, разрушенной войной. В ценах 1946 г. стоимость одного тяжелого крейсера оценивалась в 1,2 млрд рублей, а большой подводной лодки — лишь в 45 млн. В конце концов, в намеченной кораблестроительной программе было предусмотрено выделение 13,8 млрд рублей на строительство 4 тяжелых и 30 легких крейсеров и немногим более 8 млрд на строительство подводных лодок всех типов. Однако первая послевоенная десятилетняя кораблестроительная программа была выполнена менее чем на 50 процентов, хотя деньги были израсходованы колоссальные. Ни один из запланированных тяжелых крейсеров даже не смогли заложить[26].

В сложившейся ситуации во многом был повинен маршал Булганин, который как первый заместитель председателя Совета министров СССР курировал военные вопросы. Н.Г. Кузнецов вспоминал: «После войны, когда окружение Сталина соревновалось в угодничестве, встречи с ним стали редкими. Почти все вопросы (в том числе и военные) теперь решались его заместителями. Наш наркомат был «упразднен». Фактически наркомом или министром обороны являлся Булганин. С флотскими делами стало совсем худо. Не любя флота, а также не желая разбираться в его сложных и дорогостоящих проблемах, он старался где только можно «задвинуть» их на задний план или решить в пользу Наркомсудпрома» [27].

К сожалению, это далеко не единственный пример того, как Булганин «решал» военные и другие проблемы. Более или менее сносно руководить Министерством обороны Николаю Александровичу удавалось за счет труда профессионалов: его первым заместителем был выдающийся стратег маршал А.М. Василевский, а начальником Генерального штаба — генерал армии С.М. Штеменко. Флот возглавлял тоже непревзойденный профессионал — Н.Г. Кузнецов.

Борьба за место рядом с вождем (а в 1948 г. Булганин вошел в состав Политбюро ЦК) требовала постоянно быть настороже. В 1950 г. интригу против Николая Александровича затеял Берия. Да как затеял — не напрямую, в Совмине или Президиуме ЦК, а через прежнюю вотчину Булганина — Военное министерство. Начальник Генерального штаба С.М. Штеменко, получивший эту должность во многом благодаря поддержке Берии, поставил перед подчиненными в общем-то невинную задачу — подготовить информацию, какие представления по важным вопросам Вооруженных сил, направляемые в Совет министров, не получили своевременного разрешения? Обобщенная информация была доложена И.В. Сталину, а также разослана членам Президиума ЦК. Предлог благовидный — улучшить бумагооборот, сдвинуть решение многих проблем с мертвой точки. Подлинный же замысел заключался в том, чтобы негативной информацией бросить тень на Булганина, курировавшего в правительстве военные вопросы.

Хитрый замысел реализовать, однако, не удалось. Судя по всему, Сталин разгадал его загодя, и в его планы не входило низвержение бывшего военного министра. С другой стороны, и сам Булганин сумел на заседании Президиума ЦК и Совета министров сделать толковый доклад, из которого следовало, что, если задержки в решении тех или иных вопросов имелись, происходили они не по его вине. Докладывал он около полутора часов, время от времени обращаясь к военному министру маршалу А.М. Василевскому за подтверждением: «Так это?» Доклад прозвучал убедительно, обсуждать его даже не стали. Претензии Генштаба выглядели мелкими придирками. Сталин же, взяв слово, внес предложение освободить Штеменко, инициировавшегося разбирательство, от должности начальника Генерального штаба и дать ему возможность поработать в войсках: «Видимо, Штеменко еще молод и не совсем освоил все направления работы Генштаба». Интрига, таким образом, провалилась[28].

Большая политика — это всегда большая опасность. Впасть в немилость вождю, стать объектом изощренной интриги, замарать руки в преступном деянии…

Судьба хранила Булганина. Если судить по книге доктора исторических наук Я.Я. Этингера (Ситермана), приемного сына профессора-кардиолога Я.Г. Этингера, арестованного из врачей первым и погибшего в начале марта 1951 г. в Лефортовской тюрьме, то в начале 1953 г. Булганин едва не стал участником одной политико-административной кампании — с по массовой депортации лиц еврейской национальности из европейской части страны в ее восточные районы.

В 1970 г. у Я.Я. Этингера состоялось несколько встреч с бывшим председателем Совета министров СССР, который рассказал, что за несколько дней до публикации сообщения ТАСС об аресте группы «врачей-вредителей» (опубликовано 13 января 1953 г.) его текст обсуждало бюро Президиума ЦК КПСС. По словам Булганина, сообщает Этингер, «процесс над «врагами», который намечался на середину марта 1953 г., должен был завершиться вынесением смертных приговоров. Профессоров предполагалось публично повесить на центральных площадях в Москве, Ленинграде, Киеве, Минске, Свердловске, других крупнейших городах…

Булганин подтвердил ходившие в течение многих лет слухи о намечавшейся после процесса массовой депортации евреев в Сибирь и на Дальний Восток. В середине февраля 1953 года ему позвонил Сталин и дал указание подогнать к Москве и другим крупным центрам страны несколько сотен военных железнодорожных составов для организации высылки евреев. При этом, по его словам, — продолжает Этингер, — планировалось организовать крушения железнодорожных составов, «стихийные» нападения на поезда с евреями с тем, чтобы с частью из них расправиться в пути»[29]. Как поведал историку его собеседник, идейными вдохновителями и организаторами «дела врачей», а также намечавшихся антиеврейских акций были Сталин, Маленков и Суслов.

Однако это свидетельство Этингера другой историк, Г.В. Костырченко, специально изучавший вопрос, считает недостоверным. По его мнению, подобные «холодящие душу сценарии пригодны разве что для постановки триллеров», они не имеют никакого документального подтверждения. В действительности дело не шло дальше упорно циркулировавших еще с конца 1940-х гг. слухов. Власть просто не имела возможности реализовать планы такой масштабной депортации, если они и существовали. В отличие от насильственного выселения территориально локализованных на окраинах страны кавказских народов, сотни тысяч евреев проживали в густонаселенных городах, и не обособленно, а растворившись в массе инонационального, главным образом русского, населения. В связи с этим изъятие такого количества людей из нормальной общественной среды нельзя было провести ни молниеносно, ни тем более тайно.

Характерно, что в годы перестройки и особенно после 1991 г. в ранее секретных архивохранилищах выявлены и преданы гласности документы, касающиеся, например, выселения в годы войны чеченцев, ингушей и других народов Северного Кавказа. Обнаружена масса документов о расстреле польских офицеров в Катыни, хотя от их существования отмежевался в свое время даже М.С. Горбачев. Но ни единого документа, подтверждающего подготовку депортации евреев, не обнаружено ни в центре, ни на местах.

Если бы такие планы существовали, о них знали бы члены высшего политического руководства. Однако Л.М. Каганович, много лет входивший в состав Политбюро (Президиума) ЦК КПСС, хорошо осведомленный в тайнах кремлевской политической кухни и по вполне понятной причине заинтересованный в разоблачении таких преступных замыслов, если они были, отрицал наличие у Сталина намерения депортировать евреев. О подобных планах не упоминает в мемуарах и такой яростный обличитель сталинских преступлений, как Н.С. Хрущев.

«Из приближенных Сталина, — пишет Г.В. Костырченко, — только Н.А. Булганин, выйдя на пенсию, любил после изрядного возлияния поведать своим собеседникам, разумеется, «по большому секрету» о том, как Сталин поручал ему подготовку и осуществление депортации евреев»[30]. Правда, какие основания имел Николай Александрович для таких признаний, неизвестно. Историк оставил их на совести бывшего главы советского правительства.

Природу не обманешь. Все видели, насколько Сталин физически сдал после войны. Стала давать сбои легендарная память вождя. Был случай (описанный Н.С. Хрущевым), когда вождь даже позабыл фамилию Николая Александровича. Он что-то начал говорить собеседнику, потом пристально посмотрел на него и спросил:

— Послушайте, как ваша фамилия?

— Булганин.

— Ну да, Булганин. Я и хотел так сказать[31].

Уходили физические силы, слабела память, и одновременно усиливались мнительность, подозрительность. Хорошо известно, что престарелого маршала Ворошилова вождь держал чуть ли не за английского шпиона. Однако на Булганина это не распространялось. Более того, после XIX съезда партии Сталин, образовав вместо Политбюро Президиум ЦК, включил Николая Александровича в бюро Президиума — орган из 9 человек, хотя и не предусмотренный уставом партии, но фактически представлявший собой ближайший круг вождя. В то же время Сталин, перебирая кандидатуры тех, кто мог сменить его в качестве лидера, не рассматривал Булганина как руководителя «первого плана», а стало быть, и в качестве своего возможного преемника.

Что бы ни задумывал диктатор, назвать своего политического наследника он, подобно Петру 1, не успел. Вмешались неожиданно обрушившаяся тяжелая болезнь с потерей сознания и быстрая кончина. Версий относительно того, как завершался земной путь Сталина, предостаточно, причем самых экзотических.

В 1987 г. в США, а в 1991 г. в СССР вышла книга «Кремлевский волк». Человек, чье имя стоит на обложке, называет себя внучатым племянником Л.М. Кагановича Стюартом Каганом и представляет книгу как запись его бесед с родственником — бывшим членом Политбюро ЦК КПСС. Так вот в книге приводится версия о том, что Сталин умер не своей смертью, а был отравлен своими ближайшими сподвижниками — Кагановичем, Молотовым, Ворошиловым. И — Булганиным. Они испугались за свою собственную жизнь после того, как было открыто дело «врачей-вредителей».

Развязка якобы наступила поздно вечером в воскресенье 1 марта 1953 г., когда члены Президиума ЦК собрались в кабинете Сталина в Кремле. Каганович предложил назначить комиссию, чтобы разобраться с «делом врачей». Сталин, увидев, что все против него, попытался дотянуться до кнопки, чтобы вызвать охрану. Споткнувшись о край ковра, упал, ударившись головой об угол стола. Тогда «Лазарь взял флакон с прозрачной жидкостью и сунул его Молотову. Булганин подложил согнутую руку под голову Сталина… Молотов поднес флакон к губам Сталина. Булганин нажал на щеки вождя. Рот его открылся, и Молотов вылил в него жидкость… Все было почти кончено». Странно, однако, после этого читать, что на похоронах Сталина «Николай плакал навзрыд»[32].

Многое в повествовании Кагана настолько не вяжется с общеизвестными и достоверными фактами, что с большой долей вероятности можно утверждать: творение Кагана (или лица, скрывающегося за этим именем) — не более чем мистификация. Не случайно Л.М. Каганович в письме министру иностранных дел А.А. Громыко, направленном в мае 1982 г., отрицал наличие племянника в Америке и заявлял, что, если даже некоему Кагану будет предоставлена виза для поездки в СССР, он не намерен встречаться с этим лицом, претендующим на родственным отношения с ним.

Некоторые авторы репродуцируют модифицированную версию отравления Сталина, но сомнительные лавры отдают Берии единолично.

Если же оставаться в рамках той картины последних дней вождя, которую разделяет большинство историков, то она выглядела следующим образом. В последний день зимы 1953 г. на ближней даче в Кунцево Сталин собрал своих сподвижников, среди которых был и Булганин. Постепенно разговор принял острый характер: вождь ругал собравшихся за провалы во внутренней и внешней политике, упрекал в ничегонеделании в то время, как в стране появились признаки крупного вредительства — в пример приводилось то же «дело врачей». Разъехались только на рассвете 1 марта. Весь день Сталин никого из членов политического руководства не вызывал и никому не звонил. Уже в самом конце дня его лежащим на полу без сознания обнаружила охрана. Однако Берия, прибыв на сталинскую дачу, запретил что-либо предпринимать, утверждая, что Хозяин просто крепко спит.

Первую медицинскую помощь оказали Сталину лишь утром 2 марта, когда на дачу прибыли члены бюро Президиума ЦК, включая Маленкова, Берию, Хрущева, Булганина, и были вызваны врачи. Получив неутешительный диагноз и договорившись о постоянном дежурстве у изголовья вождя, все члены руководства, кроме Булганина, оставшегося у постели больного, направились в Кремль. Здесь в сталинском кабинете за плотно закрытыми дверями около 11 часов утра началось заседание, на котором был сформирован фактически новый директивный орган партийного руководства.

По существу, уже при жизни Сталина началась ревизия созданных им властных конструкций. Созданный на XIX съезде партии Президиум ЦК, состоявший из 25 человек и заменивший Политбюро, договорились сократить до 11 человек. В это число вошли: Л.П. Берия, Н.А. Булганин, К.Е. Ворошилов, Л.М. Каганович, Г.М. Маленков, А.И. Микоян, В.М. Молотов, М.Г. Первухин, М.З. Сабуров, Н.С. Хрущев. Одиннадцатым был лежавший на смертном одре Сталин. Чтобы придать этому директивному органу легитимность, было решено созвать через три дня пленум ЦК.

5 марта в 8 часов вечера (то есть еще при жизни лидера партии и государства) состоялось совместное заседание пленума ЦК КПСС, Совета министров и президиума Верховного Совета СССР, на котором была определена новая конфигурация властных структур и их персональный состав. «В связи с тем, что в руководстве партией и страной отсутствует товарищ Сталин», по предложению Берии пост главы правительства СССР занял Маленков. Стало быть, еще живой Сталин был лишен своих полномочий. У «верных учеников товарища Сталина» не хватило терпения, хотя все знали, что вождь уже агонизирует. Берия, Маленков, Хрущев все время ждали звонка от Булганина, которого вновь оставили у постели уходившего в иной мир диктатора. Звонка все не было (Сталин скончался в 21 час 50 минут), и заседание началось. «Ученики» рвались к разделу власти, ссылаясь на необходимость «обеспечения бесперебойного и правильного руководства всей жизнью страны».

Прежде чем из Кунцево раздался столь ожидаемый телефонный звонок, в Кремле успели поделить все ключевые посты. Первыми заместителями председателя Совета министров были назначены Берия, Молотов, Булганин и Каганович. Вместе с заместителями главы правительства — членами Президиума ЦК Микояном, Сабуровым и Первухиным они составили президиум Совета министров.

Изменения были внесены и в организацию высших партийных органов. Бюро Президиума ЦК упразднили, а сам Президиум, как и было намечено в узком кругу еще 2 марта, «в целях большей оперативности» сократили до 11 человек, названных выше, и 4 кандидатов. Хрущев оставил пост руководителя Московского горкома партии и «сосредоточился» на работе в Центральном Комитете, иначе говоря, он должен был заменить Сталина как руководителя партии (что очень скоро и произошло).

Так распорядилась судьба, что именно Булганин оказался у смертного одра вождя единственным членом высшего руководства. Что думал, что чувствовал Николай Александрович в момент ухода человека, которому он был обязан своим возвышением? Увы, мы уже никогда об этом не узнаем, разве что каким-нибудь чудесным образом в каком-нибудь закрытом архиве окажутся его записки.

Смерть Сталина обострила борьбу за освободившийся «трон». Лидером государства хотели стать и Н.С. Хрущев, и Г.М. Маленков, и Л.П. Берия, да, вероятно, не только они одни. Булганин не заявлял претензий на самостоятельную роль, но и уходить на задний план не собирался. Главное, что он сохранил свое членство в Президиуме ЦК КПСС, в состав которого входил с 1948 г. Остался он и в должности одного из первых заместителей главы правительства, став одновременно вновь министром обороны.

Вероятнее всего, главную роль в возвращении Николая Александровича в военное ведомство сыграл Хрущев, которого связывали с Булганиным дружеские чувства. Но не только личная дружба, но и прагматические соображения заставляли Хрущева искать политического союза со своим приятелем. Никита Сергеевич хорошо понимал, что без опоры на армию ему не удастся реализовать свои честолюбивые замыслы. Показательно, что в переломный момент партийно-государственная элита вновь предпочла видеть во главе Вооруженных сил не профессионала, а партократа. В этом была своя логика, ибо использовать армию в политических играх профессионал наверняка бы отказался (как позднее, собственно, и произошло с Жуковым).

Претендентов на лидерство в партии и стране объединял страх перед Берией. Все прекрасно знали истинный облик этого человека, и пока он был жив, тем более у власти, не могли чувствовать себя спокойно. Именно ненависть и страх перед всесильным руководителем спецслужб породили заговор высших руководителей против своего коллеги по Президиуму ЦК и правительству.

Немалую роль в заговоре сыграл Н.А. Булганин. Надо отдать ему должное: в очень непростой обстановке, чреватой нешуточной угрозой в случае провала плана по аресту Берии, он держался твердо. Именно он с согласия Н.С. Хрущева предварительно договорился со своим первым заместителем маршалом Г.К. Жуковым и генерал-полковником К.С. Москаленко, командующим войсками Московского округа ПВО, об их личном участии в аресте Берии. Группу генералов, участвовавших в аресте Берии, возглавил маршал Жуков. Вооруженные, они приехали в Кремль вместе с Булганиным в его служебной машине, не вызвав тем самым никаких подозрений.

О конкретных деталях ареста Берии рассказано в очерке о Г.К. Жукове, здесь же лишь скажем, что военные не подвели. У партократов хватило ума привлечь к такому делу не себе подобных, а военных профессионалов, умеющих и с оружием управляться, и людьми руководить, и принимать на себя ответственность в экстремальных ситуациях.

Сам министр обороны, по свидетельству Н.С. Хрущева, в ходе заседания Президиума ЦК, на котором Берия был взят под стражу, держался решительно. Он выступил вторым, сразу же после Хрущева, когда благополучный исход дела еще совершенно не был предрешен, и поддержал резко критические оценки зловещего Лаврентия[33].

Когда же дело было сделано, Булганин тем более охотно вплел свой голос в хор проклятий, раздававшихся по адресу Берии почти целую неделю (со 2 по 7 июля 1953 г.) на пленуме ЦК КПСС: «враг партии, враг советского государства и народа», «интриган», «прохвост», «большой, матерый международный авантюрист», «международный агенти шпион»… Как и другие члены коллективного руководства, оратор с готовностью пинал «дохлого льва». При жизни Сталина, говорил министр обороны, Берия «вел себя нахально, нагло, пренебрегая коллективом, пренебрегая товарищами… Каждый из нас, товарищи, видел много раз случаи самых подлых, самых гнусных интриг перед товарищем Сталиным о товарищах, его окружавших»[34]. Каждый видел — и молчал, боялся близости между вождем и Лаврентием. А когда умер Сталин, и Берия продолжил свои интриги, члены высшего руководства трепетали уже перед самим руководителем спецслужб. Но лицемерили, не просто «терпели его в своей среде», но «относились с видимым уважением».

В выступлении на пленуме Николай Александрович подтвердил слова Хрущева о том, что заговор против Берии стал оформляться еще при жизни Сталина. Уже там, у изголовья уходившего в иной мир вождя, они осторожно заговорили об опасности Берии. Когда же уже на пленуме Хрущев напомнил о роли Булганина в устранении Берии, Николай Александрович не мог сдержать чувства признательности: «Я очень тебе благодарен, Никита, за эту реплику и заявляю тебе и всем другим товарищам, что я поступил только так, как должен поступить каждый порядочный член партии».

Желая похвалить «ленинско-сталинскую принципиальность» и прозорливость своих товарищей по Президиуму ЦК, Булганин невольно показал, какие дикие нравы на самом деле царили в правящей верхушке. «Скажу вам, — откровенничал Булганин, — что еще при жизни товарища Сталина мы, члены Президиума ЦК, между собой, нечего греха таить, скажу прямо, говорили, что дело врачей — это липа… Мы говорили о том, что грузинское дело — это липа, дутое дело. Дело Шахурина и Новикова — позорное дело для нас. Говорили? Говорили. Дело маршала Яковлева — позорное дело для нас. Говорили? Говорили еще при жизни товарища Сталина». Время от времени он переспрашивал: «Говорили?» — и слышал из президиума подтверждающие реплики. Вот так: знали, говорили между собой, но штамповали угодные вождю решения, стоившие жестоких испытаний и даже гибели тем, на кого завели «дело».

И на этом самом фоне Булганин расточал комплименты коллегам по Президиуму ЦК по поводу их принципиальности и проклятия по адресу Берии. Последний, оказывается, никакой положительной роли ни в освобождении врачей, ни в закрытии мингрельского дела, ни в прекращении гонений на наркома авиационной промышленности А.И. Шахурина, командующего ВВС Красной армии главного маршала авиации А.А. Новикова и заместителя министра обороны маршала артиллерии Н.Д. Яковлева не сыграл, «все это делалось для того, чтобы создать себе видимость популярности». Не без того. Но ведь остальные члены руководства не сделали и того, на что решился Берия, лишь «про себя» знали: все — липа.

Как остальные высшие руководители, Булганин не хотел видеть, что Берия был порождением режима власти Сталина, пунктуальным исполнителем воли вождя, а не просто излишне самостоятельным интриганом. Все ораторы дистанцировали их друг от друга, и злодеяния Берии списывали на что угодно и кого угодно, только не на волю и желания вождя. «Товарищ Сталин, — заявлял Булганин, — оставил нам партию сильной и единой», будто Берия не принадлежал к этой самой партии.

Правда, когда Николай Александрович от политической риторики перешел к вопросам практическим, в его речи появилось и разумное начало. Он внес предложения установить не бумажный, а реальный контроль над органами МВД, изменить стиль их деятельности («права все те же, методы работы все те же, а мы прожили уже 35 лет» со времен ВЧК), а также «развоенизировать» МВД, то есть превратить ее в гражданское министерство.

С устранением Берии в верхах на какое-то время установился баланс власти. Окончательно расклад сил определился после сентября 1953 г., когда на вновь введенный пост первого секретаря ЦК партии был избран Хрущев, быстро оттеснивший на второй план главу правительства Маленкова.

Участники тех давних событий вспоминали о роли, которую в утверждении Хрущева во главе партии сыграл Булганин, роль, скажем прямо, провокационную. Введение поста первого секретаря заранее не предусматривалось. Перед самым началом пленума к Маленкову подошел Булганин и «настойчиво предложил» вынести на пленум вопрос об избрании Хрущева на высший партийный пост. При этом пригрозил: «Иначе я сам внесу это предложение».

В перерыве заседания пленума члены Президиума ЦК собрались в комнате отдыха, и Маленков, полагавший, что Булганин перед началом говорил с ним не только от своего имени, поднял злополучный вопрос об избрании Хрущева. Все поначалу опешили, Булганин же первым с энтузиазмом призвал: «Давайте решать!» (Можно предположить, что вся эта затея была замышлена одними лишь Хрущевым и Булганиным.) Поразмыслив, присутствующие сдержанно согласились, тем более что иной кандидатуры на пост руководителя КПСС в тот момент не видели[35]. От себя добавим: члены Президиума, убаюканные, вероятно, длительной политической традицией, в соответствии с которой первым лицом в стране считался глава правительства, а не КПСС, даже не подозревали, что на самом деле в лице Хрущева они избрали единоличного лидера не только партии, но и государства.

Что касается Булганина, то он, начиная с марта 1953 г., в первую очередь исправлял должность первого заместителя председателя Совета министров СССР. Военным же ведомством фактически руководил не он, а Г.К. Жуков, бывший его первым заместителем.

А в 1955 г. для Николая Александровича и вовсе наступил звездный час: Н.С. Хрущев, низвергнув Г.М. Маленкова с поста главы правительства, провел назначение на этот пост своего давнего, с 1930-х гг. соратника. То была, очевидно, ответная плата Булганину за сентябрь 1953 г., тем более что, как вспоминал Л.М. Каганович, многие члены политического руководства считали кандидатуру В.М. Молотова более достойной поста премьера.

Впрочем, как не без проницательности замечал Каганович, Хрущев, выдвигая Булганина, очевидно, строил расчет на недолговечности пребывания того в должности. Что, к слову, и случилось. Добившись отставки Николая Александровича в 1958 г., Хрущев занял пост главы правительства сам.

Но это случилось лишь через несколько леї. Пока же новый председатель Совета министров СССР переживал некоторую эйфорию. Новый пост, новые возможности… И награды: к собственному 60-летию Булганин удостоился звания Героя Социалистического Труда.

Страна переживала либерализацию режима, так называемую оттепель, усилившуюся после XX съезда КПСС. Внутри страны инспирируемый сверху курс на преодоление культа личности Сталина смыкался с идущей снизу стихийной десталинизацией. Новые отношения выстраивались и с зарубежными государствами.

На посту главы правительства Николаю Александровичу пришлось осваивать функции дипломата. При Сталине визиты советских руководителей носили редкий характер и ограничивались в основном странами народной демократии. Пришедший к руководству партией и страной Хрущев стал утверждать новые нормы взаимоотношений, в первую очередь с западными странами. В отличие от Сталина новые руководители уже не рассматривали нагнетание международной напряженности как приемлемое и даже необходимое условие для поддержания советского строя «на плаву».

Первый визит советской партийно-правительственной делегации был совершен в 1955 г. в Югославию. Хотя она и не была западным государством, но ее руководители, начиная с 1948 г., квалифицировались советской пропагандой как «англо-американские наймиты», «шпионы» и «ревизионисты».

Впервые Булганин пожимал руку югославам еще в мае 1946 г. Наряду с другими советскими руководителями он участвовал в последней встрече Сталина и Тито. Тогда казалось, что сложился прочный союз «старшего» и «младшего» братьев, который открывал перспективу создания на Балканах большой социалистической федерации, готовой пойти в кильватере Советского Союза. Сталин, публично сравнивая Тито с «мягкотелыми» лидерами европейских компартий — Морисом Торезом, Пальмиро Тольятти, Вильгельмом Пиком, Клементом Готвальдом, казалось, готов был видеть в югославском лидере своего политического наследника. «Береги себя… ибо я не буду долго жить, — сказал московский диктатор белградскому «коллеге». —  …А ты останешься для Европы»[36].

Скажи тогда кто-нибудь, что не пройдет и двух лет, как отношения с Югославией станут столь враждебными, что Тито будет объявлен иностранным шпионом, никто бы не поверил. Но дело повернулось именно таким образом, поскольку югославский лидер нашел в себе силы сказать «нет» Москве в ее стремлении встроить Югославию в собственный внешнеполитический курс. Отношения между двумя странами, двумя партиями стали враждебными, и вот теперь Булганину — уже в качестве одного из советских лидеров — вместе с Хрущевым предстояло навести мосты с Тито.

В составе группы артистов, поддерживающей усилия политиков кулыурной программой, находилась известная оперная певица Т.П. Вишневская. На приеме в посольстве ей довелось сидеть за столом рядом с Н.С. Хрущевым и Н.А. Булганиным, напротив — И.Б. Тито с женой. Поэтому она, что называется, в упор могла видеть, как в неофициальной обстановке оформлялось начавшееся после почти десятилетнего похолодания советско-югославское сближение.

«Атмосфера за столом, — вспоминает Вишневская, — была напряженной. Видно, нелегко давались «исторические» переговоры нашим «ходокам». Тито был преувеличенно спокоен, очень сдержан — чувствовалось, что поставил стену между собой и гостями и не собирается убирать ее сразу, в один день».

Югославский лидер выглядел совсем не так, как на бесчисленных портретах, развешанных по всему Белграду. Там был изображен настоящий голливудский супермен — молодой, мужественный, широкоплечий мужчина, а на самом деле он оказался — «будто видишь его через уменьшительное стекло» — среднего роста, мелкие черты, лет шестидесяти. Правда, манерами, медленными, значительными движениями и жестами он напомнил Галине Павловне Сталина, которого она видела на кремлевских приемах.

У советских же руководителей, вспоминает далее певица, «все роли, видно, были расписаны заранее: Микоян как тамада провозглашал тосты, Булганин поддерживал светский тон беседы, а Хрущев эдаким своим в доску рубахой-парнем напирал и все лез целоваться.

— Йося, да перестань ты сердиться! Ишь, какой обидчивый! Давай лучше выпьем и — кто старое помянет, тому глаз вон!..

Но Тито всем своим видом показывал, что память у него хорошая, а глаз ему не вынешь — в своей стране он царь и бог. Спокойно, по-хозяйски наблюдал он, как посланники великой державы перед ним шапки ломают. Чувствовалось, что ему хочется продлить удовольствие, что он давно ждал этого часа: нет-нет, да и промелькнет в глазах ироническая ухмылка».

Когда обстановка несколько потеплела, Хрущев предложил сплясать. «И пошли наши вожди ногами кренделя выделывать, ну и мы, конечно, с ними — вперед, «тяжелая артиллерия»! Да только не очень-то помогло — Тито плясать не пошел.

Откуда у советских правителей эта страсть к танцам? Причем танцуют неумело, по-деловому… Никогда я не видела за границей на приемах, чтобы президенты великих держав, подвыпив, пускались плясать какого-нибудь гопака! Потом Булганин мне рассказывал, как Сталин заставлял их плясать на своих ночных обедах — может, оттуда и пошла эта плясовая лихорадка?..»[37]

Так или иначе, но переговоры удались. Несмотря на противодействие Молотова, считавшего себя высшей инстанцией в международных делах и предупреждавшего против сближения с Тито, советское руководство признало во многом собственную вину в прошлом за разрыв с югославами и теперь поддерживало меры по нормализации отношений.

Не менее, если не более сложной была поездка в 1956 г. главы советского правительства и первого секретаря ЦК КПСС в Великобританию. Визит носил в полном смысле уникальный характер: никогда прежде советские руководители, да еще на пару, ничего подобного не совершали.

Вероятно, это обстоятельство пугало многих рядовых соотечественников. Не случайно в Кремль со всех краев страны пошли письма с просьбой отказаться от поездки в «гнездо империализма», в крайнем случае, пригласить англичан к себе. Советские люди не шутя выражали беспокойство за жизнь своих руководителей. Например, пенсионер С.Т. Дюльдин, житель Сучанского района Приморского края, напоминая о покушении в 1918 г. на жизнь В.И. Ленина, гибели «от рук врагов» других большевиков, писал: «Я от сердца своего с глубокой болью прошу Вас, Николай Александрович и Никита Сергеевич, не надо ездить в Англию ненадежную, ничем она не доказала, что можно к ней поехать, не оставляйте сиротой советскую страну».

«Уважаемые Николай Александрович и Никита Сергеевич! — писал рабочий В. Казаков. — Большое желание имею, чтобы Вы лично прочли мое письмо и поделились им с т. Хрущевым… Я передаю Вам мнение рабочих (в разговорах во время рабочего перерыва). Неоднократно приходится слышать: а зачем они едут в Англию? Да еще оба. Затем следует: это ловушка. Агрессоры крепко подготовились не к фронтальной войне, а к массовому внезапному налету на СССР, применяя атомные бомбы.

1) На это они имеют базы вокруг СССР; 2) кое-что, видимо, удалось сфотографировать с воздушных шаров. Ваше отсутствие вызовет панику у руководства.

Второе. Американцы на 25 апреля приглашают ветеранов войны — ясно преследуют цель, чтобы приехал Жуков (в тот момент — член Президиума ЦК КПСС, министр обороны. — Ю.Р.) и другие талантливые руководители.

Выводы. Вы там, а Жуков в пути. Все это вызывает тревогу у простых людей, рабочих-станочников».

Что ж, партийные идеологи и пропагандисты недаром ели свой хлеб, пугая народ капиталистическим окружением. Однако, вопреки всем опасениям, визит прошел вполне успешно. Состоялось несколько встреч с премьер-министром А. Иденом, а также прием у королевы Елизаветы II. Был накрыт традиционный чай, и советские руководители в непринужденной обстановке могли вблизи рассмотреть главу британского королевского дома. Женщина у руля государства — это было для нас так непривычно. Атмосфера оказалась доверительной, общий язык с хозяевами, судя по всему, был найден. «Обычная женщина, жена своего мужа и мать своих детей», — так высказался Хрущев о Ее Величестве.

Затруднения у наших руководителей вызвал дипломатический протокол, согласно которому руководить делегацией мог лишь глава исполнительной власти, каковым был Булганин, а не фактический лидер страны первый секретарь ЦК Хрущев. Впрочем, протокол быстро забывался, и стоило начаться переговорам, по напористой манере поведения Никиты Сергеевича уже никто не сомневался, кто в Советском Союзе подлинный хозяин.

Во время визита Хрущева и Булганина в Великобританию не было подписано никаких соглашений, но это и не предусматривалось. Шло взаимное изучение друг друга, наведение мостов между Востоком и Западом.

А на родине газеты печатали многочисленные сообщения о визите. На фотоснимках с простоватым Хрущевым выгодно контрастировал своей внешностью глава правительства. Благодаря воспоминаниям Г.П. Вишневской мы имеем возможность судить о восприятии Булганина интеллигенцией: «…Среди топорных, грубых физиономий членов правительства он выделялся своей интеллигентной внешностью, мягкими, приятными манерами. Было в его облике что-то от старорежимного генерала в отставке, и ему очень хотелось казаться в моих глазах просвещенным монархом, этаким Николаем III». И молодой муж Вишневской Мстислав Ростропович соглашался: «Ведь он очень милый человек. Только зачем он за тобой ухаживает! Если б не это — я с удовольствием дружил бы с ним».

Судя по воспоминаниям певицы, Булганин был для творческой интеллигенции «наследником Сталина, зловещая тень которого, вселяя ужас, еще долго витала над страной». Это впечатление еще более усилилось, когда молодоженам выпала возможность составить личное представление о нравах партийно-государственной элиты постсталинского времени. 11 июня 1955 г. главе правительства исполнилось 60 лет. По случаю юбилея на даче Булганина в Жаворонках был дан прием и устроен концерт с участием, как тогда говаривали, мастеров искусств. В числе последних по настоятельной просьбе Николая Александровича была и мемуаристка.

Далее слово Галине Вишневской: «Правда, слово «прием» тут не подходит, да русские люди и не любят этого слова: сразу представляется красивая сервировка стола, официанты, белые салфетки, хрусталь и прочие сковывающие душу атрибуты. Нет, это была наша родимая, нормальная русская пьянка, и я приехала в самом ее разгаре — дым шел коромыслом… Улыбающийся «новорожденный» провел меня на место рядом с собой, и под многозначительными взглядами присутствующих я села между ним и Хрущевым. Охватившее душу чувство смятения и напряженности уже весь вечер не покидало меня.

Собрался здесь очень тесный круг гостей — члены Политбюро, их семьи, несколько маршалов (среди них — знаменитый Жуков, после войны побывавший в сталинской ссылке). Впервые я видела наших вождей, с детства знакомых по портретам, всех вместе, да еще «дома», с чадами и домочадцами. Как странно выглядят они в домашней обстановке! За большим столом, заваленным едой и бутылками, тесно прижавшиеся друг к другу… Разговаривают громко, властно, много пьют. Чувствуется в них какой-то неестественный внутренний напор, будто собрались вместе волчьи вожаки и не рискуют друг перед другом расслабиться…

У всех — беспородные, обрюзгшие лица, грубые голоса, простецкое, вульгарное обращение между собой. В этом гаме постоянно слышен резкий, хриплый голос Кагановича с сильным еврейским акцентом. Даже здесь, среди своих, — вместо тостов лозунги и цитаты из газет: «Слава Коммунистической партии!», «Да здравствует Советский Союз!»

С привычной топорностью льстят Булганину, особенно часто называют его «наш интеллигент», зная, что ему это нравится…

А кругом плывут волной воспоминания:

— Никита, а помнишь?..

— А ты помнишь, как в тридцатых годах?..

Самая бойкая из жен — некрасивая, мужеподобная — кричит через весь стол:

— А помнишь, Коля, как ты появился у нас в Туркестане совсем молоденьким офицериком? Я Лазарю говорю: смотри, какой красивый…

Ага, это жена Кагановича.

— …интеллигентный молодой человек. Ведь ты у нас всегда был особый, ты ведь наша гордость!..

Почему, Господи, я сижу здесь и слушаю эту циничную ложь, почему я терплю эти многозначительные взгляды? Ведь я их всех ненавижу, я не желаю быть в их обществе…»

Острая неприязнь Вишневской к партийной элите, у многих представителей которой руки были по локоть в крови соотечественников, понятна. Нетрудно разделить и чувства, которые испытывала молодая женщина, лишь недавно вступившая в брак с любимым человеком, при попытках ухаживания со стороны пожилого и неприятного ей человека. Но вот говорить о ее личной кристальной щепетильности, судя по воспоминаниям, тоже мало оснований. Когда за молодоженами в Моссовете отказались закрепить кооперативную квартиру из-за больших излишков жилплощади, они не постеснялись обратиться именно к Булганину, приехавшему поздравить их с Новым 1956 годом, и вопрос был разрешен в течение считаных дней. Ордер из Моссовета принесли прямо на дом, «чуть ли не на подносе». Ей-ей, принимая его, Галина Павловна подумала: «С паршивой овцы хоть шерсти клок».

И не о таких ли случаях вспоминал на июньском пленуме ЦК КПСС 1957 г. Н.С. Хрущев, сообщив, что «ряд товарищей» обратились к нему со следующей просьбой: «Товарищ Хрущев, скажите Николаю Александровичу, пусть он квартиры артисткам не раздает, а тем более на новоселье к ним не ездит. Разговоров много нехороших по этому поводу идет!»

Год XX съезда оказался рубежным для советского народа, для государства, для партии. Для Николая Александровича Булганина — тоже. Несмотря на то что он много лет находился в окружении Сталина, ему, как видно, претили крайности режима: свирепые расправы над политическими противниками, оголтелые идеологические кампании, обстановка чрезвычайщины, которую с окончанием войны вождь стал утверждать в обществе. И когда Хрущев попытался эти крайности преодолеть, раскритиковав «культ личности», он встретил в лице Булганина союзника. Благодаря его поддержке, а также некоторых других членов Президиума ЦК — М.Г. Первухина, М.З. Сабурова, А.И. Кириченко, удалось сломить сопротивление тех старых членов руководства (в первую очередь В.М. Молотова, Л.М. Кагановича, К.Е. Ворошилова), которые считали политически вредным и даже опасным выносить на съезд партии вопрос о репрессиях 1930-х гг.

Интересно, что именно Булганин председательствовал на том закрытом заседании XX съезда, состоявшемся 25 февраля 1956 г., на котором Хрущев сделал свой знаменитый доклад «О культе личности и его последствиях». По его же, Булганина, предложению прений по докладу решили не открывать: при всем антисталинист-ском запале Хрущев и его единомышленники не желали выхода эмоций делегатов из четко очерченных ими берегов.

Не исключено, что Николай Александрович сам испугался своей смелости, своего радикализма. По крайней мере, уже через год он заметно отклонился от Хрущева и оказался в одном лагере с вчерашними оппонентами. Летом 1957 г. Молотов, Каганович, Маленков, на которых первый секретарь ЦК партии чем дальше, тем больше списывал преступления сталинской эпохи, провели закулисные консультации с другими членами Президиума ЦК КПСС с тем, чтобы достичь большинства и легально удалить Хрущева с поста лидера.

Булганин, как, впрочем, и другие вчерашние союзники Никиты Сергеевича — Сабуров, Первухин, — стал склоняться к мысли о необходимости отстранить Хрущева от власти. Как следовало из документов июньского пленума ЦК КПСС 1957 г., глава правительства фактически вошел в своеобразный штаб «антипартийной группы», в его кабинете члены группы собирались для обсуждения плана действий.

Думается, что вождизм Хрущева, его неумелая внутренняя и внешняя политика были далеко не главными причинами, заставившими действовать высокопоставленных оппозиционеров. Не в меньшей, если не в большей степени они отстаивали свои собственные позиции, на которые покусился Никита Сергеевич. Ему же было необходимо политически дискредитировать и удалить таких же сталинистов, как и он сам, — Молотова, Маленкова и Кагановича, которые, однако, препятствовали его дальнейшему возвышению и были живыми и — добавим, опасными — свидетелями его участия в репрессиях.

В открытую фазу конфликт перешел на заседании президиума Совета министров СССР 18 июня 1957 г. С довольно рутинного вопроса о поездке на празднование 250-летия Ленинграда обсуждение стихийно перекинулось на другие, куда более острые вопросы. Поскольку большинство руководителей правительства (Н.А. Булганин, В.М. Молотов, Л.М. Каганович, М.Г. Первухин, М.З. Сабуров, Г.М. Маленков) были одновременно членами Президиума ЦК КПСС, то они потребовали немедленного созыва заседания высшего партийного органа. Хрущев попытался возражать, но остался в меньшинстве.

По положению он, как первый секретарь ЦК, должен был вести заседание, но, поскольку вопрос касался обсуждения его персональной деятельности, по настоянию большинства председательское место занял Булганин (позднее это будет поставлено Николаю Александровичу в вину). Бравшие поочередно слово Молотов, Маленков, Каганович и другие члены Президиума предъявили Хрущеву многочисленные претензии: нарушение принципа коллективности руководства, грубость, нетерпимость к мнению коллег, подавление инициативы и самостоятельности советских органов и выпячивание органов партийных, просчеты в руководстве сельским хозяйством, опасные зигзаги во внешней политике. Прозвучало предложение освободить Никиту Сергеевича от обязанностей главы партии. При голосовании голоса разделились в пропорции 7 к 4: глава правительства Н.А. Булганин, председатель президиума Верховного Совета СССР К.Е. Ворошилов, первые заместители председателя Совмина В.М. Молотов, Л.М. Каганович, М.Г. Первухин, М.З. Сабуров, заместитель председателя Г.М. Маленков высказались за смещение Хрущева, остальные члены Президиума — сам Н.С. Хрущев, секретари ЦК КПСС А.И. Кириченко и М.А. Суслов, первый заместитель председателя Совмина А.И. Микоян были против.

В ходе заседания Президиума, шедшего на протяжении четырех дней, в Кремль прибыла срочно собранная сторонниками Хрущева группа членов ЦК и потребовала встречи с заседавшими. Ей удалось вмешаться в работу собравшихся. Благодаря твердой, бескомпромиссной позиции маршала Г.К. Жукова и других членов ЦК отстранение Хрущева от власти не удалось. Вопрос был перенесен на срочно созванный пленум ЦК, проходивший целую неделю — с 22 по 29 июня. Поскольку в составе Центрального комитета большинство было за сторонниками Хрущева, пленум превратился в политическое избиение его оппонентов. Действо шло по привычным сценариям сталинской эпохи, когда «обвиняемые» имели право лишь оправдываться, каяться. Любые доводы в обоснование занятой ими позиции отвергались с ходу, выступления членов «антипартийной группы» то и дело прерывались грубыми репликами и прямыми оскорблениями.

По существу, на июньском пленуме произошло столкновение крайне правого ортодоксального крыла в Президиуме ЦК с умеренным центром. Победа правого крыла, по мнению историков, означала бы реставрацию сталинских порядков. Умеренный центр признавал необходимость десталинизации, осуждения сталинских репрессий и некоторой либерализации политического режима.

Вопрос о позиции Булганина в конфликте встал в первый же день работы пленума. Сразу же после информации-доклада М.А. Суслова, с которой началась работа пленума, первый секретарь ЦК ВЛКСМ А.Н. Шелепин попросил председательствовавшего Хрущева проинформировать, какую позицию занял глава правительства.

«Позиция грешная», — квалифицировал первый секретарь ЦК КПСС. И пояснил, что накануне, когда он позвонил Булганину, выяснилось, что у него были Молотов, Маленков, Каганович. «А они собрались, чтобы сговориться, как завтра выступать», — подытожил Хрущев.

Голоса с мест не заставили себя ждать: «Позор. Фракционеры!»

Было принято решение потребовать от членов Президиума, вставших в оппозицию к Хрущеву, объяснений. Булганину дали слово на втором заседании, после того, как выступили Суслов, Жуков, Маленков, Каганович и когда односторонне-обличительный пафос пленума выявился вполне. Искушенный в кампаниях политического толка, Николай Александрович хорошо понимал, через что ему придется пройти.

С первых же слов он попытался поднырнуть под волну, заверив, что «никогда не ошибался в оценке линии партии и теперь я считаю линию партии правильной»[38]. Похвалил достижения в международной политике, в области промышленности и сельского хозяйства, отвесил реверансы в адрес Хрущева по поводу его активности и уровня руководства. Свою роль в последних событиях объяснил одним благородным намерением — «устранить недостатки в работе Президиума». Сообщил, что «в последние дни я разговаривал с тов. Хрущевым и указывал на его недостатки. Я говорил с ним и о его личных недостатках». Недостатки есть у всех, резонно замечал Булганин.

Но его примирительный тон участников пленума не устраивал. С места оратору подсказали: потому у первого секретаря ЦК недостатки, что он много работает. Булганин с готовностью соглашается: «Правильно. Кто больше работает, у того и больше недостатков…» — но пытается продолжить и свою мысль: — Я лично считал и говорил тов. Хрущеву, что ему надо сделать некоторые поправки в характере, надо проявить больше терпимости, больше внимания к членам Президиума во время обсуждения вопросов».

Акцент на недостатки Хрущева не понравился первому секретарю Краснодарского крайкома партии Д.С. Полянскому, и он перебивает главу правительства:

— По каким вопросам терпимость?

Булганин пытается пояснить, что когда к нему обратились Молотов, Маленков, Каганович, сетовавшие на грубость и безапелляционность первого секретаря ЦК, что отражалось на работе руководящих органов партии, он согласился на обсуждение этого вопроса в Президиуме ЦК. Считал, что такое обсуждение поможет укрепить коллективное руководство.

Вновь с репликой Полянский:

— Почему этот вопрос поставили перед вами, а не вынесли прямо на Президиум?

Вопрос, в общем-то, бессмысленный, но главное — сбить оратора с мысли, заставить оправдываться. А тут еще подключается и секретарь ЦК Н.И. Беляев, но уже не с вопросом, а с прямым обвинением:

— Вы обманывали членов ЦК, им говорили другое (имелось в виду, что Булганин, как председательствовавший на заседании Президиума 18 июня, где соотношение сил складывалось не в пользу Хрущева, пытался скрыть этот факт от прибывших в Кремль членов ЦК. — Ю.Р.).

Булганин пытается вернуть разговор в нужное ему русло:

— Мы не обманывали, я не имел в виду вас дезориентировать. Позвольте мне, товарищи, сказать.

Но не тут-то было. С места несутся голоса: «Позор!», «Объясните, почему вы создали группу?». Но, судя по всему, никто из участников пленума в объяснениях, в выявлении истины не нуждается. Цель другая — заставить противников Хрущева поверить в собственную виновность и каяться, каяться, каяться…

К хору подключился даже маршал Г.К. Жуков, не раз, в том числе на таком же пленуме в 1948 г., на себе испытавший, какова она участь гонимого, когда дана команда: «Ату его!»:

— Ты мне говорил на неоднократные мои заявления, что надо кончать с Хрущевым.

Стоящий на трибуне пытается убедить, что он имел в виду не снятие Хрущева с должности, а ликвидацию поста первого секретаря ЦК (при Сталине, например, такой должности не существовало).

Жуков:

— Ты не крути, тов. Булганин, если хочешь быть честным человеком.

Булганин из последних сил пытается отбиться от вздорных, на его взгляд, обвинений. На очередной вопрос из зала, почему метод партийной критики он со своими единомышленниками заменил заговором, с жаром отвечает:

— Товарищи, я решительно отвергаю это обвинение в заговоре. Это чудовищное обвинение, вы поймите.

Ах, с каким удовольствием воспринял бы эту картину почивший неполные пять лет назад «отец народов»! Ничего, что в зале собрались «борцы» со сталинизмом, о, они отлично усвоили этот погромный стиль, утвердившийся еще с 1930-х гг. под маркой «товарищеской критики». Никакой пощады, никакой снисходительности к оступившемуся, будь он хоть твоим товарищем по партии.

Булганина долбят злобными репликами, вопросами, анонимными голосами с места, уличают во лжи, противоречивости, неискренности. Его заставляют откреститься от Молотова, Маленкова, Кагановича. Николай Александрович — тоже тертый калач, сам не раз бывал на таких партийных судилищах, правда, в качестве охотника, а не дичи. Он понимает, что упорствовать — значит лишь дополнительно вызывать на себя огонь. И вот уже члены пленума узнают из его уст, что никогда ничего общего с членами «антипартийной группы» он не имел. С Молотовым, оказывается, всегда спорил, Кагановича не переваривал. С Маленковым, правда, одно время дружил, но той дружбе из-за идейных разногласий давно пришел конец.

Без конца прерываемый хамскими (иначе не скажешь) репликами Булганин пытается предстать рядовым партийным бойцом, быть может, это позволит вернуть благожелательное отношение к себе:

— Я верю в то, что пленум своим решением укрепит еще больше нашу партию, нашу силу… (Голоса: «В этом можно не сомневаться».)

…Пленум укрепит наше единство, нашу сплоченность… Что касается меня, то заверяю вас, дорогие товарищи, что вместе с вами я хотел бы бороться за дело партии, за ее генеральную линию, за ее могучие творческие силы… (Голоса: «Не верим».)

…За ее единство, за ее сплоченность… (Голоса: «Раньше надо было думать».)

…За ее дальнейшие еще большие успехи на благо нашего советского народа, на благо нашей партии[39].

Но оратору не дают так просто сойти с трибуны. В разговор вступает значительно ободрившийся за последние дни Хрущев. Он — вновь на коне и требует от своего давнего сподвижника рассказать о том, в связи с чем тот возражал против расширения состава Президиума ЦК, уличает Булганина во фракционности, в закулисных переговорах с группой Молотова, Маленкова, Кагановича.

Напоследок в адрес раздавленного Булганина, покидающего, наконец, трибуну, Жуков бросает реплику: «Приспособленец».

Хорошо еще, что «дорогие товарищи» не поддержали предложение одного из участников пленума заслушать главу правительства о его «поведении» в быту. Дескать, за четыре дня «наслушались о товарище Булганине очень нехороших слухов».

Правда, в прениях наверстали. На Булганина набросились молодые члены ЦК, почувствовавшие, помимо всего прочего, еще и возможность не только политически, но и морально дискредитировать то поколение старых членов Президиума ЦК, которое закрывало им самим продвижение к вершинам власти.

Так, первый секретарь ЦК ВЛКСМ А.Н. Шелепин заявил: «О тов. Булганине много говорили. Я считаю, что он здесь выступал плохо и особенно плохо вел себя по отношению к тов. Хрущеву. Вел он себя как двурушник. Так друзья не поступают. Если видишь какие недостатки, то приди и прямо скажи. Я считаю, что тов. Булганину, кроме всего прочего, надо изменить свое личное поведение. Надо Вам навести порядок в своем собственном быту, потому что быт каждого коммуниста — это тоже политика и тем более быт председателя Совета министров СССР. Тов. Булганин ведет себя неправильно, у него много моральных отклонений, об этом знают. Об этом в Москве говорят».

Секретарь ЦК А.Б. Аристов, по существу, бросил членам «антипартийной группы» обвинение в вооруженном заговоре. По их замыслам, Булганин должен был возглавить КГБ, после чего «прожженные авантюристы» Маленков и К° взяли бы инициативу «в свои руки». Аристов прямо намекнул, что понижением Хрущева до министра сельского хозяйства (о чем шла речь на Президиуме ЦК 18 июня) дело не ограничилось бы, возродилась бы и партийная тюрьма в Сокольниках (специальное тюремное заведение, учрежденное в период следствия по т. н. Ленинградскому делу).

Николая Александровича же секретарь ЦК назвал недальновидным политиком, который «поверил, что так легко может свалить неугодного ему Хрущева и других и изменить всю политику нашей партии». «Он вельможа, — не жалел красок Аристов, — зазнавшийся крупный сановник в правительственном органе. Он пренебрежительно стал относиться к людям. Он считал, что ему все дозволено».

Маршал И.С. Конев был сдержаннее в оценках и говорил вроде бы уважительнее, но тоже с удовольствием прошелся по своему бывшему начальнику: «Приходится очень сожалеть, как уважаемый наш друг Николай Александрович Булганин, председатель Совета министров, «впутался в эту кашу», как он сам об этом заявил.

Подумать только, председатель Совета министров попал в гнилое болото! Как это звучит!.. Это неслыханно».

«Неблаговидную роль сыграл Булганин», — заявил секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев. Когда на заседании Президиума ЦК 18 июня ему предложили вести заседание, «Булганин выскочил пробкой и сел на председательский стул». «То, что он выступал два раза (в действительности за неделю работы пленума глава правительства выступал трижды. — Ю.Р), я расцениваю не как покаяние… Это выступление — результат того, что он струсил, почувствовал силу пленума ЦК, которую он не знал». Брежнев предложил вывести Булганина из состава Президиума ЦК.

25 июня Булганин вторично попросил слово. Он признал, что «товарищи Маленков, Каганович, Молотов ведут работу против партии и Центрального Комитета на протяжении всего времени, как пришел в ЦК тов. Хрущев. Вели и продолжают вести». То есть оратор не просто отмежевывается от своих недавних единомышленников, но прямо поддерживает выгодную Никите Сергеевичу версию о том, что разногласия старых членов Президиума с Хрущевым лежат не столько в идейной плоскости, сколько в личной неприязни к первому секретарю ЦК. Характерно, что прерывать оратора с мест перестали, а если реплики и звучат, то только одобрительного плана. А Булганин все более впадал в раж саморазоблачения: «Товарищи, раз я попал в это болото, то должен держать ответ. Я по-большевистски (то есть безропотно, что ли? — Ю.Р) приму любое ваше решение». А дальше уже и идти некуда: седовласый, 60-летний человек униженно обещает «быть впредь умней»[40].

И зарабатывает одобрительную реплику маршала Жукова: «Лучше поздно, чем никогда. Перед партией покаяться никогда не поздно». Знал бы, Георгий Константинович, что не пройдет и четыре месяца, как тем же крестным путем доведется пройти уже ему. И каково будет ему слышать из уст тех же самых участников июньского пленума призывы покаяться перед партией, «пока не поздно».

За день до окончания работы пленума, когда его итоги были предрешены, Булганин в третий раз попросил слово. Это вполне соответствовало сценарию: в традициях 1930-х гг. отступник, действительный или мнимый — неважно, должен был каяться и каяться, перебор здесь не грозил. Николай Александрович сразу же оговорился, что отвечает на критику в свой адрес относительно солидарности, которую он, как глава правительства, проявил к «антипартийной группе». «Да, действительно, — заявил он, — я совершил очень большую в этом отношении ошибку. Я совершил тяжелую ошибку перед партией. Объективно если смотреть на дело, я пошел на преступление против партии… По выступлениям на пленуме, по той критике, которая была, я увидел ясно перед собой всю антипартийную мразь — группу Маленкова, Кагановича и Молотова. Я прошу, товарищи, пленум поверить мне, что я сделаю из этого очень серьезные для себя выводы и уроки. Товарищи, я обещаю пленуму честно вместе с вами до конца бороться с этой группой и помочь партии ее разоблачить. Я хочу доказать партии, что я не неисправимый член партии…»

И это бичует себя человек, которому идет седьмой десяток, который немало повидал и вряд ли способен чему-то удивляться. По оценке маршала Г.К. Жукова, «Булганин растерялся, петляя как трусливый заяц, плел всякие невразумительные оправдания. Выглядел он крайне неавторитетно»[41].

Что заставляло идти на такое самоуничижение: партийная дисциплина? Страх за свое положение? А может, огромный политический опыт, подсказавший Булганину, что Хрущеву будет невыгодно уж очень расширять ряды «антипартийной группы» и, хорошо покаявшись, можно избежать крайних мер? Если это так, то у Николая Александровича оказалось отменное чутье.

А как оценил позицию Булганина, его линию поведения Хрущев? Еще по ходу пленума он нередко прерывал ораторов, чтобы вставить свои замечания, в частности, о главе правительства. Так, Молотов в своем выступлении вспомнил о посещении… бани в ходе визита в Финляндию. Министр иностранных дел похвалил Булганина, что тот уклонился, даже несмотря на то, что приглашение поступило от президента У. Кекконена, и порицал Хрущева за согласие. Уцепившись за эти слова Молотова и прервав его, Хрущев, чтобы уязвить своего давнего сподвижника, оказавшегося теперь в лагере оппонентов, бросил реплику, напирая на необходимость уважать хозяев: «Должен сказать, Николай Александрович (я ему это раньше говорил), нехорошо ты сделал, что отказался в нетактичной форме пойти к нему в баню».

И смех и грех: на помощь патрону бросились входившие в состав делегации И.А. Серов, председатель КГБ, и Н.А. Михайлов, министр культуры, трогательно рассказавшие участникам пленума о финской бане, как национальной традиции. В общем, единодушно все пришли к выводу о серьезном дипломатическом проколе Булганина и, наоборот, большом успехе на этом поприще первого секретаря ЦК.

По ходу выступления Ф.Р. Козлова, первого секретаря Ленинградского обкома, Хрущев вновь вспомнил о Булганине: «Николай Александрович по своей беспринципности попал в это дело. Он хорошо знает, что если бы Сталин еще пожил, он был бы там, где Кузнецов и Вознесенский… (член Политбюро ЦК, председатель Госплана Н.А. Вознесенский и секретарь ЦК КПСС А.А. Кузнецов были осуждены в 1950 г. по «ленинградскому делу» и расстреляны. — Ю.Р.) Берия и Маленков расправились бы с Булганиным». И пояснил почему: Сталин якобы называл Булганина своим возможным преемником в Совете министров, а у Берии и Маленкова на эту должность были свои виды.

Здесь просматривается попытка Хрущева оторвать в сознании участников пленума Булганина от членов «антипартийной группы», подсказать, что глава правительства, хотя и человек беспринципный, и политик неважный, но все же не враг, как пресловутая троица.

Особо Хрущев остановился на Булганине в своей речи, заключавшей пленум. Идейным вдохновителем «антипартийной группы» он назвал Молотова, организатором — Маленкова. Каганович удостоился презрительного «подпевала». Шепилов нужен был для «подведения теоретической базы». Что до Булганина, то к этому времени уже явно было решено вывести главу правительства из-под удара. «Николай Александрович, поверь, — говорил Хрущев, — если бы у тебя хватило политической стойкости, если бы ты не был обывателем, то дело обстояло бы иначе. Твой вес в этой группе равен нулю, их вдохновляло твое положение в государстве, — вот что они использовали, когда обрабатывали тебя».

Пытаясь отделить Булганина от Молотова и К°, первый секретарь ЦК напомнил, как в 1955 г., когда подыскивали замену Маленкову на посту главы правительства, Каганович снисходительно отозвался о тогдашнем министре обороны: «бухгалтер, а не политик». В таком же духе высказался и Молотов. А о Шепилове сам Булганин говорил: «Это человек, которого нельзя уважать».

«У нас с товарищем Булганиным расхождений, по существу, никогда не было, — через какое-то время, выплеснув дозу яда на членов «антипартийной группы», повторил Хрущев. — По всем вопросам Булганин был вместе с нами. Но тут его обработали. Он поддержал антипартийную группу в ее наскоках на линию Центрального Комитета партии, пошел против и лбом в стенку ударился.

Теперь он говорит: «Да, дурак. Черт меня толкнул!» А ты сам черта толкай, а то черти могут тебя еще раз туда затолкнуть»[42].

Решением пленума ЦК первые заместители главы правительства В.М. Молотов, Г.М. Маленков и Л.М. Каганович, а также секретарь ЦК Д.Т. Шепилов были выведены из руководящих органов партии и освобождены от государственных постов.

Для Булганина же было сделано исключение, хотя он и проявил, как говорилось в постановлении, «политическую неустойчивость, выразившуюся в поддержке им на определенном этапе антипартийной фракционной группы». С учетом того, что в ходе пленума он признал и осудил свои ошибки, помог разоблачить «фракционную деятельность антипартийной группы», было признано возможным ограничиться объявлением Булганину строгого выговора с предупреждением. Пожурили, но простили колебания и председателю Президиума Верховного Совета СССР К.Е. Ворошилову.

Сделано это было, как уже говорилось выше, для того, чтобы затушевать остроту и скрыть масштабы оппозиции Хрущеву, возникшей в высших эшелонах власти, и тем самым поддержать его авторитет в массах. К тому же Никите Сергеевичу ничто не помешало удалить Булганина уже в следующем году, а Ворошилова отправить на пенсию с его декоративного поста чуть позднее, в 1960 г.

Характерная, не раз уже нами здесь подчеркнутая деталь: Хрущева спас бывший министром обороны Жуков, но через четыре месяца убрали и Жукова, хотя он и поддерживал первого секретаря ЦК. Оппозиционно же настроенный партократ Булганин оказался «идейно ближе» и потому удержался на должности.

Когда в марте 1958 г. Николай Александрович был снят с должности председателя Совета министров, он в течение неполных двух месяцев возглавлял правление Государственного банка СССР, а затем был отправлен в провинцию — председателем Ставропольского совнархоза. Его вывели из состава Политбюро ЦК, а в 1960 г. уволили на пенсию.

26 ноября 1958 г. указом президиума Верховного Совета СССР Булганин был понижен в воинском звании до генерал-полковника и 30 декабря 1959 г. уволен с военной службы в отставку.

Свои дни он доживал на подмосковной даче, скончавшись в феврале 1975 г.

…Вот мы в адрес Булганина: и такой он, и сякой, и льстивый чиновник, и человек, предпочитавший достигать своего не прямотой и честностью, а окольными путями, могущий подставить ножку и наступить на упавшего. Но тут не только вина человека, но и его беда. Такова была система сталинской власти: либо ты подминаешь, либо тебя подминают. А в таком случае осмотрительность, собственное уничижение, умение подольститься к тирану, действия из-за кулис оказываются гораздо эффективнее, чем смелость «свое суждение иметь», честность и прямота.

Соотношение сил в правящей элите постоянно менялось, возникали и исчезали различные группировки, которые не на жизнь, а на смерть грызлись между собой за власть, за влияние на вождя. Чтобы выжить, надо было все время быть настороже, отлично владеть искусством политической мимикрии, интересами дела прикрывать бешеные усилия, чтобы удержаться в кресле.

«Высокий руководитель, — был убежден адмирал Н.Г. Кузнецов, — должен не считаться со своими собственными интересами и опасностью быть снятым с поста, если дело касается принципиальных вопросов». По логике булганиных, рассуждать так мог лишь законченный простак, политический самоубийца. Не случайно того же Кузнецова несколько раз снимали с должности, понижали в воинском звании и даже отдавали под суд. А вот Булганин ошибся всего один раз, да и то на излете политической карьеры.

Перед тобой, читатель, — во многом уникальный и уже в наше время извлеченный из секретного архива Политбюро ЦК КПСС документ. Он прямо обращен к Клименту Ефремовичу Ворошилову — «первому красному офицеру» и первому же Маршалу Советского Союза, человеку, с 1920-х гг. пребывавшему в ближайшем окружении И.В. Сталина. Как же надо было досадить своему могущественному покровителю, чтобы заработать столь уничижительные оценки.

«РЕШЕНИЕ ПОЛИТБЮРО ЦК ВКП(б)

(Протокол 36, пункт 356)

О РАБОТЕ ВОРОШИЛОВА К.Е.

1 апреля 1942 г.

1. Война с Финляндией в 1939–1940 гг. вскрыла большое неблагополучие и отсталость в руководстве НКО. В ходе этой войны выяснилась неподготовленность НКО к обеспечению успешного развития военных операций. В Красной армии отсутствовали минометы и автоматы, не было правильного учета самолетов и танков, не оказалось нужной зимней одежды для войск, войска не имели продовольственных концентратов. Вскрылись большая запущенность в работе таких важных управлений НКО, как Главное артиллерийское управление, Управление боевой подготовки, Управление ВВС, низкий уровень организации дела в военных учебных заведениях и др.

Все это отразилось на затяжке войны и привело к излишним жертвам. Тов. Ворошилов, будучи в то время народным комиссаром обороны, вынужден был признать на Пленуме ЦК ВКП(б) в конце марта 1940 г. обнаружившуюся несостоятельность своего руководства НКО.

Учтя положение дел в НКО и видя, что т. Ворошилову трудно охватить такое большое дело, как НКО, ЦК ВКП(б) счел необходимым освободить т. Ворошилова от поста наркома обороны.

2. В начале войны с Германией тов. Ворошилов был назначен главнокомандующим Северо-Западным направлением, имеющим своею главною задачею защиту Ленинграда. Как выяснилось потом, тов. Ворошилов не справился с порученным делом и не сумел организовать оборону Ленинграда. В своей работе в Ленинграде т. Ворошилов допустил серьезные ошибки: издал приказ о выборности батальонных командиров в частях народного ополчения, — этот приказ был отменен по указанию Ставки, как ведущий к дезорганизации и ослаблению дисциплины в Красной армии; организовал Военный совет обороны Ленинграда, но сам не вошел в его состав, — этот приказ также был отменен Ставкой как неправильный и вредный, так как рабочие Ленинграда могли понять, что тов. Ворошилов не вошел в Совет обороны потому, что не верит в оборону Ленинграда; увлекся созданием рабочих батальонов со слабым вооружением (ружьями, пиками, кинжалами и т. д.), но упустил организацию артиллерийской обороны Ленинграда, к чему имелись особенно благоприятные возможности и т. д.

Ввиду всего этого Государственный комитет обороны отозвал т. Ворошилова из Ленинграда и дал ему работу по новым воинским формированиям в тылу.

3. Ввиду просьбы т. Ворошилова он был командирован в феврале месяце на Волховский фронт в качестве представителя Ставки для помощи командованию фронта и пробыл там около месяца. Однако пребывание т. Ворошилова на Волховском фронте не дало желаемых результатов.

Желая еще раз дать возможность т. Ворошилову использовать свой опыт на фронтовой работе, ЦК ВКП(б) предложил т. Ворошилову взять на себя непосредственное командование Волховским фронтом. Но тов. Ворошилов отнесся к этому предложению отрицательно и не захотел взять на себя ответственность за Волховский фронт, несмотря на то, что этот фронт имеет сейчас решающее значение для обороны Ленинграда, сославшись на то, что Волховский фронт является трудным фронтом и он не хочет провалиться на этом деле.

Ввиду всего изложенного ЦК ВКП(б) постановляет:

1. Признать, что т. Ворошилов не оправдал себя на порученной ему работе на фронте.

2. Направить т. Ворошилова на тыловую военную работу»[43].

Для многих военачальников подобное постановление высшего партийного органа неминуемо означало бы крах всей служебной карьеры и забвение. Но не для Климента Ефремовича. Дальнейшие события лишь напомнили о старой русской поговорке: милые бранятся — только тешатся.

Будучи переведен на «тыловую» работу (о ее характере расскажем ниже), Ворошилов мало что потерял. Скорее даже приобрел: на ниве командования фронтами, подобно некоторым другим военачальникам, не провалился, а вот наградами, почетом и влиянием обделен не был: почти до конца Великой Отечественной войны входил в Ставку Верховного Главнокомандования, получил (уже в мирное время) две звезды Героя Советского Союза. А на параде Победы на трибуне Мавзолея именно он и маршал С.М. Буденный плотно обступали Сталина. Для тех же полководцев, которые привели свои победоносные войска в Берлин и Кенигсберг, Варшаву и Прагу, Вену и Будапешт, отвели лишь боковую трибунку.

Впервые Ворошилов встретился со Сталиным в апреле 1906 г. на IV (Стокгольмском) съезде РСДРП. Сближению помог случай — их на время работы поселили в одной комнате. Но какую роль сыграло для истории это незначительное событие! До самой кончины Сталина они шли рядом. Первый — лидером, второй — ведомым, никогда не претендовавшим на самостоятельную роль. Минул лишь год после смерти В.И. Ленина, а Ворошилов на XIV съезде (декабрь 1925 г.) ничуть не смущаясь, заявил: «Товарищу Сталину, очевидно, уже природой или роком суждено формулировать вопросы несколько более удачно, чем какому-либо другому члену Политбюро. Товарищ Сталин является — я это утверждаю — главным членом Политбюро». Именно таким — слепо преданным, не рассуждающим — Ворошилов был нужным вождю, и тем, как показала история, обеспечил свое политическое долголетие.

К Октябрю 1917 г. Ворошилову было уже 36 лет. Революция дала ему, сыну сторожа на железной дороге в заштатном Луганске и кухарки, имевшему два класса образования, огромный шанс выдвинуться. Как председатель Луганского совета рабочих депутатов, на 2-м Всероссийском съезде Советов, проходившем в дни Октябрьского переворота, он был заочно избран членом ВЦИК. В ноябре 1917 г. Клим приехал в Петроград и сразу окунулся в события общегосударственного масштаба. Вместе с Ф.Э. Дзержинским занимался организацией Всероссийской чрезвычайной комиссии. Выполняя постановление Совнаркома, ликвидировал бывшее Петроградское градоначальство и фактически возглавил столичную власть.

Как-то сразу стала складываться его репутация как человека военного. Хотя оснований для этого не было никаких, в чем признавался он сам. Беседуя с французской делегацией в 1927 г., Ворошилов говорил: «Я — рабочий, слесарь по профессии, и не имею специальной военной подготовки. Я не служил в старой, царской армии. Моя военная «карьера» началась с того, что в 1906–1907 гг. я перевозил нелегально оружие из Финляндии в Донецкий бассейн и там строил вместе со всей нашей организацией большевистские военные рабочие дружины. Работал я в то время на заводе, а затем сидел, как полагается всякому приличному большевику, в тюрьмах, был в ссылке (с 1907 до 1914 г. я пробыл с маленькими промежутками в тюрьме и ссылке). С 1914 г. работал в Царицыне, затем в Ленинграде до апреля 1917 г. С апреля пошел на профессиональную партийную работу. В Красной армии работаю с марта 1918 г., но уже с ноября 1917 г. я был на военной работе в качестве революционного «градоначальника» Ленинграда»[44].

Личной храбрости, природной сметки, дара организовать людей Ворошилову было не занимать. В феврале 1918 г., когда немецкие войска продвигались в глубь Украины, на своей родине в Луганске он сформировал партизанский отряд численностью в 600 человек. Уже через несколько месяцев из таких отрядов выросла 5-я Украинская армия, которую Климент Ефремович и возглавил. Под ударами немецких войск и частей белоказачьего правительства генерала П.Н. Краснова армия отступала через Донскую область на Царицын. Позднее Ворошилов вспоминал: «Десятки тысяч деморализованных, изнуренных, оборванных людей и тысячи вагонов со скарбом рабочих и их семьями нужно было провести через бушевавший казачий Дон. Целых три месяца, окруженные со всех сторон генералами Мамонтовым, Фицхелауровым, Денисовым и др., пробивались мои отряды, восстанавливая ж.-д. полотно, на десятки верст снесенное и сожженное, строя заново мосты и возводя насыпи и плотины» [45].

Участие в обороне Царицына во главе 10-й армии рядом со Сталиным, который с июня 1918 г. был командирован Политбюро ЦК РКП(б) на юг России в качестве чрезвычайного комиссара по продовольственному делу, стало одним из важнейших эпизодов военной биографии Ворошилова. Город, а значит, и важнейшую водную артерию, соединяющую голодный центр страны с богатым югом, удалось удержать в своих руках.

За ценой не стояли. Отсутствие собственной военнопрофессиональной подготовки компенсировали большими потерями. И Сталин, и Ворошилов были самыми решительными противниками использования опыта офицеров и генералов царской армии, видя буквально в каждом из военспецов перебежчика и предателя.

Но что бы советская власть сделала без этих специалистов, какие ее победы в Гражданской войне были бы возможны, если бы не кадровые офицеры? Их в Красной армии, по последним данным, было около 80 тысяч человек, что сопоставимо с числом служивших в белой армии, в том числе почти 800 бывших генералов. Такое количество профессионалов позволило к 1920 г. довести численность вооруженных сил Советской республики до 5,5 млн человек. В Полевом штабе Реввоенсовета РСФСР и других органах военного управления служили бывшие в старой армии генералами и адмиралами М.Д. Бонч-Бруевич, А.А. Брусилов, В.Н. Егорьев, П.П. Лебедев, А.В. Немитц, А.А. Свечин, А.Е. Снесарев, В.И. Шорин и другие.

Но у Ворошилова торжествовал другой принцип: лучше плохенькое, да свое, рабоче-крестьянское. «За это время, что мне пришлось командовать (под Царицыном. — Ю.Р.\ — заявил он на VIII съезде партии в 1919 г., — у нас было 60 000 только искалеченных. Вы можете себе представить, какого напряжения были бои. Несмотря на то что командный состав был не из Генштабистов, не из специалистов».

Эти слова вызвали резкую отповедь В.И. Ленина. В позиции Ворошилова, который выступил на съезде в качестве одного из лидеров так называемой «военной оппозиции», глава правительства увидел целый комплекс пороков: непонимание политики партии в военном строительстве, выражавшейся, в частности, в использовании опыта военных специалистов — офицеров и генералов старой армии, отстаивание отживших форм партизанщины и коллегиальности в управлении войсками, и, наконец, достижение цели любой ценою.

«Значит, коллективное командование. Это же сногсшибательно, полное возвращение к партизанщине… — заявил Ленин на съезде. — Это не только нехорошо, а скрывает опасность… В чем тут подкладка? Подкладка в том, что старая партизанщина живет в нас, и это звучит во всех речах Ворошилова… Когда Ворошилов говорил о громадных заслугах царицынской армии при обороне Царицына, конечно, тов. Ворошилов абсолютно прав, такой героизм трудно найти в истории… Но сам же сейчас рассказывая, Ворошилов приводил такие факты, которые указывают, что были страшные следы партизанщины. Это бесспорный факт. Тов. Ворошилов говорит: у нас не было никаких военных специалистов и у нас 60 000 потерь. Это ужасно… Героизм царицынской армии войдет в массы, но говорить, мы обходились без военных специалистов, разве это есть защита партийной линии… Виноват тов. Ворошилов в том, что он эту старую партизанщину не хочет бросить.

Можно 60 000 уложить, — продолжал Ленин, — нос точки зрения нашей общей линии можем ли мы давать по 60 000 (Ворошилов: «А сколько мы убили?»). Я вполне знаю, что вы много убили, но, товарищ Ворошилов, в том-то и беда, что все ваше внимание устремлено на этот Царицын. В смысле героизма это громаднейший факт, но в смысле партийной линии, в смысле сознания задач, которые нами поставлены, ясно, что по 60 000 мы отдавать не можем и что, может быть, нам не пришлось бы отдавать эти 60 000, если бы там были специалисты, если бы была регулярная армия, с которой приходится считаться. Это исторический переход от партизанщины к регулярной армии, в ЦК десятки раз обсуждался, а здесь говорят, что нужно все бросить и вернуться назад. Никогда и ни в коем случае. Мы пережили период партизанщины»[46].

На игнорирование Ворошиловым основ военной организации обращали внимание многие профессионалы. Так, бывший генерал царской армии А.Е. Снесарев, военный руководитель (иначе говоря, командующий) Северо-Кавказского военного округа, докладывал председателю Высшего военного совета, что «лично т. Ворошилов как войсковой начальник не обладает нужными качествами.

Он недостаточно проникнут долгом службы и не придерживается элементарных правил командования войсками»[47].

А вот там, где можно было присвоить чужую славу, Ворошилов был хорошей компанией Буденному. Один лишь пример, связанный с освещением первых побед красной кавалерии. В августе 1918 г. кавполк под командованием Б.М. Думенко, у которого Буденный был заместителем, совершил дерзкий рейд в тыл белых и освободил партизанский отряд, попавший в многодневную осаду в слободе Большая Мартыновка. Маршал Буденный в мемуарах «Пройденный путь», изданных в 1950—1960-е гг., «взял» эту успешную операцию на себя, поделившись славой с командующим 10-й армией Ворошиловым. Картина того, как освобожденные от белых «измученные люди тянулись к нему со слезами счастья на глазах», трогательна да лжива: командарма-10 и близко не было в Большой Мартыновке. Обнаружена его телеграмма в штаб Северо-Кавказского военного округа, в которой он сообщает о получении от Думенко донесения о взятии Мартыновки и своих планах выехать туда[48]. Стоит ли говорить, что по выходу книги Буденного в свет со стороны Ворошилова опровержения или хотя бы попытки пролить свет на действительные события не последовало.

Аналогично Климент Ефремович и Семен Михайлович присоседились и к чужой славе могильщиков Врангеля, о чем читатель подробно узнает из очерка о Буденном.

Уничтожающую характеристику дал Ворошилову председатель РВС и нарком по военным и морским делам Л.Д. Троцкий: «Ворошилов есть фикция. Его авторитет искусственно создан тоталитарной агитацией. На головокружительной высоте он остался тем, чем был всегда: ограниченным провинциалом без кругозора, без образования, без военных способностей и даже без способностей администратора»[49].

Несмотря на заступничество члена Политбюро ЦК Сталина, Троцкому после царицынских «подвигов» командарма-10 удалось-таки снять его с должности. Кроме того, ЦК РКП(б) принял специальное постановление, которым запрещал использовать его на командной работе в Красной армии.

Обстоятельства сложились таким образом, что в июле 1919 г. Климент Ефремович, отправившись на Украину, на короткое время все-таки стал командующим 14-й армией. Уже через месяц за самочинную сдачу Харькова деникинским войскам он был предан суду ревтрибунала. Разбирая обстоятельства дела, члены трибунала пришли к выводу, что военные познания Ворошилова не позволяли доверить ему даже батальон. Невежество командарма было столь велико, что стало… смягчающим вину обстоятельством — трибунал ограничился только отстранением Ворошилова от должности.

С образованием в ноябре 1919 г. 1-й Конной армии во главе с С.М. Буденным Ворошилов был назначен членом ее РВС. Крупные успехи армии в боях с войсками Деникина и Врангеля должен по праву разделить со всем личным составом и Климент Ефремович. По свидетельству С.М. Буденного, Ворошилов в прямом смысле слова крепко держался в седле. Он не раз лично ходил в конные атаки, проявляя и храбрость, и лихость. «Интересные бывают люди! — писал Буденный, вспоминая об одном из бесчисленных боестолкновений с поляками. — Климент Ефремович — по натуре горячий, в бою менялся и становился необычно хладнокровным. В самый разгар рубки он мог говорить самые обыкновенные вещи, высказывать свое впечатление о бое. И сейчас по виду его казалось, что участвует он не в атаке, где могут убить, а словно бы в спортивном состязании»[50].

Будучи членом РВС 1-й Конной, Ворошилов стал широко известным, вырос в политическом отношении. Как участник X съезда партии, весной 1921 г. вместе с другими делегатами участвовал в подавлении Кронштадтского восстания. На съезде он был избран членом ЦК РКП(б).

После окончания Гражданской войны Климент Ефремович забыт не был. До 1924 г. он командовал войсками СКВО. Вскоре на своей карьере с удовольствием ощутил, насколько с кончиной Ленина возросла роль Сталина. Ворошилов сразу же попал в состав РВС СССР и был назначен командующим Московским военным округом. Эти назначения явно преследовали цель ограничить влияние в РВС Троцкого и его ближайших сторонников. В январе 1925 г. Лев Давидович и вовсе был отставлен с постов наркома и председателя РВС: его сменил М.В. Фрунзе. Оставаясь командующим войсками МВО, Ворошилов стал также заместителем наркома.

Фрунзе вошел в историю нашей армии как удачливый реформатор. Под его руководством были осуществлены масштабные преобразования, по крайней мере, в советской истории ни одна из последующих попыток реформирования армии (а их насчитывается до десятка) не была столь успешна. К февралю 1925 г. армия сократилась до 560 тысяч человек, была введена территориальномилиционная система, что давало огромную возможность экономии средств. Создавались национальные формирования, шло техническое перевооружение войск, все административные, строевые и хозяйственные функции сосредоточивались в руках командиров.

Роль замнаркома Ворошилова в этих процессах была, однако, весьма скромной. Шанс выдвинуться появился у него, как только Фрунзе посягнул на святая святых — институт политических комиссаров и перенес акцент в реформе на введение жесткого единоначалия. Всеохватывающую коммунизацию Вооруженных Сил он назвал «ненужной и вредной утопией». В феврале 1925 г. в момент обострения противостояния «триумвирата» (И.В. Сталин, Г.Е. Зиновьев, Л.Б. Каменев) и Л.Д. Троцкого он осмелился высказать и еще одну крамольную мысль: «У нас ведь 700 тысяч членов партии… и нельзя требовать, чтобы эти 700 тысяч по каждому вопросу мыслили одинаково». Военный самородок явно становился опасным для верхушки партии своим авторитетом, независимой позицией. Как вспоминал бывший помощник Сталина Б. Бажанов, вождь увидел во Фрунзе будущего Бонапарта и высказал в своей среде резкое недовольство этим.

Все остальное было делом техники. Фрунзе чуть ли не насильно — решением ЦК — был уложен на операционный стол. Доза хлороформа «оказалась» непереносимой, и… уже в конце того же 1925 г. Ворошилов занял ставший вакантным пост народного комиссара по военным и морским делам.

В его лице Сталину нужен был покорный исполнитель верховной воли. И за Климентом Ефремовичем дело не стало.

В 1926 г. он вошел в состав Политбюро ЦК ВКП(б) и оставался там до 1960 г. Это — своеобразный рекорд, недостижимый даже для других старожилов Политбюро В.М. Молотова, А.И. Микояна и Л.М. Кагановича. В чем причина такого долгожительства, учитывая, что сам факт вхождения в Политбюро не только не уберегал выдвиженца от репрессий, но скорее привлекал к нему дополнительное внимание? Ведь сколько человек в разные годы по воле вождя входили в партийный ареопаг, но очень скоро переставали дышать не только кремлевским озоном, но дышать вообще: С.В. Косиор, Я.Э. Рудзутак, В.Я. Чубарь, П.П. Постышев, С.И. Сырцов, Г.И. Петровский, Н.А. Вознесенский…

В этом контексте интересно сравнить Ворошилова с другими многолетними соратниками Сталина. Как политическая личность он значительно уступал многим коллегам по Политбюро: «Не обладал умом, хитростью и деловыми качествами Микояна, у него не было организаторских способностей, активности и жестокости Кагановича, а также канцелярской работоспособности и «каменной задницы» Молотова. Ворошилов не умел ориентироваться, подобно Маленкову, в хитросплетениях аппаратных интриг, ему недоставало огромной энергии Хрущева, он не обладал теоретическими знаниями и претензиями Жданова или Вознесенского, и даже как полководец Ворошилов больше понес поражений, чем одержал побед»[51]. Но, может быть, именно из-за отсутствия каких-либо выдающихся способностей он дольше других сохранил свое место в верхах партии и государства.

Вот по части легенд и мифов вокруг своего имени Ворошилов превзошел всех. С благословения вождя из наркомвоенмора (с 1934 г. — наркома обороны) лепился образ правофлангового Красной армии, воплощение всех военных доблестей. И половины правды не было в том, что писала «Правда», например, по случаю присвоения ему 20 ноября 1935 г. высшею воинского звания Маршал Советского Союза: «Климент Ворошилов — пролетарий до мозга костей, большевик в каждом своем движении, теоретик и практик военного дела, кавалерист, стрелок, один из лучших ораторов партии, вдумчивый и кропотливый организатор огромной оборонной машины, автор ярких и сильных приказов, властный и доступный, грозный и веселый…» Тогда же родилась широко известная песня: «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин, / И первый маршал в бой нас поведет…»

«Ворошиловомания» захватила процесс подготовки страны к военной опасности (в честь наркома был назван тяжелый танк «КВ» — «Клим Ворошилов», а наиболее меткие юноши и девушки боролись за звание «Ворошиловский стрелок»), не миновала песенное творчество («Ведь с нами Ворошилов, / Первый красный офицер, / Сумеем кровь пролить за СССР…»), отразилась в топонимике (город Луганск был переименован в Ворошиловград, а Ставрополь — в Ворошиловск, не говоря уже о более мелких населенных пунктах и других географических объектах, вроде горных вершин).

Любопытно, что известная идеализация «первого красного офицера» проникла даже за границу. Из книги писателя-эмигранта Р. Гуля, выпущенной в первой половине 1930-х гг.: «Ворошилов — русский, народный, низовой. И ладно скроен и крепко сшит. Ширококостный, прочный, волосы с проседью, грубоватое, открытое лицо в тяжелых морщинах. Он — силен. Глядит чуть свысока и подозрительно…» Заметили и за рубежом, что «воля, даже преувеличенная воля к большой власти есть у выросшего в донских степях Ворошилова. Недаром о военном министре острят москвичи, что мировая история делится на два периода: один от доисторической эпохи до Климентия Ефремовича, другой от Климентия Ефремовича и далее. И Москва, шутя, называет Ворошилова — «Климом 1-м»[52].

Для непосвященного человека это было тем более удивительно, что Красная армия имела в своих рядах куда более масштабных военных деятелей и удачливых полководцев. Достаточно назвать имена В.К. Блюхера, А.И. Егорова, С.С. Каменева, М.Н. Тухачевского, И.Ф. Федько, Б.М. Шапошникова. Надо, однако, ясно понимать, что возвышение посредственного военного деятеля, каким, чем дальше, тем больше представал Ворошилов, было сознательной акцией Сталина. Акцией продуманной, расчетливой, и как показали события, результативной: когда пришел Тридцать седьмой год, нарком обороны стал усердным помощником вождя. Он не только не встал (за редким исключением) на защиту своих подчиненных, но и, наоборот, активно подбрасывал дрова в костер преступных репрессий.

Невозможно представить, чтобы Ворошилов не понимал: за свой «культик» надо платить по-крупному. И он старался. Именно его устами Сталин был объявлен «одним из самых выдающихся организаторов побед Гражданской войны». Написанная в 1929 г. к 50-летию вождя статья «Сталин и Красная армия» с годами выросла в одноименную, многократно переиздаваемую книгу, в которой все теснее становилось от восторженных эпитетов. Через двадцать лет, к 70-летию вождя автор книги назвал Генералиссимуса Сталина «гениальным полководцем» и «логично» пришел к выводу о том, что «победоносная Великая Отечественная война войдет в историю… как торжество военно-стратегического и полководческого гения великого Сталина»[53].

А как он изощрялся на Всесоюзном съезде стахановцев в 1935 г., на разные лады величая своего покровителя маршалом: «первым маршалом социалистической революции», «великим маршалом побед на фронтах и Гражданской войны и социалистического строительства и укрепления нашей партии», «маршалом коммунистического движения всего человечества», а напоследок даже «истинным Маршалом Коммунизма». Словно подсказывал, что и сам не прочь приобрести такое же звание (конечно, не столь «масштабное» — «всего лишь» воинское).

Гораздо посредственнее выходило у Климента Ефремовича в деле, прямо ему порученном. Чем дальше военное дело уходило от канонов Первой мировой и Гражданской войн, тем более у Ворошилова выявлялось отсутствие настоящего профессионализма. Надо прямо сказать: как наркома обороны его выручало то, что в руководящем звене было немало пусть нелюбимых им, но зато знающих толк в военном искусстве «умников», вроде А.И. Егорова, А.А. Свечина, М.Н. Тухачевского, И.П. Уборевича, Б.М. Шапошникова, Н.Г. Кузнецова.

Маршал Г.К. Жуков позднее вспоминал в этой связи, как в 1936 г. на его глазах шла разработка нового Боевого устава: «Нужно сказать, что Ворошилов, тогдашний нарком, в этой роли был человеком малокомпетентным. Он так до конца и остался дилетантом в военных вопросах и никогда не знал их глубоко и серьезно. Однако занимал высокое положение, был популярен, имел претензии считать себя вполне военным и глубоко знающим военные вопросы человеком. А практически значительная часть работы в наркомате лежала в то время на Тухачевском, действительно являвшемся военным специалистом. У них бывали стычки с Ворошиловым и вообще существовали неприязненные отношения…

Во время разработки Устава помню такой эпизод, — продолжал Жуков. — При всем своем спокойствии Тухачевский умел проявлять твердость и давать отпор, когда считал это необходимым. Тухачевский как председатель комиссии по Уставу докладывал Ворошилову как наркому. Я присутствовал при этом. И Ворошилов по какому-то из пунктов, уже не помню сейчас по какому, стал высказывать недовольство и предлагать что-то, не шедшее к делу. Тухачевский, выслушав его, сказал своим обычным, спокойным голосом:

— Товарищ нарком, комиссия не может принять ваших поправок.

— Почему? — спросил Ворошилов.

— Потому что ваши поправки являются некомпетентными, товарищ нарком.

Он умел давать резкий отпор в таком спокойном тоне, что, конечно, не нравилось Ворошилову»[54].

Если в 1930-е гг. техническое перевооружение Красной армии достигло немалых рубежей, то это в меньшей степени было заслугой наркома обороны. Он даже в 1938 г. продолжал преувеличивать роль крупных кавалерийских соединений в будущей войне: «Конница во всех армиях мира переживает, вернее, уже пережила кризис и во многих армиях почти что сошла на нет… Мы стоим на иной точке зрения… Мы убеждены, что наша доблестная конница еще не раз заставит о себе говорить как о мощной и победоносной красной кавалерии… Красная кавалерия по-прежнему является победоносной и сокрушающей вооруженной силой и может и будет решать большие задачи на всех боевых фронтах»[55]. Как же такие настроения тормозили процесс моторизации и механизации Красной армии, выход ее на передовые позиции в мире!

По этому вопросу Ворошилов постоянно сталкивался со своим заместителем, начальником вооружений РККА Тухачевским.

«Если недоучет артиллерийской проблемы до империалистической войны, — доказывал Михаил Николаевич, — послужил причиной тяжелых потрясений на фронтах почти для всех стран, вступивших в войну, то недоучет новых возможностей в области вооружения самолетами, танками, химией, радиосредствами и т. д. может послужить причиной еще больших потрясений и поражений в будущей войне». Отчаявшись добиться от ретрограда-начальника необходимого понимания, обращался напрямую к Сталину. Генсек лучше наркома понимал, в чем потребность времени, давал «добро» на техническое переоснащение армии, но и от услуг Ворошилова не отказывался.

Правда, время от времени чувство реальности возвращалось к наркому. Когда в августе 1937 г. маршал Буденный пожаловался Ворошилову, что «враги народа в лице Тухачевского, Левичева, Ме-женинова и всякой другой сволочи» пытались уничтожить в Красной армии кавалерию, ссылаясь на необходимость технического перевооружения, Климент Ефремович дал достойный ответ. Его резолюция гласила: «т. Буденному С.М. Конницу обучали не враги народа, а мы с Вами и Вы больше, чем я, т. к. непосредственно этим занимались. Как конница себя «чувствует» при совместных с танков[ыми] частями и авиацией действиях Вы отлично знаете. В разговорах со мной Вы признавали (много раз) резко изменившиеся условия для существования и действий конницы в современной] войне. Конницу нужно и будем сокращать. КВ. 31/VIII.37»[56].

Жаль только, что разумное начало, проявленное в этом случае, в большинстве других напрочь изменяло наркому обороны.

И все же, используя достижения бурно развивающейся в СССР индустрии, удалось значительно поднять уровень технического оснащения Вооруженных Сил. «В середине 30-х гг. Красная армия как с точки зрения организационной, так и количественной, бесспорно, была сильнейшей в мире, — считает один из лучших знатоков этого периода В.А. Анфилов. — В ней насчитывалось около 1,5 млн солдат и офицеров, до 5 тыс. танков и свыше 6 тыс. самолетов. Сейчас смешными кажутся слова широко известной тогда песни: «В целом мире нигде нету силы такой, чтобы нашу страну сокрушила…», но они отражали действительное положение Советского Союза в то время»[57].

И вот этот мощный, всесокрушающий «бронепоезд» Сталин, Ворошилов и иже с ними сами пустили под откос, развязав невиданные по масштабам репрессии.

Своеобразным спусковым механизмом репрессий стал февральско-мартовский пленум ЦК ВКП(б) 1937 г. Для разъяснения его решений по горячим следам 13–15 марта был созван актив командного и начальствующего состава Наркомата обороны с участием членов Политбюро и правительства. Ворошилов представил обширный, в 80 страниц текста доклад, в котором наметил целую программу: «Я повторяю, у нас арестовано полтора-два десятка пока что, но это не значит, товарищи, что мы с вами очищены от врагов, нет; никак не значит. Это говорит только за то, что мы еще по-настоящему не встряхнули, не просмотрели наших кадров, наших людей. Это нужно будет обязательно сделать, нужно очиститься полностью» [58].

И «встряхивание» началось, да еще какое! Десятки тысяч человек были арестованы, заключены в лагеря, физически истреблены. Особенно страшный удар обрушился на высший комсостав. По подсчетам О.Ф. Сувенирова, много лет занимавшегося изучением проблемы репрессий, общее число лиц высшего комначполитсостава РККА (от бригадного до высшего звена) в 1936–1941 гг. составило 932 чел., в т. ч. 729 расстрелянных[59]. Это означало подлинную катастрофу, несоизмеримую по масштабам даже с потерями в годы Великой Отечественной войны, когда погибли, умерли и были репрессированы вдвое меньше военачальников. Вдумайся в приведенные здесь цифры, читатель! Какой враг был способен так ослабить армию, да еще в канун мировой войны?

Историк, на наш взгляд, более чем обоснованно называет Ворошилова палачом Красной армии. Да и как иначе, если абсолютное большинство репрессированных командиров, политработников и других лиц начсостава были подвергнуты аресту именно с его санкции!

Поначалу нарком обороны еще сохранял определенную трезвость в оценке ситуации, требовал более тщательно разобраться с тем или иным заподозренным во вредительстве или шпионаже военнослужащим. Но после того как Сталин 2 июня 1937 г. заявил на заседании Военного совета при НКО о том, что в армии вскрыт заговор (имелись в виду Тухачевский и его товарищи по несчастью), он стал ретиво поддерживать насквозь лживую версию о всеохватности «заговора».

«Тов. Ежову. Берите всех подлецов» — эта резолюция, начертанная Ворошиловым 28 мая 1937 г. на списке 26 работников Артиллерийского управления РККА, стала своеобразным и зловещим символом его почти абсолютного пресмыкательства перед НКВД.

А ведь даже те немногочисленные случаи, когда нарком проявил даже не твердость, но хотя бы неготовность тут же «сдать» людей, показывают его немалые возможности. Одно короткое слово «оставить», написанное на ходатайствах Особого отдела ГУГБ НКВД СССР об увольнении и аресте, спасло жизнь начальникам военных академий Н.А. Веревкину-Рахальскому и И.А. Лебедеву. Даже менее категоричные резолюции наркома: «Пока оставить в покое», «Вызвать для разговора» спасли для нашей армии тогда полковника, а в будущем — Маршала Советского Союза Р.Я. Малиновского, комбрига (в годы войны — генерала армии, командующего войсками нескольких фронтов) И.Е. Петрова, комбрига же, а позднее генерал-лейтенанта П.С. Кленова, назначенного перед войной на должность начальника штаба Прибалтийского особого военного округа.

В принципе для Ворошилова, как видно, не было разницы, шла ли речь о людях ему хорошо, а то и близко знакомых, или, наоборот, неизвестных. А.Н. Шелепин, председатель Комитета государственной безопасности, рассказывал в связи с этим на XXII съезде партии: «Накануне расстрела Якир обратился к Ворошилову со следующим письмом: «К.Е. Ворошилову. В память многолетней в прошлом честной работы моей в Красной армии я прошу Вас поручить посмотреть за моей семьей и помочь ей, беспомощной и ни в чем не повинной…»

И вот на письме человека, с которым долгие годы вместе работал, хорошо знал, что тот не раз смотрел смерти в глаза, защищая советскую власть, Ворошилов наложил резолюцию: «Сомневаюсь в честности бесчестного человека вообще»[60].

Можно допустить, что в конкретном случае и в самом деле могли быть какие-то сомнения относительно вины Якира — чего не бывает между людьми. Но нельзя не заметить, что прямо-таки с ненавистью Климент Ефремович отзывался тогда буквально о каждом, кто пребывал в руководстве Вооруженными Силами и был осужден по делу о «военно-фашистском заговоре» — М.Н. Тухачевском, Н.П. Уборевиче, И.Э. Якире, В.М. Примакове, да и не только о них.

Когда сегодня узнаешь, что органы НКВД располагали компрометирующими данными и на самых ближайших друзей Ворошилова, например, на того же С.М. Буденного, невольно задумываешься, а как к ним — знай об этих сведениях — отнесся бы сам нарком обороны. Как следует из справки, составленной в июле 1941 г. для наркома внутренних дел Берии, «арестованный Егоров А.И. (Маршал Советского Союза. — Ю.Р.) при допросе 28 марта 1938 года показал… о крайнем озлоблении Буденного против Ворошилова, доходившего до террористических высказываний» [61]. В 1938 г., как теперь известно, компромату, касавшемуся Буденного, значения не придали, а в июле сорок первого для каких-либо оргвыводов у Ворошилова руки были коротки.

По мнению некоторых бывших работников Главной военной прокуратуры, которым довелось заниматься реабилитацией жертв репрессий, Ворошилов увидел в НКВД союзника, который помог бы ему (и в самом деле помог) устранить с дороги (и вообще из жизни) более молодых и несравненно лучше подготовленных в военном отношении потенциальных конкурентов. Здесь, на наш взгляд, большая доля истины. Бывший заместитель главного военного прокурора Б.А. Викторов на основе анализа огромного числа документов пришел к следующему выводу: «Справедливость требует преступником объявить и К.Е. Ворошилова. История советского правосудия не знает такого изобилия достоверных неопровержимых доказательств, которые так неотразимо изобличали бы подсудимого в преднамеренном уничтожении неугодных ему людей»[62].

При всей точности такой оценки нельзя не отметить, что прозвучала она уже в годы «перестройки», когда смело выражать свои суждения было «можно». Но, к чести некоторых историков фронтового поколения, они решились публично высказать свое мнение о преступной роли бывшего наркома обороны еще в 1960-е гг., когда это было уже небезопасно, ибо после смещения Хрущева все больше набирал темпы процесс скрытой реабилитации Сталина и сталинизма. Смело выступил в ходе обсуждения книги А.М. Не-крича «1941, 22 июня», состоявшегося в Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС в феврале 1966 г., В.А. Анфилов (автор счастлив считать его своим учителем). Выражая несогласие с мнением одного из выступавших о том, что имя Ворошилова заслуживает «исключительного уважения», он заявил буквально следующее: «…Рыльце этого человека за необоснованные репрессии командных кадров также в пушку. И у меня сердце кровью обливается, когда он стоит на мавзолее Ленина»[63].

Виктор Александрович был достаточно искушенным человеком, чтобы не понимать, чем грозит ему излишняя с точки зрения обывателя откровенность (он и в самом деле был досрочно уволен с военной службы в запас, рукопись его монографии, необходимой для защиты докторской диссертации, в издательстве рассыпали). Однако и отступить от принципа «…А истина — дороже» не мог.

Наказали (исключили из партии, не дали возможности продолжать научные исследования, уволили из армии) и многих других участников дискуссии, позволивших свое суждение иметь. А об отношении власти к Ворошилову более чем наглядно свидетельствует факт повторного присвоения ему в 1968 г. звания Героя Советского Союза.

Объективности ради скажем: в отношении Ворошилова к тем, кто оказался под подозрением, были все же и исключения. С 1935 по 1937 г. военным комендантом Москвы служил будущий Герой Советского Союза комдив М.Ф. Лукин. В 1937 г. «за притупление классовой бдительности и личную связь с врагами народа» он получил по партийной линии строгий выговор с занесением в учетную карточку, был снят с должности и переведен в штаб Сибирского военного округа. Когда в 1938 г. его вызвали в Москву, в Комиссию партийного контроля, в здании ЦК Лукин случайно встретил Ворошилова. Узнав об обстоятельствах дела, Ворошилов прямо при Лукине позвонил одному из руководителей КПК Е.М. Ярославскому и попросил внимательно разобраться. Вмешательство наркома обороны оказалось веским — комдива оставили в покое.

Документы, однако, свидетельствует, что подобные благие дела в деятельности Ворошилова были скорее исключением. А ведь очень многие обращались к наркому обороны, надеясь отстоять свое честное имя. В предвоенные годы на его имя ежедневно поступало по 1000–1200 писем в день (!). И не только от известных всей стране людей. Нарком не торопился заступиться и за них. В декабре 1939 г. ему из тюрьмы написал бывший командир батальона 12-й мехбригады майор Е.Б. Кулик: «Я, бывший батрак помещичьих экономий, с 18 лет нес свою голову за завоевание советской власти, партия меня воспитала. Я люблю свою Родину. Но за что я получил 8 лет лагерей, ничего не понимаю. Кому это нужно? Ведь я невиновен.

Родной тов. Ворошилов! В 15-й раз обращаюсь к Вам, своему наркому, умоляю Вас, как отца родного, прошу личного вмешательства, спасите, я невиновен».

И в пятнадцатый раз реакции адресата не последовало…

Зато публично Ворошилов не прочь был прибегнуть к откровенной демагогии, призвать к внимательному, вдумчивому, чуткому отношению к каждому заподозренному. Вот какой пример содержит письмо Главного военного совета РККА, принятое на Всеармейском совещании политработников в апреле 1938 г. и подписанное наркомом обороны и начальником Политуправления: «В кой-каких военных трибуналах враги творили свою подлую работу. Немало случаев, когда красноармейцев судили за то, что они допускали ошибки на политических занятиях. Военным трибуналом IV казачьего корпуса 16 декабря 1937 г. красноармеец Кузьмин был приговорен к 6 годам лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях, с поражением политических прав на 2 года. Виновность Кузьмина заключалась в том, что он на политзанятии выразил сомнение на счет правильности некоторых положений ленинизма (о строительстве социализма в нашей стране). Выходит, что за непонимание некоторых вопросов на политзанятиях или кружке кое-где судят и наказывают. Какая же это учеба и кто будет открыто высказывать свои сомнения, если его за это бьют по башке. Это — не политшкола, а изуродованная судебно-следственная камера»[64].

Будто невдомек наркому Ворошилову и начальнику Политуправления Мехлису, за что отправляли людей под арест, а то и на плаху.

К слову, о начальнике Политуправления РККА армейском комиссаре 1-го ранга Л.З. Мехлисе. Это имя читатель не раз встретит на страницах книги, и не случайно. Этот партийный функционер, личный помощник Сталина еще в 1920-е гг., был специально поставлен во главе армейских политорганов, чтобы прибавить «очищению» Вооруженных Сил от «врагов народа» особый динамизм. Он стал злым гением многих и многих тысяч командиров и политработников и словно соревновался с Ворошиловым: кто проявит обостренную бдительность и упечет за решетку побольше врагов.

Отношения между ними складывались отнюдь не безоблачно. В Архиве Президента РФ автору удалось обнаружить этому более чем убедительное свидетельство. Документ касается положения, которое сложилось в Разведывательном управлении Генерального штаба. За 1937–1938 гг. там было арестовано 182 человека, после чего начальник политотдела РУ И.И. Ильичев доносил Мехлису: «Вам известно о том, что, по существу, разведки у нас нет… Нет военных атташе в Америке, Японии, Англии, Франции, Италии, Чехословакии, Германии, Финляндии, Иране, Турции, т. е. почти во всех главнейших странах». Но эти прямо-таки вопиющие цифры и факты не произвели на начальника ПУ никакого впечатления. 20 ноября 1938 г. он, не боясь вступить в конфликт с Ворошиловым, между прочим — членом Политбюро, через его голову обратился с письмом к Сталину: «В двух записках я докладывал ЦК ВКП(б) и наркому о положении в Разведупре. Там сидит группа сомнительных людей и шпионов. Начальнику политотдела Разведупра я разрешил разобрать в партийном порядке дело Колосова — бывшего секретаря партбюро, связанного с врагами, выводившего их из-под огня… Сейчас тов. Ворошилов распорядился собрание отменить и вопроса не рассматривать. Нарком хочет ликвидировать политотдел, чего делать нельзя. Надо ввести также и комиссара.

С линией наркома в этом вопросе я не согласен. Неправильно также, что собрание отменяется через голову начальника Политуправления РККА… Прошу вызвать меня и дать линию. Наркому я доложил, что вопрос передаю в ЦК ВКП(б)»[65].

Начальник ПУ РККА, как видим, договорился до того, что в борьбе с «врагами народа» руки ему связал не кто иной, как Ворошилов. Правда, нарком обороны для Мехлиса все же был не по зубам.

Трудно, даже невозможно постичь логику, которой руководствовался Ворошилов, своими руками уничтожая взошедшие на его глазах военные кадры. Даже тридцать седьмой год не заставил его опомниться. Нарком был полностью раздавлен, превратившись в фиксатор массового уничтожения Красной армии. Прав был Троцкий, когда писал: «Ясно, что Ворошилов, предавший всех своих ближайших сотрудников и цвет командного состава, представлял после этого деморализованную фигуру, не способную больше сопротивляться».

Сами за себя говорят тезисы его выступления на заседании Военного совета при НКО в ноябре 1938 г.: «…Кадры РККА были чрезвычайно политически и морально загажены. Предатели, изменники Родины и своей армии долгие годы жили среди нас и вели свою подкопную работу…

Весь 1937 и 1938 годы мы должны были беспощадно чистить свои ряды, безжалостно отсекая зараженные части, до живого, здорового мяса очищая язвы от мерзостной, предательской гнили… Еще не все, но основное, главное уже сделано. Враг уже лишился своих больших глаз и ушей в наших рядах. Но ушки и глазки, разумеется, кое-где еще остались, и до них нужно добраться, иначе они разрастутся и принесут стране, РККА огромный и тяжкий вред» [66].

Надо ли удивляться, что эпидемия арестов в Красной армии в 1938 г. даже превзошла по размаху год 1937-й. Из 845 человек, входивших на 1 января 1938 г. в высший комначсостав РККА (от комбрига и выше), и 269 человек — в высший политсостав (от бригадного комиссара и выше), на протяжении 1938 г. были арестованы 2 Маршала Советского Союза, 2 командарма 1-го ранга, 1 (единственный в то время) флагман флота 1-го ранга, 1 (опять-таки единственный) армейский комиссар 1-го ранга, 2 последних командарма 2-го ранга производства 1935 г., 20 комкоров, 3 флагмана 1-го ранга, 13 корпусных комиссаров, 49 комдивов, 36 дивизионных комиссаров, 97 комбригов[67].

Командные кадры были воистину обескровлены. Об этом на заседании Военного совета при НКО в ноябре 1937 г. с огромной тревогой говорили командующие войсками военных округов. Благодушие сохраняли лишь Ворошилов и Буденный.

Дыбенко (ЛВО): «Частью дивизий командуют сейчас бывшие майоры, на танковых бригадах сидят бывшие капитаны».

Куйбышев (ЗакВО): «…У нас округ был обескровлен очень сильно».

Ворошилов: «Не больше чем у других».

Куйбышев: «А вот я Вам приведу факты. На сегодня у нас тремя дивизиями командуют капитаны. Но дело не в звании, а дело в том, товарищ народный комиссар, что, скажем, Армянской дивизией командует капитан, который до этого не командовал не только полком, но и батальоном, он командовал только батареей».

Ворошилов: «Зачем же Вы его поставили?»

Куйбышев: «Почему мы его назначили? Я заверяю, товарищ народный комиссар, что лучшего мы не нашли. У нас командует Азербайджанской дивизией майор. Он до этого не командовал ни полком, ни батальоном и в течение последних шести лет являлся преподавателем училища».

На вопрос с места, куда же девались командиры, командующий Закавказским ВО грустно пошутил: «Все остальные переведены в ведомство Наркомвнудела без занятия определенных должностей». И, продолжая свое выступление, заявил: «Откуда может быть хороший командир Грузинской дивизии Дзабахидзе, который до этого в течение двух лет командовал только ротой и больше никакого стажа командира не имеет».

Буденный: «За год можно подучить»[68]…

Что тут добавить? Только рассказать о реакции нашего будущего противника на подобное преступное верхоглядство. Она была закономерной. В апреле 1938 г. военный атташе Германии в СССР генерал Э. Кестринг сообщал в Берлин: «Благодаря ликвидации большого числа высших офицеров, совершенствовавших свое искусство десятилетиями практики и теоретических занятий, Красная армия парализована в своих оперативных возможностях… армия не представляет существенный фактор обороны». А по свидетельству начальника штаба Верховного главнокомандования германскими вооруженными силами В. Кейтеля, Гитлер вообще «постоянно исходил из того, что… Сталин уничтожил в 1937 г. весь первый эшелон высших военачальников, а способных умов среди пришедших на их место пока нет» [69].

Советские же руководители словно шоры одели на глаза. Официальная пропаганда твердила, что, «очистившись от врагов», Красная армия стала еще сильнее. Шапкозакидательские настроения подогревались утверждениями, что на любые происки врага РККА ответит сокрушительным ударом, будет воевать малой кровью и на чужой территории.

Цену такой страусиной политики показала «зимняя война» с Финляндией в ноябре 1939 — марте 1940 г. Несмотря на значительное превосходство в силах, легкой прогулки не получилось, победа досталась с большим трудом. Весь мир увидел низкую боевую готовность Красной армии. И во многом в этом был повинен нарком обороны.

«Должен сказать, что ни я — нарком обороны, ни Генштаб, ни командование Ленинградского ВО вначале совершенно не представляли себе всех особенностей и трудностей, связанных с этой войной», — каялся Ворошилов на специально созванном заседании Главного военного совета. Сталин, наконец, понял, куда может завести армию такой «профессионал». Как вспоминал в разговоре с писателем Симоновым маршал Жуков, вождь, говоря с ним весной 1940 г., раздраженно отозвался о Ворошилове: «Хвастался, заверял, утверждал, что на удар ответим тройным ударом. Все хорошо, все в порядке, все готово, товарищ Сталин, а оказалось…»

Ситуацией попытался воспользоваться Мехлис. На пленуме ЦК ВКП(б) 28 марта 1940 г., заслушавшем доклад наркома обороны, начальник Политуправления заявил: «Ворошилов так просто не может уйти со своего поста, его надо строжайше наказать». Но даже своему давнему любимцу Сталин не позволил очень уж сильно замахнуться на провалившегося наркома, хотя с должности его и снял. Новым наркомом назначили маршала С.К. Тимошенко.

Вождь, провозгласивший, как известно, тезис — «Кадры решают все!», не мог не понимать прямой связи репрессий и низкой подготовки командно-начальствующего состава. Но и признать, что своими руками и руками своих присных погубил цвет армии, тоже не мог. На совещании начальствующего состава, созванном ЦК в апреле 1940 г. специально для обсуждения опыта боевых действий против Финляндии, внимающим ему он бросил «кость», объяснив, что нашему командному составу «помешали, по-моему, культ традиции и опыта Гражданской войны». Он призвал «расклевать культ преклонения перед опытом Гражданской войны», преодолеть засилье ее участников, «которые не могут дать ходу молодым кадрам».

А ведь никакого «засилья» уже и в помине не было, подавляющая часть кадров навсегда перешла в «ведомство Наркомвнудела без занятия определенных должностей». Это понимал и Ворошилов, при всей своей податливости не желавший в одиночку отдуваться за неутешительные результаты «зимней войны» и за плачевное состояние армии.

Как вспоминал Хрущев, однажды, когда диктатор обрушился на Ворошилова с обвинениями, «тот тоже вскипел, покраснел, поднялся и в ответ на критику Сталина бросил ему обвинение: «Ты виноват в этом. Ты истребил военные кадры». Сталин тоже ответил. Тогда Ворошилов схватил тарелку, на которой лежал отварной поросенок, и ударил ею об стол».

В период репрессий, а затем и вследствие войны с Финляндией Ворошилов, судя по всему, утратил и тот небольшой авторитет, которым пользовался. Адмирал Н.Г. Кузнецов вспоминал: «Со временем убедился, что Сталин не только не считался с Ворошиловым, но и держал его в страхе, и последний, видимо, побаивался за свою судьбу…

В небольшом влиянии Ворошилова на деле уже в тот период (конец 1930-х гг. — Ю.Р.) я убедился потом окончательно. Как-то в 1940 году, докладывая флотские вопросы, я сослался на его мнение, думая, что это мне поможет. Тогда Сталин встал и сердито одернул меня: «Что понимает Ворошилов в делах флота? Он понимает только, что корабли идут полным ходом и песок летит из-под винтов»[70].

С низким авторитетом наркома обороны Кузнецов связывал факт создания в декабре 1937 г. самостоятельного НК ВМФ, когда приступили к созданию «большого» флота. А ведь более 12 лет, с 1925 г., Климент Ефремович, как нарком, руководил не только армией, но и флотом.

В мае 1940 г. он этот пост все-таки утратил. Но милые бранятся — только тешатся. Освобожденный от руководства Наркоматом обороны Ворошилов остался председателем Главного военного совета, а вскоре стал заместителем главы правительства. Наказали, ничего не скажешь.

На этом посту Климент Ефремович продолжал верно служить режиму. Уже в постсоветский период достоянием историков стал документ особой важности и секретности — доклад Берии относительно польских военнопленных. Нарком внутренних дел испрашивал согласия на расстрел 21857 человек. Под резолюцией Сталина «Согласен» стоят подписи трех лиц — Ворошилова, Молотова, Микояна[71].

В год начала Великой Отечественной войны Ворошилову исполнилось 60 лет. Это, разумеется, был уже не тот лихой Клим, что умел и на коне прогарцевать, и за балетной примой приударить. Испытания предвоенных лет, постоянные моральные тупики, в которые его загонял Сталин, не могли пройти даром. Тем не менее с политической арены он и не думал сходить, хотя былым влиянием уже не пользовался. С созданием 23 июня 1941 г. высшего органа стратегического руководства Вооруженными Силами — Ставки Главного командования (преобразованной 8 августа в Ставку ВГК) он вошел в ее состав, а 30 июня стал членом высшего чрезвычайного органа власти в стране — Государственного Комитета Обороны СССР (ГКО).

Сталин, разочарованный крупными неудачами своих выдвиженцев генералов Д.Г. Павлова и М.П. Кирпоноса — командующих Западным и Юго-Западным фронтами, которым довелось первыми повести военные действия, решил направить им в помощь маститых военачальников. Вслед за маршалами Шапошниковым и Куликом на Западный фронт 27 июня 1941 г. направился Ворошилов. Прибыв в Могилев, где располагался штаб фронта, Климент Ефремович убедился, что Павлов и его штаб пока не в состоянии разобраться в обстановке и потеряли управление войсками. Но какую помощь был способен оказать им высокий московский гость, и сам-то не слишком разбиравшийся в особенностях современной маневренной войны?

Позднее маршал, вспоминая об этом первом выезде на фронт, писал: «Моя поездка явилась кратковременной — с 27 июня по 1 июля 1941 г., — но она была настолько тяжелой и напряженной, что стоила мне, по всей вероятности, многих лет жизни». Наверное, так оно и было.

Пользуясь своими полномочиями члена Ставки, маршал смог лишь информировать Москву о том немногом, что знал сам, да непрерывно запрашивал помощь техникой и маршевыми пополнениями. Это вызывало лишь раздражение, поскольку Ворошилова послали в Белоруссию как раз для выявления возможностей отпора немцам на месте. Между тем войска фронта отступали, уже 28 июня пал Минск. Чашу сталинского терпения переполнил доклад в ночь на 1 июля о прорыве немцев на восточный берег Березины и возможности захвата ими плацдарма на Днепре. В ответ на очередную просьбу выделить резервы Сталин приказал Ворошилову возвращаться в Москву.

Здесь уже искали новые, более эффективные формы управления войсками. Учитывая, что протяженность советско-германского фронта за первые десять дней войны увеличилась вдвое — до 4 тыс. км, а это в свою очередь затрудняло взаимодействие между фронтами, было принято решение дополнительно к фронтовому командованию ввести главное командование на каждом из основных стратегических направлений: Северо-Западном, Западном и Юго-Западном. В первую очередь они должны были координировать действия войск фронтов, входящих в направления, не допускать самовольный отход без разрешения высшего командования, а также поддерживать высокий боевой и моральный дух личного состава.

10 июля ГКО принял соответствующее решение. Главнокомандующим Северо-Западным направлением, которое включало войска Северного и Северо-Западного фронтов, а позже обороны Ленинграда, силы Северного и Балтийского флотов, стал Ворошилов.

Историк В.Д. Данилов так описывал работу маршала на новом посту: «Прибыв в Ленинград и заслушав доклады командования фронтов, он сразу же развернул кипучую деятельность по организации отпора врагу. Так, на Северном фронте были организованы работы по усилению оборонительной линии Нарва — оз. Ильмень, а также на Карельском перешейке. На Северо-Западном фронте, где складывалась более сложная обстановка, главком потребовал, прежде всего, привести в порядок части и соединения. Здесь он лично поставил конкретные задачи начальникам артиллерии, связи, тыла, командующему ВВС. Особое внимание всех командиров и начальников маршал обратил на необходимость укрепления морально-политического состояния дивизий, находившихся на передовой. С этой целью по указанию главкома в Ленинграде была проведена мобилизация 1000 коммунистов. Их направили в дивизии в качестве политбойцов. В самом Ленинграде развернулись работы по строительству оборонительных сооружений и оснащению их необходимым вооружением. Из трудящихся предприятий и учреждений по территориально-производственному принципу формировалось 150 рабочих батальонов численностью по 600 человек в каждом (позже преобразованы в батальоны народного ополчения). Налаживался выпуск вооружения, боеприпасов и продовольствия для них. В формируемые батальоны на добровольных началах включались женщины. Создавались группы подростков для разведки, связи, снабжения личного состава батальонов боеприпасами, продовольствием, водой»[72].

Работы проводилось вроде много, а обстановка вокруг Ленинграда с каждым днем продолжала ухудшаться. К середине августа в результате одновременного наступления противника крупными силами на Карельском перешейке, в Эстонии и на кингисеппском направлении создалось очень тяжелое положение в полосе обоих фронтов.

Историк пытается объяснить, почему это так происходило. «Существенные просчеты и ошибки» маршала он увидел, например, в том, что образованные, по указанию главкома, военный совет и штаб обороны Ленинграда были подчинены Ленинградскому горкому партии и исполкому Ленсовета, а в оперативном отношении — военному совету Северного фронта. «Серьезным просчетом» оказалось и то, что по своему персональному составу военный совет обороны Ленинграда был не в состоянии выполнять задачи по обороне города.

Но главные причины провалов заключались во все той же недостаточной компетентности маршала, неумении ухватить главное звено в управлении фронтами, стремлении все время сбиваться на частности. В результате Ставка ВГК вынуждена была то и дело поправлять Ворошилова. 23 августа Северный фронт был разделен на два — Карельский и Ленинградский, а Северо-Западный подчинен непосредственно Ставке. Через четыре дня Северо-Западное стратегическое направление и вовсе было упразднено. Ворошилов встал у руля Ленинградского фронта.

Можно сравнительно легко поменять место службы, но как в одночасье поменять стиль, привычки в управлении войсками?

Из телеграммы Ставки от 1 сентября 1941 г.: «Ставка считает тактику Ленинградского фронта пагубной для фронта. Ленинградский фронт занят только одним — как бы отступить и найти новые рубежи для отступления. Не пора ли кончить с героями отступления? Ставка последний раз разрешает Вам отступить и требует, чтобы Ленинградский фронт набрался духу честно и стойко отстаивать дело обороны Ленинграда. И. Сталин, Б. Шапошников».

Но чем мог по-настоящему ответить военачальник, придерживающийся архаичных взглядов на военное искусство? Ворошилов ответил действиями, которые в постановлении Политбюро ЦК от 1 апреля 1942 г. (с него началось наше повествование) были обоснованно расценены как серьезные ошибки: издал подрывавший дисциплину приказ о выборности батальонных командиров в частях народного ополчения, увлекся созданием рабочих батальонов, оснащенных холодным оружием, но упустил организацию артиллерийской обороны Ленинграда и т. п.

А еще ответил личным порывом, выглядевшим, правда, как проявление крайнего отчаяния. 10 сентября в районе Красного Села Климент Ефремович лично, под сильным огнем противника повел подразделение морских пехотинцев в атаку. Вид седого маршала, выкрикивавшего: «За мной, ребята! Вперед!», размахивавшего пистолетом, был способен вызвать уважение к храбрости этого человека. Но и вопрос: а что еще он может, причем такое, что требуется не от лейтенанта, командира взвода, а именно от маршала, командующего фронтом?

Обстановка под Ленинградом меж тем с каждым часом обострялась. 8 сентября гитлеровцам удалось прорваться к Ладожскому озеру и захватить Шлиссельбург. Связь с Большой землей по суше прервалась, город был блокирован. Положение стало крайне опасным.

9 сентября Верховный Главнокомандующий направил Ворошилову и Жданову телеграмму следующего содержания: «Вы сообщаете нам только лишь о потере нами той или иной местности, но обычно ни слова не сообщаете о том, какие же вами приняты меры для того, чтобы перестать терять наконец города и станции… Может быть, вы уже предрешили сдать Ленинград?»[73]

В тот же день Сталин вызвал генерала армии Жукова. Еще до прибытия Георгия Константиновича на проходившем в кабинете вождя совещании было высказано глубокое сомнение, что положение под Ленинградом удастся выправить, и уж, во всяком случае, не Ворошилову. Выслушав доклад генерала и, очевидно, поверив, что еще не все потеряно, Верховный приказал Жукову лететь в Ленинград и принять под свое командование фронт.

10 сентября Жуков прибыл в штаб фронта в Смольный. «На Военном совете фронта рассматривался вопрос о мерах, которые следовало провести в случае невозможности удержать город, — вспоминал маршал. — Высказывались коротко и сухо. Эти меры предусматривали уничтожение важнейших военных и индустриальных объектов и т. д. Сейчас, более тридцати лет спустя, эти планы кажутся невероятными. А тогда? Тогда положение было критическим»[74].

Жукову не понравились ноты обреченности в словах членов военного совета. Не все возможности обороны были исчерпаны, а руководители фронта и города уже настраивались все взрывать, разрушать, в конце концов, погибать. Очень уж это по настроению напоминало атаку во главе с первым советским маршалом под Красным Селом.

Георгий Константинович вручил Ворошилову записку, исполненную рукой Сталина: «Передайте командование фронтом Жукову, а сами немедленно вылетайте в Москву». Маршал воспринял новость с нелегким сердцем. «Отзывает меня Верховный… — сообщил он членам военного совета. Помолчав, добавил: — Так мне, старому, и надо…»

Некогда с помощью НКВД Ворошилов продлил свое пребывание на военном Олимпе, устранив более молодых и более талантливых. Но и репрессии были не в состоянии отменить приговора времени: теперь оно окончательно уценило самого Климента Ефремовича. Его крайне неудачные действия в феврале — марте 1942 г. в качестве представителя Ставки на Волховском фронте окончательно убедили в этом всех и каждого. В последующем, если его изредка использовали в качестве представителя Ставки, то только вместе с другими, более даровитыми военачальниками: Г.К. Жуковым (в декабре 1942 — январе 1943 г. при прорыве блокады Ленинграда), С.М. Штеменко (в декабре 1943 — январе 1944 г. при разработке плана операции по освобождению Крыма), А.М. Василевским (в апреле 1944 г. при координации действий сухопутных войск и сил флота при освобождении Крыма).

В последнем составе Ставки ВГК, утвержденном ГКО 17 февраля 1945 г., места Ворошилову не нашлось. Что, правда, не помешало ему, как уже говорилось выше, получить за победу немалые и незаслуженные почести.

После мая 1945 г. к военным делам маршал, по существу, отношения не имел. В правительстве ему поручили курировать сферу культуры. Благообразный, моложавый, с седыми усами и серебряными висками, он умел произвести благоприятное впечатление. «Милый Ворошилов, — вспоминал писатель Корней Чуковский об их встрече в Кремле в конце 1950-х гг., — я представлял его себе совсем не таким. Оказалось, что он светский человек, очень находчивый, остроумный, и по-своему блестящий»[75].

В ведении Бюро культуры при Совете министров СССР, которое возглавил бывший нарком обороны, находились театры, кинематограф, книгоиздательства. Учитывая, что литературой в стране занимался лично Сталин, а в целом культурой ведал агитпроп во главе с секретарем ЦК А. А. Ждановым, на долю Ворошилова оставалось совсем немного. И чем-то очень значительным в этой области он не отметился.

Со временем стали ухудшаться его ранее почти безоблачные отношения с вождем. Впрочем, к концу жизни Сталин перестал благоволить не только к Ворошилову, но и другим давним соратникам — Молотову и Микояну. Но от этого Клименту Ефремовичу было не легче.

Открытое пренебрежение, которое демонстрировал стареющий диктатор, приобретало подчас зловещие формы. В памяти заместителя главкома Военно-Морского Флота адмирала И.С. Исакова отложился характерный эпизод. На одном из заседаний Политбюро, обсуждавшем пути развития Военно-Морского Флота, Ворошилову случилось высказаться невпопад. Сталин отреагировал так, что у адресата его слов предательски побежал по спине озноб: «Не понимаю, для чего хочется товарищу Ворошилову ослабить Советский Военно-Морской Флот». Эта реплика, к тому же повторенная дважды, естественно не ускользнула от внимания присутствующих. Когда после заседания все по приглашению Сталина пошли смотреть кинофильм, рядом со старым маршалом образовался вакуум.

Фильм закончился. Вождь, увидев одиноко сидящего Ворошилова, неожиданно встал и, подойдя, положил ему руку на плечо. «Лаврентий, — обратился он к Берии. — Надо нам лучше заботиться о Ворошилове. У нас мало таких старых большевиков, как Клим Ворошилов. Ему нужно создать хорошие условия»[76]. Все молчали. Да и что тут скажешь, если «позаботиться» о давнем соратнике предлагалось карательных дел мастеру. А в последние годы жизни Сталина его подозрительность дошла до такой степени, что он не раз объявлял Ворошилова английским шпионом.

После кончины вождя Климент Ефремович получил почетный, но малозначительный пост председателя Президиума Верховного Совета СССР. Благодаря тому, что он поддержал заговор Хрущева, Маленкова и других членов Президиума ЦК против Берии, ему удалось удержаться в русле активной политики. Но дальше его пути с Хрущевым, оказавшимся наверху властной пирамиды, должны были неизбежно разойтись. Инициированная первым секретарем ЦК КПСС реабилитация «врагов народа», к расправе над которыми старый маршал имел прямое и непосредственное отношение, не могла ему понравиться.

Когда Хрущев сообщил членам Президиума ЦК о своем решении выступить с докладом о культе личности Сталина и нарисовать реальную картину сталинских репрессий, те выступили с резкими возражениями. Особенно усердствовал Ворошилов. «Разве возможно все это рассказать съезду? — вопрошал он, по воспоминаниям Хрущева. — Как это отразится на авторитете нашей партии, нашей страны? Этого же в секрете не удержишь. Что же мы скажем о нашей личной роли?.. Нас притянут к ответственности». В развернувшейся дискуссии он заявил, что вопрос о массовых репрессиях поднимать вообще не стоит. «Ну, кто нас спрашивает?» — повторял он, не в силах скрыть страха перед перспективой ответа за личное участие в уничтожении кадров.

Характерная сцена произошла между Ворошиловым и Хрущевым на закрытом заседании XX съезда, где первый секретарь выступил с докладом о культе личности (ее описал высокопоставленный работник ЦК КПСС И.С. Черноуцан). «Неужели у тебя, старого и дряхлого человека, — обращался Никита Сергеевич к Ворошилову, побагровевшему от стыда, — не найдется мужества и совести, чтобы рассказать правду, которую ты сам видел и которую нагло исказил в подлой книжонке «Сталин и Красная Армия»?»[77].

Логика политического противоборства между ортодоксальным крылом в руководстве КПСС, представленным Г.М. Маленковым, В.М. Молотовым и Л.М. Кагановичем, и умеренным центром в лице Н.С. Хрущева и его сторонников толкала Ворошилова к первым. В ходе заседания Президиума ЦК 18–21 июня 1957 г. он поддержал предложение о снятии Хрущева с должности первого секретаря. Когда же в Кремль прибыла группа членов Центрального комитета и стала категорически требовать, чтобы их поставили в известность об обсуждаемых вопросах, Ворошилов осудил их поведение, заявив, что подобное вмешательство в работу высшего партийного органа неслыханно.

За это ему крепко досталось от участников пленума ЦК, начавшегося сразу же после заседания Президиума и отличавшегося уже подавляющим преимуществом сторонников Хрущева.

Когда члены ЦК прибыли на заседание Президиума, заявил секретарь ЦК КПСС А.Б. Аристов, Ворошилов был в числе тех, кто поднял крик: «Раскольники, Фракционеры! Это неслыханно! Это невиданно!» В таком же духе он говорил и с инициативной группой из 20 человек, которым члены ЦК специально поручили вести переговоры с членами Президиума ЦК.

Аналогичное обвинение в адрес председателя Президиума Верховного Совета СССР прозвучало и от Маршала Советского Союза И.С. Конева: «Когда вы нас принимали, ваша речь была возмутительная. Вы не ориентировали членов ЦК, что происходит в партии, чтобы опереться на членов ЦК, на ЦК, а наоборот, возмущенно заявили: зачем пришли, почему пришли, это неслыханное дело. Нехорошо, Климент Ефремович, мне говорить вам такие вещи, но я член партии, член ЦК и обязан это сказать прямо. И это не только мое мнение».

Подключился и первый секретарь Московского обкома партии И.В. Капитонов: «…Когда нас приняла группа членов Президиума, тов. Ворошилов (я никогда не видел его таким нервным, исключительно возбужденным…) сказал нам: это беспрецедентный случай. Вы нас можете окружить танками…»

Ворошилов с места подал реплику: «Случай был беспрецедентный».

В ответ раздались голоса: мол, да, беспрецедентны были действия именно Президиума. Беспрецедентный «для ваших действий, тов. Ворошилов», — заявил и Капитонов.

Ворошилов отвечал: «Я ничего не делал»[78].

Позднее, получив 26 июня слово, Климент Ефремович попытался разъяснить свою позицию. Начал с признания, как трудно выступать после того, как столь резко говорили о его принадлежности к заговорщицкой, контрреволюционной группе. «Ни к какой группе я не принадлежал, не принадлежу и принадлежать не буду. Есть единственная группа — это наша партия, партия Ленина, к которой я принадлежал, принадлежу и всегда буду к ней принадлежать. Душа моя в партии». А затем не очень удачно добавил: «И есть еще одна «группа» — это кладбище». Это выражение вызвало, как зафиксировала стенограмма, шум в зале, вероятно, не все поняли, что оратор намекал не на возможность репрессий против инакомыслящих, а на свой немалый возраст.

В ответ на шум, воззвав к залу: «Очень прошу вас, пощадите старика, не шумите», — Ворошилов стал пояснять свою позицию. Он убеждал участников пленума, что выступал только за нормальный стиль работы в Президиуме ЦК. У Хрущева, заявил он, бывают срывы, стоит кому-то внести предложение или высказать мнение, идущее вразрез с хрущевским, как первый секретарь «обрушивается». Такой стиль надо поправить, только об этом, как заявил Ворошилов, он с другими членами Президиума ЦК и говорил, и более ни о чем другом. Потому, мол, и воспринял приход группы членов ЦК на заседание Президиума как беспрецедентный случай.

Он предостерег выступавших до него сторонников Хрущева:

— Подождите, не делайте такого вида, как будто вы спасли положение. Нет.

Голос из зала:

— А кто, вы спасли положение?

В тупик эта реплика Ворошилова не поставила:

— Каждый из нас. Мы не допустили бы и не позволили бы никому, даже и тем товарищам, которые с перепугу начинают нести чепуху…

Абсурдность мысли, что без широкого участия Центрального комитета, без участия пленума ЦК кто-то, даже Президиум, мог снять Хрущева с поста первого секретаря, оратор повторил несколько раз. Стал возражать он и против публичного разбирательства, считая, что тем самым партия, ЦК дают врагам мощное оружие.

К этому времени пленум уже бесповоротно развивался по хрущевскому (а если точнее, утвердившемуся еще при Сталине) сценарию, предусматривавшему не прояснение истины, а покаяние тех, кто потерпел поражение. Но покаянного тона в речи Ворошилова не было, а его миролюбие агрессивное большинство не устраивало. Рупором этого самого большинства стал первый секретарь Краснодарского крайкома Д.С. Полянский, бросивший упрек председателю Президиума Верховного Совета СССР:

— Вы не свои тезисы взяли, тов. Ворошилов. Вы захватили, видимо, тезисы тов. Молотова и хотите здесь по ним выступать.

Но оратор, вероятно, против ожидания большинства не стал униженно объясняться, а перешел на столь же грубый тон с человеком, годившимся ему в сыновья:

— Вам следовало бы свои мозги прочистить, тогда все стало бы яснее.

Полянский:

— Но сегодня пока ваши будем чистить.

Ворошилов:

— Очень подозрительно, вы лезете, чтобы все видели, какой вы защитник. Не думайте, что вас кто-нибудь боится. Не боятся вас[79].

…Конечно, Полянский был одной из пешек в той большой игре, которую затеял Хрущев, чтобы убрать из руководства своих наиболее авторитетных противников. Но пешек, даже если они выходят в большие фигуры, рано или поздно убирают с шахматной доски. Пройдет время, и семена пренебрежения к оппоненту, стремления непременно увидеть его жалким, поверженным прорастут, отразившись уже непосредственно на политической судьбе Полянского. Он, ставший к тому моменту членом Политбюро ЦК, первым заместителем председателя Совета министров СССР, уже при Л.И. Брежневе в одночасье станет «никем», отправившись в почетную ссылку послом в Норвегию.

Но вернемся в зал заседания июньского пленума. Ворошилов, дав окорот излишне ретивому краснодарскому секретарю, устойчиво держался и тогда, когда его пытались увести от избранной темы, требовали его оценок выступлений Н.А. Булганина и М.З. Сабурова. Последние были в составе того большинства в Президиуме ЦК, которое накануне пленума проголосовало за снятие Хрущева с занимаемого им поста и теперь попало под огонь критики. Климент Ефремович не стал подыгрывать общему настроению, заявив: «Дайте мне кончить мою мысль, потом я вам скажу». Он призвал не горячиться и разобраться, есть ли действительные разногласия между членами высшего руководства и, если есть, то в чем они. Свою речь он завершил на миротворческой ноте, высказав мнение, что принципиальных разногласий у членов «антипартийной группы» Маленкова, Молотова, Кагановича с ЦК нет, зато есть большие и серьезные успехи и внутри страны, и во внешнеполитических делах.

Безусловно, разногласия у ортодоксов и умеренных были, и большие. Но от внимания умудренного огромным опытом Ворошилова вряд ли ушел тот факт, что суть разногласий по большому счету никого на пленуме не интересовал: шла банальная грызня двух группировок за власть. А коль так, то Климент Ефремович предпочел выступить эдаким миротворцем, призывая всех жить дружно. Его нежелание публично каяться вызвало негативную реакцию. «Плохо, очень плохо» — под эту реплику А.И. Струева, первого секретаря Молотовского обкома партии, Ворошилов сошел с трибуны.

Но Ворошилов не стал и надежным союзником «антипартийной группы». Характерна реплика, которую он подал в один из моментов пленума, когда Каганович, возвращаясь к репрессиям 1930-х гг., стал настаивать на розыске в архиве некоего документа Президиума (точнее Политбюро), который разрешал бить арестованных. Желая, чтобы ответственность разделили с ним другие, он утверждал, что на документе расписались, тем самым выразив согласие, все члены политического руководства. И хотя Н.С. Хрущев дал справку: уже искали, но не нашли, Ворошилов не захотел оставлять вопрос в неопределенности. Не нашли — еще не значит, что такого постановления или директивы не было, значит, почва для обвинений, в том числе в его адрес, сохранялась. Климент Ефремович этого не хотел. «Я никогда такого документа не только не подписывал, но заявляю, что если бы что-нибудь подобное мне предложили, я бы в физиономию плюнул, — резко заявил он. — Меня били по тюрьмам (естественно, до революции. — Ю.Р.) требуя признаний, я не признавался, как же тут я мог такого рода документ подписать? А ты говоришь — мы все сидели. Все подписали. Так нельзя, Лазарь Моисеевич»[80].

Прошедшие после выступления два дня, однако, показали Ворошилову, что отстраненно-миротворческая линия может обернуться для него большими неприятностями. Даже ортодоксы Молотов и Каганович, не говоря уже о Маленкове, Булганине и Шепилове, перестали упорствовать и принялись каяться. Как вспоминал один из наиболее активных участников июньского пленума Маршал Советского Союза Г.К. Жуков, «Ворошилов вначале пытался солидаризироваться с Молотовым, а затем растерялся, стал оправдываться тем, что он не понял истинных целей и намерений группы Маленкова — Молотова. В этом сказался весь Ворошилов, каким он был при Сталине» [81].

28 июня он вновь попросил слово, и тон его выступления был уже несколько иным. С одной стороны, Ворошилов продолжал ссылаться на собственную искренность и честность, которые де позволили «заговорщической группе» считать его «причастным к ней». Прятался за неинформированностью: «За последнее время группировщики, очевидно, сговаривались между собой, спелись, я ничего этого не знал. Мне об этом не сказали, а если бы сказали, я бы их послал к чертовой бабушке, и на этом дело бы кончилось». Но, с другой стороны, проявил готовность признать свою близорукость и согласиться с упреками, которые ему были брошены участниками пленума: «…Теперь я вижу, что виноват, глубоко извиняюсь и каюсь в моем страстном, я бы сказал, в нервозном восприятии появления членов ЦК на заседании Президиума Центрального Комитета».

И все же многолетний опыт политического выживания подсказывал ему, что совсем отказываться от ранее избранной версии не стоит, можно нарваться на обвинения в мимикрии, хамелеонстве. Следует лишь смягчить свою речь, не допускать напора, говорить поуклончивее. И Ворошилов продолжал гнуть свою линию, подчеркивая, что «заговор» — это несерьезно, «какая-то блажь, какое-то умопомешательство у людей было». Он убеждал с трибуны: «Если бы даже удалось семерке, как вы правильно посчитали (смех в зале), «переворот» совершить, это же курам на смех, какой, к черту, переворот? Даже если бы он произошел, то пришли бы сюда члены ЦК, пленума и здесь перевернули бы вверх ногами «переворотчиков» и выбросили вон из этого зала (смех). И весь «переворот» тут же кончился бы»[82].

Трудно предположить также, что Ворошилов не понимал очевидной заинтересованности Хрущева в его размежевании с «антипартийной группой» с тем, чтобы представить Молотова и К° жалкими отщепенцами, не имеющими сколько-нибудь серьезной поддержки в руководстве. А это давало Клименту Ефремовичу дополнительный шанс на сохранение прежних позиций. И он не ошибся. Хрущев в речи, заключавшей прения, много раз буквально обрушивался на оппонентов (особенно ненавистен ему был Шепилов), но сразу переходил на примирительный тон, как только упоминал о Ворошилове. «Мое отношение к Клименту Ефремовичу было, есть и будет хорошим, товарищеским, дружеским отношением, — заявил он, правда, тут же оговорился: — но это не значит, что не следует говорить о наших недостатках.

Ворошилов: И я тебе скажу.

Хрущев: Правильно. Без этого нельзя жить и работать…»

Первый секретарь ЦК КПСС с готовностью поддержал версию председателя Президиума Верховного Совета СССР, что того «черт попутал»: «Климент Ефремович случайно попал в компанию, которую пытались сколотить члены антипартийной группы. Вначале он не разобрался, что к чему, а теперь искренне выступил. Его хотели использовать, всего он не знал. Мы верим в искренность ваших слов, Климент Ефремович»[83].

Но Хрущев не был бы Хрущевым, если бы не добавил ложку дегтя. С ужимками и оговорками он, тем не менее, прямо напомнил всем о возрасте Ворошилова и фактически предложил перейти ему на пенсию.

Но еще около трех лет Ворошилов оставался «президентом» Советского Союза, только в мае 1960 г. «по состоянию здоровья» сменив пост председателя Президиума Верховного Совета СССР на место (весьма почетное, но ничего не значащее) члена Президиума. Через два месяца ее вывели из состава Президиума ЦК КПСС.

До поры до времени Хрущев по тактическим соображениям о колебаниях Ворошилова и его реверансах в адрес «антипартийной группы» не напоминал. Но к XXII съезду КПСС, состоявшемуся в октябре 1961 г., пора «беспамятства» прошла. В отчетном докладе Никита Сергеевич в числе активных фракционеров прямо назвал Ворошилова. Он отметил, что такая позиция не была случайной, а диктовалась стремлением уйти от ответственности за массовые репрессии. Климент Ефремович пытался замять вопрос, вновь, как и четыре года назад, сославшись на то, что «черт попутал».

«Мы думаем, что черт тут ни при чем, — заявил по этому поводу один из его наиболее активных оппонентов еще на июньском пленуме 1857 г. Д.С. Полянский, ставший теперь председателем Совета министров РСФСР. — Вы хотели замести следы своего участия в репрессиях против ни в чем не повинных людей, особенно против кадров военных руководителей, известных всей стране… За антипартийные дела вы должны нести полную ответственность, как и вся антипартийная группа». В аналогичном духе выступили и многие другие делегаты съезда.

«Здесь, на съезде, Ворошилов слушает критику в свой адрес и ходит, как побитый, — не упустил возможности уязвить его и Хрущев. — Но надо было видеть его в то время, когда антипартийная группа подняла руку против партии. Тогда Ворошилов проявлял активность, выступал, как говорится, при всех своих регалиях и в доспехах, чуть ли не на коне»[84]. И все же первый секретарь ЦК призвал проявить к старейшему члену Президиума ЦК снисходительность, великодушие и выступил против предложения ряда делегатов об исключении Ворошилова из партии.

Надо отдать должное Клименту Ефремовичу: в отличие от Молотова или Кагановича, после XX съезда он вспоминал о «большом терроре» с чувством горечи. Своими положительными отзывами о репрессированных (он, например, написал сочувственную статью о Я.Б. Гамарнике) бывший нарком обороны как бы пытался загладить свою давнюю вину перед ними.

Покаялся он (насколько искренне — дело другое) и перед делегатами XXII съезда: «Я полностью согласен с проведенной партией большой работой по восстановлению ленинских норм партийной жизни и устранению нарушений революционной законности периода культа личности и глубоко сожалею, что в той обстановке и мною были допущены ошибки».

Как говорится, лучше поздно, чем никогда.

Современники сравнивали Буденного с лучшими кавалерийскими начальниками прошлого. Сослуживцы шутливо (но это был именно тот случай, когда в шутке содержалась изрядная доля правды) звали его красным Мюратом, проводя аналогию с наполеоновским маршалом. А поляки, с которыми Семен Михайлович не раз скрещивал клинки, — советским Маккензеном, вспоминая о прусском фельдмаршале, выходце из кавалерии, который в годы Первой мировой войны командовал германскими армиями на Восточном фронте.

Будущий трижды Герой Советского Союза и Маршал Советского Союза поднялся из самых низов. Семен Михайлович был из тех, кто сумел сполна использовать возможности, которые открыла ему революция. Сын иногороднего крестьянина-батрака Донской области, он был призван в армию еще в 1903 г. Участвовал в Русско-японской, затем в Первой мировой войне. Лихой рубака был награжден четырьмя Георгиевскими крестами и четырьмя медалями — полный бант.

Но своей легендарной славой он обязан, конечно, Гражданской войне. Старший унтер-офицер в старой армии, Семен Михайлович за один год стал красным генералом, поднявшись от помощника командира полка до командующего 1-й Конной армией, с которой прославился в операциях на Нижней Волге и Дону, в Донбассе и на Кубани, на польском и врангелевском фронтах. Официально удостоился редкого звания «народный герой» РСФСР.

На волне этой славы Буденный, получив назначение инспектором кавалерии Красной армии, уже в 1920-е гг. вошел в военную элиту. Позднее стал членом РВС страны, командующим столичным военным округом, заместителем наркома обороны. Как нельзя кстати оказалось давнее, еще с Гражданской войны, близкое знакомство с всесильным вождем. Но режим личной власти Сталина не был бы столь результативным, если бы во всеобщей атмосфере страха и подозрений для кого-то, хотя бы и народного героя, делалось исключение…

Такое ощущение, что советские органы безопасности действовали как бы вне времени: мир ли на дворе или идет война, то или иное лицо пребывает на пенсии или облечено доверием руководства страны и назначено на высокий государственный пост — сбор компромата на это лицо шел, не спадая. А может, как раз наоборот: органы отличались повышенным чувством времени, точнее чутьем? Ну и что из того, что идет война и, например, заместитель наркома обороны Маршал Советского Союза С.М. Буденный поставлен главнокомандующим Юго-Западным стратегическим направлением с задачей отразить наступление немецких войск на Киев. Вдруг последует поражение, и потребуется верховной власти кандидаты для примерной кары? Вот тут-то кстати придутся загодя собранные материалы.

Так или иначе, но в июле 1941 г. заместитель начальника 3-го управления НКО СССР капитан госбезопасности А.Н. Клыков составил справку на маршала С.М. Буденного и представил ее наркому внутренних дел Л.П. Берии[85].

«Показаниями ряда арестованных участников военно-фашистского заговора устанавливается, — говорилось в справке, — что Буденный является участником и членом руководства антисоветской организации правых в РККА, возглавляя как член руководства антисоветские формирования в коннице РККА и среди казачества».

Напомним, что с «правым» уклоном в ВКП(б), связанным с именами Н.И. Бухарина, А.И. Рыкова и М.П. Томского и их сторонниками, Сталин расправился в ходе политического процесса в июле 1936 г., а члены «антисоветской организации правых в РККА» (М.Н. Тухачевский, И.Э. Якир, А.И. Корк, И.П. Уборе-вич, Р.П. Эйдеман, Б.М. Фельдман, В.М. Примаков и В.К. Путна) были после однодневного судилища расстреляны 12 июня 1937 г. Буденный, к слову, был в числе их судей. Выходит, если следовать логике энкаведистов, на протяжении как минимум четырех лет на свободе находился один из злейших врагов советской власти, член руководящего штаба заговорщиков? Что это — преступная халатность органов НКВД? Нет, дело обстояло и проще, и сложнее.

По воле главного постановщика московских процессов высшее военное руководство страны раскалывали сознательно и последовательно. Изощренный ум Сталина подсказал, что рациональнее и безопаснее для себя уничтожать одних полководцев руками других, сталкивать их, возбуждать взаимное недоверие, деморализовать, лишать воли к сопротивлению. И разделяя — властвовать.

11 июня 1937 г. рядом с председателем Военной коллегии В.В. Ульрихом, заместителем наркома обороны Я.И. Алкснисом, начальником Генерального штаба РККА Б.М. Шапошниковым, командующими Белорусским, Ленинградским и Северо-Кавказским военными округами И.П. Беловым, П.Е. Дыбенко и Н.Д. Кашириным место за столом Специального судебного присутствия Верховного суда СССР занял и командующий Московским военным округом С.М. Буденный. А накануне, 10 июня, от подсудимых были получены показания, компрометирующие трех членов суда — Шапошникова, Дыбенко и Каширина.

Это, однако, не смутило тех, кто доподлинно знал цену показаниям, полученным в результате пыток подследственных. Тухачевский и его товарищи были осуждены и расстреляны, показания же на их судей копились впрок. В конце концов, кроме Ульриха, 1930-е гг. пережили только два члена суда — Шапошников и Буденный. Да и они не могли чувствовать себя спокойно, если не зная наверняка, то подозревая, что показания на них ждут своего часа.

Однако продолжим чтение справки капитана госбезопасности Клыкова: «Буденный еще в 1925 году, после назначения народным комиссаром военно-морских сил СССР (правильно: нарком по военным и морским делам. — Ю.Р.) Ворошилова К.Е., сблизился с бывшим тогда командующим БВО Егоровым А.И., а в последующие годы с Дыбенко П.Е. (в тот период начальник снабжения РККА) и вместе с ними возглавил антисоветскую организацию правых. Правые взгляды Буденного складывались под влиянием Томского, с которым Буденный поддерживал личную связь все годы. В 1931 году… Буденный был у Рыкова и выражал ему свое сочувствие. Буденный много говорил Рыкову о недовольстве крестьян коллективизацией и в конце разговора заявил: «Прикажи А.И. (Рыков. — Ю.Р. \ и я тебя поддержу — на Дону и Кубани мои ребята только и ждут моего приказа садиться на лошадей. Я, знаешь, человек военный».

Маршал Егоров на допросе 28 марта 1938 г. подтвердил, что Буденный вместе с ним и Дыбенко возглавлял руководство антисоветской организации правых в Красной армии. При этом «наша антисоветская организация была на особо законспирированном положении».

Из справки, лежавшей на столе у Берии, следовало, что во враждебной деятельности бывшего командарма 1-й Конной армии уличали многие видные военачальники, арестованные НКВД, в том числе А.И. Егоров, П.Е. Дыбенко, М.К. Левандовский, Н.Д. Каширин, М.Д. Великанов, А.И. Седякин.

На основе их показаний капитан госбезопасности Клыков пришел к выводу, что в рамках «военно-фашистского заговора» Буденному была отведена особая роль. Выходец с Дона, он должен был выступить в качестве «руководителя антисоветского подполья среди казачества… могущего возглавить антисоветское восстание, опирающееся на антисоветские казачьи кадры».

Причем на бывшего командарма 1-й Конной якобы возлагалась задача консолидировать антисоветски настроенных казаков не только вне, но и внутри РККА. Из показаний маршала Егорова: «Именно он, Буденный, осуществлял связь с Кашириным, Апанасенко, Жлобой, которые проводили активную антисоветскую работу среди казачества. Они использовали создание специальных казачьих частей для подготовки своих контрреволюционных формирований… Во главе этих частей ими были поставлены свои люди, завербованные участники военного заговора и антисоветской организации правых. Из числа участников антисоветского подполья в коннице Буденный мне назвал Косогова (комкор), Шеко (комдив), Горячева (комкор), Сердича (комкор) и Федоренко (пом. инструктора кавалерии)».

От П.Е. Дыбенко на допросе 15 марта 1938 г. следствие добилось подтверждения, что Буденный, как член руководства военной организации правых, возглавлял антисоветское подполье среди кавалеристов.

Аналогичные показания дал Н.Д. Каширин в своем заявлении от 17 февраля 1938 г.: «Вокруг маршала Егорова Александра Ильича сложилась группировка… Во время разговоров со мной в июле 1932 года Егоров назвал своим сообщником и главной опорой Буденного Семена Михайловича… По расчетам Егорова, антисоветское вооруженное восстание должна будет поддержать большая часть всей конницы РККА во главе с самим Буденным… Во главе Союза всех казачьих войск намечалось поставить Буденного с присвоением ему титула атамана всех казачьих войск. Такая предварительная наметка кандидатур была нужна для того, чтобы подготовить общественное мнение казачества заблаговременно и использовать имена выдвинутых кандидатур как известное знамя борьбы против советской власти».

Картину дополнил А.И. Седякин, показавший 10 февраля 1938 г., что Буденный в беседах с ним высказывал кулацкие взгляды, направленные против коллективизации: «Я, Буденный, казаков белых, конечно, бил, но я против того, чтобы их разорять… Теперь сплошная коллективизация… Зря погубили казачью конницу…»

По версии Клыкова, руководство военной организации правых действовало не автономно. По указаниям А.И. Рыкова оно в 1935 г. установило связь с руководителем «военно-фашистского заговора» маршалом Тухачевским, хотя внешне, в целях маскировки, Егоров и Буденный выступали против него. Вместе с Буденным, показывал Егоров, они в конце 1935 г. были у Тухачевского, где «обсуждали пораженческий план, заданный нам немцами на 1936–1937 гг.».

Показывать против Буденного работники НКВД заставили даже его жену О.С. Михайлову. Тюремщикам мало было бытовой грязи («С Буденным я жила 12 лет и привыкла видеть в нем человека жестокого… я пережила много побоев, самодурства, угроз и т. д.»), они вынудили Ольгу Степановну дать нужные следствию показания о сближении Буденного с руководством «военно-фашистскою заговора». Вот фрагмент ее показаний: «Семен Михайлович всегда держался обособленно от Тухачевского, Якира, Уборевича и Корка. Отзывался о них со злобой и неприязнью. Однако в конце 1936 года или в начале 1937 года Буденный был на даче у Тухачевского. Вернувшись оттуда, Семен Михайлович мне сказал, что Тухачевский, Якир, Уборевич, он, Семен Михайлович, и еще кто-то, сейчас уже не помню, заключили между собой деловой договор, что они будут во всем помогать друг другу и не будут ссориться — одним словом дружба до гробовой доски. И действительно, отношение Семена Михайловича к Тухачевскому, Якиру и Уборевичу изменилось. Семен Михайлович и Егоров зачастили к Тухачевскому на дачу, что резко бросалось в глаза. Знаю, что Семен Михайлович давал указания своим приятелям — Апанасенко и Сердичу наладить отношения с Уборевичем».

В справке Буденному предъявлялось прямое обвинение в том, что он знал, но не донес о шпионской деятельности Егорова и Тухачевского. Более того, ему самому инкриминировался шпионаж в пользу англичан, поляков, итальянцев, немцев. Правда, Клыков в конце справки от руки приписал: «Показания всех арестованных не перепроверены». И за то, как говорится, спасибо.

Из многих арестованных военачальников выбили показания о крайне враждебном отношении Буденного к наркому обороны Ворошилову, доходившем до «террористических высказываний». Эта враждебность связывалась с завистью к старому сослуживцу, оказавшемуся более удачливым в продвижении по служебной лестнице. Так, по показаниям Егорова, «Буденный прямо сказал, что не допустит, чтобы Ворошилов был наркомом и что он готов скорее его убить, чем согласиться с этим назначением».

Не исключено, что Дыбенко мог в самом деле подшучивать над Семеном Михайловичем, называть его, как показывал Егоров, «генералом без армии», «неудачным Мюратом». Хорошо известно, что в среде видных участников Гражданской войны не было особого мира. В кавалерии отдельные группы — буденновцев, при-маковцев, котовцев — завидовали друг другу, ревновали к чужой популярности, стремились продвинуть наверх побольше своих представителей.

Не откажешь в наблюдательности Г.А. Егоровой-Цешковской, жене маршала Егорова, описывавшей на следствии окружение Буденного. Сценка бытовая, женщине ни к чему ее было выдумывать, поэтому ей веришь: «Здесь собирались соратники по Конной армии, ветераны походов во времена Гражданской войны: Апанасенко, Косогов, Тюленев, Щаденко, Тимошенко, Городовиков, Кулик. Десятки раз я слышала пересказы каждого о личной доблести и геройстве в походной жизни. Тщеславие, наигранная поза, стремление быть на виду, ревность ко всему молодому, обгоняющему их, были характерными чертами этой компании. Возглавлял ее Семен Михайлович Буденный. Он, как в зеркале, отражал в себе все недостатки и достоинства каждого из них и оберегал каждого человека от всякого рода посягательств.

Я знаю Семена Михайловича с 1920 года как человека приятного, веселого, себе на уме, как человека честолюбивого, тщеславного, человека позы и некоторой доли актерства…»

Что было, то было, но вот в дальнейшие показания о шпионаже, антисоветской работе маршала поверить невозможно. Да и фактов, подтверждающих такие показания, в справке нет. Вероятно, Буденный имел свои претензии к Ворошилову, но чтобы скатиться к террору?

Относительно «какой-то нехорошей работы против руководителей нашей страны и в первую очередь против Сталина и Ворошилова» работники НКВД заставили свидетельствовать и О.С. Михайлову. Вскоре после их женитьбы, показывала Михайлова, Семен Михайлович поделился с ней обидой, что он обойден по службе, что его затирают и ставят крест на всех его заслугах в период Гражданской войны. «Оказалось, что причиной крайнего возмущения С.М. было то, что народным комиссаром военно-морских сил был назначен Ворошилов. Развивая дальше передо мной свои мысли, Семен Михайлович сказал, что он намерен постоять за себя и собирается ехать на Дон, собрать участников Гражданской войны, с которыми воевал в первые годы революции, и либо выйдет победителем, заставив руководителей партии и страны вооруженной силой считаться с ним, либо потеряет голову».

Тогда, говорила Михайлова, ей удалось отговорить мужа от опрометчивого поступка, но и в дальнейшем Буденный якобы не раз высказывал острое недовольство руководством страны и армии. Ей запомнилась фраза, сказанная Буденным Егорову при известии о назначении Тухачевского заместителем наркома: «Я, как пойду по лесам, так я им покажу к чертям жидовский Кремль».

Накануне ареста Тухачевского Семен Михайлович в присутствии жены и ее племянницы якобы «сделал выпад против Иосифа Виссарионовича. В такой резкой форме я слышала его высказывания впервые об Иосифе Виссарионовиче. Раньше он рассказывал только сплетни».

Вот такой набор обвинений в адрес Буденного: от шпионажа, антисоветского повстанчества до «выпадов» против руководителей партии и государства.

Ни в 1937 г., когда были получены показания, ни в июле 1941-го, ни позднее эти материалы востребованы не были. Можно сказать, повезло Семену Михайловичу, как повезло немногим.

А повернись судьба по-иному, на кого должен был обижаться тогда лихой кавалерист?

Как ни жестоко звучит, в первую очередь на себя. Ибо Буденный являл собой пример человека, для которого рост сталинского единовластия оказался условием и его собственного роста. Пьедестал для тирана выстраивало само его окружение, и сталинской ли элите сетовать на судьбу-злодейку, когда ее собственные кости ложились в основу пьедестала?

Как кавалерийский начальник Семен Михайлович вырос и окреп под крылом Б.М. Думенко. Любому нормальному человеку, в том числе достигшему степеней известных, свойственно с благодарностью вспоминать своих учителей. Но в воспоминаниях Буденного тщетно искать не то что благодарственные, но даже сочувственные слова в адрес Думенко. Совсем наоборот: маршал немало сделал для того, чтобы не просто опорочить своего командира, но и присвоить его славу.

Именно бывший батрак Борис Макеевич Думенко (а не Буденный, как твердила официальная пропаганда еще с 1920-х гг.), стоял у истоков кавалерийских соединений Красной армии. Этот процесс историки связывают с летом 1918 г., когда военным советом Северо-Кавказского военного округа Донской фронт был разделен на три боевых участка — Усть-Медведицкий, Царицынский и Сальский, и в ходе оборонительных боев началось более или менее планомерное формирование кавалерийских частей. В Сальской группе войск Г.К. Шевкоплясова имевшаяся конница примерно в 2 тыс. сабель была сведена в 1-й Крестьянский Социалистический кавполк, командиром которого стал Думенко, а его заместителем — Буденный.

Позднее, в исторической литературе, картину представляли в совершенно неузнаваемом виде. Якобы Буденный на станции Куберле к своему отряду присоединил конные части Шевкоплясова и Г.К. Сиденко, развернув кавдивизион, а затем и полк. Книга бывшего начальника штаба 10-й армии Л.Л. Клюева «1-я Конная армия» с таким утверждением вышла в 1928 г., а, учитывая обстановку тех лет, нетрудно догадаться, под влиянием каких факторов автор пошел на фальсификацию. Она имела далеко идущие последствия: был заложен камень в основание версии, на несколько десятилетий, вплоть до 1960-х гг., утвердившейся в официальной литературе и имевшей цель изъять из истории имя Думенко. Его же славу беззастенчиво «приватизировал» Буденный.

В книге Клюева сфальсифицированы и события, связанные с первой крупной операцией кавполка Думенко в августе 1918 г. — освобождением в Большой Мартыновке отряда красных партизан из 35-дневной осады белоказаков. В действительности дело было так: основные силы дивизии наступали на ст. Куберле, полк же Думенко прорвал фронт, совершил 120-километровый рейд, опрокинул белых, сконцентрировавшихся вокруг Мартыновки, и вывел партизан на соединение с главными силами. Семен Буденный участвовал в деле, но не был ни его организатором, ни руководителем. Ворошилов и вовсе во взятии Мартыновки не участвовал, поскольку находился в это время в Зимовниках, откуда телеграфировал в штаб СКВО о получении от Думенко донесения об одержанной победе.

Однако под пером услужливых соратников Ворошилова и Буденного этот сюжет приобрел совершенно иную трактовку. Бывший член РВС 1-й Конной армии Е.А. Щаденко писал в 1935 г.: «Выехавший по предложению великого собирателя сил революции тов. Сталина в район Котельниково — Куберле комфронта т. Ворошилов потребовал от Шевкоплясова прорыва белого фронта… Думенко наотрез отказался рисковать собой и кавалерией. Т. Ворошилов заставил подчиниться сальских партизан своей железной воле и сам, впервые в истории сальской конницы, прорвавшись в тыл, повел ее в рейд для освобождения Мартыновки. Таким образом, мы твердо устанавливаем, что впервые смелый рейд сальской конницы в тыл белым для освобождения орловско-мартыновских партизан совершен не только по настоянию, но и под руководством луганского пролетария, великого конника К.Е. Ворошилова. Ду-менко, будучи кулацкого происхождения и пошиба, изменил затем революции. И РВС Севкавокруга Южного фронта во главе со Сталиным всегда проверял свои приказы, все распоряжения по Буденному. Большой очковтиратель и враждебно настроенный против комиссаров и коммунистов, Думенко, бывало, наврет, а Буденный нам правду скажет и то, что нужно сделать, сделает с большим искусством кавалерийского командира-практика»[86].

Буденный (как, впрочем, и Ворошилов) ни тогда, ни позднее и не пытался откреститься от фальсификатора. В своих мемуарах он лишь «подправил» Щаденко, отведя себе роль командира рейда на Мартыновку, Ворошилов же присутствовал в его описании в качестве активного участника тех событий. Выигрыш от обмана оказался для обоих особенно привлекательным, ибо прорыв к Большой Мартыновке был первым рейдом красной конницы в истории Гражданской войны и стал прообразом ее могучих ударов впоследствии. И тот, кто успел «застолбить» место его руководителя, чуть ли не автоматически становился впоследствии «великим конником» Страны Советов.

Между тем полк Думенко, участвовавший наряду с другими кавалерийскими частями в разгроме в середине сентября 1918 г. войск Краснова, окруживших Царицын, за особые заслуги был награжден почетным красным знаменем военного совета СКВО и развернут в 1-ю Донскую советскую кавбригаду. Вскоре здесь же, под Царицыным, были сформированы еще две бригады под командованием И.Н. Белоусова и К.Ф. Булаткина — так в Красной армии появились первые кавалерийские соединения. И Ворошилов, как член военного совета СКВО, и Буденный в качестве помощника командира бригады, бесспорно, внесли в это дело свой вклад, но далеко не тот, о котором впоследствии вещали официальная пропаганда и услужливые «историки».

К началу октября 1918 г. советские войска на юге страны были объединены в Южный фронт, включавший пять армий. 10-ю армию в районе Царицына возглавил Ворошилов. В его подчинение и попала кавбригада Думенко. Ожесточенные бои с противником привели командование к выводу о необходимости следующего шага — создания полнокровной кавалерийской дивизии. 28 ноября 1918 г. приказом войскам 10-й армии 1-я Донская советская кавбригада и кавалерия Стальной дивизии Жлобы была сведена в кавдивизию под командованием Думенко, его помощником стал Буденный. По существу, это был тот рубеж, после которого кавалерия переставала восприниматься лишь как вспомогательный (для пехоты) род войск, и было положено начало формированию стратегической конницы Красной армии.

В связи с резким обострением обстановки вокруг Царицына в середине января 1919 г. Ворошилова в качестве командующего 10-й армией сменил А.И. Егоров. Он сумел эффективно использовать конников Думенко, сначала отбив с их помощью удар по городу с юга, а затем направив кавдивизию на северной участке фронта в глубокий рейд по тылам противника, чтобы, нанеся удар по базам, сорвать наступление белых. Переформированная дивизия приказом от 30 января 1919 г. получила название Отдельной кавдивизии, начальником которой остался Думенко, а его помощником (он же командир 1-й бригады) — Буденный.

«Устремившись по тылам противника, кавдивизия совершила 400-верстный рейд, разбила 23 полка, захватила 48 орудий, более 100 пулеметов, бронепоезд и много другой военной добычи… За этот подвиг кавдивизия была награждена Почетным знаменем Республики, а начдив Думенко, комбриги Буденный и Булаткин — орденами Красного Знамени»[87].

В середине марта 1919 г. соединение вновь прошло по глубоким тылам противника и освободило станицу Великокняжескую (ныне — г. Пролетарок). Это событие вызвало реакцию даже Кремля. Глава правительства В.И. Ленин направил РВС 10-й армии телеграмму: «Передайте мой привет герою 10-й армии товарищу Думенко и его отважной кавалерии, покрывшей себя славой при освобождении Великокняжеской от цепей контрреволюции»[88].

Из-за тяжелой болезни — тифа — Думенко временно передал командование дивизией своему помощнику. Семен Михайлович, впервые получив простор для самостоятельной деятельности, обедни, что называется, не испортил. Но кто знает, не в этот ли момент зародилось в нем ощущение, что он и на постоянной основе справился бы с вождением дивизии не хуже, чем Думенко? Стала Буденного мучить ревность к славе своего начальника, которого называли «первой шашкой Республики» и ставили в один ряд с Котовским и Примаковым.

Наглядно в этом смысле письмо, направленное Семеном Михайловичем начальнику штаба 10-й армии Клюеву 14 марта 1919 г., то есть во время болезни Думенко (орфография подлинника сохранена): «Прошу Вашего распоряжения дат мне машину легковую которою вручит тов. Новицкому который прибудет ко мне на фронт а в товарища Думенко отберите она ему совершенно не нужна преданный Вам С. Буденный 14 III» [89].

До поры до времени эта ревность в открытую не проявлялась. В мае — июне 1919 г. 4-я кавдивизия Красной армии — такое наименование получило соединение Думенко — стала ядром мощного кавалерийского корпуса. «Ввиду наличия в армии крупных кавалерийских частей», говорилось в приказе командующего 10-й армией Егорова, задача формирования корпуса поручалась Думенко, но, поскольку корпусная организация в штатах Красной армии до этого не предусматривалась, Бориса Макеевича назначили помощником начальника штаба армии по кавалерийской части. Начальником 4-й кавдивизии стал Буденный.

Думенко при помощи Буденного провел огромную работу по организации корпуса. Помимо 4-й кавдивизии в 1-й Конный корпус вошли 1-я Ставропольская кавдивизия И.Р. Апанасенко, переформированная в 6-ю кавдивизию, и две конные бригады — 37-я и 38-я, в которые были сведены конные полки 37, 38 и 39-й стрелковых дивизий. Следует особо сказать, что создание новых конных соединений в 10-й армии шло одновременно с участием в ожесточенных боях. И хотя это сопровождалось преодолением огромных дополнительных трудностей, иного выхода не было. Деникинские войска, естественно, не собирались дожидаться, пока их преимущество в кавалерии сойдет на нет.

А пока их превосходство было просто подавляющим. Против войск Южного фронта А.И. Деникин выставил 26 кавалерийских дивизий, большинство из которых были объединены в конные корпуса под командованием генералов Покровского, Улагая, Шкуро, Шатилова, Коновалова, Мамонтова, Секретева. Коннице противника красные, чтобы победить, должны были противопоставить не менее мощные и численно сопоставимые кавалерийские соединения.

Красная армия ответила созданием своих корпусов. 1-й Конный корпус из-за тяжелого ранения Думенко был в середине августа 1919 г. вверен Буденному и передан в 9-ю армию. Самому же Борису Макеевичу, вернувшемуся после излечения в строй в начале сентября, приказом по 10-й армии поручили формирование нового корпуса. С этих пор разошлись боевые пути создателя первых советских кавалерийских соединений и его помощника, но конфликт личностей отнюдь не затух.

То, что произошло в их отношениях позднее, позволяет предположить, что Семен Михайлович без удовольствия воспринимал известия о растущем авторитете своего бывшего командира. Думенко возглавил Конно-Сводный корпус, который уже с двадцатых чисел сентября ввязался в бои на царицынском направлении. Вступить в него стремились красноармейцы из всех соединений и частей армии, ибо Думенко пользовался непререкаемым уважением.

Комиссар одной из дивизий Дьяченко вспоминал: «Когда стало известно, что он организовывает новый конный корпус, к нему пачками шли добровольцы Дона на своих конях»[90].

Состоятельным в руководстве соединением оказался и Буденный. В историю Гражданской войны вошел смелый рейд по разгрому конных корпусов генералов Мамонтова и Шкуро в октябре 1919 г. Красный корпус в составе двух дивизий сумел разгромить шесть казачьих дивизий белых, освободить Воронеж и ликвидировать 100-километровую брешь во фронте на московском направлении.

19 ноября 1919 г. 1-й Конный корпус был преобразован в 1-ю Конную армию (в ее РВС вошли Буденный, Ворошилов и Щаденко). Ученики должны идти дальше своих учителей — это закономерно. Тем более что военным талантом Семен Михайлович вовсе не был обделен. Творчески подходя к организации боя и операции, он добивался широкого взаимодействия конницы с пехотой, авиацией и бронесилами, прибегал к активному маневру огнем и колесами, действовал внезапно, в ночное время и непогоду. Не боялся схватываться с численно превосходящим противником.

Сошлемся на авторитетное мнение М.Н. Тухачевского. В феврале 1920 г. командующий Кавказским фронтом так отзывался о подчиненном: «В оперативном отношении Буденный, кроме Уборевича, — самый способный командарм и самый дисциплинированный… Лично Буденный дисциплинирован… конечно, простоват как унтер-офицер. Вот мое мнение о Буденном. Считаю, что у нас в России никогда не было конницы, равной Конармии по смелости и умению действовать исключительно в конном строю» [91].

Несколько позднее, в 1921 г., Реввоенсовет республики аттестовал Буденного следующим образом: «Врожденный кавалерист-начальник. Обладает оперативно-боевой интуицией. Кавалерийское дело любит и хорошо знает… В должности командарма Конной — незаменим…»

Как видим, Семен Михайлович проявил себя лихим рубакой, умелым военачальником. Но — таков был его собственный выбор — по существу, с самого начала своей биографии он штурмовал вершины власти не только собственным воинским мастерством, но и интригами, ложью, устранением с пути конкурентов, действительных и тех, кто таковым казался.

В первую очередь эти недостойные качества проявились в отношении Буденного к своему предыдущему командиру Думенко. В начале января 1920 г. боевые дела в последний раз свели их на ратных дорогах. Оба соединения вели наступление на Ростов-на-Дону. Конно-Сводный корпус Думенко, включенный к этому времени в состав Юго-Восточного фронта, наступая от Царицына, вместе с другими соединениями 9-й армии взял Новочеркасск, что во многом предрешило исход дальнейшей борьбы за Ростов. Конница Буденного после сражения за Донбасс, в свою очередь, в этот же день взяла Таганрог, а 10 января полностью очистила Ростов от белых.

Встреча двух военачальников в столице Тихого Дона оказалась роковой для Думенко. Как позднее заявил Буденный ревтрибуналу, командир Конно-Сводного корпуса явился к нему и стал подбивать на совместное выступление против советской власти. Правда, оговаривался Семен Михайлович, поначалу он понял своего бывшего командира в том смысле, что Думенко предлагал объединить силы в наступлении против белых, с чем он, естественно, согласился. Но политическую наивность своего командарма рассеяли Ворошилов и Щаденко. Они разъяснили Семену Михайловичу, что на самом деле Думенко призывал бороться не с врагами революции, а с политработниками и коммунистами, что означало явную измену советской власти. И хотя члены РВС 1-й Конной сами не присутствовали при разговоре двух рубак, версию о готовящейся измене, как и Буденный, отразили в показаниях председателю Ревтрибунала РСФСР.

Историк В.Д. Поликарпов, анализируя материалы судебного заседания выездной сессии Ревтрибунала по «делу» Думенко 5–6 мая 1920 г., обращает внимание на то, насколько ярко проявилось в нем полное беззаконие, скрытое под маской «революционной законности» и «целесообразности».

Один из обвинителей прямо заявил: «Если мы начнем разбирать отдельные факты, то, может быть, можно будет их опровергнуть… Здесь защита апеллировала к совести. Я хотел бы, товарищи судьи, обратить внимание, что в эпоху диктатуры пролетариата, в эпоху, когда все ценности объявляются низложенными, в этот момент апелляция к совести ничего собой не представляет»[92].

Напомним: шел третий год советской власти, и суд вершил не какой-нибудь станичный ревком, состоявший из полуграмотных «загибщиков», а Ревтрибунал РСФСР. И вот такой образчик «революционного правосознания»! Впрочем, что было ждать иного от обвинителя, а им выступал зловещий А.Г. Белобородов, член ЦК РКП(б) и член РВС 9-й армии, а ранее — председатель Уральского совета, подписавший решение о расправе над царской семьей. И еще — это многое объясняет — уполномоченный Совета обороны по подавлению антибольшевистского Вешенского восстания весной 1919 г., которым население Верхнего Дона ответило на политику расказачивания. Такие донские самородки, подлинные народные вожди, как Думенко, были для белобородовых, как кость в горле.

Суд не стал даже заслушивать показания свидетелей, тех же членов РВС 1-й Конной, удовольствовавшись их письменными показаниями. Гласом вопиющего в пустыне прозвучал призыв член ВЦИКа, председателя Донисполкома и члена бюро обкома партии А.А. Знаменского, выступившего в качестве общественного за-щитника: «Защите приходится настаивать на том, чтобы обвинение исходило не только из условных положений, но и приводило бы данные, указывающие или на причастность к преступлению, или на причастность к вредным социальным явлениям».

Судьи (председательствующий — член Ревтрибунала Республики Розенберг) предпочли пойти на беззаконие, нежели ослушаться высокопоставленного партийного функционера. 11 мая 1920 г. на окраине Ростова-на-Дону «первая шашка Республики» Борис Думенко был расстрелян.

Характерно для нравственного облика Буденного: 40 лет спустя он продолжал настаивать на виновности своего первого командира. В книгу мемуаров он включил рассказ служившего в свое время в 1-й Конной армии коммуниста Кравцова о том, что «в корпусе Думенко тайно действует какая-то банда — хватает ночью активных коммунистов, расстреливает и трупы бросает в прорубь на Маныче»; среди убитых был назван и комиссар корпуса Микеладзе. Приводился также слух, будто сам Думенко был намерен увести корпус к белым и только ждал для этого подходящего момента[93].

РВС армии тогда действовал по-революционному энергично: «Решив немедленно арестовать Думенко, мы поехали утром в его штаб… К сожалению, Думенко мы не нашли… Вернувшись к себе, мы послали Реввоенсовету фронта донесение о предательстве в корпусе Думенко». Бросив в адрес своего бывшего командира чудовищное обвинение, Буденный, по собственному же признанию, просто умыл руки: «Дальнейшие события не позволили нам до конца разобраться в этом деле». Увы, нашлись другие, но столь же ретивые, чтобы «разобраться».

Истина имеет одну неприятную для лжецов особенность: рано или поздно она выходит на поверхность. В 1964 г. приговор в отношении Б.М. Думенко был отменен за отсутствием в его действиях состава преступления. Пережить крушение репутации кавалериста № 1, за минувшие почти полвека, казалось, ставшей незыблемой, оказалось Семену Михайловичу невмоготу. Даже Ворошилов после XX съезда партии стал сочувственно отзываться о тех, на кого в 1930-е гг. подписывал разрешения на арест и расправу. А вот его боевой соратник, что называется, закусил удила… Впрочем, об этом — в заключительной части очерка.

Революционный «суд» пришел к Буденному на помощь и при устранении еще одного «конкурента» — командующего 2-й Конной армией Ф.К. Миронова. Филипп Кузьмич в боях за советскую власть отличился еще осенью 1918 г. в качестве начальника 23-й (бывшей Усть-Медведицкой) стрелковой дивизии, за что всего третьим по счету в РСФСР был награжден орденом Красного Знамени.

Первая встреча Миронова и Буденного произошла в сентябре 1919 г. при следующих обстоятельствах. Семен Михайлович, который к этому времени стоял во главе Конного корпуса, получил приказ РВС 9-й армии, в котором говорилось об измене командира формировавшегося Донского казачьего корпуса Миронова. Приказ по 9-й армии 12 сентября отдал сам председатель Реввоенсовета Республики Л.Д. Троцкий. Оповещая, что «казачий полковник Миронов» поднял «знамя восстания», он с присущим ему пафосом заявлял: «Как изменник и предатель, Миронов объявлен вне закона. Каждый честный гражданин, которому Миронов попадется на пути, обязан пристрелить его как бешеную собаку»[94].

И хотя Буденный, мягко говоря, недолюбливал Троцкого, он с готовностью поверил строкам этого не столько боевого приказа, сколько политического воззвания. Маршал в мемуарах так разъяснял вину Филиппа Кузьмича: «Не закончив полностью формирование корпуса, Миронов увел казаков из Саранска, будто бы для оказания помощи Южному фронту, а на самом деле для того, чтобы перейти на сторону белых».

Семен Михайлович взял на себя разоружение корпуса Миронова и арест комкора. Когда под конвоем О.И. Городовикова арестованного доставили к нему, по описанию мемуариста, состоялся такой диалог: «Миронов страшно возмущался.

— Что это за произвол, товарищ Буденный? — кричал он. — Какой-то калмык, как бандита, хватает меня, командира красного корпуса, тянет к вам и даже не хочет разговаривать. Я построил свой корпус, — продолжал Миронов, — чтобы совместно с вашим корпусом провести митинг и призвать бойцов к усилиям для спасения демократии.

— Какую это вы собрались спасать демократию? Буржуазную! Нет, господин Миронов, поздно, опоздали!

— Что это значит?

— Бросьте притворяться, Миронов… Вы прекрасно понимаете, что обезоружены как изменник, объявленный вне закона»[95].

Этой «аргументации», возможно, извинительной в 1919 г., мемуарист остался верен, однако, и спустя 40 лет, когда перекладывал диалог на бумагу. И пусть реабилитация Миронова была еще впереди, но неужели минувшие десятилетия так ничему и не научили Буденного, кроме затверженных ярлыков — «изменник Миронов», «могильщик Красной армии Троцкий», «враг народа Тухачевский»? Нет, не научили, он словно остался в том далеком времени. Впрочем, почему «словно»?

Но мы несколько отвлеклись. Сразу после ареста командира Донского казачьего корпуса на совещании командного и политического состава корпуса под руководством Буденного был утвержден приказ, в соответствии с которым Миронов, как «объявленный Советским правительством вне закона», подлежал расстрелу, а подчиненные ему командиры — преданию суду военного трибунала. Но, к большому неудовольствию Буденного, в дело вмешался неожиданно прибывший в расположение Конной армии Троцкий, который приказал отконвоировать арестованного в штаб 9-й армии.

План председателя РВС состоял в том, чтобы предать Миронова чрезвычайному ревтрибуналу, приговорить к расстрелу, а затем помиловать. Дальнейшее его направление на фронт должно было способствовать расколу казачества, учитывая огромную популярность Миронова на Дону.

Филипп Кузьмич, действительно, после осуждения был помилован, но к войскам его допустили лишь 30 августа 1920 г., когда вместо О.И. Городовикова он был поставлен во главе 2-й Конной армии. Буквально в течение нескольких недель армия преобразилась: за счет казаков-добровольцев с Дона основательно выросла ее численность, резко укрепилась дисциплина. 2-я Конная оказалась на направлении главного удара войск Врангеля, начавшего 8 октября Заднепровскую операцию с целью вторжения через Днепр на Правобережную Украину.

Соединение Миронова сыграло решающую роль в срыве этой важнейшей для Врангеля операции. «2-я Конная армия, руководимая своим доблестным командармом т. Мироновым, — оценивали результаты боев главком Каменев и заместитель председателя РВСР Склянский, — в боях 13–16 октября западнее Никополя разбила лучшие конные части Врангеля и этим ударом создала перелом во врангелевском наступлении на правом берегу Днепра».

Огромную роль сыграло соединение и в последующих боях в Северной Таврии. За несколько дней до начала решающего наступления Красной армии 2-я Конная форсировала Днепр и захватила на его левом берегу важный плацдарм. Против советских частей противник бросил наиболее боеспособный 1-й армейский корпус. В телеграмме от 28 октября командующий Южным фронтом М.В. Фрунзе писал: «Лучший из корпусов армии Врангеля 27 октября разбился о 2-ю Конную армию, все попытки противника отбросить нас к Днепру окончились полной неудачей. В связи с нанесенными противнику большими потерями… противник начал общий отход в Крым»[96].

Накануне решающих боев за Крым боевые пути Буденного и Миронова вновь пересеклись. Обе армии участвовали в разгроме Врангеля и окончательном очищении Крыма от белогвардейских войск. Но каким именно образом и в какой степени?

Маршал Буденный в мемуарах отвечал на эти вопросы так: 2-я Конная получила приказ командующего фронтом наступать на Феодосию, Керчь, чтобы не допустить посадки противника на суда с целью эвакуации, 1-я Конная — с той же задачей форсированным маршем выступила утром 13 ноября 1920 г. на Симферополь и Севастополь. 4-я кавдивизия, шедшая в авангарде, вместе с частями 51-й дивизии В.К. Блюхера подошла к Симферополю, так что уже 14 ноября «мы с Климентом Ефремовичем на рассвете поехали в Симферополь… Со станции железной дороги связались с Севастопольским ревкомом. Нам сообщили, что сухопутных вражеских частей, не сложивших оружия, в городе нет». А «15 ноября воины 1-й Конной вместе с героями 51-й Блюхера вступили в Севастополь» [97].

Ф.К. Миронов же доносил М.В. Фрунзе иное: «Последними пушками, говорившими в Крыму, были пушки 2-й Конной армии», — и приводил цифры взятых в плен и трофеев за 11–14 ноября: 25 тыс. пленных, более 60 орудий, 32 аэроплана, более 60 автомобилей, до 100 пулеметов, несколько десятков тысяч снарядов, миллионы пудов продовольствия и фуража[98].

Но доклад Миронова хранился за семью печатями в архиве, а историки могли оперировали почти исключительно мемуарами Буденного и должны были верить, естественно, им. Это продолжалось до конца 1960-х гг., когда историк-архивист В.В. Душенькин выявил в архиве документ, позволивший расставить все точки над і, — телеграмму, ушедшую 16 ноября 1920 г. в Москву из Симферополя. В ней говорилось:

«12 ноября Вторая Конная заняла с боем Джанкой, Курман-Кемельчи, окончательно принудив противника паническим бегством очистить Крым.

4-я армия, приняв Джанкой от Второй Конной армии, направилась в сторону Феодосии. Вторая же Конная в 18 часов 13 ноября вошла без боя в Симферополь, очищенный противником в 13 час. 13 ноября.

Первая Конная армия к вечеру 14 ноября сосредоточилась в районе Симферополя.

6-я армия (51-я дивизия) в 15 часов 15 ноября вошла в Севастополь, очищенный накануне противником, и одновременно заняла Ялту… Крым очищен от противника…»

Позднее, в 1970 г., Буденный обрушится на Душенькина, который осмелился предать гласности документ, взрывавший такую удобную версию относительно первенства 1-й Конной армии в боях за Крым, в то время как на самом деле она на расстоянии суточного перехода следовала за 2-й Конной. История сыграла с лихим рубакой злую шутку: ведь ему надо было бы сетовать не на архивиста, а на собственную неосмотрительность, ибо под той злополучной телеграммой, кроме подписей К.Е. Ворошилова, члена РВС 2-й Конной армии Н.П. Горбунова и начальника 51-й стрелковой дивизии В.К. Блюхера, стояла и подпись самого Семена Михайловича.

Будет несправедливым, если не сказать хотя бы несколько слов о дальнейшей трагической судьбе Ф.К. Миронова. Назначенный в январе 1921 г. главным инспектором кавалерии Красной армии, Филипп Кузьмич убыл в Москву. По дороге он заехал в родную станицу Усть-Медведицкую, чтобы повидаться с родными. Уже в Ростове-на-Дону за ним было установлено негласное наблюдение ДонЧК. После партийной конференции в Усть-Медведицкой, на которой присутствовал Миронов и где высказывались острые оценки в связи с затянувшейся политикой «военного коммунизма» и сопутствовавшей ей продразверсткой, по доносу тайного осведомителя ДонЧК 12 февраля бывший командующий 2-й Конной армии был арестован и под усиленным конвоем отправлен в Москву. Заключенному в Бутырскую тюрьму, ему вменялась в вину — ни больше, ни меньше — подготовка антисоветского восстания.

Началось следствие, но никаких реальных доказательств вины Миронова установить не удалось. И тогда с героем расправились по-бандитски, из-за угла. 2 апреля прогулка для всех заключенных была отменена. Миронов один гулял по огражденному кирпичной стеной двору. Неожиданно один из охранников вскинул винтовку и выстрелил…

Уже в 1960 г., повторно рассматривая «дело» легендарного кавалериста, Военная коллегия Верховного суда СССР указала, что он был подвергнут расстрелу «на основании постановления президиума ВЧК 2 апреля 1921 года». Но, скорее всего, это постановление было оформлено уже после убийства Миронова. А написанное им незадолго до случившегося письмо на имя Ленина и Калинина, которое могло бы предотвратить роковой финал, некие могущественные силы предусмотрительно придержали. До адресатов оно, если и дошло, то слишком поздно.

Войдя в Ростов-на-Дону вечером 8 января 1920 г., 1-я Конная армия затем задержалась здесь на полтора месяца. Причину задержки с выполнением директивы вышестоящего командования по преследованию противника С.М. Буденный в мемуарах объяснял «оттепелью, сильными туманами, ненадежностью льда и отсутствием достаточных для армии переправ через Дон»[99].

Все эти неблагоприятные факторы присутствовали, но главной причиной стало, как свидетельствуют документы, все же другое. Ваг что докладывали главкому С.С. Каменеву командующий Юго-Восточным (с 16 января — Кавказским) фронтом В.И. Шорин и член РВС В.А. Трифонов: «Пребывание частей войск в Ростове, Нахичевани и Новочеркасске и больших станциях с огромными запасами вина сыграло большую роль в отношении боеспособности войск. В особенности это отразилось на Конной армии, где большинство предавалось пьянству, грабежу и насилиям в городах Ростове и Нахичевани. Наступившая в это время оттепель и появление на поверхности льда воды дало войскам как бы законную причину на обречение себя к бездействию и топтанию на месте»[100].

В результате частям Красной армии не удалось, что называется, на плечах противника форсировать Дон и захватить Батайск. Воспользовавшись десятидневной паузой, деникинцы закрепились на линии Азов — Батайск — Ольгинская и до конца февраля успешно срывали попытки красных преодолеть сильно заболоченную пойму Дона.

Надо сказать, что и прежде командование армией либо было не в состоянии, либо не хотело предупредить попытки конармейцев «расслабиться» после успешных боев. «Эксцессы», в частности, были допущены при взятии Воронежа, причем в числе жертв насилий и грабежа оказалась не только буржуазия, но и семьи рабочих и даже коммунисты.

Что касается Ростова-на-Дону, то после взятия его 1-й Конной армией город был охвачен повальным грабежом. «Под ленинский лозунг — «Грабь награбленное!» — город задохнулся в убийствах и насилиях дорвавшихся до радости мародерства буденновцев… — писал Р. Гуль. — Напрасно в колонном зале парамоновского дворца бушевал, шумел перед командирами Клим Ворошилов:

— Прекратить грабеж! Гады! Позорят армию! Разослать по частям коммунистов!

Где там! Сам Буденный усмехается ослепительной животной улыбкой.

— Та нехай, Клим Ефремыч, трошки разомнутся бойцы, трошки грабануть буржуякив»[101].

При большом желании подобные картины можно было бы списать на ненависть писателя-эмигранта к красным. Но о фактах разложения Конармии сообщали и крупные партийные деятели. «Надо сказать, — писал, например, Г.К. Орджоникидзе, — что Конармия по взятии Ростова изрядно пограбила его». О том же сообщила Ленину и Л.А. Фотиева, побывавшая в это время на Нижнем Дону.

Однако резонанс столь острых оценок сознательно преуменьшал член Политбюро ЦК РКП(б), он же член РВС Южного фронта И.В. Сталин, который, по оценке историка В.Д. Поликарпова, «не мог допустить подобных нападок на своих единомышленников и друзей по царицынским делам и по военной оппозиции на VIII съезде партии» [102].

В итоге срывался замысел Главного командования РККА, который состоял в том, чтобы силами войск Южного и Юго-Восточного фронтов продолжить энергичное и согласованное наступление на юг для окончательного разгрома отступавших на Кавказ деникинских войск. При этом Дон обоснованно считался «наиболее удобным рубежом как для начала будущих операций, так и для приведения в порядок частей». Формулируя боевую задачу, главком Каменев указывал Шорину: «Центр тяжести всей операции против Деникина лежит на вас», для чего из состава Южного фронта передал ему 1-ю Конную и 8-ю армии.

В соответствии с поставленной задачей командующий фронтом приказал подчиненным армиям «продолжать настойчивое преследование и разгром противника, не давая ему задержаться на реках Дон и Маныч». Именно в рамках этого замысла войскам обеих армий требовалось, не задерживаясь в Ростове, форсировать Дон, захватить Батайск, прорвать тем самым фронт белых и выйти на пути их отхода к Черноморскому побережью.

Ростов был взят, но войска дальше не двигались. На этом фоне возник резкий конфликт между Буденным и командующим 8-й армией Г.Я. Сокольниковым. Обе армии вместе брали Ростов, вместе они и должны были наступать далее. Сокольников не мог сдержать крайнего возмущения и доносил в штаб фронта, что Конармия разложилась и что «со стороны ее можно ожидать очень много неприятностей». Командующий фронтом Шорин поддержал командарма-8. Он неоднократно требовал от РВС 1-й Конной покончить с разложением и всерьез взяться за фронтовые дела. Несколько недостаточно энергичных попыток форсировать пойму Дона и выбить противника из Батайска результата не дали.

21 января бойцы 8-й армии сумели подойти к городу вплотную, но их встретил ураганный огонь противника. Должной под держки со стороны 1-й Конной оказано не было. Обеспечивавшие левый фланг 8-й армии конармейцы, вопреки плану, атаку в районе Оль-гинской так и не начали, а к вечеру и вовсе отошли: их манили «огни большого города» Ростова.

Не в силах добиться от Буденного или Ворошилова ни выполнения отданных директив на наступление, ни даже доклада, «какие обстоятельства мешали выполнить эти директивы», Шорин 22 января вынужден был обратиться к командованию 8-й армии за разъяснениями. Из полученной информации он сделал вывод, что «неудача произошла, во-первых, [потому] что упустили момент — 12 дней стояли на месте, чем дали сорганизоваться противнику, второе — недостаточно согласованные действия и недостаточная подготовленность… Силы противника не так велики, но они воспользовались нерешительностью наших частей и действуют, как говорится, на ура».

Шорин высказал удивление, как он выразился, «странными» действиями 1-й Конной. В разговоре по прямому проводу с Сокольниковым он задал прямой вопрос: «Скажите, что же, в Конной армии окончательный развал и не имеется надежды на восстановление дисциплины, и не можете ли сказать, чем вызван этот развал, пьянством или другими причинами?» Сокольникову, надо отдать ему должное, объективность не изменила. Командарм-8 ответил, что местность между Ростовом и Батайском неблагоприятна для действий конницы. Но не стал и скрывать, что противник действовал решительнее, чем Конармия, а кроме того, «за переправой находится Ростов», и это «еще больше увеличивает силу, которая тянет наступающих назад». Сокольников доложил и свои соображения на будущее: «Овладение районом Батайска лобовыми атаками или даже ближним охватом при создавшейся обстановке и при теперешнем состоянии долины Дона либо не удастся, либо будет стоить огромных жертв. Мне представляется, что нужен обходной маневр большого масштаба»[103].

Подошедшему к аппарату члену РВС 1-й Конной Щаденко командующий фронтом сделал строгий упрек, адресованный всему реввоенсовету, в бездействии, ибо армия деморализована, развалилась и потеряла, как видно, всякую боеспособность. «Где же была доблесть, — спрашивал он, — неужели потопили все в вине?» Он потребовал возобновить атаки на Батайск, подготовив их должным образом. Думается, Шорину при всей его принципиальной правоте в отношении 1-й Конной армии все же не хватало точности при оценке оперативной обстановки в районе боевых действий. Сокольников ведь не случайно говорил о тщетности лобовых атак.

Вечером 22 января для выработки мер взаимодействия между 1-й Конной и 8-й армиями в штабе последней состоялось совещание, в котором приняли участие Буденный и Ворошилов. Учитывая, что атаки через пойму Дона не давали результата, был выработан план осуществления переправы через Дон выше по течению реки, в районе Старочеркасской или Манычской станиц. При этом пехота должна была захватить плацдарм для маневрирования конницы. Здесь же до сведения членов РВС Конной армии были доведены жесткие оценки вышестоящего командования относительно неудовлетворительного состояния в ней воинской дисциплины.

Уязвленные Буденный, Ворошилов и Щаденко на следующее утро направили Троцкому и Сталину телеграмму. Они протестовали против обвинений со стороны Шорина в том, что Конармия «утопила свою боевую славу в ростовских винных подвалах», возлагали на него ответственность за то, что «Конармия тонет и гибнет в батайских болотах», и просили вмешательства в действия комфронтом, «дабы не погубить Конармию и не ликвидировать успехи, достигнутые Красной армией в этом направлении»[104].

Конфликт не был разрешен и при личной встрече Шорина, прибывшего в Ростов-на-Дону 24 января, с членами РВС 1-й Конной и 8-й армий. Комфронта, как вспоминал Семен Михайлович, продолжал настаивать на том, чтобы первоконники, как и было установлено ранее, штурмовали Батайск. После этого Буденный, Ворошилов и Щаденко послали телеграмму в Совет рабочей и крестьянской обороны — Ленину, Троцкому и Сталину, в которой, заявляя, что Шорин «поставил Конную армию на грань гибели», настаивали на его снятии с должности командующего фронтом. Как считает историк В.Д. Поликарпов, для обеления собственной армии и «более надежной компрометации Шорина» Буденный 1 февраля направил Ленину личное письмо, в котором предъявлял командующему фронтом уже политические обвинения: решения Шорина, дескать, вредны нам, но полезны противнику, и его командование Семен Михайловичем назвал «преступным».

Ответа от Ленина Буденный не получил, но, чтобы разрядить обстановку на Кавказском фронте, Москва пошла на замену Шорина Тухачевским. Бывший командующий получил назначение помощником главнокомандующего всеми вооруженными силами Республики, а в апреле того же 1920 г., не обращая внимания на наветы на него со стороны РВС 1-й Конной, поддержанные Сталиным, ВЦИК наградил Шорина боевым золотым оружием со знаком ордена Красного Знамени.

Забегая чуть вперед, скажем, что и Ленин, и Троцкий хорошо представляли себе подоплеку конфликта. В правительстве и РВСР знали о полном неприятии военных специалистов со стороны Сталина и Ворошилова — лидеров «военной оппозиции» на VIII съезде партии в 1919 г. Такое неприятие они проявили еще в 1918 г. в Царицыне, развязав травлю бывших генералов А.Е. Снесарева и П.П. Сытина. Компрометация В.И. Шорина, также военспеца, была из того же ряда и велась теми же самыми лицами.

Об этом вспоминал сам Буденный. 3 февраля, когда члены РВС 1-й Конной связались со Сталиным по телеграфу и пожаловались на атмосферу вокруг армии, «созданную соседями и ком-фронта», которая «совершенно лишает возможности работать», в ответ прочитали: «…В бытность мою в Москве, в день получения вашей шифротелеграммы, я добился отставки Шорина…» Члены РВС подпитали Сталина новыми оценками. Ворошилов заявил: «Если приедете в Ростов, на месте убедитесь, что простого смещения, да еще с повышением, для него недостаточно. Мы все считаем его преступником. Его неумением или злой волей (в этом разберется суд) загублено лучших бойцов, комсостава и комиссаров более 40 % и до 4000 лошадей»[105].

На следующий день, ведя телеграфные переговоры с Г.К. Орджоникидзе, назначенным членом РВС Кавказского фронта, Сталин убеждал его, что «Шорин ведет войну с Конной армией», а командарм-8 Сокольников «создал вокруг Конармии атмосферу вражды и злобы». Как видим, нет и тени желания разобраться, что же действительно происходило в хозяйстве Буденного, есть лишь слепая вера в информацию РВС 1-й Конной и откровенное неприятие Шорина, как и Сокольникова.

Тридцатые годы ни один из них не переживет. Шорин, будучи уже военным пенсионером, в 1937 г. сгинет в пучине репрессий, а Сокольников, осужденный по делу «параллельного антисоветского троцкистского центра», погибнет в 1939 г. в лагере. «Отец народов» отличался редкой памятью на тех, кто когда-то стоял у него на пути.

Но вернемся к событиям января — февраля 1920 г. Еще в бытность Шорина командующим фронтом главком Каменев приказал лобовые атаки отменить и принять меры к прочному удержанию занятых позиций. Эту задачу возложили на 8-ю армию, а 1-ю Конную перебросили выше по Дону с тем, чтобы она, форсировав вначале Дон, а затем Маныч, могла бы нанести удар во фланг батайской группировке белых. Но неоднократные попытки сделать это ни к чему не привели. 29 января части Конармии были отброшены за Маныч и с 6 февраля перешли к обороне.

Сменивший Шорина Тухачевский попытался лично разобраться в положении дел. Новый командующий высоко оценивал достоинства Буденного как кавалерийского начальника, но не был склонен на этом основании исполнять все требования РВС 1-й Конной армии. Даже если придется снимать с должности Сокольникова, докладывал он главкому Каменеву, «нельзя дать почувствовать Буденному, что ему удастся отзывать с фронта нежелательных ему лиц».

В конце концов, Сокольников остался во главе 8-й армии, которой только 29 февраля удалось овладеть Ольгинской и, обойдя Батайск с востока, наконец пробить злосчастную «пробку». 1-я Конная армия же в это время уже выполняла иную задачу. По решению Тухачевского она была сориентирована на Тихорецкую.

После удачных операций против Деникина 1-я Конная армия в начале апреля 1920 г. походным порядком направилась на запад к советско-польской границе. Решение об этом было принято еще 17 марта после разговора главкома С.С. Каменева с командующим Юго-Западным фронтом А.И. Егоровым. Не будем здесь распространяться относительно инициаторов советско-польской войны, но напомним: Польша начала боевые действия лишь 25 апреля.

2 мая, пройдя две с половиной тысячи километров, армия, насчитывавшая 18 тыс. сабель, сосредоточилась в районе Умани. С ее прибытием состав Юго-Западного фронта увеличился в 1,5 раза, а кавалерии — сразу в 4 раза. Это позволило войскам перейти в наступление. После успешного прорыва польской обороны и продвижения в глубь тылов противника центр тяжести боев переместился с северо-западного, луцкого, направления на юг, в район Дубно — Кременец — Броды. 22 июля командующий фронтом поставил перед 1-й Конной армией задачу, окончательно разгромив дубно-кременецкую группу противника, стремительным рейдом овладеть не позднее 29 июля районом Львов — Рава-Русская[106].

Однако уже 2 августа РВС 1 — й Конной вынужден был поставить в известность штаб фронта, что не сможет взять Львов и к 6 августа из-за крайнего переутомления личного состава и лошадей. Действительность оказалась еще более прозаической: лишь 19 августа передовые части армии оказались в 8—10 километрах от города.

К этому времени резко обострилась обстановка под Варшавой. Встал вопрос о переброске объединения Буденного на помощь войскам Западного фронта. После обсуждения на Политбюро ЦК РКП(б) 21 августа армия снялась из-под Львова и повернула на север в направлении Замостье — Новоград-Волынск. Однако было уже поздно, положение под Варшавой поправить не удалось. Советские войска отступали.

Между тем при своевременном прибытии 1-й Конной события могли бы приобрести совершенно иной характер. Г.С. Иссерсон, один из крупнейших советских военных теоретиков, привел свидетельство французского полковника Луара, бывшего военным советником у маршала Ю. Пилсудского, главы Польского государства и Верховного главнокомандующего польской армией. «Что стало бы с польским маневром, — в 1925 г., то есть по горячим следам войны, задавался француз вопросом, — если бы Буденный всей Конной армией обрушился на контратакующие с Вепржа войска, ничем не обеспеченные с юга, а не упорствовал в своем желании пожать лавры, ведя бесполезные боевые действия под Львовом?» И сам же отвечал: «Операция польских войск потерпела бы полный крах. Какие бы это имело последствия, даже трудно себе представить»[107].

Это признавал и сам Пилсудский в своем труде «1920 год».

19 сентября командующий Западным фронтом М.Н. Тухачевский принял решение отвести 1-ю Конную армию в район Кременчуга, откуда после отдыха конники должны были совершить переход на Южный фронт для борьбы против Врангеля.

Отвод из-под Львова, взятие которого конармейцы считали делом предрешенным и потому говорили о нем как об украденной победе, большие людские потери, слабая борьба за дисциплину разом подорвали и без того не очень устойчивое моральное состояние 1-й Конной. По оценкам историков, «буквально в считаные дни армия… оказалась на грани катастрофы» [108].

Острейший военно-политический и моральный кризис выразился в таких позорных явлениях, как переход части личного состава на сторону врага и дезертирство (за один только октябрь строй покинули около 1200 бойцов), мародерство, грабеж, антисемитские погромы. По свидетельству очевидцев, ни одна власть не устраивала таких погромов, как красные кавалеристы из армии Буденного.

Особенно острые формы разложение приняло в 6-й кавдиви-зии. Когда 24 сентября группу красноармейцев подвергли аресту, их освободили товарищи, разогнавшие при этом дивизионный ревтрибунал. Погром на станции Ерши смогли предотвратить лишь лично Буденный и Ворошилов (поезд РВС армии случайно оказался в это время на станции). Обстановка накалилась до предела, когда за попытку пресечь мародерство был убит военком 6-й кав-дивизии Г. Шепелев. А еще через неделю 1-я бригада дивизии обратилась ко 2-й бригаде с призывом идти в тыл и навести там «порядок».

Отвлечемся на секунду и вспомним: в 1919 г. Буденный считал основанием для ареста и расстрела без суда Ф.К. Миронова слухи о некой банде в его конном корпусе, которая расправлялась с политработниками. Такое обвинение просто блекнет на фоне того, что происходило во вверенной самому Семену Михайловичу армии.

Между тем 1-ю Конную ждали на юге. Переломить ситуацию попытались самыми жестокими мерами. Во главе с заместителем начальника политотдела армии Г. Мельничанским заработала следственная комиссия, председателя ревтрибунала обязали немедленно организовать чрезвычайную сессию, которая должна была в ускоренном порядке рассматривать дела о бандитизме, «карая виновных высшей мерой наказания». В расположение армии прибыли М.И. Калинин, Л.Б. Каменев, А.В. Луначарский и другие партийно-советские руководители.

По предложению следственной комиссии 6-я кавдивизия была расформирована, а командиры, допустившие разложение — начдив И.Р. Апанасенко (будущий генерал армии), командиры 1-й и 2-й бригад В. Книга и К. Анисимов, два комполка преданы суду военного трибунала. Были расстреляны около 400 конармейцев, около 300 человек под угрозой суда дезертировали.

Но настоящий порядок так и не был наведен, грабежи и погромы сопровождали 1-ю Конную и по пути на Южный фронт. Одной из важнейших причин таких явлений стали негодные методы военно-политического руководства, утвердившиеся в объединении. «С. Буденный и К. Ворошилов, — пишет Н.С. Присяжный, — очень ревностно (часто на грани с предвзятостью) относились ко всему, что связывалось с формированием представлений об армии. Делалось это под прикрытием якобы благородной цели — заботы об авторитете армии… но по существу, на практике, выражалось в почти полном игнорировании критических замечаний в свой адрес»[109].

Политическая демагогия, нетерпимость к какой бы то ни было критике хорошо служили членам РВС 1-й Конной. Стоило в июне 1920 г. С. Фази-Жилинскому, направленному в Конармию на должность заместителя начальника политотдела, доложить в центральные партийные и советские органы сводку о политическом состоянии армии, как тут же разразился скандал. Факты антисемитизма и шовинизма, грабежей и насилий в отношении мирного населения и пленных, приведенные в сводке, вывод, что большая доля нарушений дисциплины в армии «берет свое начало благодаря попустительству и поощрению комсостава», вызвали острую негативную реакцию РВС. Жилинский был отстранен от должности и отправлен в политотдел Юго-Западного фронта, а составленная им сводка из-за того, что оказалась «полна оскорбительной клеветы на Конармию и насквозь пронизана мещанским недоброжелательством», — отозвана. Сводка была составлена заново, но теперь уже в угодном для начальства духе.

Такие факты лишний раз убеждали командиров разных степеней, что командование армией не выдаст их ни при каких условиях, отсюда шла уверенность в безнаказанности, какие бы правонарушения, а то и преступления ни были допущены.

Характерно, что уже в ноябре 1920 г. РВС армии принял решение о восстановлении 6-й кавдивизии в прежнем составе да еще с присвоением почетного наименования «Чонгарская». В декабре об этом РВС ходатайствовал перед главкомом. И это в то время, когда, по сообщению инспекции ПУ РККА, «старые больные места… в массе далеко не изжиты».

Что это так, в октябре 1920 г. констатировала армейская партийная конференция: «Армия находится в состоянии кризиса».

Не в силах навести должный порядок, командование 1-й Конной прибегало и к такому испытанному приему, как ссылки на разлагающую деятельность вражеской агентуры. Характерно, что такое удобное объяснение проникло и в историческую литературу. В сборнике документов Главного командования Красной армии один из докладов Буденного, Ворошилова и Щаденко прокомментирован следующим образом: «В сентябре 1920 г. во время марша 1-й Конной армии с Юго-Западного на Южный фронт часть личного состава 6-й кавалерийской дивизии, подстрекаемая контрреволюционными элементами, устроила погром в ряде населенных пунктов по пути следования армии».

Положение не изменилось и по прибытии армии на Южный фронт. О бандитизме, антисемитизме, грабежах и пьянстве в ее рядах информировало Политуправление РВС Республики в отчете за июнь — октябрь 1920 г. Там прямо говорилось, что «буденновцы, заменившие красноармейские части, ознаменовали свое прибытие погромами», и население «напугано налетами и дебошами нашей кавалерии, но в душе озлоблено так, что тыл неблагонадежен и представляет собою серьезную угрозу для армии»[110].

В связи со сложившейся обстановкой командующий Южным фронтом М.В. Фрунзе в письме В.И. Ленину просил обратить особое внимание на «необходимость принятия срочных мер по приведению в порядок в политическом отношении 1-й Конной армии. Полагаю, — писал он, — что в лице ее мы имеем большую угрозу для нашего спокойствия в ближайшем будущем» [111].

В свете этого уже иначе воспринимаешь факт того, что 1 — я Конная при взятии Крыма шла во втором эшелоне. «Десятки лет, — пишет В.Д. Поликарпов, — былинники речистые насаждали, по заданию Реввоенсовета 1-й Конной, легенды о том, как в ночи ясные и в дни ненастные братишка Буденный и первый красный офицер Ворошилов вели беззаветных героев — конармейцев на славные дела; еще в 1923 г. Н. Асеев воспел живую легенду Буденного: Никто пути пройденного / У нас не отберет, / Конная Буденного / Дивизия, вперед!

В те времена ни авторам этих песен, ни широкой общественности не полагалось догадываться о разбойничьих нравах конармейской верхушки, неизбежно отразившихся на состоянии самой армии, охваченной долгим морально-политическим кризисом. Конармейская верхушка старательно пресекала «утечки» сведений о той вакханалии, какая творилась в Конной армии»[112].

Но поскольку «крестным отцом» 1-й Конной выступал Сталин, ни Буденный, ни Ворошилов не только не понесли никакой ответственности, но, наоборот, надежно вошли в кадровую обойму вождя.

В сентябре 1923 г. Семен Михайлович получил назначение помощником главкома по кавалерии. Он также возглавил инспекцию кавалерии РККА, стал членом Реввоенсовета СССР. Вместе с Ворошиловым Сталин активно использовал его в противостоянии с Троцким. Борьба увенчалась успехом: январский пленум ЦК РКП(б) в 1925 г. признал невозможным дальнейшее пребывание Троцкого на постах наркомвоенмора и председателя РВС. К концу года эти же вакансии открылись вновь: ставший было наркомом Фрунзе умер при операции. Военное ведомство возглавил Ворошилов.

После этого участие Буденного в политических акциях стало усиливаться. В острой борьбе с антисталинскими оппозициями, периодически сотрясавшей партию, бывший командующий 1-й Конной сразу и навсегда избрал сторону вождя. Это отразилось на его номенклатурном положении: в 1934 г. Буденный стал кандидатом, а в 1939 г. — членом ЦК, пребывая там до 1952 г. С 1-го же созыва в 1937 г. (и по 8-й) он попал в состав президиума Верховного Совета СССР.

К этому времени все эти коллегиальные органы давно уже утратили право голоса и состояли в основном из отобранных лично вождем его преданных сторонников. Буденный не был здесь исключением. Именно это обстоятельство подчеркнул бывший секретарь Сталина Борис Бажанов в неподцензурной книге, изданной на Западе, куда он бежал в конце 1920-х гг. Хорошо зная политическую кухню большевиков, Бажанов не без ехидства писал: «Если бы Сталин обладал чувством юмора, он бы заодно, по примеру Калигулы, мог бы ввести в Центральный комитет и буденновского коня. Но Сталин чувством юмора не обладал»[113].

Буденный рос и по военной линии. В 1934 г. он стал членом Военного совета при Наркомате обороны, а в 1935 г. был удостоен высшего воинского звания Маршал Советского Союза. В июле 1937 г. Буденный стал командующим войсками Московского военного округа. Назначение, осуществленное сразу после суда над группой Тухачевского, было более чем знаковым: в столичном округе Сталину требовался абсолютно преданный ему руководитель.

Тем более что Семен Михайлович выдержал испытание на верность вождю, будучи включен в число судей на процессе Тухачевского и других военачальников. Свою миссию маршал выполнял, может, и без особого вдохновения, но инициативно. Достоянием гласности стала его докладная записка Сталину от 26 июня 1937 г., в которой автор, не ограничиваясь освещением хода судебного процесса, излагал «хозяину» личные впечатления, бывшие, разумеется, не в пользу подсудимых. «Тухачевский, — в частности, докладывал Буденный, — с самого начала процесса суда при чтении обвинительного заключения и при показании всех других подсудимых качал головой, подчеркивая тем самым, что, дескать, и суд, и следствие, и все, что записано в обвинительном заключении, — все это не совсем правда, не соответствует действительности. Иными словами, становился в позу непонятого и незаслуженно обиженного человека, хотя внешне производил впечатление человека очень растерянного и испуганного. Видимо, он не ожидал столь быстрого разоблачения организации, изъятия ее и такого быстрого следствия и суда…

Тухачевский в своем выступлении вначале пытался опровергнуть свои показания, которые он давал на предварительном следствии… пытался популяризировать перед присутствующей аудиторией на суде как бы свои деловые соображения в том отношении, что он все предвидел, пытался доказать правительству, что создавшееся положение (имелась в виду недостаточная численность Красной армии по сравнению с германской и польской армиями. — Ю.Р.) влечет страну к поражению и что его якобы никто не слушал. Но тов. Ульрих, по совету некоторых членов Специального присутствия (обошлось ли здесь без самого Буденного? — Ю.Р.), оборвал Тухачевского…»

В уничижительном духе характеризуя последнее слово подсудимых Якира, Уборевича, Путны, Фельдмана и других, маршал-судья резюмировал: «1…Для того, чтобы скрыть свою шпионскую и контрреволюционную деятельность до 1934 года, подсудимые, разоблаченные в этом Корком, пытались выставить Корка как вруна и путаника. 2. Участие Гамарника (начальник Политуправления РККА, застрелился перед арестом. — Ю.Р.) в заговоре все подсудимые безусловно пытались скрыть… 3…Подсудимые, хотя и заявили о том, что они пораженческого плана германскому Генштабу не успели передать, я же считаю, что план поражения красных армий, может быть не столь подробный, все же германской разведке был передан»[114].

Чужая душа — потемки. Что заставляло Буденного пинать уже расстрелянных? Давняя неприязнь к «шибко умным» Тухачевскому, Уборевичу и их товарищам, с которыми у первоконников было острое противостояние? Желание уверить вождя, что в его преданности можно не сомневаться? Стремление опровергнуть показания против него самого, а в их наличии маршал вряд ли сомневался, учитывая масштабы арестов?

Такие показания, как мы знаем из приведенной в самом начале очерка справке капитана госбезопасности Клыкова, действительно существовали. Как минимум, в начале 1938 г. о них из уст Сталина узнал и сам Семен Михайлович. 22 января на совещании высших командиров Красной армии генеральный секретарь ЦК заявил о существовании в РККА ряда группировок. Он прямо дал понять, кого имеет в виду. «Тут многие товарищи говорили уже о недовольстве Дыбенко, Егорова и Буденного… Мы не против того, чтобы товарищи были недовольны теми или иными фактами, — заявил он. — Не в этом дело. Важно, чтобы они пришли и вовремя сказали Центральному Комитету, что тем-то и тем-то мы недовольны… Недовольны тем, что якобы их мало выдвигают. Это неправильно. Нас можно упрекнуть в том, что мы слишком рано или слишком много выдвигаем и популяризируем таких людей, как Буденный, Егоров и др. Нас нельзя упрекнуть в том, что мы затираем талантливых людей».

Эту глухо прозвучавшую угрозу Сталин дополнил конкретными обвинениями. Беда в том, резюмировал он, что такие группировки при определенных условиях могут выродиться в антипартийные, антисоветские. «Это не группировка друзей, — подчеркнул оратор, — а группировка политических единомышленников, недовольных существующим положением в армии, а может быть, и политикой партии»[115].

От упомянутых лиц он потребовал покончить с групповщиной. Правда, дожидаться не стал. Уже через три дня Дыбенко был снят с должности командующего Ленинградским ВО и уволен из армии, а 26 февраля 1938 г. арестован. Был снят с должности начальника Генштаба, в феврале уволен, а в апреле 1938 г. арестован и маршал Егоров. На свободе остался лишь Буденный, которого вождь по одному ему известным причинам решил пощадить. Что ж, лихой конник доказал, что подозрения относительно его нелояльности беспочвенны.

Нажить политический капитал за счет казненных военачальников Семен Михайлович пытался неоднократно. Причем столь беззастенчиво, что это вызывало негативную реакцию даже у его коллег, тоже далеко не безгрешных. Из очерка о Ворошилове читатель уже знает о жалобе Буденного, направленной 29 августа 1937 г. наркому обороны, о том, что за время работы в инспекции кавалерии РККА ему «приходилось бороться, разумеется при поддержке Вашей и тов. Сталина, за существование конницы… так как враги народа в лице Тухачевского, Левичева, Меженинова и всякой другой сволочи, работавшей в центральном аппарате, а также при помощи Якира и Уборевича, до последнего момента всяческими способами стремились уничтожить в системе вооруженных сил нашей страны такой род войск, как конница». Настаивая на том, что «все изложенное мною властно диктуется современными условиями войны и сегодняшним днем», он высказал категорическое возражение «против какой бы то ни было реорганизации конницы и ее сокращения».

Климент Ефремович, к его чести, не пошел на поводу у подчиненного. В своей резолюции он напомнил Буденному, что «конницу обучали не враги народа, а мы с Вами и Вы больше, чем я, т. к. непосредственно этим занимались». А учитывая, что значение кавалерии в современной войне резко снизилось, «конницу нужно и будем сокращать»[116].

Время показало, что сталинские уроки тотальной шпиономании Семен Михайлович усвоил крепко. Так, выступая на июньском пленуме ЦК КПСС 1957 г., престарелый маршал высказал убеждение, что члены «антипартийной группы» действовали не в одиночку, а опирались на разветвленную сеть своих сторонников. До этого не додумался даже главный оппонент Молотова и К° — Хрущев. «… Это преступники партии. И я их иначе не могу назвать. Тут ошибки нет, что они заблудились, — заявил Буденный. — Это ясно… Так что надо это учесть в нашем решении, но они не одни, а еще есть на месте какая-то сеть. Я хочу, чтобы мы об этом знали, что их нужно выгнать, и тогда работа будет лучше, а воздух будет чище»[117].

За двадцать лет до этого маршал сумел убедить Сталина, что он, в отличие от Егорова, Дыбенко и сотен высших командиров РККА, сгинувших в пучине репрессий, пригодится. В 1939 г. Буденный по совместительству стал еще и заместителем наркома обороны, а в 1940 г. — первым заместителем наркома, передав округ генералу армии И.В. Тюленеву, бывшему подчиненному по 1-й Конной армии.

В этом качестве он встретил Великую Отечественную войну. Но лавров в ходе нее не снискал, хотя и занимал в первые два года войны крупные командные должности — был членом Ставки ВТК, командовал Юго-Западным и Северо-Кавказским стратегическими направлениями, Резервным и Северо-Кавказским фронтами. В конце концов, занял пост командующего кавалерией Красной армии — прямо скажем, не очень заметный, учитывая ограниченную роль кавалерии в войне моторов. Все свои три звезды Героя Советского Союза он обрел много лет спустя окончания сражений. Война указала на истинную цену его полководческих качеств, как, впрочем, и других рубак, чей звездный час пришелся на войну Гражданскую.

.. В ноябре 1960 г. произошло событие, которое давало С.М. Буденному возможность смыть с себя старые грехи. Тогда определением Военной коллегии Верховного суда СССР был реабилитирован Ф.К. Миронов за отсутствием в его действиях состава преступления. А в августе 1964 г. по тем же мотивам — «за отсутствием в их действиях состава преступления» — был отменен и давний приговор 1920 г. в отношении Б.М. Думенко и командиров его штаба. Тем самым справедливо завершилась длительная борьба, которую вели боевые друзья и подчиненные двух кавалерийских военачальников за возвращение им доброго имени.

Присоедини Семен Михайлович свой голос в защиту незаконно репрессированных, и люди согласились бы поверить, что тогда, в Гражданскую, причиной участия Буденного в гонениях на Думенко и Миронова были его политическая неискушенность, необходимость выполнять приказ, объявлявшего того же командира Донского казачьего корпуса вне закона как «мятежника». Увы, старый маршал избрал иной путь, тем самым лишь утвердив общественность во мнении, что он по-прежнему готов строить свою славу на костях талантливых предшественников. Действуя и в открытую, и закулисно, он пытался повернуть процесс юридической и политической реабилитации Думенко и Миронова вспять, добиться их повторной компрометации.

Служивший тогда заместителем главного военного прокурора Б.А. Викторов вспоминал о телефонном звонке бывшего командующего 1-й Конной армией, а к тому времени члена ЦК КПСС, члена Президиума Верховного Совета СССР. Высказав недоумение позицией Главной военной прокуратуры, Буденный спросил, не собирается ли она таким же образом реабилитировать и Врангеля. Услышав, естественно, отрицательный ответ, бросил многозначительную фразу: «Ну, смотрите»[118].

«Телефонное право» не подействовало. Тогда Буденный решается на публичное выступление. В журнале Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС он помещает статью под «говорящим» заголовком «Против искажения исторической правды», в которой высказывает крайнее возмущение тем, что Думенко в восприятии широкой читательской аудитории занял место «в ряду привычных нам героев Гражданской войны — Чапаева, Щорса, Котовского, Блюхера», а Миронов зачисляется «в ряд талантливых военачальников, стяжавших себе бессмертную славу на фронтах Гражданской войны».

Заявляя, что он «хорошо знал этих людей», маршал утверждал: любая пропаганда в их пользу недопустима, ибо «Миронов не принимал участия в решающих сражениях Гражданской войны», а Думенко «терпел одно поражение за другим». Своей деятельностью они «объективно наносили большой вред Советскому государству»[119].

И будто не зная о результатах тщательного рассмотрения дел обоих репрессированных военачальников Главной военной прокуратурой, Семен Михайлович вновь, как и 40 лет назад, бросает в их адрес, прямо скажем, замшелые обвинения. Думенко он приписывает подстрекательские выступления против компартии, потворство грабежам, пьянкам и насилию во вверенном ему корпусе, нетерпимое отношение к комиссарам, напоминая при этом версию о причастности Бориса Макеевича к гибели комиссара корпуса В.И. Микеладзе. Что касается Миронова, то его выступление он по-прежнему квалифицировал как «мятеж против советской власти». В этом, надо понимать, и состояла та «историческая правда», которой так недоставало, с точки зрения Буденного, в работах историков и публицистов, осмеливавшихся сочувственно писать о «врагах» советской власти.

Король оказался голым. После этих попыток повторно дискредитировать Думенко и Миронова даже союзникам Семена Михайловича стало ясно, что престарелый маршал борется совсем не за историческую правду. Как раз наоборот: его страшила перспектива появления на белый свет истины о людях, многие заслуги которых он приписал себе.

В свое время, услышав от малолетней дочери Нины, рыдавшей от известия о смерти Сталина, вопрос «как же мы теперь будем жить?», — Семен Михайлович ответил: «Думаю, что неплохо». И это говорил человек, который всего за несколько лет до этого на заседании юбилейного комитета, созданного в связи с 70-летием вождя, предлагал соорудить памятники Иосифу Виссарионовичу везде, где шли сражения с его участием, а также учредить орден Сталина!

Конечно, он, проведший в кремлевских коридорах немало лет, понимал, что агонизирующий политический режим рано или поздно свалит страну в штопор. Не мог он и лично чувствовать себя в безопасности, пока был жив «отец народов». В этом смысле кончина Сталина его не огорчила. Но вот то, что при новых правителях страны ранее гонимые получат право голоса и пошатнется его личная репутация, Буденный, вероятно, не допускал. Потому позволил себе прикрикнуть на военную прокуратуру, на историков, на боевых друзей репрессированных. Будучи уверен в полной безнаказанности, издал три книги мемуаров, которые один из участников Гражданской войны в письме Семену Михайловичу недипломатично назвал «брехней»[120], а современный историк определил как «причудливую смесь фактических данных, ошибок памяти мемуариста, небескорыстных вымыслов и переиначивания фактов по собственному произволу»[121].

К несчастью для тиранов, ни один из них не вечен. И правда о нем, как и о тех, кто вполне комфортно существовал под сенью его культа, рано или поздно выходит на поверхность.

Апрель 1937 года. Лондон живет приготовлениями к коронации Георга VI. На торжества в британскую столицу начинают съезжаться обладатели самых громких титулов и фамилий со всего света. Готовится делегация и в Москве. Ее глава — не политик, даже не член правительства, но его имя знает вся Европа. Маршал Тухачевский — прирожденный военный, интеллектуал, полководец, крупный теоретик, знаток иностранных языков и тонкий ценитель искусств.

Волнуется маршал… Он уже был в минувшем году в британской столице на похоронах короля Георга V, произвел отменное впечатление на европейские политические круги. И вновь Запад должен увидеть достойного представителя новой России, увидеть его — Тухачевского. Сколько лет он шел к этому, и, кажется, свершилось: нет в Советском Союзе более популярного и перспективного военачальника. Несмотря на конфликты с наркомом обороны Ворошиловым, он обласкан в Кремле, избран в состав ЦК правящей партии, одним из первых отмечен маршальскими звездами. А ведь ему только сорок четыре — позади всего полжизни.

Знать бы ему, сколько осталось впереди. Но не дано это никому из смертных.

21 апреля 1937 г. нарком внутренних дел Н.И. Ежов направил спецсообщение И.В. Сталину, В.М. Молотову и К.Е. Ворошилову: «Нами сегодня получены данные от зарубежного источника, заслуживающего полного доверия, о том, что во время поездки товарища Тухачевского на коронационные торжества в Лондон над ним по заданию германских разведывательных органов предполагается совершить террористический акт. Для подготовки террористического акта создана группа из четырех человек (трех немцев и одного поляка). Источник не исключает, что террористический акт готовится с намерением вызвать международные осложнения. Ввиду того, что мы лишены возможности обеспечить в пути следования и в Лондоне охрану товарища Тухачевского, гарантирующую полную его безопасность, считаю целесообразным поездку товарища Тухачевского в Лондон отменить. Прошу обсудить».

Уже в 1950-е гг. выяснится, что никаких материалов о подготовке теракта у «органов» не было, так что спецсообшение, скорее всего, сфальсифицировали. А тогда Сталин, знавший всю подоплеку дела, с которой читателю еще предстоит познакомиться, поспешил наложить на бумагу резолюцию: «Членам ПБ (Политбюро. — Ю.Р.). Как это ни печально, приходится согласиться с предложением товарища Ежова. Нужно предложить товарищу Ворошилову представить другую кандидатуру. И. Сталин»[122].

На документе осталась и подпись Тухачевского, означающая, что он ознакомился с «предложением товарища Ежова». Что думал при этом Михаил Николаевич? Понял ли, что не покушения на него боятся партийные бонзы, а того, что он, оказавшись за границей, вдруг может ускользнуть из их рук?

А если догадался, понял, то, может, посетило его душу сомнение, правильным ли путем пошел, изменив своему классу? И не бешеное ли честолюбие сгубило его?

В 19 лет, 1 сентября 1912 г., он был зачислен в списки Александровского военного училища. Как позднее вспоминал эмигрант В.Н. Посторонкин — белый офицер, учившийся параллельно с Тухачевским, из среды юнкеров его ярко выделяли блестящие способности, отменное рвение в несении службы, словом, подлинное призвание к военному делу.

Случай помог ему обратить на себя внимание начальства. На одном из тактических учений, будучи назначенным в сторожевое охранение, он по какому-то недоразумению не был своевременно сменен. Когда с приказанием смениться к нему послали юнкера, он отказался сделать это, поскольку тем самым нарушил бы устав. В охранение его поставил сам ротный командир, только ему он и подчинится — мотивировал Михаил свой отказ. Пришлось офицеру вновь выступить в роли разводящего. После этого Тухачевского произвели в портупей-юнкеры, что было пределом недостижимых мечтаний младшего курса, а спустя некоторое время он, исполнявший караульные обязанности в Кремле во время приезда в Москву императорской семьи, был даже представлен Николаю И.

С первых дней Михаил, по отзывам сослуживцев, стал буквально «фанатиком в достижении одной цели, поставленной им себе как руководящий принцип достигнуть максимума служебной карьеры». В военной среде это было привычным и нормальным явлением, здоровый карьеризм можно было бы приветствовать и в Тухачевском, тем более что он имел для лидерства много оснований, будучи великолепным строевиком, знатоком тактики, стрелком, фехтовальщиком.

Если бы не одно «но». «По службе у него не было ни близких, ни жалости к другим, — вспоминал Посторонкин. — …В среде своих однокурсников он не пользовался ни симпатиями, ни сочувствиями; все сторонились его, боялись и твердо знали, что в случае какой-либо оплошности ждать пощады нельзя, фельдфебель (после перехода на старший курс Михаил был назначен фельдфебелем своей 2-й роты. — Ю.Р.) не покроет поступка провинившегося. С младшим курсом фельдфебель Тухачевский обращался совершенно деспотически: он наказывал самой высшей мерой взыскания за малейший проступок новичков, только что вступивших в службу и еще не свыкшихся с создавшейся служебной обстановкой и не втянувшихся в училищную жизнь».

Беспощадностью фельдфебеля роты юнкеров мемуарист объяснял целый ряд конфликтов и инцидентов, возникших в училище и имевших печальные последствия. По докладу Тухачевского несколько юнкеров были отчислены или переведены в другое училище, трое же юнкеров, юноши, самолюбивые и решительные, будучи несправедливо, на их взгляд, наказаны, один за другим покончили с собой.

Карьерные соображения буквально снедали Тухачевского и по окончании Александровского училища. Произведенный в подпоручики лейб-гвардии Семеновского полка, он в составе 6-й роты убыл на фронт. Прекрасная подготовка, полученная Тухачевским в первоклассном училище, сказалась сразу же. В Первую мировую воевал он доблестно, удостоившись шести боевых орденов.

В феврале 1915 г. Тухачевский попал в плен. Там он пробыл два с половиной года, пока не удалось бежать. (По любопытному совпадению Тухачевский одно время делил тюремную камеру с великим французом — Ш. де Голлем.) «Когда он вернулся из плена на Родину, терзаемую смутами и беспорядками, он примкнул к тому лагерю, где, по его расчетам, было легче сделать карьеру, не теряя ничего, и без особенного риску достичь высокого положения и широкой известности», — заключал свои воспоминания Посторонкин[123].

Конечно, можно списать нелицеприятные, а подчас и язвительные замечания мемуариста на элементарную зависть к судьбе «изменника своему классу». Но, как увидит дальше читатель, в определенной проницательности мемуаристу не откажешь.

25-летний поручик, не поднимавшийся по служебной лестнице в старой армии выше командира роты, получил сразу назначение на должность командующего 1-й армией Восточного фронта. Как такое могло произойти? Те, кто до сих пор верит в выдумки сталинской пропаганды, отвечает на этот вопрос привычно: Тухачевского, мол, усиленно тащил наверх нарком по военным и морским делам Л.Д. Троцкий, сколачивавший лагерь своих сторонников из потенциальных шпионов и диверсантов. На самом деле все обстояло с точностью до наоборот.

Уже в самом начале, когда председатель Военного отдела ВЦИК А.С. Енукидзе в мае 1918 г. рекомендовал Михаила Николаевича на должность столичного губернского военного комиссара, Троцкий назначил его на куда более скромную должность военкома штаба Московского района. В бытность на Восточном фронте Тухачевский чуть было не лишился по воле председателя РВС страны должности командующего 1-й армии из-за конфликта с членами РВС армии. В августе 1919 г. РВС республики в отсутствие Троцкого принял постановление наградить командарма орденом Красного Знамени. «Считаю совершенно неуместным», — отбил «молнию» Лев Давидович своему заместителю Э.М. Склянскому и потребовал отменить постановление, если оно еще не опубликовано. К удаче полководца, телеграмма Троцкого запоздала.

Если и искать того, кто оказал решающую протекцию Тухачевскому, то это был В.И. Ленин. Выдвижению «поручика-коммуниста» на должность командарма предшествовала его обстоятельная беседа с вождем. В глазах Ленина его собеседник, очевидно, оказался более способным к восприятию и реализации идей революции, чем многие другие военспецы.

Сильно ошибется тот, кто увидит в Тухачевском банального соискателя чинов, карабкавшегося наверх правдами и неправдами. Его карьерный рост обеспечивался несомненными профессиональными достоинствами. Он с большим умением выходил из многих передряг, которые ему уготовила фронтовая судьба. Так, едва приняв командование армией, он, выражаясь боксерским языком, вошел в клинч с командующим Восточным фронтом М.А. Муравьевым, оказавшимся участником антисоветского заговора. «Я остался арестованный в одном из вагонов команды броневиков, окруженный часовыми и немногими красноармейцами, — вспоминал позднее Михаил Николаевич. — Когда среди них улеглось первое возбуждение, я начал агитацию против Муравьева. Через несколько часов… команда бронедивизиона решила арестовать Муравьева…

Я был освобожден часовыми, которые меня охраняли… Таким образом, восстание было подавлено без пролития крови, силою одного убеждения»[124].

1-я армия под его командованием отличилась в боях за Симбирск, Сызрань, Самару. Удачливого командарма в январе 1919 г. перебросили на Южный фронт, где он вступил в командование 8-й армией (при члене РВС И.Э. Якире). Ее удары ощутили на себе все, кто поддержал Вёшенское восстание, поднятое на Дону в ответ на проводившуюся центральными и местными властями политику расказачивания: армейские трибуналы отправили тогда под расстрел не менее 8 тысяч человек.

С апреля 1919-го Тухачевский вновь оказывается на Восточном фронте. Его 6-я армия успешно участвовала в Златоустовской, Челябинской и других операциях по освобождению Урала и Сибири от войск Колчака.

После этого в январе 1920 г. он сменил на посту командующего Кавказским фронтом В.И. Шорина, не совсем удачно действовавшего в ходе Доно-Манычской операции. Уже к 3 февраля Михаил Николаевич подготовил, а затем успешно провел Тихорецкую и Кубано-Новороссийскую наступательные операции, завершившиеся полной ликвидацией деникинской армии. Фронт захватил много пленных и большие трофеи, освободил важные для республики нефтедобывающие и сельскохозяйственные районы. Здесь Тухачевский впервые близко столкнулся с И.В. Сталиным, К.Е. Ворошиловым, С.М. Буденным.

Надо заметить, что честолюбие, отличавшее Тухачевского в юности, нисколько не уменьшилось в зрелом возрасте. С вышестоящим командованием он ладил далеко не всегда. Конфликты возникали у него с командующими Южным фронтом В.М. Гиттисом и Восточным фронтом — сначала А.А. Самойло, а затем В.А. Ольдерогге. Не случайно главком Вооруженными силами Республики С.С. Каменев позволял себе с иронией отзываться об излишне самолюбивом «поручике-командарме». Что ж, ярый сторонник новой, «классовой» стратегии войны платил военспецам из бывших царских полковников и генералов той же монетой. В докладе заместителю председателя РВС республики Склянскому Михаил Николаевич доказывал, что в рядах старой русской армии хорошо подготовленный командный состав имелся лишь «среди молодого офицерства». Здесь, дескать, и надо искать будущих красных маршалов.

Однако, отмечая эти и подобные «грехи», нельзя не видеть, что нелады в личных взаимоотношениях не мешали высшим руководителям по достоинству оценивать профессиональные качества Тухачевского. Когда весной 1919 г. на Восточном фронте между командующим 5-й армией и комфронтом Самойло возник крупный конфликт по вопросам планирования и руководства операциями, тогдашний главком И.И. Вацетис приказал отстранить Тухачевского от командования армией. Но за командарма вступился сам Самойло. «Решение о смещении Тухачевского несомненно отразится на успехе операции, — телеграфировал он в Полевой штаб РВСР. — Он все же лучший из командармов. Я считал бы возможным вполне для пользы дела ограничиться моей телеграммой»[125].

Добавим, что именно главком Каменев, некогда иронизировавший над бывшим «поручиком-командармом», позднее рекомендовал его на должность командующего войсками Западного фронта.

Уместно привести оценки и тех советских полководцев, чье дарование раскрылось уже тогда, когда Михаила Николаевича не было в живых. Маршал Советского Союза Г.К. Жуков писал о нем: «При встречах с ним меня пленяла его разносторонняя осведомленность в вопросах военной науки. Умный, широко образованный профессиональный военный, он великолепно разбирался как в области тактики, так и в стратегических вопросах. М.Н. Тухачевский хорошо понимал роль различных видов наших вооруженных сил в современных войнах и умел творчески подойти к любой проблеме… В М.Н. Тухачевском чувствовался гигант военной мысли, звезда первой величины в плеяде выдающихся военачальников Красной армии»[126].

Высоко оценивал Тухачевского и противник. Так, маршал Ю. Пилсудский, его главный оппонент в Советско-польской войне 1920 г, подчеркивал, что наш военачальник произвел на него «впечатление полководца, склонного к абстрактному мышлению, но наделенного волей и энергией и редко встречаемым у людей упорством в работе согласно намеченным им самим методам» [127].

Из операций, проведенных Тухачевским в годы Гражданской войны, ни одна не привлекала в 1920—1930-е гг. такого внимания, как поход на Варшаву в июле — августе 1920 г., хотя за его плечами были и другие, не менее масштабные и уж куда более удачные дела. Уже говорилось, что именно возглавляемой им 5-й армии было поручено разгромить войска адмирала Колчака, и войска успешно справились с поставленной задачей. Именно Тухачевский командовал Кавказским фронтом, войска которого завершили разгром армий генерала Деникина на Северном Кавказе.

Чем же объяснить столь пристальный интерес к событиям советско-польской войны, завершившейся отступлением войск Западного фронта прямо из-под стен Варшавы? Политикой, самыми обыкновенными политическими соображениями и расчетами. Дело в том, что к неудачным действиям советских войск оказались тогда причастны люди, через пять — десять лет ставшие крупными партийными и военными руководителями. Изданная в 1923 г. Тухачевским брошюра «Поход за Вислу» задела за живое И.В. Сталина, К.Е. Ворошилова, С.М. Буденного, А.И. Егорова, Б.М. Шапошникова. Все они в той или иной мере были повинны в поражении Красной армии под польской столицей вследствие неудавшейся попытки организовать взаимодействие между Западным и Юго-Западным фронтами, но признавать это не хотели. А автор брошюры не стал делать хорошую мину при плохой игре и брать всю вину на себя. Каждой сестре досталось от него, как говорится, по серьге.

Что же происходило тогда на рубеже, где сошлись советские и польские войска? Тухачевский вступил в командование Западным фронтом 29 апреля 1920 г. и всего через полмесяца был вынужден вести войска в неподготовленное наступление, чтобы отвлечь на себя силы поляков, под ударами которых соседний Юго-Западный фронт отступал. Фронтовая наступательная операция завершилась неудачей, но она дала командованию соседей ггеобходимую передышку, чтобы привести войска в порядок и перейти в успешное контрнаступление.

С победами у политиков и политизированных военных возрождались и надежды на возможность мировой революции. Под их влиянием оказался и Тухачевский, чему способствовали члены РВС фронта Ф.Э. Дзержинский, И.Т. Смилга, И.С. Уншлихт. Позднее в своей книге Михаил Николаевич подчеркивал, что при наступлении, кроме военных факторов, в расчет принималась возможность взрыва революции на Западе. Польская же кампания должна была стать связующим звеном между ней и Октябрьской революцией.

17 июля 1920 г. правительство дало главкому Каменеву указание решительно и непрерывно развивать наступление войск Юго-Западного и Западного фронтов. 23 июля Каменев уточнил задачу: Западному фронту — энергично продвигаться в общем направлении на Варшаву, дабы нанести противнику окончательное поражение (Варшавская операция), Юго-Западному — к 4 августа овладеть районом Ковель, Владимир-Волынский, нанести решительное поражение 6-й польской армии и так называемой Украинской народной армии, оттеснив их к границам Румынии (Львовская операция).

Многим казалось: еще один нажим, еше один удар — и польская армия запросит пощады. Однако при подготовке и проведении Варшавской операции со стороны командования фронтом, в первую очередь Тухачевского, был допущен значительный просчет, заключавшийся в переоценке своих сил и недооценке сил противника.

Неблагоприятную роль сыграла здесь необъективная информация Польского бюро ЦК РКП(б) и Временного революционного комитета Польши (Польревкома) о положении в стране. Так, 6 августа Дзержинский, член Польревкома, сообщал Ленину, что польская армия разваливается, наблюдается массовое дезертирство. Даже 17 августа, когда армия Пилсудского уже вела успешные контрнаступательные действия, Дзержинский продолжал убеждать главу советского правительства, что польские крестьяне уклоняются от мобилизации, а рабочие Варшавы ждут прихода Красной армии.

С наступлением же августа сопротивление польской армии резко возросло, и явственно обозначилась враждебность большинства населения Польши к наступавшим красным частям. Этого не хотели замечать многие руководители РКП(б), правительства и Реввоенсовета республики, уже грезившие о триумфальном завершении войны. Один лишь пример: 14 августа Троцкий подписал приказ, в котором призвал «отучить правительство польских банкротов играть с нами в прятки. Красные войска, вперед! Герои, на Варшаву!»

Жизнь показала иллюзорность подобных призывов, ибо обстановка изменилось кардинальным образом. Польское командование сумело перегруппировать силы и начало контрнаступление. В результате войска Западного фронта потерпели поражение и к исходу 25 августа отошли на восток, на рубеж восточнее Брест-Литовска.

Неудачный исход битвы под Варшавой во многом был предрешен и несвоевременной передачей Западному фронту 1-й Конной и 12-й армий из состава Юго-Западного фронта. Вначале противоречивые команды отдало Главное командование Красной армии, затем передаче Конной армии Буденного воспротивился член РВС Сталин, а в довершение всего сотрудники Полевого штаба РВСР, которыми руководил начальник Оперативного управления штаба будущий маршал Шапошников, неправильно зашифровали телеграмму о передаче армий, в результате чего она была получена командованием Юго-Западного фронта только через двое суток.

Главную причину неудачи Тухачевский видел в позиции РВС Юго-Западного фронта (читай — члена РВС Сталина), который не выполнил указаний из Москвы о своевременном перенацеливании на Варшаву 1-й Конной, задержавшейся под Львовом. «Конная армия, прибывшая на люблинское направление с большим опозданием, — писал Тухачевский, — была двинута Главным командованием в глубокий рейд на Замостье, но это уже было поздно»[128].

Но и в действиях самого командующего Западным фронтом военные историки отмечают большую долю авантюризма. Он не мог не понимать, что оторвавшиеся от своих тылов наступающие части рано или поздно выдохнутся и обессилят, а подать им своевременную помощь будет невозможно.

Одним из пороков Тухачевского как полководца являлось четко просматриваемое в годы Гражданской войны стремление наступать без достаточных резервов. И если в борьбе с белогвардейскими армиями такой метод в основном себя оправдывал, то в войне с регулярной польской армией он оказался неэффективным. К тому же и исправить положение было очень сложно: ЦК РКП(б), Реввоенсовет республики, как было сказано выше, требовали энергичного наступления на запад, на Варшаву.

Мы так подробно остановились на этом сюжете потому, что в те годы Тухачевским были посеяны зерна, которые проросли острой враждой Сталина, вылившейся в беспрецедентный в отечественной истории судебный процесс по делу об измене высшего командного состава.

Правда, это будет через пятнадцать лет. А пока Михаил Николаевич служил новой власти не за страх, а за совесть. Именно ему высшее руководство доверило командование 7-й армией при подавлении Кронштадтского мятежа. Именно на его, командующего войсками Тамбовского района, совести лежат жестокие карательные акции в отношении тамбовских крестьян — участников антоновского мятежа летом 1921 г. 12 июня им лично был отдан секретный приказ о применении химического оружия для очистки тамбовских лесов от остатков повстанческих формирований. При этом он распорядился: «Во всех операциях с применением удушливого газа надлежит провести исчерпывающие мероприятия по спасению находящегося в сфере действия газов скота». Что сказать, поразительный «гуманизм»!

В практику борьбы с антоновщиной, поддерживаемой местным населением, было введено взятие заложников. Если в заранее объявленный срок крестьяне не выдавали повстанцев, начинался расстрел заложников. Если население оставляло деревню до прихода красноармейской части, Тухачевский приказывал жечь избы.

«Для внушения… уважения к силе советской власти и Красной армии, — указывал он в собственноручно составленной инструкции, — необходимо провести следующие меры: 1) никогда не делать невыполнимых угроз; 2) раз сделанные угрозы неуклонно до жестокости проводить в жизнь до конца; 3) переселять в отдаленные края РСФСР семьи несдающихся бандитов; 4) имущество этих семейств конфисковывать и распределять между советски настроенными крестьянами — это внесет расслоение в крестьянство, и на это может опереться советская власть…»[129]. То есть: разделяй и властвуй — старый, как мир, принцип, которым отнюдь не брезговала и советская власть.

«Только заросшие крапивой и полынью сельские кладбища с низкими косыми крестами знали, — страстно восклицает в книге «Красные маршалы» писатель-эмигрант Роман Гуль, — сколько русых, седых, черных, льняных мужицких голов порубил Михаил Тухачевский». А А.И. Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» высшую справедливость увидел в том, что возмездие за войну с собственным народом пришло со стороны именно тех сил, которым Михаил Николаевич служил столь ревностно: «Если на молодого Тухачевского, когда он победно возвращался с подавления разоренных тамбовских крестьян, не нашлось на вокзале еще одной Маруси Спиридоновой, чтоб уложить его пулею в лоб, — это сделал недоучившийся грузинский семинарист через 16 лет».

В 1925 г. Тухачевский стал одним из основных руководителей Красной армии, заняв пост начальника Штаба РККА. Из своего боевого опыта он сделал вывод, что в современной войне без высокой технической оснащенности войск победа немыслима. Эту свою убежденность Тухачевский методично внедрял в сознание руководства страны. Делать это было весьма сложно, учитывая, что «повод» армии крепко взяли в свои руки бывшие первоконники во главе с новым наркомом по военным и военно-морским делам Климом Ворошиловым. «Это был широкоплечий военачальник, далеко смотревший вперед, — характеризовал Тухачевского маршал Жуков. — Он еще в 30-е гг. предвидел, что будущее — за танками и самолетами, а не за кавалерией, как думали тогда многие».

На этой почве конфликты с Ворошиловым и другими первоконниками следовали один за другим, мысль о том, что привычную лошадку должен сменить мотор, казалась многим не только преждевременной, но и вредной. Тухачевский даже потерял должность в Москве и был переведен в Ленинград командующим войсками округа. Но и оттуда продолжал бомбардировать Реввоенсовет, наркома докладами и записками о необходимости всемерной механизации и моторизации Вооруженных сил, развитии новых родов войск — авиации, механизированных и воздушно-десантных войск.

В январе 1930 г. он представил Ворошилову доклад, в котором подчеркивал, что успешное осуществление первой пятилетки позволит перейти к формированию количественно и качественно новых Вооруженных Сил. На его взгляд, реконструированная армия могла бы включать 260 стрелковых и кавалерийских дивизий, 50 дивизий артиллерии резерва главного командования, 225 пулеметных батальонов, авиационные соединения численностью 40 тыс. самолетов и механизированные — 50 тыс. танков.

Проанализировав по указанию наркома предложения Тухачевского, начальник Штаба РККА Шапошников сделал вывод, что их реализация непосильна с точки зрения финансовых затрат. Крайне недолюбливавший «умника» Ворошилов направил доклад командующего Л ВО Сталину с припиской: «Тухачевский хочет быть оригинальным и… «радикальным». Плохо, что в КА есть порода людей, которая этот «радикализм» принимает за чистую монету. Очень прошу прочесть оба доклада и сказать мне свое мнение».

«Я думаю, — был ответ, — что «план» т. Тух-го является результатом модного увлечения «левой» фразой, результатом увлечения бумажным, канцелярским максимализмом… «Осуществить» такой «план» — значит наверняка загубить и хозяйство страны и армию. Это было бы хуже всякой контрреволюции».

Знакомя Тухачевского со сталинской оценкой, Ворошилов с большим удовлетворением добавлял: «Она не очень лестна, но, по моему глубокому убеждению, совершенно правильна и Вами заслужена. Я полностью присоединяюсь к мнению т. Сталина»[130].

Однако поражение Тухачевского оказалось временным. Возвратившийся в 1931 г. в Москву, он сумел в личной беседе со Сталиным увлечь его своими планами и получил карт-бланш на развертывание 150 стрелковых дивизий. Больше того, вождь признал, что его прежняя оценка планов Михаила Николаевича «была слишком резкой, а выводы моего письма — не во всем правильными».

Окрыленный такой мощной поддержкой, Тухачевский, ставший заместителем наркома, при любой возможности давал Ворошилову понять, что тот не способен мыслить по-современному, перспективно. Их отношения настолько обострились, что переросли в открытые стычки. 1 мая 1936 г., когда после военного парада члены Политбюро и высший командный состав по традиции собрались на квартире Ворошилова выпить за будущие успехи, вспыхнула ссора. По словам Климента Ефремовича, «Тухачевский бросил обвинение мне и Буденному, в присутствии тт. Сталина, Молотова и многих других, в том, что я якобы группирую вокруг себя небольшую кучку людей, с ними веду, направляю всю политику и т. д. Тов. Сталин тогда же сказал, что надо перестать препираться частным образом, нужно устроить заседание Политбюро и на заседании подробно разобрать, в чем тут дело. И вот на этом заседании мы разбирали все эти вопросы и опять-таки пришли к прежнему результату». Несмотря на то что Тухачевский отказался от своих обвинений, «группа Якира и Уборевича на заседании вела себя в отношении меня довольно агрессивно. Уборевич еще молчал, а Гамарник и Якир вели себя в отношении меня очень скверно»[131].

Мы цитируем выступление Ворошилова на заседании Военного совета при наркоме обороны СССР, прошедшем в Кремле с участием членов Политбюро ЦК ВКП(б) с 1 по 4 июня 1937 г. То заседание было особенным — рассматривался вопрос о «военнофашистском заговоре». И нарком не упустил возможности прямо указать на своих оппонентов, дать понять, что раз уж против него выступали заговорщики, значит, его позиция была единственно правильной.

Но в мае 1936 г. судебный процесс над «заговорщиками» был еще впереди, мысль о нем, возможно, пока не посетила даже голову Сталина. И уже тем более Тухачевский не знал, не гадал, что ждало его.

Была у Михаила Николаевича профессиональная страсть — военная наука. Его руке принадлежат более 120 работ по различным проблемам стратегии, оперативного искусства, тактики, обучения и воспитания войск, военной истории. Пристальное внимание он уделял прогнозированию характера будущей войны, разработке военной доктрины государства. Горячо, правда, не всегда корректно полемизировал по этим вопросам с коллегами, тем же А.А. Свечиным. Вместе с другими учеными внес вклад в теорию глубокой наступательной операции и боя — одно из наивысших достижений советской военной мысли довоенных времен.

Как заместитель наркома обороны и начальник вооружений Красной армии он много занимался оснащением войск современным оружием. Еще и сегодня звучат подчас отголоски обвинений 1930-х гг., будто Тухачевский в этой роли только «вредил». Да, определенные просчеты у него в военно-технической области были. Но нельзя забывать, что именно в его бытность начальником вооружений РККА конструктором М.И. Кошкиным создана знаменитая «тридцать четверка» — лучший средний танк Второй мировой войны Т-34. Тухачевский поддержал инженера П.К. Ощепкова — изобретателя установки для радиообнаружения самолетов. У маршала нашли горячую поддержку инициаторы работ с ракетной техникой, включая С.П. Королева. При нем началась разработка системы дозаправки самолетов в воздухе, что было огромным «заглядом» в будущее. Научная общественность подобные усилия оценивала по достоинству: в ноябре 1936 г. в Военно-воздушной академии РККА имени Н.Е. Жуковского была учреждена премия имени Тухачевского «за выдающуюся научно-исследовательскую работу в любой области техники, дающую решение новых научно-технических проблем».

К сожалению, вся эта работа, как и другие усилия маршала по созданию в СССР современной армии, оборвалась в одночасье.

14 августа 1936 г. органами НКВД был арестован заместитель командующего войсками Ленинградского военного округа В.М. Примаков. Через неделю за решетку попал находившийся в Москве В.К. Путна, военный атташе при полпредстве СССР в Великобритании. Обоим было предъявлено обвинение в участии в «боевой группе троцкистско-зиновьевской контрреволюционной организации». На фоне начавшегося 19 августа процесса по делу о так называемом «антисоветском объединенном троцкистско-зиновьевском центре», по которому к суду привлекались такие крупные в прошлом политические фигуры, как Г.Е. Зиновьев, Л.Б. Каменев, И.Н. Смирнов и другие, арест двух военных не самой крупной величины прошел почти незамеченным. А между тем в застенках НКВД зарождалась одна из крупнейших провокаций сталинской клики — фабрикация «антисоветской троцкистской военной организации».

Долгое время и Примаков, и Путна не давали показаний на своих коллег-военачальников, хотя таких показаний от них домогались. Однако после печально знаменитого февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 г. давление со стороны следствия на них резко усилилось. Бывший заместитель министра госбезопасности СССР Н.Н. Селивановский 10 декабря 1962 г. сообщил в ЦК КПСС: «В апреле 1937 года дела Путны и Примакова были переданы Авсеевичу. Зверскими, жестокими методами допроса Авсеевич принудил Примакова и Путну дать показания на Тухачевского, Якира и Фельдмана. Эти показания… послужили основанием для ареста в мае 1937 года Тухачевского, Якира, Фельдмана и других крупных военных работников».

В архиве Сталина сохранилось несколько заявлений Примакова, из которых следует, что вождь лично участвовал в допросе арестованного, давил на него: «В течение 9 месяцев я запирался перед следствием по делу о троцкистской конгрреволюционной организации. В этом запирательстве дошел до такой наглости, что даже на Политбюро перед товарищем Сталиным продолжал запираться и всячески уменьшать свою вину. Товарищ Сталин правильно сказал, что «Примаков — трус, запираться в таком деле — это трусость»[132].

Уступая домогательствам следствия и давлению Сталина, Виталий Маркович оговорил не только себя, но и других военачальников. 21 мая 1937 г. органы НКВД сумели получить от него «собственноручные показания» о том, что во главе заговора стоит Тухачевский, который якобы связан с Троцким. Кроме того, на допросе прозвучали имена еще 40 видных военных деятелей, таких, как Б.М. Шапошников, С.С. Каменев, Я.Б. Гамарник и других. В результате мучительного ночного допроса тюремщикам удалось выбить и из Путны показания на Тухачевского и других крупных военных, уличающие их в участии в «военной антисоветской троцкистской организации».

«Показания» относительно преступных связей Тухачевского, а также командующего войсками Белорусского военного округа И.П. Уборевича, начальника Военной академии им. Фрунзе А.И. Корка, командующего войсками Ленинградского военного округа Б.М. Шапошникова, председателя Осоавиахима Р.П. Эйдема-на и других были получены в двадцатых числах апреля 1937 г. также от бывшего начальника Особого отдела НКВД СССР М.И. Гая и бывшего заместителя наркома внутренних дел СССР Г.Е. Прокофьева, к тому времени арестованных. Правда, они носили общий характер и противоречили друг другу, однако следователей это не смутило. НКВД приступил к реализации поистине дьявольского плана — фабрикации масштабного заговора в Красной армии.

Как показывал сотрудник НКВД тех лет А.П. Радзивиловский, в одной из бесед с ним заместитель наркома М.П. Фриновский поинтересовался, проходят ли у него по материалам какие-либо крупные военные работники. «Когда я сообщил Фриновскому о ряде военных из Московского военного округа, содержащихся под стражей в УНКВД, — сообщал Радзивиловский, — он мне сказал о том, что первоочередная задача, в выполнении которой, видимо, и мне придется принять участие — это развернуть картину о большом и глубоком заговоре в Красной армии. Из того, что мне тогда говорил Фриновский, я ясно понял, что речь идет о подготовке раздутого военного заговора в стране, с раскрытием которого были бы ясны огромная роль и заслуга Ежова и Фриновского перед лицом ЦК. Как известно, это им удалось…»[133]

Да, к глубокому сожалению, удалось. Арестованный в начале мая 1937 г. комбриг запаса М.Е. Медведев, бывший начальник ПВО Красной армии, заявил о своем участии в «троцкистской военной организации», возглавляемой заместителем командующего войсками МВО Б.М. Фельдманом. А 10 мая он показал о существовании в РККА «военной контрреволюционной организации», ставившей своей задачей «свержение советской власти, установление военной диктатуры с реставрацией капитализма, чему должна была предшествовать вооруженная помощь интервентов». В состав руководящего центра этой организации входили, по его словам, Тухачевский (возможный кандидат в диктаторы), Якир, Путна, Примаков, Корк.

Круг, как говорится, замкнулся. В середине мая были проведены новые аресты. Среди арестованных оказались командарм 2-го ранга Корк и комкор Фельдман. На допросах, проводившихся знатоками пыточного дела, из уст военачальников прозвучали как новые фамилии, так и те, которые палачи желали услышать в целях закрепления уже имевшихся в их распоряжении показаний, в первую очередь Тухачевского.

Представляя 20 мая 1937 г. Сталину и другим членам Политбюро ЦК протокол допроса Фельдмана, наркомвнудел Ежов просил разрешить вопрос об аресте «остальных участников заговора». В число таковых, еще не арестованных к тому времени, входили Тухачевский, Уборевич, Якир, Эйдеман и некоторые другие высшие командиры. Вопрос был «разрешен» незамедлительно. Аресты были произведены до конца месяца. 22 мая арестовали и Тухачевского.

Обостренную донельзя подозрительность Сталина могла питать и западная пресса. Легенды о бонапартизме Тухачевского там получили хождение еще в начале 1920-х гг. Определенные эмигрантские круги, уповая на дворянское происхождение Михаила Николаевича, связывали с ним надежды, как с сильной личностью, способной, подобно Наполеону, увенчать собой усмиренную им же революцию. Так, в разведсводке одной из белоэмигрантской военно-политической организации еще в феврале 1922 г. говорилось: «Единственная среда в России, которая могла бы взять на себя активную роль в деле свержения советской власти, это — командный состав Красной армии, т. е. боевые русские офицеры… Лица, близко знающие Тухачевского, указывают, что он человек выдающихся способностей и с большим административным и военным талантами. Но он не лишен некоторого честолюбия и, сознавая свою силу и авторитет, мнит себя русским Наполеоном… В дружеской беседе Тухачевский, когда его укоряли в коммунизме, не раз говорил: «Разве Наполеон не был якобинцем?».. Молодому офицерству, типа Тухачевского и других, примерно до 40-летнего возраста, занимающему командные должности, не чужда мысль о единой военной диктатуре»[134].

Другое дело, что никаких реальных свидетельств пристрастия Михаила Николаевича к идеям военного переворота не было, но слухи, тем не менее, активно циркулировали за границей. Тот же Р. Гуль прямо называл Тухачевского российским Бонапартом (какая удача для Сталина!). «В чемпионате советских полководцев, — писал он, — у Тухачевского нет соперников по влиянию и военной славе. За исключением разве таинственной «черной маски» (намек на В.К. Блюхера. — Ю.Р.) [135].

К моменту ареста Михаил Николаевич уже был снят с поста заместителя наркома обороны. Хорошо зная, когда и чем закончится его карьера, Сталин инициировал следующее постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 10 мая 1937 г.: «Утвердить: 1. Первым заместителем народного комиссара обороны Маршала Советского Союза товарища Егорова А.И. 2. Начальником Генерального штаба РККА — командующего войсками Ленинградского военного округа командарма 1-ю ранга товарища Шапошникова Б.М. 3. Командующим войсками Ленинградского военного округа — командующего войсками Киевского военного округа командарма 1-го ранга товарища Якира И.Э. <.. > 8. Командующим Приволжским военным округом — Маршала Советского Союза товарища Тухачевского М.Н. с освобождением его от обязанностей заместителя наркома обороны».

Перед отъездом в Куйбышев Тухачевский, как оказалось, последний раз был в Кремле у Сталина. Никаких следов о существе их разговора в архивах не осталось. Да и не столь важно, о чем они говорили. Вождя, наверняка знавшего, что ждет маршала, интересовало лишь одно — сладострастно увидеть в глазах завтрашней жертвы явственное, но пока еще неопределенное беспокойство, полюбоваться на первые мучения «дворянчика», который, кажется, совсем уверовал, что взял Бога за бороду…

Прервем здесь повествование о последних месяцах жизни выдающегося полководца и расскажем об истории, без которой многое для читателя может остаться непонятным. Речь идет о грандиозной провокации еще одной спецслужбы, сработавшей материалы в расчете на то, что ими воспользуются в Москве, и не ошибившейся[136]. Ее цель — все тот же Тухачевский, но спецслужба — иностранная, да еще какая — гестапо.

При очередном докладе Гитлеру в декабре 1936 г. глава службы безопасности СД обергруппенфюрер СС Р. Гейдрих предложил обезглавить Красную армию, скомпрометировав группу ее высших офицеров, прежде всего маршала Тухачевского. Его замысел состоял в том, чтобы представить советскому руководству маршала как заговорщика.

Сведения о якобы зреющей измене в Красной армии были получены немецкой разведслужбой в середине декабря 1936 г. от Николая Скоблина, бывшего белого генерала, проживавшего во Франции. Эксперты военной разведки после тщательного изучения донесений Скоблина начисто отвергли их как абсурдные. Гейдрих же не стал от них отмахиваться, рассудив: если не существует доказательств измены в Красной армии, значит, их нужно сфабриковать.

Фюрер тотчас же ухватился за идею Гейдриха. В преддверии нападения на Россию ослабление высшего руководства Красной армии было как нельзя более кстати. Правителей Германии, разумеется, меньше всего интересовали в этом смысле Ворошилов и его единомышленники. Удар наносился по одному из наиболее знающих и проницательных советских военачальников, умевших заглянуть в завтрашний день. Достаточно сказать, что еще в 1935 г. в статье, опубликованной «Правдой», Тухачевский разгадал, что «империалистические планы Гитлера имеют не только антисоветское острие. Это лишь удобная ширма для прикрытия реваншистских планов на западе (Бельгия, Франция) и на юге (Познань, Чехословакия, аншлюс)». А о том, что СССР надо быть готовым именно к внезапному нападению германской армии, маршал пророчески предупредил на сессии ЦИК СССР в 1936 г. Кроме того, фашистские главари учитывали, что он, не раз бывавший в Германии, хорошо знал возможности руководящего состава вермахта, имел четкое представление о сильных и слабых сторонах его организации и вооружения.

Конкретные детали дьявольского плана разрабатывались в штаб-квартире гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе, 8. Гейдрих задумал сформировать фальшивое досье, содержавшее различные документы, в том числе письмо за подписью Тухачевского, которое должно было со всей определенностью указывать на тайную связь маршала и некоторых его сподвижников с группой немецких генералов — противников нацистского режима. Каждая из сторон, «участвовавшая» в переписке, якобы замышляла захват власти в своих странах. Для придания наибольшей убедительности документы посвящались отнюдь не заговору в Красной армии. В Кремле должно было сложиться впечатление, что расследование предпринято в отношении замешанных в этом деле немецких генералов.

Чтобы иметь подлинники документов, которые действительно исполнялись во время различных контактов советских и немецких военных делегаций в предшествующие годы и которые содержали образцы почерка и подписи Тухачевского, под покровом ночи был организован вооруженный налет на архив управления разведки и контрразведки вермахта. Сразу же после того, как нужные материалы были обнаружены и извлечены, в здании вермахта вспыхнул пожар — так уничтожались следы преступления.

По указанию Гейдриха документы и аксессуары (сама папка, штампы, подписи должностных лиц и т. п.) оформлялись таким образом, чтобы одновременно складывалось впечатление, что досье хранилось в архиве службы безопасности и было похищено оттуда одним из сотрудников, испытывавшим острые материальные затруднения. Все осуществлялось в строжайшей тайне, в специальной лаборатории, помещавшейся в изолированном и строго охраняемом секторе здания на Принц-Альбрехт-штрассе. Непосредственно письмо Тухачевского подделал гравер «высочайшего мастерства», как выразился Гейдрих, по имени Путциг. Качество выполненной работы оказалось выше всяких похвал.

Тщательно были продуманы и пути доставки досье в Москву. Поднаторевший на секретных операциях Гейдрих с одобрения Гитлера сумел подбросить фальшивку президенту Чехословакии Э. Бенешу, который 7 мая 1937 г. уведомил посла СССР в Чехословакии Александровского о «военном заговоре», а 8 мая сообщил об этом в личном секретном послании Сталину[137]. Одновременно гестапо продублировало доставку досье через премьера Франции Э. Даладье.

Вскоре при посредничестве аппарата Бенеша и советского посольства в Германии в Берлин прибыл специальный курьер, имевший полномочия на ведение переговоров о выкупе фотокопий материалов досье. Запрошенная сумма в 500 тыс. марок была немедленно уплачена. Любопытно, что, как позднее утверждали в гестапо, банкноты, полученные от курьера, оказались такими же фальшивыми, как и выкупленные на них документы.

Есть версия, что создание подложного досье было инспирировано НКВД, задумавшим погубить Тухачевского, а Гейдрих и его аппарат играли здесь всего лишь посредническую роль. Большинство историков склоняются все же к мнению, что фальшивка родилась в Берлине, однако как нельзя кстати пришлась и в Москве, ибо у Сталина к тому времени возникла мысль устранить популярного в стране и армии военачальника, закрепившего за собой на Западе репутацию «красного Бонапарта». Лишним доказательством здесь служит тот факт, что аресты военачальников начались еще в конце 1936 г. и к моменту поступления гитлеровской фальшивки в Москву уже приняли широкий размах. Сфабрикованные нацистами материалы послужили удобным поводом для «великой чистки» в Красной армии и для обвинения одного из крупнейших военных руководителей СССР, каким был Тухачевский.

Ни в следственном деле, ни в материалах судебного процесса дезинформационные сведения зарубежных разведок о Тухачевском и других военных деятелях, однако, не фигурируют. Они были рассчитаны на болезненную мнительность и крайнюю подозрительность советского вождя, и, как видим, свою роль сыграли. В то же время Сталин не рискнул использовать на процессе эту явную «липу». Во-первых, он знал, как болезненно относятся кадровые военные к обвинению в шпионаже — не только подсудимые, но и выступавшие в качестве судей Алкснис, Белов, Блюхер и другие. А кроме того, не было гарантии, что гестапо, если сочтет нужным, не объявит о состряпанной ею фальшивке, и ответить будет нечем. В отношении арестованных военачальников, как верно заметил историк О.Ф. Сувениров, «поступили проще: совершенно голословно объявили их шпионами»[138] — такого размера достигла самонадеянность кремлевских правителей.

Расчеты фашистских бонз понятны. А Сталина? Что побудило его обрушить невиданный в истории удар по командноначальствующему составу собственной армии да еще в предвидении войны?

Если коротко, то — опасения, что крупные военачальники, все более определявшие лицо армии — М.Н. Тухачевский, В.К. Блюхер, И.П. Уборевич, А.И. Егоров, А.И. Корк, И.Э. Якир, Я.Б. Гамарник и их более молодые последователи откажут ему в поддержке в условиях крайнего обострения внутриполитической обстановки в стране во второй половине 1930-х гг. Вождь опасался именно их — образованных, самостоятельно мыслящих. Не зря с тех времен бытует история о том, как Семен Буденный, озадаченный размахом репрессий, пришел к своему давнему соратнику, такому же лихому рубаке Оке Городовикову с вопросом: что делать? «Не боись, Сема, — был ответ. — Нас не возьмут. Посмогри вокруг — берут шибко умных».

А что подпитывало решимость вождя? Тоже есть ответ: острое соперничество в армейской верхушке между интеллектуальной элитой Вооруженных Сил и малообразованными, но амбициозными К.Е. Ворошиловым, С.М. Буденным, Г.И. Куликом, Е.А. Щаденко, не понимавшими необходимости создания современной армии. Их взаимная неприязнь, уходившая корнями во времена Гражданской войны, обострялась по мере того, как эпоха моторов уценяла старые представления в военном деле. Лагерь «кавалеристов» где спокойно, а где и весьма злорадно-заинтересованно следил, как выкашивался слой «шибко умных», пока по своим внутренним законам воронка репрессий не стала затягивать кое-кого и из них самих.

В начальной стадии следствия Тухачевский свое участие в заговоре отрицал. Но цена его признаний была для инициаторов «дела» слишком высока, чтобы долго ждать. Во главе следствия встал сам нарком Ежов. Приемы заплечных дел мастеров оригинальностью не отличались. Об этом заговорила даже бумага, которая, как известно, все терпит. По заключению Центральной судебно-медицинской лаборатории Военно-медицинского управления Министерства обороны СССР, сделанному в 1956 г., на листах судебного дела Тухачевского № 967581 присутствовали следы крови. Причем «некоторые пятна крови имеют форму восклицательного знака. Такая форма пятен крови наблюдается обычно при попадании крови с предмета, находящегося в движении, или при попадании крови на поверхность под углом…»

Надо ли удивляться, что уже 29 мая 1937 г. от подследственного были получены «признательные показания»: «Еще в 1928 году я был втянут Енукидзе в правую организацию. В 1934 году я лично связался с Бухариным, с немцами я установил шпионскую связь с 1925 года, когда я ездил в Германию на учения и маневры… При поездке в 1936 году в Лондон Путна устроил мне свидание с Седовым (сын Л.Д. Троцкого. — Ю.Р.}… Я был связан по заговору с Фельдманом, Каменевым С.С., Якиром, Эйдеманом, Енукидзе, Бухариным, Караханом, Пятаковым, Смирновым И.Н., Ягодой, Осипяном и рядом других»[139].

Таким же путем следователи Леплевский, Ушаков, Агас и другие добились признательных показаний со стороны Эйдемана, Уборевича. Корка и других арестованных.

Документально установлено, что Сталин ежедневно получал протоколы допросов арестованных, часто требовал Ежова и его заместителя Фриновского, непосредственно участвовавшего в фальсификации обвинения, для доклада. Так что популярные у сталинистов разговоры, будто генсек ничего не знал и ни во что не вмешивался, не имеют под собой ни малейшей почвы. Все шло по заранее намеченной канве при соблюдении всех бюрократических процедур, что придавало происходящему особенный цинизм. Через два дня после ареста Тухачевского Политбюро поставило на голосование членов ЦК предложение о его исключении из партии и «передаче» его дела в Наркомвнудел, будто маршал в это время находился где-нибудь на курорте. Чудовищное лицемерие! Предложение, естественно, было единодушно поддержано[140].

Такое же единодушие продемонстрировали участники прошедшего в Кремле с 1 по 4 июня 1937 г. расширенного заседания Военного совета при наркоме обороны СССР с участием членов Политбюро ЦК. Показательно, что к этому времени двадцать членов Военного совета уже пребывали под арестом как «заговорщики».

Выступивший на Военном совете Сталин утверждал, что в стране сложился «военно-политический заговор против советской власти, стимулировавшийся и финансировавшийся германскими фашистами», ядро которого составили 13 человек: Троцкий, Рыков, Бухарин, некоторые другие, а по военной линии — Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман и Гамарник. Почти всех он обвинил в работе на иностранные разведки. Говоря, в частности, о Тухачевском, вождь заявил: «Он оперативный план наш, оперативный план — наше святое святых передал немецкому рейхсверу. Имел свидание с представителями немецкого рейхсвера. Шпион? Шпион…»[141]

Спрашивается, в чем состояли доказательства измены, кроме личного признания маршала? В определении Военной коллегии Верховного суда СССР от 31 января 1957 г., отменившей приговор, по этому поводу читаем: «Показания Тухачевского о том, что он еще в 1925 году передал польскому шпиону Домбалю данные о состоянии частей РККА и что в 1931 году он установил шпионскую связь с начальником германского генерального штаба генералом Адамсом и офицером этого штаба Нидермайером, опровергаются материалами дополнительной проверки, которой установлено, что Домбаль являлся одним из лидеров Компартии Польши, был осужден необоснованно и в данное время реабилитирован, а Нидермайер О.Ф. в указанный Тухачевским период времени являлся официальным представителем рейхсвера в СССР и в силу имевшихся тогда соглашений контактировал связь рейхсвера не только с представителями командования РККА, но и с органами НКВД.

При рассмотрении дела в суде Тухачевский изменил свои показания, заявив, что он знал Домбаля не как шпиона, а как члена ПК Компартии Польши».

Нельзя верить результатам даже тех допросов, которые проводились с участием членов Политбюро. О «методике» их проведения позднее рассказал бывший начальник отдела охраны НКВД И.Я. Дагин: «Об очных ставках заранее предупреждали всех следователей, которые не переставали «накачивать» арестованных вплоть до самого момента очной ставки. Больше всех волновался всегда Ежов, он вызывал к себе следователей, выяснял, не сдадут ли арестованные на очной ставке, интересовался не существом самого дела, а только тем, чтобы следствие не ударило лицом в грязь в присутствии членов Политбюро, а арестованные не отказались бы от своих показаний. Уговаривания и запугивания продолжались даже в комнатах, где рассаживали арестованных перед самым вызовом на очную ставку». Так обводили вокруг пальца даже членов высшего политического руководства. Впрочем, судя по всему, они сами были рады обманываться.

В речи Сталина на Военном совете то и дело звучало слово «рейхсвер»: «Это военно-политический заговор. Это собственноручное сочинение германского рейхсвера. Я думаю, эти люди являются марионетками и куклами в руках рейхсвера. Рейхсвер хочет, чтобы у нас был заговор, и эти господа взялись за заговор. Рейхсвер хочет, чтобы эти господа систематически доставляли им военные секреты, и эти господа сообщали им военные секреты. Рейхсвер хочет, чтобы существующее правительство было снято, перебито, и они взялись за это дело, но не удалось. Рейхсвер хотел, чтобы в случае войны было все готово, чтобы армия перешла к вредительству с тем, чтобы армия не была готова к обороне, этого хотел рейхсвер, и они это дело готовили»[142].

О каком рейхсвере шла речь? Ведь вооруженные силы Германии назывались так лишь до 1935 г., при Гитлере же был создан вермахт. Сталин, очевидно, был полностью уверен: слушатели проглотят любую выдумку, и поэтому не посчитал необходимым разобраться даже в терминологии. Так оно и произошло, в зале не прозвучало ни единого голоса в защиту вчерашних боевых товарищей. Закономерен и результат такого «единодушия»: 42 участника заседания Военного совета вскоре были подвергнуты аресту. Вначале они не смогли защитить тех, с кем прошли фронтовыми дорогами еще в Гражданскую, потом не нашлось защитников и у них самих.

Из речи Сталина можно составить и примерный масштаб фальсификации. К началу июня было арестовано от 300 до 400 человек. Но и это вождю показалось недостаточным: дело о военном заговоре, заявил он, все-таки «прошляпили, мало кого мы сами открыли из военных». Одновременно он потребовал и от низовых звеньев подключиться к этой неблагодарной работе, дав понять, что разоблачающие сигналы с мест будут встречаться с радушием: «Если будет правда хотя бы на 5 %, то и это хлеб».

С судом затягивать не стали. Уже на следующий день после окончания Военного совета в сталинском кабинете с участием Молотова, Кагановича и Ежова был составлен список лиц, которым было суждено предстать перед взором зловещего Ульриха, председателя Военной коллегии Верховного суда. В скорбный список попали Тухачевский, Якир, Корк, Уборевич, Эйдеман, Фельдман, Примаков и Путна. Последние двое в свое время разделяли троцкистские взгляды, и потому их привлекли к процессу, чтобы убедить общественность в наличии «троцкистского следа».

7 июня в том же кремлевском кабинете и с участием тех же лиц, к которым присоединились Ворошилов и Прокурор СССР А.Я. Вышинский, был утвержден окончательный текст обвинительного заключения по делу. 9 июня Вышинский и помощник главного военного прокурора Л.М. Субоцкий провели в присутствии следователей короткие допросы арестованных, утвердив подписями «достоверность» их показаний, данных в НКВД. В тот же день Прокурор СССР подписал обвинительное заключение. «Дело о военном заговоре» быстро катилось к своему финалу.

Для советских людей арест и последующий быстротечный суд над выдающимися советскими военачальниками были во многом неожиданными. Ведь речь шла о людях воистину легендарных, известных каждому — от пионера до пенсионера. Они состояли в ЦК ВКП(б), носили высшие воинские звания: Тухачевский — Маршал Советского Союза, Уборевич и Якир — командармы 1-го ранга (то есть на современный лад — генералы армии) и т. д. Поверить в их измену было для многих очень трудно, хотя сталинская пропаганда делала свое черное дело.

Тогда еще молодой поэт Александр Безыменский витийствовал:

Как ни покажется странным, но советский лидер пытался повернуть в свою пользу общественное мнение на Западе, убедить его в безусловной вине Тухачевского. В частности, британская газета «Ньюс хроникл» писала, что Сталин был очень оскорблен сравнениями московских приговоров с гитлеровскими казнями в 1934 г., которые делали некоторые иностранные круги. По его мнению, в Германии расправы совершались без суда и каких-либо разъяснений на этот счет со стороны Гитлера, а в Москве все было сделано в соответствии с правосудием.

Посмотрим же, как оно осуществлялось. Дело по обвинению Тухачевского и его «подельников» рассматривал чрезвычайный орган — Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР в составе В.В. Ульриха, заместителя наркома обороны Я.И. Алксниса, начальника Генерального штаба Б.М. Шапошникова, инспектора кавалерии РККА С.М. Буденного, командующих военными округами: Белорусским — И.П. Белова, Ленинградским — П.Е. Дыбенко, Северо-Кавказским — Н.Д. Каширина, а также командующего Особой Дальневосточной армией В.К. Блюхера. Одни легендарные герои судили других легендарных, кто-то не поняв всего коварства сталинского замысла, а кто-то и со злорадством поглядывая на сидящих на скамье подсудимых.

Специальный военный суд для рассмотрения дела Тухачевского и других был создан по инициативе Сталина с целью «поднять этим авторитет суда и убеждение в правильности приговора». Вождь повязывал новоявленных «судей» кровью боевых друзей, чтобы, породив в народе глубокое подозрение к высшим военным, через непродолжительное время с еще большей легкостью и их самих послать на эшафот. Из восьми членов присутствия 1937 год пережили трое. Причем первые показания на самих судей — Каширина, Дыбенко и Шапошникова были получены от Примакова еще до начала суда.

А он носил, мягко сказать, скоропалительный характер. Специальное судебное присутствие рассмотрело дело в течение одного дня — 11 июня 1937 г., при этом заседание носило закрытый характер. Как говорилось в определении Военной коллегии Верховного суда СССР от 31 января 1957 г., следствие, не располагая никакими объективными доказательствами о «заговоре» в Красной армии, сфабриковало пять противоречащих друг другу предположений об обстоятельствах возникновения «заговора». По делу получалось, что «заговор» возник: 1) по инициативе Тухачевского, в его бонапартистских целях; 2) по директиве Троцкого; 3) по указанию центра «правых»; 4) по решению блока троцкистско-зиновьевской и правой организаций; 5) по установкам, исходившим от Генштаба

Германии. Обстоятельства «дела» в суде не исследовались (иного и нельзя было ожидать), вопросы, задававшиеся подсудимым, носили тенденциозный и наводящий характер.

Суд не только не устранил существенных противоречий в показаниях подсудимых, но фактически замаскировал эти противоречия. Он не истребовал никаких объективных документальных доказательств и свидетельств, необходимых для оценки правильности тех или иных обвинений, не вызвал никаких свидетелей и не привлек к рассмотрению дела экспертов. Все, по существу, свелось к личному признанию подсудимых.

Вдова командарма 1-го ранга Белова рассказывала писателю Ю. Семенову, каким вернулся с заседания суда ее муж. Не закусывая, он буквально залпом проглотил бутылку коньяка и прошептал ей: «Они все сидели как мертвые… В крахмальных рубашках и галстуках, тщательно выбритые, но совершенно нежизненные, понимаешь? Я даже усомнился — они ли это? А Ежов бегал за кулисами, все время подгонял: «Все и так ясно, скорее кончайте, чего тянете…»[143]

Волей подсудимых наркомвнудел и его подручные продолжали манипулировать, как им заблагорассудиться. Но иногда возникало некое подобие сопротивления. Так, на вопрос Ульриха, адресованный Тухачевскому: «Вы утверждаете, что к антисоветской деятельности примкнули с 1932 года, а ваша шпионская деятельность, ее вы считаете антисоветской, она началась гораздо раньше?» — последовал ответ: «Я не знаю, можно ли было считать ее шпионской…»

Судьба подсудимых была предрешена заранее. Как сообщил в 1962 г. секретарь суда И.М. Зарянов, Ульрих непрерывно информировал Сталина о ходе судебного процесса. Имелось прямое указание вождя о применении ко всем подсудимым расстрела. Что это так, подтверждается и его телеграммой, направленной в день суда в партийные комитеты республик, краев и областей. Судебное заседание еще не состоялось, а генеральный секретарь ЦК уже отлично знает, как долго (точнее — недолго) оно продлится, каков будет исход, и дает указания: «В связи с происходящим судом над шпионами и вредителями Тухачевским, Якиром, Уборевичем и другими ЦК предлагает вам организовать митинги рабочих, а где возможно, и крестьян, а также митинги красноармейских частей и выносить резолюцию о необходимости применения высшей меры репрессии. Суд, должно быть, будет окончен сегодня ночью. Сообщение о приговоре будет опубликовано завтра, т. е. двенадцатого июня».

Ульрих, выслуживаясь, даже превзошел ожидания вождя. Расстрельный приговор он огласил в 23 часа 35 минут 11 июня 1937 г., а привели его в исполнение уже на следующий день.

Характерно, что не только в СССР, но и на Западе многие поверили в существование военного заговора в СССР. Французская газета «Эко де Пари» 30 августа 1937 г. так и назвала статью — «Измена Родине Тухачевского». Но такими легковерными оказались не все. Многими расправа над маршалом была расценена как акт личной мести, затаенной Сталиным еще с польской кампании. Суда не было, — прямо заявлял журнал «0–3—Экут» 19 июня 1937 г. и пояснял: «Теперь известно, что со времени ареста Тухачевский сильно протестовал и хотел видеть Сталина. Сталин отказался от встречи и просто сообщил маршалу, что «одного слова — предатель — достаточно, чтобы лишить его жизни».

Маршал Тухачевский, — говорилось далее в статье, — не был — те, кто его знал, в этом не сомневаются — ни шпионом, ни предателем. Скорее сторонник русско-германского сближения, он принял франко-советский договор, но, однако, думал о континентальном соглашении, направленном против Англии. Он, может быть, думал о том, чтобы взять власть. Во всяком случае Сталин его ненавидел. Это был советник, которого он больше всего боялся»[144].

А вот белая эмиграция, когда-то в 1920-е гг. почему-то рассчитывавшая на Тухачевского как могильщика советской власти, теперь откровенно злорадствовала. Бывший однополчанин Михаила Николаевича по лейб-гвардии Семеновскому полку А.А. фон Лям-пе писал по горячим следам московского процесса: «Тухачевский был типичный карьерист революционного времени. Большевиком он, вероятно, не был, но и национальная Россия ему была совершенно безразлична. Ему нужна была власть, и за пять минут до ее достижения он закончил свое существование»[145].

Спор о том, существовал ли заговор или нет, не завершен и сегодня. Одни историки отрицают его, обоснованно ссылаясь на отсутствие хотя бы одного достоверного факта реальной подготовки армейской верхушкой антисталинского военного переворота. Более того, «с уверенностью можно сказать, что и практической возможности для осуществления такого переворота в стране не было»[146].

Другие, наоборот, заявляют: «И все же «заговор» Тухачевского, видимо, действительно возник в 1936 г. и был в 1937–1938 гг. жесточайшим образом раздавлен Сталиным (не без сговора с Гитлером, получившим от этого колоссальную выгоду)»[147].

Заявляющие об этом историки Е.Г. Плимак и В.С. Антонов опираются на сообщение бывшего советского разведчика А. Орлова, еще в 1930-е гг. ушедшего на Запад, о том, что Тухачевскому и его сподвижникам стало известно о прошлом Сталина как агента царской охранки. «Ради спасения страны и избавления ее от вознесенного на трон агента-провокатора», как писал Орлов, высшими военными и был организован заговор. Узнавший об этом Сталин нанес удар первым.

Вероятно, это версия имеет право на существование, но ее авторы все же не смогли найти в ее поддержку убедительные факты. Как представляется, войной против собственного народа (одна коллективизация чего стоит) вождь давал для восстания против него куца больше оснований, нежели своим давним предполагаемым сотрудничеством с ненавистной охранкой. И уж в любом случае сегодня недопустимо оценивать попытку «заговора Тухачевского» (если таковой существовал) в погромном духе 1930-х гг. — как абсолютное зло. Устранение тирана было бы как раз абсолютным благом для страны.

Так или иначе, но лишь через 20 лет опальным военачальникам было возвращено честное имя. Определением Военной коллегии от 31 января 1957 г. приговор в отношении Тухачевского и разделивших с ним посмертную судьбу военачальников был отменен, и уголовное дело прекращено за отсутствием в их действиях состава преступления. В 1950—1960-е гт. были реабилитированы и другие из 408 военных, осужденных по делу так называемой «антисоветской троцкистской военной организации».

Когда над страной разразилась июньская гроза сорок первого года, многие почувствовали, как не хватает во главе наших войск военачальников, павших от рук сталинских инквизиторов. В этой связи очень высоко оценивал Михаила Николаевича маршал Жуков (характерно, что цензура вплоть до начала 1990-х гг. не позволяла приводить эту оценку): «Вспоминая в первые дни Великой Отечественной войны М.Н. Тухачевского, мы всегда отдавали должное его умственной прозорливости и ограниченности тех, кто не видел дальше своего носа, вследствие чего наше руководство не сумело своевременно создать мощные бронетанковые войска и создавало их уже в процессе войны»[148].

Ведь не будем забывать: Тухачевский был всего на три года старше Г.К. Жукова или К.К. Рокоссовского, но насколько опытнее.

Более критично отзывался о полководце маршал И.С. Конев. Беседуя с писателем Константином Симоновым, он говорил, что Тухачевский — человек даровитый, сильный, волевой, теоретически хорошо подкованный. К его недостаткам Конев относил «известный налет авантюризма, который проявился еще в польской кампании, в сражении под Варшавой». Главное же — тот не прошел ступень за ступенью всю военную лестницу и после Гражданской войны непосредственно войсками командовал мало. Тем не менее Конев видел Тухачевского на одном из высших командных постов во время Великой Отечественной войны, в отличие от Блюхера, Якира, Егорова, а уже тем более Белова или Дыбенко.

…В самом конце Гражданской войны, прощаясь со Сталиным после совещания, на котором рассматривались уроки поражения под Варшавой, молодой Тухачевский грустно продекламировал:

Натолкнувшись на недоуменный взгляд будущего вождя, пояснил: «Так сказал Гамлет после встречи с духом своего отца». Он словно через два десятилетия предвосхищал свой жизненный финал, в котором конфликт с членом Военного совета Юго-Западного фронта стал доминантой, голосом его судьбы…

Откуда в самой что ни на есть российской глубинке — деревне Барщинка Ярославской губернии — среди крестьян было взяться немцам? А ведь именно немецкую фамилию носили предки В.К. Блюхера. Как чаще всего бывает, ларчик открывается просто: прадеда Василия, вернувшегося с войны с наградами, помещик — шутки ради — стал звать по фамилии знаменитого прусского военачальника начала XIX в. Гебхарда Блюхера.

Но чем не знак судьбы для Василия? Так или иначе, но теперь их фамилии — и прусского фельдмаршала, и советского маршала — в военных энциклопедиях стоят рядом.

В 1904 г., после года учебы в церковно-приходской школе, отец увез Василия в Петербург, устроил «мальчиком» в магазине. Оттуда юноша сбежал на завод, трудился чернорабочим. Уволенный за участие в митингах, перебрался в Москву, на вагоностроительный завод в Мытищах, но и здесь сказался независимый характер. За призыв к забастовке Блюхер был арестован и почти три года просидел в тюрьме.

С началом Первой мировой войны «забрили» молодого рабочего. Воевал будущий маршал отважно, был отмечен производством в унтер-офицеры и Георгиевской медалью. В январе 1915 г. под Тернополем получил тяжелое ранение. Больше года ушло у Василия на излечение, но в строй он не вернулся: списали, как тогда говорили, подчистую, с инвалидной пенсией.

Как оказалось, все это было своеобразным преддверием главного дела Блюхера, во многом неожиданно для себя ставшего профессиональным военным. В мае 1917 г. он приехал в Самару, чтобы устроиться на военный завод. Но местный комитет партии решил иначе: Блюхер, недавно вступивший в партию большевиков, был направлен добровольцем в стоявший в городе запасной полк для революционной агитации. Успех превзошел все ожидания. Уже через два месяца Василий Константинович стал не просто своим среди солдат, но возглавил полковой комитет. Так что к моменту Октябрьского переворота полк уже шел за большевиками.

В середине ноября 1917 г. Блюхер во главе отряда самарских рабочих пробился в окруженный частями казачьего атамана А.Я. Дутова Челябинск. Здесь Блюхер становится председателем городского совета и одним из руководителей борьбы с контрреволюцией на Южном Урале.

Зима — весна 1918 г. прошла в борьбе с дутовцами. Ситуацию в худшую сторону изменил мятеж чехословацкого корпуса в конце мая. Действовавшие в районе Оренбурга советские отряды оказались в сложном положении. Покинув город, они стали пробиваться к своим. В историю Гражданской войны вошел 40-дневный рейд, который совершила партизанская армия во главе с будущим маршалом, пройдя с боями по тылам белых более 1,5 тыс. км от Оренбурга до Кунгура. Реввоенсовет 3-й армии Восточного фронта, в полосе которой вышли партизаны, ходатайствуя о награждении Василия Константиновича, отмечал: «Отрезанный и почти окруженный врагами… без снарядов, патронов и снаряжения, Блюхер ведет своих героев, пролагая свой путь чаще всего штыками. Разбивая отряд за отрядом, он пользуется взятой военной добычей для новых наступлений и новых побед… Переход войск Блюхера в невозможных условиях может быть приравнен разве только к переходам Суворова в Швейцарии. Мы считаем, что русская революция должна выразить вождю этой горсточки героев, вписавшему новую славную страницу в историю нашей молодой армии, благодарность и восхищение»[149].28 сентября 1918 г., удовлетворяя это ходатайство, президиум ВЦИК наградил Блюхера орденом Красного Знамени под № 1.

Из отдельных частей 3-й армии и Вятского укрепленного района была создана 51-я стрелковая дивизия, которую возглавил Блюхер. От Тюмени до Новониколаевска (Новосибирска) пролег ее путь в боях против войск А.В. Колчака. И все же главную славу 51-я и ее начдив обрели на Юго-Западном фронте, куда соединение прибыло в августе 1920 г. К этому времени наступавшие из Крыма войска барона П.Н. Врангеля захватили всю Северную Таврию. Советские войска вынуждены были оставить Каховку и отойти на правый берег Днепра. Из них была сформирована Правобережная группа 13-й армии, в состав которой и вошла 51-я дивизия.

Через несколько дней войска группы форсировали Днепр, заняли Каховку и захватили плацдарм. Когда белые попытались ликвидировать его, на пути встала именно 51-я дивизия. Блюхер был назначен начальником каховского укрепленного района. Он энергично добивался создания прочной обороны плацдарма, и это ему удалось при поддержке выдающегося военного инженера Д.М. Карбышева.

Москва поставила задачу до зимы покончить с Врангелем. В сентябре крымский участок Юго-Западного фронта был выделен в самостоятельный Южный фронт во главе с М.В. Фрунзе. Врангель, со своей стороны, также чувствовал близящуюся развязку событий. Отбросив 13-ю советскую армию на северо-восток, барон одновременно предпринял ожесточенный штурм каховского плацдарма, который теперь обороняли лишь 51-я дивизия и одна бригада 15-й стрелковой дивизии.

На узком участке фронта белогвардейцы сосредоточили 12 танков, 14 бронемашин, 90 орудий и более 200 пулеметов. С этими си-лами 14 октября они пошли на штурм, не зная, что этот день стал точкой отсчета их окончательного поражения.

Была предпринята самая мощная танковая атака за все время Гражданской войны, и тем не менее обороняющиеся выстояли. По приказу Блюхера защитники внешней линии обороны пропустили танки, а затем сильным огнем отсекли следовавшую за ними пехоту. Когда белым удалось прорваться через проволочные заграждения и вплотную подойти к окопам, в бой вступило подразделение, вооруженное огнеметами. Уничтожив танки — здесь особенно отличились артиллеристы, которыми руководил будущий Маршал Советского Союза Л.А. Говоров — и большую часть живой силы противника, 51-я дивизия нанесла сильный контрудар. В трехдневных ожесточенных боях, как отмечал М.В. Фрунзе, «геройские войска под общей командой Блюхера не только отбили атаку врага, но, перейдя в дружную контратаку, окончательно разгромили его…»

19 октября 1920 г. командующий фронтом поставил войскам задачу «разбить армию Врангеля, не дав ей возможности отступить на Крымский полуостров, и захватить перешейки». События, однако, показали, что имеющимися в наличии силами и средствами эту задачу не решить. Хотя уже к вечеру 29 октября Перекопская ударная группа под командованием Блюхера достигла Перекопа, взять крепость не удалось. Врангель успел отойти на территорию Крымского полуострова, заперев вход в него. Действительно, подготовленная белыми оборона впечатляла. Ее основная линия проходила по Турецкому валу — сооружению, воздвигнутому еще крымскими ханами, длиной в 11 км и высотой — 8 м. Флангами вал упирался в Черное море и Сиваш и был усилен мощной и сложной системой долговременных сооружений. Перед валом был вырыт ров глубиной до 10 и шириной более 20 м, и построены две линии проволочных заграждений. Третья линия заграждений была скрыта во рву. С запада Перекоп прикрывался огнем корабельной артиллерии, а с востока — незамерзающим Сивашским заливом. В глубине Перекопского перешейка была сооружена вторая линия обороны, так называемый Юшуньский укрепленный узел. Шесть линий окопов с проволочными заграждениями впереди преграждали вход в Крым между озерами Красное и Старое.

«Противник имеет хотя и небольшой гарнизон, но обеспечил себя колоссальной материальной частью, которая, будучи приспособлена к местности, делает почти неприступным перешеек, — доносил Василий Константинович командующему 6-й армией А.И. Корку. — Все преимущества и выгоды на его стороне. Артиллерия и самые позиции противника скрыты за валом, наша же артиллерия, не имея позиций, при своем появлении быстро подбивается».

В течение недели на фронте царило затишье: стороны готовились к решающей схватке. Задача для 6-й армии была крайне сложная: впереди лежала хорошо простреливаемая противником открытая местность. Штурм позиций врангелевцев в лоб был чреват большими потерями и ставил выполнение боевой задачи под угрозу. Проведенная по приказу Фрунзе разведка бродов через Сиваш показала, что хотя залив считался непроходимым, его форсирование по дну возможно как для кавалерии, так и для пехоты. Появлялась, таким образом, возможность для удара во фланг и тыл врага.

5 ноября Фрунзе отдал приказ: «Армиям фронта ставлю задачу: по Крымским перешейкам немедленно ворваться в Крым и энергичным наступлением на юг овладеть всем полуостровом, уничтожив последнее убежище контрреволюции». Наиболее трудная задача в операции выпала Перекопской ударной группе Блюхера. 152-я и огневая бригады штурмовали Турецкий вал в лоб, остальные две бригады 51-й дивизии совместно с 15-й и 52-й дивизиями должны были форсировать Сивашский залив, занять Литовский полуостров и нанести удар в направлении Караджаная и далее на Армянск во фланг и тыл противнику, оборонявшему Турецкий вал.

Операция началась в ночь с 7 на 8 ноября. Пользуясь тем, что из-за сильного ветра уровень воды в Сиваше упал, красные части

приступили к пешему форсированию Сиваша. За три часа они сумели преодолеть десятикилометровый залив и неожиданно для врага выйти к Литовскому полуострову. К утру 8 ноября 153-я бригада стала продвигаться к Караджанаю.

Но еще более тяжелая обстановка сложилась у тех, кто штурмовал Турецкий вал в лоб. Шквальный артиллерийский и пулеметный огонь врангелевцев не позволял подойти к проволочным заграждениям вала. Командующий фронтом, прибывший в штаб 51-й дивизии, отдал категорический приказ начдиву повторить штурм, хотя понимал, что без значительной артиллерийской подготовки, на абсолютно ровной местности атаковать сильно укрепленную позицию противника неимоверно сложно. Но другого выхода не было.

Вечером командно-политический состав поднял красноармейцев в отчаянную атаку. Отдельные части потеряли в ней более половины состава, но успеха не добились.

Положение сложилось критическое. «Ночью меня вызвал к аппарату М.В. Фрунзе, — вспоминал Блюхер, — и сказал: «Сиваш заливает водой. Наши части на Литовском полуострове могут быть отрезаны. Захватите вал во что бы то ни стало». Потребовалось еще два отчаянных шаурма, прежде чем блюхеровцам удалось уже на рассвете 10 ноября захватить укрепления Турецкого вала.

По признанию М.В. Фрунзе, по получении донесения об успехе у него словно гора с плеч свалилась. В тот же день части, наступавшие на белых с фронта от Перекопа и наносившие удар во фланг со стороны Караджаная, соединились в районе Армянска. Врангелевцы бежали под защиту юшуньских укреплений. Но теперь на их разгром уже не потребовалось много времени. Уже на следующий день Блюхер докладывал: «Задача, поставленная дивизии, — пробить дорогу в Крым — выполнена. 11 ноября в 12 часов занята ст. Юшунь, впереди Крым, укреплений больше нет, лучшие силы Врангеля разгромлены окончательно: корниловцы, дроздовцы, марковцы, гвардейцы, 2-й армейский корпус представляют из себя жалкие остатки и панически бегут в разных направлениях.

Бывшая гордость Врангеля теперь не существует». 15 ноября части 51-й дивизии вступили в Севастополь и Ялту.

Остается добавить, что «за личную храбрость и особое искусство в руководстве боевыми действиями» по освобождению Крыма Блюхер был награжден двумя орденами Красного Знамени.

С изгнанием Врангеля участие Василия Константиновича в Гражданской войне не закончилось. В июне 1921 г. он был направлен на пост военного министра Дальневосточной республики, где война продолжалась. В конце мая 1921 г. белогвардейцы при поддержке японских интервентов совершили во Владивостоке переворот, и власть перешла в руки Приамурского временного правительства во главе с братьями Меркуловыми. Это создавало угрозу интересам РСФСР, поэтому Москва направила в ДВР ряд опытных, закаленных в боях с Колчаком, Деникиным и Врангелем военачальников. Их формальным и неформальным лидером был Блюхер, который, став военным министром, одновременно занял пост главнокомандующего Народно-революционной армии (НРА).

Из разношерстных, наполовину партизанских, слабо дисциплинированных и плохо вооруженных формирований Василий Константинович создал полноценную регулярную армию, которая изгнала с территории Приморья белогвардейцев и заставила эвакуироваться оттуда японские войска. Условия эвакуации обсуждались на открывшейся в августе 1921 г. в г. Дайрен конференции. Прибывший сюда в ноябре Блюхер отверг претензии интервентов, пытавшихся затянуть переговоры.

Тем временем белогвардейцы, накопив силы, перешли в наступление и заняли Волочаевку, являвшуюся стратегическим узлом: для ДВР она была ключом к Приморью. Главком срочно отбыл из Дайрена к войскам. После поспешной попытки наступления на Волочаевку, закончившейся неудачей, Блюхер лично разработал план операции, предусматривавший в этом районе окружение и уничтожение противника. Противник тоже хорошо понимал значение Волочаевки, которая была для него ключом к Забайкалью и Восточной Сибири. Поэтому город был превращен белыми в настоящий укрепленный район.

Двое суток шел жестокий бой за Волочаевку. Сопротивление было таким, говорилось в сводке полевого штаба армии, что целые воинские части, расстрелянные в упор картечью, буквально повисали на проволоке вражеских укреплений.

Обращаясь к командирам и красноармейцам уже после того, как 12 февраля 1922 г. «дальневосточный Верден» был взят, главком не скрывал восхищения от их стойкости и мужества: «На морозе, без горячей пищи, с куском замерзшего хлеба в кармане, под ураганным пулеметным и орудийным огнем вы грудью прорвали проволочные заграждения цитадели и наконец своими стремительными, всеразрушающими атаками выбили противника из его укрепленного гнезда… Я затрудняюсь выделить доблесть какой-нибудь отдельной части: геройски боролись и самоотверженно глядели в лицо смерти все…» 14 февраля части НРА, преследуя противника, освободили и Хабаровск. Остатки белогвардейских частей бежали в Приморье, а затем в Маньчжурию. Гражданская война затихала и здесь, на дальневосточных рубежах.

Блюхер в июле был отозван в Москву. Но уже в 1924 г., покомандовав 1-м стрелковым корпусом, дислоцировавшемся в Петрограде, Блюхер вновь оказался на востоке. Осенью 1924 г. он был направлен в служебную командировку в Китай, где стал главным военным советником Национально-революционного правительства Сунь Ят-сена. Действовал Василий Константинович под фамилией Галин. Как вспоминал Маршал Советского Союза К.А. Мерецков, иностранные корреспонденты долго пытались установить личность человека, дающего Сунь Ят-сену столь квалифицированные советы в военной области. Распространился слух, писал Мерецков, что это какой-то отставной французский генерал Гален, но в Генштабе Франции не смогли подтвердить этот слух. «Тогда дотошные газетчики приступили к поискам с другого конца и до-копались, что мифический француз — это не кто иной, как герой Гражданской войны в Советской России, приехавший в Китай по приглашению д-ра Сунь Ят-сена»[150] .

Писатель-эмигрант Р. Гуль, сочинивший к середине 1930-х гг. о Блюхере большой очерк, считал его «легендой, мифом», а его фамилию — псевдонимом. «Ложь, догадки, домыслы и правда, сплетшись, создали плотную «черную маску» на лице знаменитого псевдонима», — писал он[151].

Группа военных советников из СССР приняла активное участие в создании Национально-революционной армии (НРА), которая пополнялась за счет добровольцев из рабочих и молодежи столицы революционного Китая — Кантона, в обучении войск, налаживании системы управления и снабжения.

Значительная территория страны находилась тогда в руках генералов, стоявших во главе отдельных провинций на севере Китая и находившихся на содержании иностранных держав. Сунь Ят-сен понимал, что без их разгрома невозможно добиться объединения страны. Утвердившись в течение 1925 г. на юге (провинция Гуандун), НРА стала готовиться к Северному походу.

Блюхер принял активное участие в разработке его плана. Ему удалось отговорить командование от одновременного противоборства со многими противниками — это было НРА явно не под силу. Предложения советника из СССР сводились к тому, чтобы бить армии врага последовательно, привлекая сравнительно небольшие силы.

План был принят, и 9 июля 1926 г. Северный поход начался. Численно НРА, насчитывавшая около 100 тысяч человек, почти в 3 раза уступала противнику, была хуже вооружена. В этих условиях военный опыт, интеллект, полководческий дар Блюхера приобретали особую значимость. Василий Константинович находился непосредственно в войсках. Вот как, например, виделась его роль в одном из сражений советнику 6-го китайского корпуса Н.И. Конницу: «План Цзянсийской операции, прекрасно разработанный Галиным, был полностью принят. Приказ о наступлении, составленный им с подробными указаниями задач каждому корпусу, предусматривавший даже возможные варианты действий противника, был переведен на китайский язык и подписан главнокомандующим». В ходе сражения Василий Константинович предлагал «избегать направления больших сил в лоб укрепленных позиций противника, а искать решения в обходе их и фланговых ударах»[152].

Несмотря на значительные трудности, Цзянсийская операция завершилась полным разгромом противника. Последний, не выдерживая мощных ударов революционной армии, отступал к Шанхаю и Нанкину. В марте 1927 г. в Шанхае произошло восстание, в город вступили части НРА. Через несколько дней был взят Нанкин. Результатом Северного похода стало очищение Центрального и Южного Китая от милитаристов, в пять раз расширилась территория, подконтрольная национальному правительству, а население освобожденных районов возросло до 150 миллионов человек.

За рубежом (и не только в Китае) понимали, какую роль сыграл в этой победе Блюхер. Комментируя успехи Северного похода, американская печать называла его «гением Красной армии». А уж в освобожденных провинциях популярность советского военачальника была огромной. Как писал советник А. Хмелев, «Галину буквально нельзя никуда выйти на улицу без того, чтобы его движение по улице не сопровождалось бурно выражаемыми овациями населения… Для китайского населения имя Галина стало нарицательным. Теперь уже всех русских советников зовут Галиными».

После контрреволюционного переворота, произведенного Чан Кайши в апреле 1927 г., наши военные советники вынуждены были покинуть Китай. В СССР Блюхер был удостоен еще одного ордена Красного Знамени.

Вернувшись на Родину, он чуть больше года прослужил в европейской части страны — помощником командующего Украинским военным округом И.Э. Якира. Уже летом 1929 г. он вернулся на Дальний Восток, чтобы в качестве командующего Особой Дальневосточной армией (ОДВА) возглавить разрешение советско-китайского военного конфликта. Последний возник из-за того, что в июле китайские власти грубо нарушили соглашение 1924 г. о совместном с Советским Союзом управлении Китайско-Восточной железной дорогой: захватили по всей линии телеграф, закрыли представительства СССР, арестовали советских специалистов. Более того, подтянув войска, стали обстреливать наряды пограничников и, нарушая границу, совершать вооруженные налеты на советскую территорию.

17 июля советское правительство порвало дипломатические отношения с соседним государством, а для вооруженного отпора китайских милитаристов РВС СССР создал из вооруженных сил, дислоцированных на Дальнем Востоке, ОДВА. Любопытный комментарий дал назначению Блюхера английский журнал «Китайское обозрение»: «Прибытие Галина создает положение, которое может быть небывалым (единственным) в истории. В случае войны Россия будет иметь командующим ее военными силами, действующими против Китая, человека, бывшего руководящей фигурой (лицом) в армии оппозиционного государства и с более безукоризненным, из первоисточников знанием о силах противника. Проведя более десяти лет на Дальнем Востоке, Галин хорошо знает Дальний Восток и Китай. Без сомнения, принятие командования вооруженными силами России на Дальнем Востоке Блюхером создает новую обстановку в русско-китайском конфликте»[153].

Блюхер действовал как привык, — активно, наступательно. В октябре 1929 г. группа войск ОДВА в составе Амурской военной флотилии и 2-й Приамурской стрелковой дивизии в течение одного дня уничтожила большую часть сунгарийской флотилии противника, которая угрожала Хабаровску и железнодорожному сообщению с Приморьем, и, захватив город Лахасусу, разрушила его укрепления. Поскольку провокации продолжались, командующий поставил перед вверенными войсками новую боевую задачу — разгромить гарнизоны китайцев по берегу Сунгари от Лахасусу до Фугдина включительно, и уничтожить остатки сунгарийской флотилии. 70-километровый поход по реке Сунгари в сложных погодных и навигационных условиях был совершен успешно, поставленная командармом задача решена в течение четырех дней.

Однако урок агрессорам впрок не пошел. Они создавали две группировки войск: одну в Приморье, в районе Мишань-фу (в 40 км от госграницы), вторую — в Забайкалье, в районе городов Маньчжурия и Чжалайнор. Китайцы готовились перерезать железную дорогу Хабаровск — Владивосток и взорвать железнодорожные туннели у озера Байкал, чтобы отрезать Дальний Восток от остальной территории СССР.

Блюхер решил упредить противника. Для разгрома первой из вражеских группировок (возглавил операцию начальник штаба ОДВА А.Я. Лапин) потребовался всего один день.

Больше усилий было затрачено на разгром второй, значительно более мощной группировки. Действовавшие против Забайкальской группы советских войск китайцы имели тройное превосходство в силах и мощные укрепления. Операцию здесь возглавил сам Блюхер. Основной удар наносился по Чжалайнорской группировке противника с последующей ликвидацией его в районе города Маньчжурия. В боях особенно отличилась 5-я Кубанская кавалерийская бригада К.К. Рокоссовского, усиленная двумя батареями дивизионной артиллерии. Наступая из станицы Абагайтуевская, рокоссовцы переправились по льду через Аргунь и вышли к железной дороге. Затем Рокоссовский двинулся к Мутной Протоке, с двумя полками переправился на западный берег реки, отрезав пути отхода противнику на юг. В течение всего дня враг неоднократно пытался прорваться, но кавбригада отразила все его атаки. Тем временем 35-я стрелковая дивизия охватила Чжалайнор.

К концу дня удалось окружить также и маньчжурскую группировку противника.

18 ноября Чжалайнор был взят. На следующий день войска Забайкальской группы заняли исходное положение для штурма укреплений Маньчжурии. Китайцы двумя группами попытались прорваться из города, но попали под сокрушительный удар кавалерийской бригады Рокоссовского. Как доносил Константин Константинович, конными атаками 73-го и 75-го полков и действиями спешенных подразделений при поддержке артиллерии группа противника была уничтожена, и лишь ее незначительная часть ушла в сопки. 20 ноября советские части очистили город от противника. В течение следующей недели советские войска нанесли ему еще одно поражение и заняли станцию Цаган, а затем город Хайлар.

Успешные действия войск Блюхера заставили китайцев подписать Хабаровский протокол, по которому на КВЖД восстанавливалось положение, существовавшее до конфликта.

Победители были удостоены высоких наград. На знамени ОДВА появился орден Красного Знамени, а командарм стал первым кавалером вновь учрежденного ордена Красной Звезды. А в 1935 г. Блюхеру в числе первых пяти военачальников РККА было присвоено высшее воинское звание Маршал Советского Союза.

«Бесстрашный боец с врагами Советской республики, легендарный герой, В.К. Блюхер был идеалом для многих. Не скрою, я всегда мечтал быть похожим на этого… талантливого полководца»[154]. О многих ли людях говорил с таким искренним восторгом и уважением Маршал Советского Союза Г.К. Жуков!

Присвоение Василию Константиновичу высшего воинского звания, бесспорно, свидетельствовало об особом отношении к нему со стороны Сталина. Но, с другой стороны, наверняка вызвало недовольство со стороны других командующих округами первого разряда — И.П. Белова (МВО), Б.М. Шапошникова (ЛВО), И.П. Уборевича (БВО), И.Э. Якира (УВО). Генерал армии А.В. Хрулев, бывший в годы Великой Отечественной войны начальником Тыла Красной армии, вспоминал: «Я одно точно знаю, что Блюхеру было присвоено звание маршала по личному предложению Сталина, чему сильно завидовали Уборевич и Якир»[155].

1930-е гг. в жизни Василия Константиновича были отмечены не только большой работой по строительству и укреплению боевой мощи ОКДВА, но и активным участием в экономическом строительстве на Дальнем Востоке. Он, например, был в числе тех, кто в мае 1932 г., высадившись на глухом берегу Амура, заложил первый камень города Комсомольска. Именно он подсказал жене молодого командира Валентине Хетагуровой мысль обратиться с призывом к девушкам густонаселенных центральных районов страны ехать на Дальний Восток.

Постепенно Блюхер стал политиком в погонах. Выступая на XVII съезде партии в феврале 1934 г., он докладывал не только об армейских делах, но и о развитии народного хозяйства. «В первую пятилетку мы вложили в Дальневосточный край больше средств, — говорил он, — чем вложило за все время своего существования царское правительство; вторая пятилетка для Дальневосточного края является громадной программой социалистической индустриализации этой окраины…

В программе второй пятилетки, как указал здесь товарищ Сталин, исключительно важной задачей является развертывание угольной базы в новом Бурейском районе. Если учесть, что выявленные запасы углей в громадном Бурейском районе достигают (по данным Дальгеологотреста) 100 млрд т, если учесть залежи в этом районе большого количества железной руды (2 млрд т) и запасы меди, то станет ясным, какое громадное значение должна иметь поставленная товарищем Сталиным проблема Бурей.

Можно прямо сказать, что решение проблемы Бурей в сочетании с намеченным транспортным строительством на территории от Байкала к востоку превратит Бурейский район во второй Кузбасс»[156].

Что говорить, это были масштабные, дерзновенные планы. И Блюхер считал себя прямо причастным к их претворению в жизнь. Он ощущал себя не просто высокопоставленным военным, но одним из политических лидеров Дальнего Востока, которому есть дело и до переселенческой политики, и до создания животноводческой базы, и до других сугубо народно-хозяйственных проблем. Однако вовлеченность в большую политику сулила не только известность. В обстановке утвердившегося в стране единовластия Сталина это несло и немалую опасность, ибо с высшими военными вождь строил отношения по принципу: кто не с нами, тот против нас.

Когда 11 июня 1937 г. в Москве состоялось закрытое судебное заседание по делу участников «военно-фашистского заговора» М.Н. Тухачевского, И.Э. Якира, А.И. Корка, И.П. Уборевича, Р.П. Эйдемана, Б.М. Фельдмана, В.М. Примакова и В.К. Путны, среди судей Специального судебного присутствия Верховного суда СССР наряду с С.М. Буденным, Н.Д. Кашириным, Б.М. Шапошниковым и другими известными военачальниками был и командующий Особой Краснознаменной Дальневосточной армией Блюхер.

Судя по воспоминаниям Глафиры Лукиничны Блюхер, маршал не верил, что военачальники, которых он знал с времен Гражданской войны, могли пойти на предательство Родины, хотя на его глазах подсудимые, отвечая на вопросы председателя суда В.В. Ульриха, заявили, что они признают себя виновными. Что касается Тухачевского, то, по мнению Василия Константиновича, он расплатился за то, что посмел в 1920-е гг. публично сказать правду, назвав в числе тех, кто ответственен за поражение Красной армии под Варшавой в период Советско-польской войны 1920 г., члена РВС Юго-Западного фронта И.В. Сталина.

Не верил он в заговорщицкую деятельность и других подсудимых и, кажется, задавал им вопросы так, чтобы они имели лишнюю возможность снять с себя обвинение. Так, у И.Э. Якира он спросил, в чем конкретно выражалась подготовка поражения авиации Красной армии в будущей войне (именно в этом обвинялся Якир). Тот ответил: «Я вам толком не сумею сказать ничего, кроме того, что написано следствию»[157].

Да и при вынесении приговора Блюхер, по некоторым сведениям, занял иную, нежели другие члены Специального судебного присутствия, позицию. Как показывал в 1957 г. бывший председатель суда В.В. Ульрих, маршал Блюхер потребовал дорасследова-ния дела и голосовать за приговор отказался. Судебный приговор он не подписывал, подписал только протокол заседания.

Это был акт большого гражданского мужества. Блюхер не мог, разумеется, не примерить судьбу осужденных и расстрелянных военачальников на себя. Вдова Василия Константиновича вспоминает, как он сказал однажды: «Если со мной что-нибудь случится, — меня оправдает история» [158].

Вероятно, после казни Тухачевского и его соратников Блюхера не покидала мысль, что рано или поздно очередь дойдет и до него. И действительно, всего через год с небольшим Блюхер стал жертвой репрессивной машины.

Что привело к трагическому концу? Поиск ответа на этот вопрос предполагает по меньшей мере три версии. Расправа над Блюхером: 1) была очередным этапом раскручивания репрессивной машиной того процесса, начало которому положил суд над Тухачевским и другими; 2) представляла собой реализацию самостоятельного замысла по его устранению как потенциального врага, не обязательно связанного с расстрелянными 12 июня 1937 г. военачальниками, но могущего повредить реализации планов Сталина; 3) стала следствием его неудачных действий на Хасане? Цепь событий, происшедших в последний для Блюхера год жизни, позволяет утверждать, что лично для вождя Василий Константинович не был опасен. С ним расправились в рамках кампании по замене военной элиты на тех, кто лично был обязан своим выдвижением Сталину, а уж неудачные действия военачальника пришлись палачам как нельзя кстати в качестве повода для расправы.

Внешне события до мая — июня 1938 г. не должны были вселять в Василия Константиновича никакого беспокойства. Власть оказывала ему почести, соответствовавшие его рангу, высшему воинскому званию, легендарной славе. В январе он был избран членом президиума Верховного Совета СССР. В феврале — получил второй орден Ленина; тем самым были отмечены, как сказано в указе, его выдающиеся достижения в боевой, политической и технической подготовке частей и соединений ОКДВА. В марте — вошел в состав Главного военного совета РККА при Наркомате обороны, образованного по решению СНК СССР и ЦК ВКП(б). Это был орган, наряду с И.В. Сталиным включавший узкий круг высших военных руководителей — наркома обороны К.Е. Ворошилова (в качестве председателя), первого заместителя наркома И.Ф. Федько, заместителей наркома — С.М. Буденного, Г.И. Кулика (он же — начальник Главного артиллерийского управления РККА), Л.З. Мехлиса (начальник Политуправления РККА), Е.А. Щаденко (начальник управления по командному и начальствующему составу РККА), начальника Генерального штаба РККА Б.М. Шапошникова и его заместителя К. А. Мерецкова. Как видим, из командующих войсками военных округов (ОКДВА выполняла функции округа) в ГВС включили только Блюхера, и это должно было свидетельствовать об особом к нему доверии.

Но, с другой стороны, Блюхер не был новичком в политике. Он не мог не видеть, как тот или иной военачальник шел на повышение, а через непродолжительное время оказывался «врагом народа». Далеко ходить было не надо: кое-кто их тех высокопоставленных военных, кому тоже, подобно Блюхеру, оказали «особое» доверие, введя в состав Специального судебного присутствия Верховного суда СССР — командарм 1-го ранга И.П. Белов, командармы 2-го ранга Я.И, Алкснис и Н.Д. Каширин к этому времени уже были арестованы. Да и на Дальнем Востоке, в ОКДВА аресты не прекращались, в том числе и в ближайшем окружении командующего. Комкора Г.Д. Хаханьяна — начальника политуправления ОКДВА, члена РВС вызвали в Москву якобы для нового назначения. Его принял Сталин, Хаханьян вернулся в гостиницу ободренный, а ночью 1 февраля 1938 г. его арестовали.

Кроме Хаханьяна, из тех, с кем Блюхер служил немало лет, были арестованы: флагман флота 1-го ранга М.В. Викторов — бывший командующий Тихоокеанским флотом, комкор М.В. Сан-гурский — заместитель командующего ОКДВА, комкор М.В. Калмыков — командир 20-го стрелкового корпуса ОКДВА, комкор А.Я. Лапин — помощник командующего ОКДВА по ВВС; комдив С.И. Деревцов — начальник автобронетанкових войск ОКДВА, диввоенюрист В.И. Малкис — военный прокурор ОКДВА и многие другие. Вопреки мнению некоторых историков, вал репрессий в 1938 г. в Вооруженных Силах был ничуть не меньшим, чем в 1937 г. И Дальний Восток не стал исключением.

До Блюхера доходили нездоровые слухи и лично о нем, распространявшиеся в штабе армии и инспирируемые, как он понимал, из Москвы не без участия самого Ворошилова. Все это рождало мрачные мысли, однако, концентрироваться на них значило бы, как понимал Василий Константинович, не только напрасно надрывать душу, но и запустить главное дело, которым он занимался, — руководство ОКДВА, предупреждение возможной японской агрессии.

Еще в конце 1932 г. в Японии, захватившей Северо-Восточный Китай, был разработан план войны против Советского Союза, который предусматривал разгром войск Красной армии, ликвидацию советских авиационных баз на Дальнем Востоке и захват ближайшего к границам Маньчжурии участка Дальневосточной железной дороги. Соответственно Япония год от года наращивала в Маньчжурии свои силы. К началу 1938 г. ее Квантунская армия насчитывала около 300 тыс. человек, 1200 орудий, 440 танков и 500 самолетов[159]. Усиленными темпами строились военные заводы и арсеналы, сооружались аэродромы, прокладывались дороги.

«Если мы посмотрим на направление стратегического строительства железных и грунтовых дорог, аэродромной сети, дислокацию складов и баз и на масштаб этих приготовлений, — говорил Блюхер, выступая с трибуны XVII съезда ВКП(б) 8 февраля 1934 г., — становится очевидным, что все это рассчитано не для обороны Маньчжурии, а для наступления на Советский Дальний Восток».

В 1936 г. план войны был конкретизирован, в частности, один из его вариантов предусматривал нанесение главного удара по войскам Красной армии в Приморье. Именно здесь на границе, а также на Амуре, у Благовещенска и Хабаровска усилилась своеобразная разведка боем. Счет обычных нарушений границы ежегодно шел на сотни, периодически происходили и серьезные боевые столкновения.

Нарушениям способствовало отсутствие еще с дореволюционных времен демаркации границы. Так было и в районе озера Хасан, который летом 1938 г. стал местом вооруженного советско-японского конфликта. Озеро располагается в южной, наиболее отдаленной части Приморья в 20–25 км от стыка маньчжуро-корейско-советской границы, находившегося в нижнем течении пограничной реки Тумень-Ула (Туманная). Граница была зафиксирована на картах, но на местности стояли только номерные знаки. Западнее озера Хасан находятся сопки Заозерная и Безымянная, ставшие во время конфликта местом ожесточенных боев. Они сравнительно невысоки, но с их вершин открывается вид на По-светскую долину, а в ясную погоду видны окрестности Владивостока. Ясно поэтому, насколько соблазнительными они были для японцев, не согласных с тем, что Советский Союз считал сопки Заозерную и Безымянную своей собственностью.

С учетом участившихся нарушений границы маршал Блюхер 28 апреля 1938 г. отдал приказ: «В связи с возможностью попытки внезапного нападения японцев на приграничные гарнизоны, особенно в Южном Приморье (залив Посьет-Славянка)…приказываю: командующему ВВС ОКДВА привести авиацию в состояние повышенной боевой готовности… подготовить части укрепрайонов на положение полной боеготовности»[160].

По воспоминаниям Маршала Советского Союза М.В. Захарова (начальника Генерального штаба ВС СССР в 1960-е гг.), Блюхер, досконально зная специфику Дальневосточного театра военных действий, убедительно отстаивал перед правительством и Главным военным советом предложения по наращиванию в регионе вооруженных сил. Когда по плану на 1938 г. было решено усилить ОКДВА лишь на 10 тыс. человек, Блюхер немедленно направил встречное предложение об увеличении численности войск не менее чем на 100 тыс. человек. Не получив поддержки наркома Ворошилова, разрешившего довести эту цифру лишь до 23,5 тыс., Блюхер настоял, чтобы этот вопрос был рассмотрен на Главном военном совете при его личном участии. «Тщательно обсудив глубоко аргументированные и обоснованные с военной, экономической и внешнеполитической стороны предложения командующего, — писал М.В. Захаров, — Главный военный совет нашел их правильными и принял решение дополнительно усилить советские войска на Дальнем Востоке на 72,3 тыс. человек. Всего за 1938 год войска Дальневосточного фронта должны были увеличиться на 105 800 человек, а на капитальное войсковое строительство получить почти в два раза больше денежных средств, чем в 1937 году. Дальновидность и своевременность этих предложений В.К. Блюхера были подтверждены всем ходом дальнейших событий»[161].

Упомянутое выше заседание Главного военного совета состоялось 28–31 мая 1938 г. В этой связи не совсем понятно, о каком событии Блюхер сообщал из Москвы в Хабаровск по прямому проводу начальнику штаба ОКДВА комкору Г.М. Штерну: «Двадцать первого принимал участие в работах Главного военного совета, на котором имел краткую беседу и с Главным хозяином. Мой отдых начинается двадцать пятого мая… Пока все идет хорошо и даже лучше, чем я ожидал».

Бывшая сотрудница Коминтерна А.Л. Разумова, работавшая в подчинении Блюхера еще в Китае, встречалась с ним в тот день, когда его принимал Сталин. Василий Константинович был в приподнятом настроении, рассказывал, что, когда он посетовал на инспирируемые из Москвы нездоровые слухи о нем, командующем, вождь успокоил его, сказав: «К сожалению, людям свойственны слабости, в том числе зависть. Поезжайте, товарищ Блюхер, в отпуск, отдохните. Все будет хорошо» [162].

У маршала были и другие основания для хорошего настроения. Во-первых, ГВС принял его предложения относительно значительного увеличения численности войск и строительства оборонительных сооружений на Дальнем Востоке. А во-вторых, находясь в Москве, он смог добиться от начальника управления по командному и начальствующему составу РККА Е.А. Щаденко ускорения комплектования армии недостающими кадрами. Заместителем командующего ОКДВА стал комдив В.З. Романовский, начальником штаба — комкор ГМ. Штерн, членом военного совета — дивизионный комиссар П.И. Мазепов; кроме того, были подписаны приказы о назначении высшего и старшего начальствующего состава почти на все вакантные должности.

Это было тем более необходимо, что 8 июня 1938 г. Главный военный совет постановил развернуть ОКДВА в Краснознаменный Дальневосточный фронт (КДФ) с Блюхером во главе. В состав фронта вошли две армии — 1-я Приморская (командующий комдив К.П. Подлас) и 2-я отдельная Краснознаменная (комкор И.С. Конев), а также Хабаровская группа войск.

И вновь не все понятно. Почему в столь ответственный момент вдруг встал вопрос об отпуске Василия Константиновича? Выходит, даже важнейшее решение о создании КДФ было принято ГВС в отсутствие полководца? Похоже, что начиналась линия на дискредитацию полководца. Формально обойтись без него, как многолетнего авторитетного руководителя войск в дальневосточном регионе, было еще невозможно, но уже с первых шагов его убирали от реального управления, чтобы потом возложить на него ответственность за провалы.

Между тем неблагоприятные события в районе озера Хасан стали быстро нарастать. 13 июня именно на участке 59-го По-сьетского погранотряда перешел к японцам начальник управления НКВД по Дальневосточному краю комиссар госбезопасности 3-го ранга Г.С. Люшков. И дело не только в том, что измена столь высокопоставленного сотрудника органов безопасности неизбежно повышала градус шпиономании на Дальнем Востоке и делала личность Блюхера более уязвимой для упреков из Центра. Главное — Люшков передал японской разведке ценные сведения о Дальневосточной армии, из которых Генштабу императорской армии стало ясно, что, вопреки прежней информации, советские войска в регионе значительно превосходят противостоящие им войска на сопредельной территории в Маньчжурии и Корее. Японцы пришли к выводу, что «это делало фактически невозможным осуществление ранее составленного плана военных операций против СССР»[163]. Проверить сведения перебежчика можно было только на практике, вызывая советские войска на столкновения, поэтому обстановка на границе неизбежно должна была обостриться.

Судя по фактам, японцам в этот момент, как нельзя кстати, «помогли» советские пограничники. Чтобы предотвратить впредь переход границы в полосе 59-го отряда, его командование запросило у штаба Дальневосточного погранокруга разрешение на занятие сопки Заозерная и 8 июля получило его. Через несколько дней на сопке под покровом ночи был оборудован окоп с проволочными заграждениями, при этом советские пограничники выдвинули его на сопредельную сторону за четырехметровую погранполосу.

Японцам удалось перехватить радиопереговоры командования 59-го отряда с Хабаровском, после чего им не составило труда убедиться в «нарушении границы». По дипломатической линии был заявлен протест с требованием «покинуть захваченную маньчжурскую землю» и восстановить на Заозерной начертание границы, «существовавшей там до появления окопов». Ответ НКИДа, однако, гласил, что ни один советский пограничник и на вершок не заступил на сопредельную территорию. Словно подтверждая это, 15 июля на гребне Заозерной один из советских пограничников застрелил японского жандарма. Москва официально заявила, что «жандарм убит на советской территории, куда ему не следовало приходить», и повторно отказалась выполнить требование Токио уйти с Заозерной. Тогда 20 июля посол Японии Сигемицу, повторно посетив наркома иностранных дел СССР М.М. Литвинова, заявил ему, что «Япония должна будет прийти к выводу о необходимости применения силы».

Таким образом, противостояние быстро шло к развязке. Но, пожалуй, судьба Блюхера зависела не только и даже не столько от исхода борьбы с японцами, сколько от отношения к нему Сталина.

На этом фоне как-то провокаторски звучали оценки, данные писателем-эмигрантом Р. Гулем, который в 1933 г. опубликовал книгу о некоторых советских военачальниках, ее в Кремле наверняка прочитали. «Кто знает, — завершал он очерк о Василии Константиновиче, — может быть, мы еще и услышим имя Блюхера в реляциях о боях. А может быть, Блюхер мелькнет и на неизбежном повороте внутренней жизни страны при ликвидации коммунистической диктатуры»[164]. Что должно было прийти на циничный ум Сталина, если и за границей, оказывается, не исключали вооруженного вмешательства Блюхера в политическую жизнь страны?

В связи с обострением обстановки на Дальнем Востоке по решению Политбюро ЦК ВКП(б) от 20 июня 1938 г. сюда был направлен начальник Политуправления РККА Л.З. Мехлис [165]. В Хабаровске находился и первый заместитель наркома внутренних дел (в недавнем прошлом начальник главного управления пограничной и внутренней охраны, начальник пограничных войск НКВД) командарм 1-го ранга М.П. Фриновский. Их задача — навести в войсках Дальневосточного фронта «революционный порядок, повысить их боевую готовность» и «в семидневный срок провести массовые оперативные мероприятия по изъятию противников советской власти».

Говоря о Мехлисе и Фриновском, некоторые историки утверждают, что их главной целью было «найти «компроматы» на В.К. Блюхера»[166]. С точки зрения конечного результата это выглядит действительно так. Их донесения, особенно Мехлиса, в Центр сыграли, пожалуй, решающую роль в окончательной политической дискредитации Василия Константиновича. Но зададимся вопросом: с чего это вдруг Блюхер, буквально за три месяца до этого поднимаемый к новым высотам в военной и политической иерархии, стал в глазах Сталина «врагом народа»? Из-за того что не подписал приговор по делу Тухачевского? Да, этот аргумент имеет серьезный вес. Но строить на нем умозаключение относительно того, что военачальник после этого полностью потерял доверие Сталина, все же не стоит. Иначе его не назначили бы, очевидно, командующим Дальневосточным фронтом. Блюхер почти не был связан с участниками «военного заговора» по службе после Гражданской войны, особой симпатией с их стороны не пользовался, и вождь это знал. Отказ подписать приговор он не обязательно должен был расценить как знак солидарности Блюхера с осужденными военачальниками. Тот мог руководствоваться обычной щепетильностью: мол, нет достаточных доказательств вины, требуется дополнительное расследование.

Да, относительно его лояльности были сомнения. Но, например, и на маршала Буденного были показания обвиняемых по делу Тухачевского, однако Сталин не тронул бывшего командующего 1-й Конной. Еще один союзник в лице Блюхера вождю вовсе не помешал бы. Так что Василий Константинович вполне мог бы стать в ряд с Ворошиловым и Буденным, а не с Тухачевским и Убореви-чем. Но при одном условии: сомнения в его лояльности он должен был опровергнуть действиями вокруг Хасана (как сделал, например, позднее Г.К. Жуков на Халхин-Голе). Но на Хасане Блюхер не оправдал сталинское доверие ни политически (затеяв разбирательство вокруг нарушения границы советскими пограничниками), ни как военачальник, провалив операцию. Так что Сталин поставил крест на Блюхере, пожалуй, не до, а уже в ходе конфликта на Хасане. И вот здесь-то донесения Мехлиса и Фриновского сыграли свою роль.

Вдова Блюхера Глафира Лукинична вспоминает, что уже после первого острого разговора эмиссаров Кремля с ее мужем Василий Константинович сказал ей: «Ты знаешь… приехали акулы, которые хотят меня сожрать. Они меня сожрут или я их, не знаю — второе маловероятно»[167].

Командующий постепенно стал наиболее крупной, но все же не единственной мишенью борцов с «врагами народа» в КДФ (с 23 июля 1938 г. фронт стал именоваться ДКФ — Дальневосточный Краснознаменный фронт). О масштабах чистки лишь на первом этапе дает представление телеграмма Мехлиса, направленная Сталину 28 июля 1938 г.: «Уволил двести пятнадцать политработников, значительная часть из них арестована. Но очистка политаппарата, в особенности низовых звеньев, мною далеко не закончена. Думаю, что уехать из Хабаровска, не разобравшись хотя бы вчерне с комсоставом, нельзя…»[168]

Как же действовал в это крайне нервозной обстановке Блюхер, видя, что во вверенной ему армии вовсю орудуют заместители наркомов обороны и внутренних дел, изымая «врагов народа» и уже тем самым бросая все более густую тень подозрения на командующего? Вероятно, он в самом деле не избавился от некоторого идеализма, попытавшись поставить под сомнение версию о нарушении границы японцами, от которой Москва отступать была не намерена. 24 июля командующий направил Фриновскому записку: «На границе сейчас создалась обстановка, при которой всякая неосторожность со стороны погранвойск и частей РККА, не говоря уже об умышленных провокациях какой-либо сволочи, может принести к военным инцидентам, развитие которых трудно предвидеть».

По его указанию (причем в тайне от Мехлиса и Фриновского, на поддержку которых Блюхер явно не мог рассчитывать) из работников штаба 1-й армии с участием топографов была сформирована комиссия, которая обследовала восточные и северо-восточные склоны высоты Заозерная и на месте установила точное местонахождение вырытых окопов, а также линию, занимаемую советскими пограничниками и их охранением. Неужели маршал всерьез полагал, что даже если факт нарушения границы со стороны японцев и не подтвердится, то наркоминдел Литвинов пригласит японского посла для извинений? Он стремился избежать любого повода для провокаций со стороны Японии, не поняв, что Москва сознательно шла с ней на эскалацию конфликта. Не поддержав Центр, Блюхер подписал себе приговор.

Обоснованно считая Фриновского главным источником информации по факту нарушения границы, Блюхер попытался дезавуировать именно его выводы. 26 июля он запросил пограничное командование: когда именно Фриновский был на высоте Заозерная — до убийства жандарма или после. Не исключено, что командующий ДКФ пока не увидел, так сказать, большой провокации (одного государства против другого), и опасался малой провокации — козней Фриновского лично против себя, ибо убийство жандарма можно было при желании обернуть против командования не только Посьетского погранотряда, но — и фронта. Основываясь на результатах работы комиссии, Блюхер 26 июля направил донесение Сталину, Ворошилову и Ежову, в котором отмечал: «Факт нарушения нами корейской границы, судя по схеме, не подлежит сомнению»[169].

Как следует из еще одной, направленной в тот же день телеграммы наркому обороны, Блюхер демонстрирует некую аполитичность: «Никаких распоряжений в духе донесенной мной телеграммы ни войскам армии, ни пограничным войскам мною не отправлялось… В докладе я доносил свое мнение и оценку на рассмотрение и решение Инстанции». Мол, мой долг проинформировать, а вы решайте, как знаете…

Что ж, лишний раз с горечью убеждаешься, каким политически наивным оказался полководец. Его «акции» в той обстановке мог поднять лишь диаметрально противоположный вывод комиссии: границу нарушили японцы. Что касается СССР, то «ни одной пяди чужой земли, в том числе и маньчжурской, и корейской, мы не хотим, но и своей советской земли никому, японским захватчикам в том числе, никогда не отдадим ни вершка!» (так дословно было сказано в приказе наркома обороны Ворошилова № 0071 от 4 августа 1938 г.).

Вина маршала в глазах Москвы усугублялась его действиями в эти дни. Несмотря на то, что 25 июля японцы обстреляли советский пограничный наряд, а на следующий день усиленная японская рота захватила пограничную высоту Чертова Гора, Блюхер 26 июля приказал снять с сопки Безымянная взвод поддержки, там остался лишь пограничный наряд в составе 11 человек. На Заозерной размещалась рота красноармейцев. Мотив у Блюхера был один: в условиях, когда советские пограничники нарушили госграницу, всякое усиление здесь погрансил лишь даст повод для новых шагов японского командования. Более того, в телеграмме Ворошилову он потребовал «немедленного ареста начальника погранучастка и других виновников в провоцировании конфликта с японцами». В ответ он получил категоричное указание «прекратить возню со всякими комиссиями и точно выполнять решения советского правительства и приказы наркома».

Не подтверждение ли это того факта, что провокация на границе была задумана в Москве? С другой стороны, если Блюхеру не доверяли, почему рискнули разрешить конфликт с японцами при его активном участии? Остается повторить ранее высказанное предположение, что заранее против Василия Константиновича у Москвы ничего существенного не было, и разочарование в нем, недоверие к нему возобладали уже в ходе конфликта.

Реагируя на доклад командующего ДКФ, Ворошилов передал 26 июля в Хабаровск распоряжение: «Никого пока не арестовывать. Мероприятия по линии обороны оставить [в] полной силе, принять меры к их улучшению». А в 23.00 по московскому времени дополнительно уточнил: «Никакого особого усиления на горе Заозерная, кроме того, что уже там имеется, не предпринимать»[170].

Как считает выявившая эту переписку историк А.И. Картунова, такое указание последовало потому, что «в Москве понимали, что какое бы то ни было дополнительное подтягивание войск к горе Заозерная могло быть воспринято японцами в качестве повода для их новых провокаций». Но выдвижение дополнительного числа войск как раз, наоборот, могло отрезвить противостоящую сторону, и уж, по крайней мере, в начале вооруженной стадии конфликта 29 июля японцы не имели бы такого значительного преимущества, каким оно оказалось на практике. Просто, судя по всему, для Москвы доклад Блюхера оказался неожиданным, и там не знали, чего можно ожидать от командующего, если дать ему свободу действий.

Что дело обстояло скорее так, а не иначе, свидетельствует выявленная А.И. Картуновой шифртелеграмма, которую Ворошилов направил на следующий день лично Мехлису. В ней нарком обороны, назвав донесение Блюхера о результатах работы назначенной им комиссии для обследования Заозерной, «странным», высказал недоумение, почему Блюхер скрыл его и от члена военного совета Мазепова, и от начальника штаба фронта Штерна. «Неизвестно также, — продолжал Ворошилов, — какими мотивами руководствовался Блюхер, не доложив это донесение Вам, моему заму и его старшему начальнику. Наконец, в Хабаровске находится замнаркомвнудел Фриновский, с которым он должен был посоветоваться, прежде чем давать Москве столь радикальное предложение о 59 погранотряде (имеется в виду требование Блюхера о немедленном аресте командования погранотряда. — Ю.Р.)».

Особо следует обратить внимание на следующие слова из шифртелеграммы наркома обороны: «Я ничего не говорю о существе вопроса, т. к. оно Вам, как и всему Советскому Союзу, Блюхеру в том числе, хорошо известно из опубликованной беседы Литвинова и Сигемицу. Наша позиция в этом раздутом японцами погран-конфликте ясна, тверда и основана на бесспорной правоте. Тем непонятнее внезапный афронт Блюхера и его нервозность по делу, которое возникло и развивается на территории вверенного ему Военного фронта уже больше десяти дней». Из этой сентенции совершенно ясно, что высшее политическое и военное руководство возмутила и даже напугала объективность Блюхера. Если факты говорили о вине советских пограничников в нарушении границы, то, в соответствии с циничной логикой Ворошиловых и мехлисов, тем хуже было для фактов. Кроме того, здесь впервые столь явственно делаются намеки на то, что за действиями Блюхера стоят не ошибки, а сознательные враждебные мотивы. Хватило одного-двух дней, чтобы руководители Наркомата обороны от намеков перешли к прямым обвинениям.

«Ни я, ни другие товарищи ничего в этом понять не можем, — заключал Ворошилов телеграмму. — Очень прошу спокойно разобраться в этом деле (имеется в виду, конечно, позиция Блюхера. — Ю.Р.) и сообщить мне шифровкой Ваше мнение».

Мехлис в свойственной ему категоричной манере потребовал от командующего ДКФ объяснений. Вероятно, лишь теперь Василий Константинович почувствовал, насколько навредила ему излишняя самостоятельность и объективность в оценках. Он давно уже не заблуждался насчет Ворошилова, еще в 1932 г. как-то сказал жене: «Если б не Главный хозяин, Клим бы не в ковше, а в ложке воды утопил меня»[171]. Теперь приходилось объясняться с не менее зловещей фигурой — Львом Мехлисом, оставшимся в истории с репутацией инквизитора Красной армии.

28 июля вечером, как сообщал в Москву заместитель наркома обороны, у него с Блюхером состоялся разговор, и тот признал ошибочность занятой им позиции. На следующий день, вероятно, не без подсказки Мехлиса, маршал направил в Москву шифртелеграмму, в которой причину совершенной им «политической ошибки» объяснил особой подозрительностью к 59-му погранотряду, поскольку на его участке перешел границу Г.С. Люшков, а также необходимостью после заявления, сделанного наркомом иностранных дел М.М. Литвиновым, действовать с особой осторожностью, чтобы избежать какого бы то ни было повода для военной провокации со стороны японской армии. Заканчивалась телеграмма Блюхера заверением, что в его действиях не было и мысли оставить японцам или не защищать от них высоту Заозерная. Блюхер признавал своей «бесспорной ошибкой» также тот факт, что он оставил военный совет фронта в неведении относительно своих умозаключений и действий и тем более не доложил о них Мехлису, «чего в будущем повторено не будет».

Однако с покаяниями, судя по всему, маршал опоздал. Замнаркома, начальник Политуправления РККА уже выработал о нем свое категорическое мнение. 29 июля он направил Сталину и Ворошилову обстоятельную телеграмму, расценив линию поведения командующего фронтом как двурушничество: «1. Позиция Блюхера более чем странная, льющая воду на мельницу японцев. 2. Блюхер ведет себя двойственно. Такую же двойственную позицию он занимает и по ряду других важных вопросов. Порой трудно отличить, когда перед тобою выступает командующий или человек в маске. 3. Блюхер в своих требованиях оставить окопы и проволочные заграждения по сути готов отдать высоту японцам. 4. Требование наказать стрелявшего в нарушителя-японца ни на чем не основано. Линия Блюхера может лишь дезориентировать погранохрану, снизить ее бдительность в борьбе за нерушимость наших границ. 5. Позицию Блюхера в данном вопросе связываю с его общей линией как командующего. Любое указание наркома воспринимает болезненно… Блюхер сам не организует работу штаба и частей, обезличивает людей и лишает каких бы то ни было прав своих ближайших помощников»[172].

«Действия Блюхера односторонни и поверхностны… Оставшись на позиции необходимости спуска нашего наряда на скаты высоты в нашу сторону, идет фактически на уступку гребня высоты японцам… Он по меньшей мере лжец, обманывающий партию и правительство и боящийся… личного разоблачения, если не больше», — в тот же день доносил в Москву и Фриновский.

Вероятно, что после таких обвинений политического характера Василия Константиновича уже ничто не могло спасти. Небольшой шанс изменить ситуацию в свою пользу оставляли удачные действия Блюхера как военачальника. Сталин хорошо знал цену политическим ярлыкам и принимал их во внимание только тогда, когда считал нужным. К сожалению, полководец оказался не на высоте, руководя боевыми действиями на Хасане. Эту операцию, несмотря даже на ее ограниченный характер, Блюхер, по авторитетной оценке маршала И.С. Конева, провалил[173].

Правда, писатель К.М. Симонов, который беседовал с Коневым, вполне правомерно возразил, что человека с головой, положенной под топор, трудно судить за неудачное проведение операции. От ощущения обреченности проистекали, к слову, и тяжелое моральное состояние, и пьянство, которые Конев отметил в Блюхере.

Во власти этого порока маршал находился и ранее. По словам генерала армии А.В. Хрулева, Блюхер утверждал, что употребление большого количества спиртных напитков позволяется снять страдания от мучившего его заболевания — экземы кожи. Так или иначе, но еще в начале 1937 г. начальник политуправления ОКДВА армейский комиссар 2-го ранга Л.Н. Аронштам требовал снять его с должности командующего из-за такого пристрастия к горячительному.

Но Сталин, обычно порицавший этот порок, в данном случае допускал снисходительность. Выступая 2 июня 1937 г. на Военном совете при наркоме обороны, он всячески защищал Василия Константиновича: «.. И вот начинается кампания, очень серьезная кампания. Хотят Блюхера снять… Агитацию ведет Гамарник, ведет Аронштам. Так они ловко ведут, что подняли почти все окружение Блюхера против него. Более того, они убедили руководящий состав военного центра, что надо снять. Почему, спрашивается, объясните, в чем дело? Вот он выпивает. Ну, хорошо. Ну, еще что? Вот он рано утром не встает, не ходит по войскам. Еще что? Устарел, новых методов работы не понимает. Ну, сегодня не понимает, завтра поймет, опыт старого бойца не пропадает. Посмотрите, ЦК встает перед фактом всякой гадости, которую говорят о Блюхере. Путна бомбардирует. Аронштам бомбардирует нас в Москве, бомбардирует Гамарник. Наконец, созываем совещание. Когда он приезжает, видимся с ним. Мужик, как мужик, неплохой…»[174]

Вот это — кадровая политика, вот это — критерии оценки! Хотя такая снисходительность проявлялась наверняка с дальним прицелом, чтобы противопоставить одних руководящих лиц в Вооруженных Силах другим.

Две недели, в течение которых длился локальный конфликт на Хасане, стали для Василия Константиновича одними из самых тяжелых в его насыщенной испытаниями боевой биографии.

К моменту нападения 29 июля 1938 г. японцы сконцентрировали у границы группировку, насчитывавшую более 38 тыс. человек и состоявшую из несколько пехотных и кавалерийских соединений, трех пулеметных батальонов, танковых, тяжелоартиллерийских и зенитных частей, ее поддерживали с воздуха 70 самолетов. На островах на р. Тумень-Ула они оборудовали огневые позиции артиллерии. Легкую артиллерию и пулеметы установили на высоте Богомольной в 1 км от Заозерной.

С нашей же стороны к границе были переброшены всего две роты Посьетского погранотряда и 119-го стрелкового полка 40-й стрелковой дивизии. Как говорится, почувствуйте разницу. «После же официальных притязаний Японии на этот небольшой участок советской земли, — по свидетельству маршала М.В. Захарова, — дальнейшие меры, направленные на укрепление высот у озера Хасан, не предпринимались»[175].

В самом деле, не предпринимались, последний запрет на наращивание сил поступил от наркома обороны, как мы помним, в телеграмме от 26 июля. Но почему? Выскажем свое не претендующее на оригинальность мнение: Сталин провоцировал японцев на конфликт, дабы преподать им урок. Это прослеживалось в мерах дипломатического характера, о чем шла речь выше, эта линия явна и в мерах военного характера. Знай японцы, что против них сконцентрирована соразмерная группировка советских войск, они могли бы на конфликт и не решиться.

Сталин вел свою партию, но и Блюхер, которому в этой игре, судя по всему, самостоятельная роль не отводилась, тоже словно не замечал накапливания по ту сторону границы солидных сил противника. Соответственно, не предпринимал никаких серьезных мер к тому, чтобы подтянуть достаточно сил для отпора возможному агрессору. Ведь запрет наркома последовал 26 июля, а ранее почему ничего не делалось? Решение о создании Дальневосточного фронта было принято более чем за полтора месяца до запрета. Блюхер обладал для перемещения войск необходимыми полномочиями, но тем не менее ими не воспользовался. Объяснение такой осторожности дается одно: Василий Константинович не желал давать японцам повода к нападению, но стал, по сути, на путь умиротворения возможного агрессора, действуя так же, как Сталин весной 1941 г. по отношению к Германии.

29 июля в 16 часов 40 минут по местному времени японцы двумя отрядами численностью до роты атаковали высоту Безымянную. Наряд из 11 советских пограничников принял неравный бой, потеряв половину личного состава убитыми. Благодаря тому, что к месту боя подошла подмога численностью со стрелковую роту, японцев еще до сумерек удалось отбросить. На следующий день между сопками Безымянная и Заозерная занял оборону батальон 40-й стрелковой дивизии. Попытка японцев 30 июля при поддержке артиллерии захватить Безымянную оказалась безуспешной. Японское командование пошло на значительное усиление частей, участвовавших в боях. Рано утром 31 июля после сильной артподготовки два батальона пехоты атаковали высоту Заозерная и один батальон — высоту Безымянная. После ожесточенного боя противнику удалось захватить указанные высоты. Понесшие большие потери советские пехотинцы и пограничники отошли к озеру Хасан. Конфликт набирал обороты, становясь все более масштабным и ожесточенным.

31 июля на Хасан прибыли Мехлис и начальник штаба фронта комкор Штерн. В тот же день замнаркома доложил Сталину: «В районе боев нужен настоящий диктатор, которому все было бы подчинено». Да и для вывода, который Мехлис сделал в следующей телеграмме в Москву: «Во всей операции командование фронта показало свои колебания, нерешительность и свою элементарную неорганизованность», увы, имелись серьезные основания.

Единое командование в самом деле отсутствовало. Поскольку главная роль в противоборстве с японцами отводилась соединениям 1-й Приморской армии (40-я, 32-я стрелковые дивизии, 2-я мо-томехбригада), руководить боевыми действиями должно было армейское командование. Но в действия находившихся в районе Хасана частей вмешивались и представители Москвы, и командование фронтом, и пограничные власти. Неблагоприятная ситуация сложилась с переброской подкреплений к месту боев.

1 августа в Хабаровск поступил приказ Ворошилова: «В пределах нашей границы смести и уничтожить интервентов, занявших высоты Заозерная и Безымянная, применив в дело боевую авиацию и артиллерию». Решение задачи нарком возложил на войска 39-го стрелкового корпуса в составе 40-й и 32-й стрелковых дивизий и 2-й механизированной бригады. Общее руководство операцией должен был осуществлять начальник штаба ДКФ Штерн. Но и Блюхер, естественно, будучи командующим, не должен был стоять в стороне. Поскольку теперь его поведение рассматривалось буквально под лупой, малейшее промедление маршала вызывало обостренную реакцию Кремля.

В день получения в Хабаровске приказа наркома — 1 августа Сталин, Молотов и Ворошилов вызвали Блюхера к прямому проводу. Разговор настолько ярко демонстрирует отношение высшей власти на тот момент к командующему ДКФ, что заслуживает быть приведенным практически полностью, без особых купюр.

«У аппарата товарищ СТАЛИН, т. МОЛОТОВ и т. ВОРОШИЛОВ. Ваши жалобы на первую армию неубедительны. Первая армия подчинена Вам. За беспорядки в первой армии отвечаете Вы лично. Скажите-ка, т. Блюхер, почему приказ наркома обороны о бомбардировке всей территории, занятой японцами, включая высоту Заозерная, не выполняется?

БЛЮХЕР. Докладываю. Авиация… готова к вылету. Задерживается вылет [из-за] неблагоприятной метеорологической обстановки. Сию минуту Рычагову (П.В. Рычагов — командующий ВВС ДКФ. — Ю.Р.) приказал, не считаясь ни с чем, поднять авиацию в воздух и атаковать район к югу, проходящий по линии Новоселки и выс[ота] 86,6. Центром воздушной атаки указана выс[ота] 69,8 и далее на юг высоты между оз. Хасан и озером Дорицини за исключением района поселка Подгорная, где, как только сейчас выяснилось, продолжают геройски выполнять свой долг пограничники, обороняя выходы к югу со стороны так называемой горы Заозерная. Далее приказано уничтожить диверсантов к востоку от водораздела на так называемой высоте Заозерная… Населенных корейских пунктов авиации бомбить запрещено. Авиация сейчас поднимается в воздух, но боюсь, что [при] этой бомбардировке мы, видимо, неизбежно заденем также как свои части, так и корейские поселки…

Товарищ СТАЛИН. Прошу извинения, что прервал Вас… Скажите, т. Блюхер, честно, есть ли у Вас желание по-настоящему воевать с японцами. Если нет у Вас такого желания, скажите прямо, как подобает коммунисту, а если есть желание, я бы считал, что Вам следовало бы выехать на место немедля.

Дальше. Мне непонятна Ваша боязнь задеть бомбежкой корейское население, а также боязнь, что авиация не сможет выполнить своего долга ввиду тумана. Кто это Вам запретил в условиях военной стычки с японцами не задевать корейское население? Какое Вам дело до корейцев, если наших людей бьют пачками японцы? Что значит какая-то облачность для большевистской авиации, если она хочет действительно отстоять честь своей Родины…

Т. БЛЮХЕР. Товарищ Сталин, прошу верить, если я имею право на это рассчитывать, то утверждаю, что добить японцев у меня желание было, есть и будет. Все мои оговорки о том, чтобы не задеть поселков мирного корейского населения, продиктованы указаниями, полученными мною семь часов тому назад от начальника Генерального штаба, который подчеркивал, что ни при каких условиях не должны нарушить границу, тут, видимо, происходит даже политическая ошибка о юридических метрах и формальном нарушении границы, которую допустил я в своей телеграмме на Ваше имя 24 июля».

В ряду причин, по которым удары с воздуха пока не наносились, Блюхер назвал также просьбу Штерна до окончательного сосредоточения второй мехбригады и частей 32 сд не разрешать вылеты нашей авиации. По мнению Штерна, активные действия советской авиации вызвали бы ответные действия двух японских авиационных полков в Северной Корее, что помешало бы выдвижению наших наземных частей. Но теперь, как докладывал Блюхер Сталину, «я отдаю распоряжение Рычагову поднять авиацию в воздух и атаковать зарвавшихся интервентов».

В ответ Сталин указал первостепенную цель бомбардировок: «По нашему мнению — главное теперь не дать японцам остаться на нашей территории. Никто Вас не обязывает переходить границу, мы только советуем Вам пустить в ход большие силы нашей бомбардировочной авиации и бомбить непрестанно японцев, чтобы они не могли обосноваться хотя бы на короткий срок на нашей территории, включая Заозерную. Мы считаем, что такая сосредоточенная бомбежка, кроме того, что она истребит японцев, будет вместе с тем прикрытием для подвода наших войск и конечно артиллерии к нашим границам. Советую Вам и Мазепову немедленно вылететь на место происшествия и сделать все для того, чтобы в короткий срок перебить японцев и истребить их материальную часть на нашей территории. Если там где-либо попадутся корейцы, китайцы, французы, англичане — бить всех безразлично».

Переговоры Сталин завершил словами: «Ждем Ваших сообщений об истреблении японцев на нашей территории. Тов. Блюхер должен показать, что он остался Блюхером Перекопа…»[176]

Как видим, в ход у Сталина пошло все — и апелляция к славному боевому прошлому Блюхера, и циничный призыв не останавливаться перед бомбежкой мирного — подчеркнем особо — советского населения. Но и плата за это была затребована немалая: в ходе разговора Василий Константинович вынужден был признать, что в районе боевых действий «настоящего большевистского руководства войсками» не было ни со стороны командующего фронтом, ни со стороны военного совета 1-й армии.

2 августа Блюхер прибыл из Хабаровска во Владивосток, чтобы оттуда морем достичь Посьета. О его моральном и физическом состоянии позволяют судить воспоминания Адмирала Флота Советского Союза Н.Г. Кузнецова, тогда — командующего Тихоокеанским флотом, флагмана 2-го ранга. «Было совсем рано, когда самолет совершил посадку, — писал Кузнецов. — В.К. Блюхер прибыл с членом военного совета П.И. Мазеповым. Маршал выглядел озабоченным и утомленным.

«Как с перевозками? Много ли прибывает раненых?» — поинтересовался, едва мы отъехали от аэродрома. Я ответил, что грузы доставляются без задержки, а раненых немного, всех их разместили в военном госпитале.

Нигде не задерживаясь, мы подъехали к причалу, возле которого стоял корабль. На мостике эсминца маршал спросил, когда мы будем на месте, потом все всматривался вдаль, часто задумывался и не сразу отвечал на вопросы»[177].

Блюхер был подавлен, ибо хорошо представлял, что ждет его на Хасане. Возможно, он уже упрекал себя в том, что упустил много времени, столь необходимого для подготовки района боевых действий. Подходы к месту боев для крупных подразделений затруднялись узким, трудно преодолимым ущельем, войска могли использовать единственную, к тому же плохую, с низкой пропускной способностью дорогу. Подкрепления к Хасану следовало же подтягивать незамедлительно, поскольку японцев, сумевших загодя обеспечить значительное численное превосходство, никак не удавалось сбить с занятых ими высот Заозерная и Безымянная.

С другой стороны, на Хасане словно в фокусе сошлись накопившиеся недостатки и неблагоприятные факторы: слабая выучка личного состава частей фронта, недостаточная материально-техническая обеспеченность, просчеты в организации взаимодействия различных родов войск, в артиллерийской и авиационной поддержке действий пехоты.

Это в полной мере проявилось в действиях 40-й сд (командир дивизии — В.К. Базаров), которая к исходу 1 августа, совершив 200-километровый форсированный марш, подошла к полю боя. При этом артиллерия и минометы почти полностью задержались на марше и поддержать пехоту не могли. Командир дивизии, не проведя рекогносцировку местности, отдал приказ об атаке с утра 2 августа. Два полка наступали с севера, один — с юга.

Вот как описывал дальнейшие события маршал М.В. Захаров: «Не поддержанная огнем артиллерии и авиацией (последнюю нельзя было применить из-за тумана), северная группа сумела пробиться только к северо-восточным скатам высоты Безымянной. Танкисты, не зная местности, увязали в болотах и канавах. Южная группа имела еще меньший успех. Преодолевая плотный огонь японцев с высоты Пулеметной, она сумела, к концу дня продвинуться до южных скатов высоты Заозерной.

Наступление северной и южной групп наших войск не было увязано по времени и развертывалось на узком пространстве, ограниченном с востока озером Хасан, а с запада — линией границы. Управление боем было плохо организовано; множество начальников вмешивалось в действия войск. Так, на вопрос начальника Генерального штаба при разговоре по прямому проводу, какова боевая задача 40-й дивизии, ее командир ответил, что получил три задачи — от фронта, армии и корпуса»[178].

Оговоримся, что мемуары Захарова вышли еще в советское время и отличались сдержанностью, диктуемой политической цензурой. Выходит, реальная ситуация была еще более мрачной.

Надо признать: трагический исход жизненного пути Блюхера стал поводом для историков, чтобы отказаться от освещения истинного состояния боевой подготовки и жизни войск Дальнего Востока в бытность Василия Константиновича командующим. По-человечески это понятно, но исторической истине вредит. Да, роковую роль в судьбе Блюхера сыграли Мехлис и Фриновский, донесения которых в Центр были предвзяты, тенденциозны. Но объективности ради нельзя все списывать на них. В хозяйстве командующего ОКДВА, а затем ДКФ и впрямь накопилось много недостатков. Его многолетнее пребывание в этом отдаленном регионе страны на руководящей должности сыграло с ним злую шутку. Центр долгое время ориентировался на личные доклады маршала, а тот явно «засиделся» на одном месте без особого контроля, без здоровой конструктивной критики. В стране, где жил «большой вождь», политическая традиция диктовала необходимость иметь и вождей «малых» (Ворошилов — «вождь Красной армии», Каганович — «вождь железнодорожного транспорта» и т. п.). Таким региональным лидером, затмевавшим даже партийных руководителей Дальневосточного края, стал постепенно и Блюхер, что, учитывая его легендарную славу, не удивительно.

Однако постепенно этот фактор стал срабатывать против него самого. Он и в военном отношении все более отставал от требований военной науки и практики. Сошлемся на авторитет Маршала Советского Союза И.С. Конева, хорошо знавшего и Блюхера, и Дальневосточный театр. На его взгляд, высказанный писателю К.М. Симонову, Блюхер «был к тридцать седьмому году человеком с прошлым, но без будущего, человеком, который по уровню своих знаний, представлений недалеко ушел от Гражданской войны и принадлежал к той категории, которую представляли собой к началу войны (Великой Отечественной. — Ю.Р.) Ворошилов, Буденный и некоторые другие бывшие конармейцы, жившие не современными, прошлыми взглядами». Так что когда по душу Блюхера прибыли Мехлис и Фриновский, выявленные ими реальные недостатки стали для них приятным сюрпризом. Тут им и выдумывать было особо нечего, оставалось лишь навесить политические ярлыки, да позлее, поувесистее.

Была еще одна и чуть ли не главная причина резкого снижения боеспособности вверенных Блюхеру войск — ОКДВА, а затем ДКФ были буквально обескровлены чистками от «врагов народа». Под удар попал в первую очередь командно-начальствующий и политический состав, что привело к резкому нарушению управления и деморализации личного состава, утрате доверия рядовых красноармейцев к командирам и начальникам. Но об этой проблеме говорили с точностью до наоборот: дескать, войска, освобождаясь от шпионов, диверсантов, оппозиционеров всех мастей, становятся только сильнее.

Однако, как говорят на Востоке, хоть сто раз скажи слово «халва», во рту слаще не станет. Вся безотрадная картина неудачных, сопровождавшихся большими потерями с нашей стороны боев предстала перед взором Блюхера, когда он прибыл в район Хасана. Непосредственное руководство частями 39-го корпуса, который 3 августа был усилен еще одной — 39-й стрелковой дивизией, напомним, было возложено на комкора Штерна. Вопрос об общем руководстве какое-то время оставался открытым. Блюхер предпочел решить его в свою пользу, не очень доверяя командующему 1-й армией комдиву Подласу. При разговоре по прямому проводу с Ворошиловым командующий фронтом так обосновал свое решение: «Сам я предполагаю на время операции оставаться в Краски-но, а поэтому общее руководство оставлю за собою тем более, что придется крепко понуждать 1-ю армию по вопросам своевременного материального обеспечения 39 ск». Забегая вперед, скажем, что качественно выполнять эту задачу Блюхеру оказалось чрезвычайно трудно. И дело не только в постоянном вмешательстве заместителя наркома Мехлиса в оперативное управление войсками.

Вновь сошлемся на авторитетное мнение маршала Захарова: «В трудном и изолированном положении оказался маршал В.К. Блюхер. С одной стороны, ему было приказано лично осуществлять общее руководство боевыми действиями у озера Хасан и неотлучно находиться на своем командном пункте. С другой стороны, он должен был осуществлять руководство и всем Дальневосточным фронтом, приводившимся в полную боевую готовность, поддерживать тесный контакт с Тихоокеанским флотом, местными властями, а также осуществлять контроль за деятельностью тыла 1-й армии, решать множество других вопросов. Все эти функции, лежавшие непосредственно на нем, можно было выполнить при наличии слаженно работающего штаба фронта. Этот же важный орган управления, по сути дела, был отнят у него и ослаблен до крайности»[179].

Между тем 4 августа нарком Ворошилов в целях «готовности к отражению провокационных нападений японо-маньчжур и для того, чтобы быть готовыми в любой момент нанести мощный удар зарывающимся наглым японским агрессорам по всему фронту» отдал приказ № 0071 о приведении войск Дальневосточного Краснознаменного фронта и Забайкальского военного округа в полную боевую готовность. Войска прикрытия госграницы, включая танки и авиацию, должны были находиться в готовности «по особому приказанию из Москвы к немедленному мощному, сокрушительному удару». Судя по всему, в Москве пришли к выводу, что с локальным конфликтом надо кончать, пока он не перерос в полномасштабную войну с опытной и искушенной в боях японской армией.

Весь личный состав немедленно возвращался со всех видов работ, из отпусков и командировок. Войска полностью обеспечивались боеприпасами и всем имуществом по нормам военного времени[180]. Имеющиеся теперь в составе 39-го стрелкового корпуса силы (около 23 тыс. человек, 237 орудий, 285 танков, более 1 тыс. пулеметов) не уступали японским. Корпус прикрывала авиация 1-й Краснознаменной армии (70 истребителей и 180 бомбардировщиков). И все же основная тяжесть боев легла на плечи пехоты.

Наступление советских войск началось во второй половине дня 6 августа. Бойцы 118-го и 119-го стрелковых полков, несмотря на большие потери, к вечеру пробились на восточные скаты высоты Заозерная. Уже в сумерках был нанесен мощный штыковой удар, и на вершине горы лейтенантом И.Н. Мошляком был водружен красный флаг.

Правда, гребень северной части и северо-западные командные точки высоты оставались в руках противника до 13 августа. В течение последующих пяти суток части 40-й сд отразили до 20 контратак японской пехоты. Хотя еще 8 августа центральные газеты сообщили, что «наша территория очищена от останков японских войск и все пограничные пункты прочно заняты частями Красной армии». Как не без резона решили в руководстве страны, правда о событиях в районе Хасана прозвучала бы слишком большим диссонансом предыдущим пафосным сообщениям о победах РККА.

Оставшуюся незанятой нами часть Заозерной, как и соседние высоты Черная и Безымянная, японцы оставили только после достижения перемирия 13 августа.

Согласно приказу из Москвы 11 августа, начиная с 12.00, огонь прекращался. Правда, в самый последний момент командованию 39-м корпусом пришлось прибегнуть к «воспитательным» мерам. Поскольку и после оговоренного времени японцы продолжали обстрел, по их позициям был произведен короткий, но мощный огневой налет. Подействовало… Японская сторона, очевидно, почувствовала, что и в ее интересах прекратить конфликт на данной стадии. В течение последующих дней состоялись советско-японские переговоры по демаркации спорного участка границы, положение постепенно перешло в нормальное русло.

Завершилась горячая стадия конфликта, наступила пора подведения и анализа итогов хасанских боев. Против ожидания тех, кто еще в июле намеревался проучить «японскую военщину», цена одержанной победы оказалась велика. Официальная (хотя и она, естественно, не разглашалась) информация о потерях содержала сведения о 408 убитых и 2807 раненых. В действительности потери были вдвое большими — 960 человек убитыми и 3279 человек ранеными (для сравнения: потери японцев составили 650 человек убитыми и 2500 ранеными)[181].

Думается, маршал Блюхер не испытывал иллюзий по поводу того, кто должен был стать главным ответчиком за случившееся. Еще в ходе боевых действий он, не в силах перенести огромное психологическое напряжение, заболел. Зная это, Ворошилов, тем не менее, 9 августа выговорил командующему фронтом за неисполнение его приказа от 7 августа о немедленном выезде в Хабаровск: «Положение фронта и вся обстановка требуют постоянного Вашего присутствия в Хабаровске. Еще раз категорически требую немедленно выехать в Хабаровск и взять твердо в руки руководство фронтом».

По воспоминаниям вдовы маршала Глафиры Лукиничны, он вернулся с Хасана в крайне возбужденном состоянии. Из разговора по прямому проводу Ворошилова с членом военного совета КДФ Мазеповым 11 августа известно, какие мысли обуревали Блюхера. Мазепов сообщал: «Выполняя Вашу директиву № 84 о немедленном возвращении в Хабаровск для того, чтобы взять твердо в свои руки управление фронтом, мы сегодня прибыли в 14.00 в Хабаровск. В служебный вагон командующего для встречи его явились его заместители — комбриг Филатов и комбриг Романовский, здесь же присутствовал зам. наштафронта комбриг Мельник. В присутствии всех и обращаясь ко всем, командующий заявил следующее: «Я заявляю официально о том, что здесь проведена провокация, жертвой которой я являюсь, что командующего втоптали в грязь и смешали с навозом, что меня как командующего фронтом больше не существует».

Симптоматично, что прямо во время этого разговора Ворошилову по просьбе Блюхера доложили, что сам он подойти к телеграфному аппарату не в состоянии — лежит больной. Что болел — ясно, но настолько ли, что не мог переговорить с наркомом? Не исключено, что Василий Константинович уже просто махнул на все рукой. И понимал, что ничем, никакими разговорами, докладами и объяснениями дело не поправить.

Кампания по моральному и психологическому добиванию маршала активно развивалась и после окончания конфликта на Хасане. Первая скрипка принадлежала все тем же Мехлису и Фри-новскому. Лейтмотивом их докладов в Москву становится призыв как можно скорее снять Блюхера с должности. Так, Мехлис в пространной телеграмме Сталину и Ворошилову, направленной 12 августа, сообщал: «Дела здесь находятся по моему глубокому убеждению [в таком состоянии], что надо скорее решать вопрос. В присугствии подчиненных известное Вам лицо ведет себя так, что это расшатывает дисциплину». 18 августа Блюхер уже отбыл по вызову Ворошилова в Москву, а ему вслед несется: «Красноармейцы и командиры военным делом не занимаются, а отвлечены хозяйственными работами. Боевая подготовка, я повторяю свои формулировки, на последнем месте… Известный Вам человек скажет, что это клевета на армию и на него… К сожалению, этот человек многие годы скрывал от наркома истинное положение вещей и обманывал, сознательно или бессознательно — это другой вопрос, наш Центральный Комитет». А своеобразным апофеозом неприятия, ненависти к Блюхеру стала шифртелеграмма Сталину и Ворошилову, направленная эмиссаром Москвы 24 августа: «Я мог бы исписать сотни страниц, характеризующих бездеятельность, граничащую с Преступлением известного Вам лица».

В унисон с Мехлисом докладывал и Фриновский. 21 августа он информировал Ворошилова: «Состояние, в котором сейчас находится Дальневосточный фронт, не дает сколько-нибудь относительных гарантий того, что он будет способен выполнить задачи войны на Дальнем Востоке. Требуется принятие самых энергичных и решительных мер для приведения фронта в боеспособное состояние. В первую очередь необходимо:

1. Решить вопрос о командовании фронта. Плохое состояние подготовки войск фронта, неумелое проведение боевой операции в районе озера Хасан, величайшая неорганизованность диктуют необходимость срочного решения вопроса о замене командующего фронтом»[182].

Этот вопрос и стал главным в повестке дня заседания Главного военного совета РККА 31 августа 1938 г. Как разительно отличались два заседания ГВС, проведенные с разницей ровно в три месяца! В конце мая Блюхер, как мы помним, вправе был чувствовать себя триумфатором. Вопреки мнению Ворошилова, ему удалось добиться значительного усиления войск Дальнего Востока, с ним по-доброму разговаривал «Главный хозяин», как Василий Константинович привык величать Сталина. А теперь? Что ждало его на сей раз?

Для начала Блюхеру пришлось уже не выступать с докладом, а давать Главному военному совету объяснения. Квалифицируя бои у озера Хасан как всестороннюю проверку мобилизационной и боевой готовности не только частей, которые непосредственно принимали в них участие, но и всех без исключения войск Дальневосточного фронта, ГВС пришел к выводу, что «события этих немногих дней обнаружили огромные недочеты в состоянии ДКФронта. Боевая подготовка войск, штабов и командноначальствующего состава фронта оказались на недопустимо низком уровне. Войсковые части были раздерганы и небоеспособны; снабжение войсковых частей не организовано. Обнаружено, что Дальневосточный театр к войне плохо подготовлен (дороги, мосты, связь)…»

Виновными в этих «крупнейших недочетах и в понесенных нами в сравнительно небольшом боевом столкновении чрезмерных потерях» объявлялись командиры, комиссары и начальники всех степеней фронта и «в первую очередь, командующий ДКФ маршал Блюхер»[183].

Такие выводы для Блюхера означали полный крах его служебной карьеры. Но это было все же полбеды. А вот то, о чем зашла речь дальше, грозило уже его свободе да и, как показало время, самой жизни. В ход обильно пошли политические ярлыки. Характерно, что Мехлис не участвовал в заседании ГВС, но обвинительные формулировки словно списаны с его многочисленных телеграмм в Центр (да так, наверное, и было в действительности). Блюхер был обвинен в «преступном невыполнении» директив ГВС и наркома обороны, покрывательстве многочисленных «врагов народа», сознательном пораженчестве, двуличии, потворстве японским агрессорам, саботировании вооруженного отпора им, самоустранении от руководства боевыми действиями и даже провоцировании Японии на большую войну против СССР. Даже части таких обвинений было достаточно для ареста и объявления человека, в адрес которого они прозвучали, «врагом народа».

Правители страны заставили Блюхера пройти крестный путь полностью, ощутить всю гамму переживаний, чтобы морально надломить, а если удастся, то и сломить военачальника. Арест был впереди, пока же ГВС ограничился отстранением Василия Константиновича от должности командующего ДКФ. Сам фронт был расформирован, и из его войск созданы две армии с непосредственным подчинением их наркому оборону — 1-я Отдельная Краснознаменная (штаб в г. Ворошилове, командующий — комкор Г.М. Штерн) и 2-я Отдельная Краснознаменная (штаб в г. Хабаровске, командующий — комкор И.С. Конев).

Забегая несколько вперед, скажем, что за неудачные бои у озера Хасан были и осужденные. 31 марта 1939 г. командующий 1-й (Приморской) армии комдив К.П. Подлас, члена военного совета бригадный комиссар М.В. Шуликов и начальник штаба полковник А.И. Помощников были приговорены к нескольким годам лишения свободы, причем в отношении двух последних лиц меру наказания было признано считать условной. Условным оказалось наказание и Подласа. Уже 2 апреля он направил Ворошилову покаянное письмо, в котором признавал: «Моя вина в том, что я слепо, не как командующий большевик, а как не рассуждающий солдат выполнял директивы фронта, которые оказались вредительскими (враг Блюхер)… Я прошу Вождя народов Великого тов. Сталина, партию, Правительство, Вас, тов. Народный комиссар, простить меня, дать мне возможность, на какой угодно работе оправдать свою вину…»[184]

Нарком переправил письмо Сталину и Молотову, и Подлас был не только прощен, но и возвращен в армию (генерал-лейтенант Подл ас, командующий 57-й армией Юго-Западного фронта, погиб в мае 1942 г. в окружении под Харьковом). Не исключено, таким «приговором» высшая власть демонстрировала показную милость к тем, кто не запирается в своей вине, готов был каяться и каяться.

Блюхер же оказался из иного теста.

Решением от 31 августа 1938 г. Главный военный совет РККА оставил полководца в своем распоряжении. «Хабаровск больше не вернусь, — телеграфировал Василий Константинович жене. — Срочно собирайтесь всей семьей в Москву». Но он еще загодя ожидал большие неприятности и драматические перемены. Как вспоминал старший сын Блюхера Всеволод, «после событий на оз. Хасан отец возвратился в Хабаровск в очень тяжелом состоянии… Он собрал нас: меня, жену, детей и Павла, своего брата — летчика-истребителя и, откровенно побеседовав, сказал, что ожидает ареста и хотел бы увести от этой беды нас. Так, мне он предложил поехать в Ленинград к моей родной матери и к Зое — сестре, которая всегда жила в Ленинграде… Мог ли он тогда предполагать, что станет со всеми»[185].

Когда в середине сентября Глафира Лукинична с детьми приехала в Москву, муж рассказал ей о заседании Политбюро ЦК ВКП(б), которое, как и ГВС, разбирало его «дело». Агрессивный тон на нем задавал Ворошилов. «По приезде в гостиницу после заседания Политбюро, — признался Блюхер, — меня от самоубийства удержало только то, что ты с детьми была в дороге, — что будет с вами? Как оставить?»

Трудно сказать, действительно ли Сталин пока не решил, как поступить с бывшим командующим ДКФ, или действовал дъявольски-иезуитский план, имевший цель вселить в человека уверенность, что опасность прошла, а потом прихлопнуть его как муху. Второе, пожалуй, вероятнее, если учесть, что аресту Блюхера предшествовали его оперативная разработка органами контрразведки, наружное наблюдение за ним и просмотр всей корреспонденции.

Тем временем Ворошилов предложил Блюхеру отдохнуть всей семьей в Сочи на своей даче «Бочаров ручей». Отдых был горьким и больше походил на домашний арест. Семья находилась в полной изоляции, Василий Константинович все время пребывал в глубокой задумчивости. Нарушивший уединение своим приездом в середине октября брат Василия Константиновича — Павел привез тревожное известие: после отъезда семьи из Хабаровска по городу распространились слухи о том, что Блюхер оказался японским шпионом и намеревался совершить побег на самолете в Токио.

И спустя 60 лет Глафира Лукинична рассказывала о происшедшем 22 октября 1938 г. с такими подробностями, будто это было вчера. Утром, когда она в детской кормила восьмимесячного сына, по коридору к спальне буквально пронеслись четверо мужчин в гражданских костюмах. Мгновенно поняв, в чем дело, женщина устремилась за ними. «Помню, — пишет Глафира Лукинична, — сидящего на постели мужа, в белье, опершегося обеими руками о край кровати, ноги скрещены, голова опущена… Двое других, стоявших слева от кровати, обыскивали верхнюю одежду мужа…» Ни сказать, ни увидеть что-то еще ей не позволили.

Первым на улицу к стоявшим у входа автомашинам вывели маршала. Шел он нетвердым шагом. Ему даже не позволили одеться как положено, так что сапоги и форменные брюки дополняла лишь нижняя белая рубашка с подтяжками. «Потом арестовали меня, — вспоминала Глафира Лукинична. — Наша пятилетняя дочь Вайра взяла меня за левую руку и, весело подпрыгивая, напевала песенку, сопровождая свою уже арестованную мать… Вдруг, уже у выхода, ребенка словно ударило током. Она дико закричала, обняла мои колени, вцепилась в них… Оторвать ее от себя у меня не было сил, оторвали они. Меня посадили в машину, стоявшую у подъезда, по-догнав ее к впереди стоявшей, в которой уже был муж. Последним вывели Павла, и кортеж из пяти машин направился к железнодорожному вокзалу»[186].

До Москвы всех везли в служебном вагоне теперь уже бывшего командующего Дальневосточным фронтом, но порознь, в разных купе, общаться друг с другом не позволяли. К слову, приказ об аресте Блюхера нарком внутренних дел Н.И. Ежов подписал без санкции прокурора. Но кого тогда волновали такие юридические «мелочи»?

В столице Блюхера вначале поместили во внутреннюю тюрьму на Лубянке, и следователь А.И. Иванов, сотрудник секретнополитического отдела ГУГБ НКВД СССР, сразу же стал разрабатывать версию об участии бывшего командующего ДКФ в военном заговоре, шпионаже и вредительстве. Разработкой, а затем и следствием по делу Блюхера руководил лично первый заместитель наркома внутренних дел Л.П. Берия. Такой уровень говорит, как представляется, о том, что готовился новый, не менее, а может, и более масштабный, чем по делу Тухачевского, процесс над «участниками» «военно-фашистского заговора» в РККА.

Обвинения В.К. Блюхеру предъявлялись чудовищные: японский шпион со времени Дайренской конференции 1921 г., в которой он участвовал; вредитель на Дальнем Востоке, что «подтверждено его бывшими подручными», потенциальный перебежчик (утверждалось, что только вмешательство органов НКВД сорвало перелет Блюхера в Японию, чему должен был способствовать его брат-летчик) [187].

«Методика» обработки узников к тому времени была хорошо отработана. Заключенного попытались сразу же сломить показаниями на него тех, кто в разные годы сталкивался с Блюхером по службе: Маршала Советского Союза А.И. Егорова, командарма 1-го ранга И.Ф. Федько, комкора Г.Д. Хаханьяна и других. Блюхер держался.

Известны, например, некоторые подробности очной ставки с бывшим заместителем наркома обороны, а до мая 1937 г. — командующим Приморской группой войск ОКДВА Федько, проведенной через неделю после ареста маршала. Федько, арестованный еще 7 июля 1938 г., к моменту очной ставки уже не сопротивлялся палачам и заученно подтвердил, что «преступные антисоветские связи» с Блюхером он установил еще в ноябре 1935 г. «Как Вам не стыдно, Федько!» — отреагировал Василий Константинович. И, обращаясь к следователю и присутствующему на очной ставке Берии, заявил: «Все, что сказал Федько, я категорически отрицаю».

Чтобы все-таки добиться своего и получить нужные следствию показания, Иванов в тот же день провел вторую очную ставку, но уже с бывшим членом военного совета ОКДВА Хаханьяном. Блюхер отверг показания и этого бывшего сослуживца. Взбешенный Берия приказал своим «мастерам» допросов подвергнуть подследственного зверским избиениям и пыткам.

Факт издевательства над прославленным военачальником подтвердил в ноябре 1955 г. бывший следователь НКВД В.Я. Головлев. Ему довелось увидеть Блюхера в начале ноября 1938 г., который «был сильно избит, ибо все лицо у него представляло сплошной синяк и было распухшим. Вспоминаю, — показывал Головлев, — что, посмотрев на Блюхера и видя, что все лицо у него в синяках, Иванов тогда сказал мне, что Блюхеру, как он выразился, «здорово попало».

Побои и издевательства дополнялись моральным подавлением. В одну камеру с ним был помещен агент органов дознания. Стать таковым согласился проштрафившийся бывший начальник УНКВД по Свердловской области комиссар госбезопасности 3-го ранга Д.М. Дмитриев, который, рассчитывая на собственное прощение, сил не жалел, чтобы сломить маршала. Подпаивая соседа коньяком, Дмитриев шантажом, угрозами, льстивыми уговорами пытался склонить его к признанию вины, к самооговору. При этом действовал он, конечно, не по собственной инициативе, а реализовывал сценарий, разработанный у Берии.

Вот фрагмент состоявшегося 6 октября 1938 г., то есть всего через четверо суток после ареста маршала, разговора между ними, зафиксированный установленной в камере оперативной техникой. Судя по репликам, Блюхер только что вернулся с очередного допроса. Несмотря на физическое воздействие (маршал жалуется: «Как будто ничего не болит, а фактически все болит»), на самооговор он не пошел. Чтобы усилить психологическое воздействие на него, дежурный надзиратель объявил Блюхеру, чтобы он готовился к отправке в Лефортовскую тюрьму, о мрачной славе которой Василию Константиновичу было хорошо известно.

«Блюхер. С чего начинать?

Дежурный. Вам товарищ Берия сказал, что от вас требуется, или поедете в Лефортово через час. Вам объявлено? Да?

Блюхер. Объявлено… Ну вот я сижу и думаю. Что же выдумать? Не находишь даже.

Дмитриев. Вопрос решен раньше. Решение было тогда, когда вас арестовали. Это было для того, чтобы вас арестовать? Большое количество показаний. Что это было — нечего отрицать. Сейчас надо найти смягчающую обстановку. А вы ее утяжеляете тем, что идете в Лефортово.

Блюхер. Я же не шпионил.

Дмитриев. Вы не стройте из себя невиновного. Можно прийти и сказать, что я подтверждаю и заявляю, что это верно. Разрешите мне завтра утром все рассказать. И все. Если вы решили, то надо теперь все это сделать…

Блюхер. Меня никто не вербовал.

Дмитриев. Как вас вербовали, вам скажут, когда завербовали, на какой почве завербовали. Вот это и есть прямая установка…

Блюхер. Я могу сейчас сказать, что я был виноват. Дмитриев. Не виноват, а состоял в организации…

Блюхер. Не входил я в состав организации. Нет, я не могу сказать..

Дмитриев. Какой вы чудак, ей-богу. Вы знаете (называет фамилию). Три месяца сидел в Бутырках, ничего не говорил. Когда ему дали в Лефортово — сразу сказал…

Блюхер. Что я скажу?

Дмитриев…Вы меня послушайте, я вас считаю японским шпионом, тем более что у вас такой провал. Я вам скажу больше, факт, доказано, что вы шпион. Что, вам нужно обязательно пройти камеру Лефортовской тюрьмы? Вы хоть думайте…»[188]

Несмотря на видимое смятение в душе, Блюхер, как стадо ясно позднее, устоял перед давлением со стороны сокамерника. Но такая неуступчивость лишь разъярила палачей. Маршала перевели в Лефортово, а там он попал в настоящую мясорубку. К свидетельствам, приведенным выше, можно добавить новые. Начальник Лефортовской тюрьмы в 1937–1938 гг. капитан госбезопасности П.А. Зимин показывал в 1957 г.: «Часто на допросы приезжали и наркомы НКВД, как Ежов, так и Берия, причем и тот и другой также применяли избиение арестованных. Я лично видел… как Берия избивал Блюхера, причем он не только избивал его руками, но с ним приехали какие-то специальные люди с резиновыми дубинками, и они, подбадриваемые Берия, истязали Блюхера, причем он сильно кричал: «Сталин, слышишь ли ты, как меня истязают». Берия же в свою очередь кричал: «Говори, как ты продал Восток…»

В литературе приводятся сведения, что к 6 ноября 1938 г. изуверам удалось-таки физически и морально сломить Блюхера, и он в течение трех дней давал письменные показания, в которых признался относительно участия в антисоветской организации правых и военном заговоре. Но если это и так, пустить эти показания в ход Берия и его подручные не успели. Слишком «перестарались», выбивая из подследственного, сравнительно молодого (48 лет), физически крепкого человека, нужные им показания. 9 ноября Василий Константинович скончался. Акт, подписанный судебно-медицинским экспертом Сименовским, констатировал, что смерть наступила от закупорки легочной артерии тромбом, образовавшимся в венах таза. Даже если это и правда, то тромб был непосредственной причиной. В могилу же Блюхера свели нечеловеческие побои.

По свидетельству бывшего заместителя главного военного прокурора Б.А. Викторова, проводившего расследование по делу военачальника, Василия Константиновича в последний раз видели 5 и 6 ноября зверски, до неузнаваемости избитым. Лицо его было сплошным кровавым месивом, один глаз выбит. Как пишет Викторов, бывший врач Лефортовской тюрьмы А.А. Розенблюм на допросе в 1956 г. показала, что она оказывала медицинскую помощь арестованному Блюхеру. Она засвидетельствовала: «Все лицо у него было в сплошных синяках. Затем я обнаружила кровоизлияние в склеру глаза. Она была переполнена кровью»[189]. Другой из свидетелей, кто видел Блюхера в тюрьме в те дни, показывал, что он встретил Блюхера, у которого глаз был на ладони, глаз уже вытек, он держал его и говорил: «Вот что со мной сделали, сволочи!»

О смерти Блюхера было немедленно доложено Сталину. «В нашем присутствии, — показал в 1963 г. бывший сотрудник НКВД В.Я. Головлев, — Берия позвонил Сталину, который предложил ему приехать в Кремль. По возвращении от Сталина Берия… нам сказал, что Сталин предложил отвезти Блюхера в Бутырскую тюрьму для медосвидетельствования и сжечь в крематории». Указание соответствующей службой НКВД было выполнено, место захоронения праха маршала осталось неизвестным.

Однако еще 20 ноября на заседании Военного совета при НКО Ворошилов изображал дело таким образом, что Блюхер будто бы жив, находится в заключении и дает показания[190]. Только через четыре месяца, 10 марта 1939 г., судебные инстанции приговорили маршала к высшей мере наказания за «шпионаж в пользу Японии», «участие в антисоветской организации правых и в военном заговоре».

Удар репрессий ощутил на себе каждый близкий родственник Блюхера. Все его три жены были арестованы и обвинены в том, что, зная об антисоветских настроениях Блюхера, они не донесли об этом органам советской власти. Первая жена — Покровская Галина Павловна (в браке с маршалом состояла в 1919–1927 гг.) 10 марта 1939 г. была осуждена Военной коллегией Верховного суда СССР к расстрелу.

Кольчугина-Блюхер Галина Александровна (состояла в браке с В.К. Блюхером в 1927–1929 гг.), кроме недоносительства, была обвинена в шпионаже и соучастии в антисоветском военном заговоре. Ее подвергли жестоким истязаниям и тем вынудили в ходе следствия, а затем на суде дать ложные показания на себя, бывшего мужа и некоторых других лиц. 14 марта 1939 г. Военная коллегия приговорила к высшей мере наказания и ее.

Глафира Лукинична Безверхова, с которой Блюхер находился в браке к моменту ареста, в ходе следствия виновной себя не признала. Особое совещание при НКВД СССР приговорило ее к 8 годам исправительно-трудовых лагерей. Полностью отбыв заключение в Карлаге, она до реабилитации в 1956 г. (своей и мужа) находилась в административной ссылке. Потом поселилась в Москве. Бог дал ей длинную жизнь, полную испытаний, наверное, для того, чтобы она смогла, мужественно перенеся их, донести до новых поколений соотечественников то, что творилось на нашей земле в 1930-е гг. В 1996 г. она смогла издать, правда, не в столице, а в далекой Тюмени, «Воспоминания о муже-маршале В.К. Блюхере».

Брат полководца — Павел Константинович, осужденный к заключению в ИТЛ, по заслуживающим доверие сведениям, сгинул в мае 1943 г. в одном из лагерей на Урале. Есть, правда, сведения, что он еще в феврале 1939 г. был расстрелян.

Не «забыла» сталинская власть и о детях «врага народа». От первого брака у Блюхера были сын Всеволод и дочь Зоя. Всеволод некоторое время провел под стражей. В годы войны воевал. Заслуженный им на фронте орден смог получить лишь в 1964 г., и то благодаря вмешательству генерала армии П.И. Батова. Зоя пережила блокаду Ленинграда. По малолетству в заключение в 1938 г. не попала, но за ней пришли в 1951 г. Дочь «врага народа» была сослана на пять лет в Казахстан. Амнистирована в 1953 г. Сын Блюхера от второго брака — Василий Васильевич, ученый, педагог, жил после реабилитации в Екатеринбурге.

Вайра (дочь Василия Константиновича и Глафиры Лукиничны, в ее имени соединились начало имени отца и окончание материнского имени) после ареста родителей в пятилетием возрасте была помещена в детский дом под Новороссийском. В 1946 г. Глафира Лукинична, освободившись из заключения, забрала дочь к себе. Неизбывной болью всю жизнь отдавалась в сердце вдовы Блюхера судьба сына. Василий в восьмимесячном возрасте был помещен в детдом, и следы его затерялись.

В 1956 г. маршал В.К. Блюхер и все его родственники были реабилитированы за отсутствием состава преступления. В 1957 г. его вдову принял заместитель председателя Комитета партийного контроля при ЦК КПСС П.И. Комаров. По его словам, «ни одного из предъявленных ему обвинений В.К. Блюхер не подписал, показаний ни на кого не дал, из партии исключен не был».

Если первый советский маршал К.Е. Ворошилов относился к типу людей, могущих сколь угодно долго заниматься каким-то делом, но так и не стать настоящим профессионалом, то Б.М. Шапошников, которому довелось послужить рядом с многолетним наркомом обороны в качестве начальника Генштаба, являл собой полную противоположность. Борис Михайлович стал едва ли последним представителем, боюсь, навсегда исчезнувшей в XX веке породы военачальников, которые сами — подчеркнем особо: сами — занимались научным обобщением боевого опыта и самостоятельной подготовкой теоретических трудов.

Большинству его преемников на посту руководителя «мозга армии», как с легкой руки Шапошникова стали называть Генеральный штаб, хватало сил лишь выступать в качестве высокого лица, под чьей «общей редакцией» выходил тот или иной коллективный труд, да ставить подпись под «теоретическими» статьями, подготовленными усилиями собственного секретариата с помощью военных ученых. Обычно в таких случаях отговариваются неимоверной занятостью. Но и Шапошников не располагал избытком свободного времени. Солидное базовое образование и широчайшая эрудиция, развитый вследствие постоянного занятия наукой интеллект, неизбывное стремление проникнуть в подлинный, скрытый от поверхностного взгляда смысл перемен, происходящих в военном деле, редкая работоспособность — вот что, скорее всего, позволило Борису Михайловичу оказаться на две головы выше большинства своих преемников.

Очень рано определилась склонность Шапошникова к интеллектуальной деятельности, с каковой в первую очередь связана служба в больших штабах. Уроженец Златоуста, он в 1903 г. по 1-му разряду окончил Алексеевское военное училище в Москве и начал офицерскую службу в 1-м Туркестанском пехотном батальоне. Уже через четыре года выдержал испытания при поступлении в Академию Генерального штаба, в годы учебы проявил «отличные успехи в науках» и по выпуску был произведен в штабс-капитаны.

О его дальнейшем служебном пути мы имеем возможность судить по тексту письма, направленного Шапошниковым весной 1918 г. начальнику штаба только что созданного Приволжского военного округа. За несколько месяцев до этого, будучи по болезни демобилизованным из старой армии и ходатайствуя о принятии его на службу в рабоче-крестьянскую армию, он писал: «Как бывший полковник Генерального штаба, я живо интересуюсь вопросом о создании новой армии, и как специалист, желал бы принести посильную помощь в этом серьезном деле».

Здесь же Борис Михайлович дал сжатый обзор предыдущей службы: «Произведенный в 1903 году в офицеры из Московского военного училища, я в 1910 году окончил академию, а затем, откомандовав два года ротой, начал в 1912 году службу Генерального штаба в должности адъютанта штаба 14-й кавалерийской дивизии. Пробыв шесть месяцев войны в этой же должности, я последовательно занимал должности помощника старшего адъютанта штаба 12-й армии, и. д. (исполняющим должность. — Ю.Р.) штаб-офицера для поручений при управлении генерал-квартирмейстера штаба Северо-Западного фронта и с ноября 1915 года получил сначала штаб отдельной казачьей бригады, а затем и штаб 2-й Туркестанской казачьей дивизии. Пробыв в этой должности около двух лет, я в конце сентября 1917 года был назначен командиром 16-го гренадерского Мингрельского полка, а в начале декабря того же года был выбран на должность начальника Кавказской гренадерской дивизии, на какой находился до 16 января 1918 года, а затем по болезненному состоянию был эвакуирован и с 16 марта с. г. по демобилизации уволен в бессрочный отпуск.

Будучи уроженцем Урала, я бы хотел начать свою службу в этом районе, а потому позволю себе просить Вас о ходатайстве в назначении меня на службу в Приволжский военный округ. Как бывший офицер Генерального штаба, я бы желал получить должность Генерального штаба во вверенном Вам штабе или же в штабе войсковых соединений округа по Вашему усмотрению. Как начавший уже и строевой ценз по командованию полком, я мог бы занять и строевую должность, но должность Генерального штаба была бы для меня предпочтительней»[191].

Через три дня последовал положительный ответ. В мае 1918 г. Шапошников был назначен в Оперативное управление Высшего военного совета на должность помощника начальника. В октябре следующего, 1919 г., он стал начальником Оперативного управления Полевого штаба РВС Республики. Он познакомился с М.В. Фрунзе, с которым вновь встретился в конце 1920 г. на Южном фронте при разработке планов операций против Врангеля (любопытно, что «черный барон», а в 1907–1910 гг. поручик лейб-гвардии Конного полка был сокурсником Шапошникова по Академии Генштаба). Высоко ценили начальника Оперативного управления и такие опытные Генштабисты, как главком С.С. Каменев, начальник Полевого штаба РВСР П.П. Лебедев.

Должность начальника Оперативного управления — одна из самых хлопотных, требующих максимального напряжения сил. Практически все операции Красной армии были разработаны лично или при самом активном участии Бориса Михайловича. Недаром отмечалось в приказе РВСР от 14 октября 1921 г., в соответствии с которым военачальник был награжден орденом Красного Знамени: «В течение своей деятельности на высокоответственной должности начальника Оперативного управления Полевого штаба РВС Республики т. Шапошников являлся непосредственным активным сотрудником всей оперативной работы во всех ее подробностях… Занимая указанную должность… т. Шапошников с присущей ему инициативой… работал с полным самоотвержением и днем и ночью».

Ставший в 1924 г. начальником Штаба РККА Фрунзе, лично знавший о блестящих оперативных способностях Шапошникова, взял его своим помощником. Главное, чем пришлось заниматься двум талантливым военачальникам и всему аппарату Штаба, — проведение масштабной военной реформы. Преобразования затронули устройство армии и ее организационно-штатную структуру, систему комплектования и подготовку командных кадров, уставную регламентацию жизни войск и систему снабжения. Борис Михайлович же взялся за обобщение практики генеральных штабов различных стран с тем, чтобы выработать необходимые рекомендации для учреждения подобного органа в Красной армии.

Результатом многолетней работы был выход в 1927–1929 гг. трехтомного труда «Мозг армии», ставшего событием в развитии военно-стратегической мысли в СССР. Книга знакомила с основными взглядами автора на характер современной войны и ее масштабы, давала представление о требованиях, предъявляемых войной к органам оперативного управления и их работникам, четко определяла место Генерального штаба в системе стратегического руководства войсками, его структуру, порядок организации его работы.

Маршал Советского Союза К.Е. Ворошилов

К.Е. Ворошилов и другие руководители СССР. 1935 г.

И.В. Сталин, В.М. Молотов, К.Е. Ворошилов за обсуждением государственных вопросов

Маршал Советского Союза С.М. Буденный

Представители высшего командования Советской армии и флота перед началом Октябрьского парада.

Впереди второй слева — С.М. Буденный, четвертый — М.Н. Тухачевский. 1932 г.

Маршалы Советского Союза на маневрах: М.Н. Тухачевский, С.М. Буденный, А.И. Егоров. 1930-е гг.

Маршал Советского Союза М.Н. Тухачевский

Маршал Советского Союза В.К. Блюхер

Генрих Ягода, Александр Егоров, Климент Ворошилов, Михаил Тухачевский и Ян Гамарник на Красной площади. 1930-е гг.

Маршалы Советского Союза. Слева направо стоят: С.М. Буденный, В.К. Блюхер, сидят: М.Н. Тухачевский, К.Е. Ворошилов, А.И. Егоров. 1930-е гг.

Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников

Маршал Советского Союза Г.И. Кулик

Маршал Советского Союза Г.К. Жуков

Маршалы Победы и генералы армии А.И. Еременко и И.Х. Баграмян

Маршал Советского Союза Л.П. Берия с другими руководителями СССР сопровождает И.В. Сталина. 1940-е гг.

Маршал Советского Союза Л.П. Берия

Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский (первый справа) и ГК. Жуков (третий справа) с представителями командования союзнических войск. Берлин. 1945 г.

Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский отдает рапорт принимающему Парад Победы Г.К. Жукову. 1945 г.

Маршал Советского Союза, маршал Польши К.К. Рокоссовский, Г.К. Жуков и сопровождающие их лица. Варшава. 1940-е гг.

Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский с представителями командования Польской армии

Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский

Маршал Советского Союза Н.А. Булганин на параде.

После 1947 г.

Маршал Советского Союза Н.А. Булганин

Посещение членами правительства сторожевого корабля «Зубр». Второй слева — Н.А. Булганин. 1953 г.

Службу в высших штабах (в 1928–1931 гг. он возглавлял Штаб РККА) и теоретические изыскания Шапошников более десяти лет сочетал с командной деятельностью. Начиная с 1925 г. он командовал войсками Ленинградского (дважды), Московского и Приволжского военных округов, несколько лет руководил Военной академией имени М.В. Фрунзе. И все же главной сферой деятельности, в которой его талант проявился в наибольшей степени, была штабная сфера. В мае 1937 г. после повторного двухгодичного командования войсками ЛВО командарм 1-го ранга Шапошников был назначен начальником Генерального штаба РККА и заместителем народного комиссара обороны СССР.

Политический фон, на котором началась его деятельность на посту руководителя Генштаба, благоприятным не назовешь. Страна все глубже погружалась в пучину репрессий, которая все более энергично затягивала и Вооруженные Силы. Назначение Бориса Михайловича на должность последовало накануне суда над группой высших командиров — Тухачевским, Уборевичем и еще шестью военачальниками. При этом испытанием его лояльности властям предержащим стало привлечение Шапошникова к проведению суда в качестве члена Специального военного присутствия. Не следует забывать, что на посту руководителя Генштаба он сменил маршала Егорова, который через непродолжительное время также был репрессирован. Остается добавить, что и на самого Бориса Михайловича некоторые обвиняемые под давлением следствия дали показания о его антисоветской деятельности. Власть заставила будущего маршала идти, словно по минному полю: один неверный шаг, малейшее подозрение в критическом взгляде на политический режим — и конец. Все это не могло не отражаться на его психологическом и физическом (без того нездоровом) состоянии.

Тем не менее он, как всегда, с головой ушел в работу. Маршал А.М. Василевский вспоминал, как Шапошников, приглашая его в 1937 г. на работу в Генштаб, не стал скрывать: работать придется до изнеможения. Это выражение в первую очередь выражало его собственное отношение к труду, его полнейшую самоотверженность в интересах дела.

Признаваясь, что немногие люди оказали на него такое сильное влияние и дали ему так много, как Борис Михайлович, его ученик и преемник по руководству Генштабом Маршал Советского Союза А.М. Василевский писал: «Б.М. Шапошников обладал всеми необходимыми качествами для работы в Генеральном штабе: отличным знанием военного дела, большой эрудицией, огромным трудолюбием и высоким чувством ответственности. Опыт крупной оперативно-штабной работы в годы Первой мировой и Гражданской войн, высокое доверие со стороны Центрального Комитета партии и советского правительства позволили Б.М. Шапошникову превратить Генеральный штаб в подлинный центр руководства военным планированием, боевой и оперативной подготовкой Красной армии…

Борис Михайлович, — подчеркивал Василевский, — был известен не только нашим Вооруженным силам и стране, но и в армиях зарубежных стран как крупный военный теоретик, отличный организатор, мастер оперативной штабной работы. Он внес заметный вклад в подготовку большой плеяды опытных советских военачальников»[192].

Возглавив Генштаб, Шапошников настойчиво добивался улучшения штабной службы в армии во всех ее звеньях. Через вновь образованный в марте 1938 г. Главный военный совет (в его состав входили и высшие политические руководители, включая Сталина) Борис Михайлович провел решения, направленные на реорганизацию в РККА оперативно-штабной службы. Их суть сводилась к тому, чтобы повысить внимание командиров всех степеней к организации штабной службы, добиться того, чтобы штаб в целом, так же как командир соединения, части, нес полную ответственность за организацию и исход боя. Всю оперативностратегическую подготовку руководящего состава РККА стремились строить с учетом опыта боевых действий в войнах и военных конфликтах (в Испании, на Хасане, на Халхин-Голе), а также опыта иностранных армий, в первую очередь Германии, Италии и Японии.

По оценке А.М. Василевского, его учитель в течение своей службы, особенно на посту начальника Генерального штаба, «последовательно решал вопросы, связанные с централизацией в руководстве Вооруженными Силами, боролся за осуществление четкой регламентации штабной службы на всех уровнях… Б.М. Шапошников был последовательным сторонником объединения управления Вооруженными Силами в Генеральном штабе. В этих вопросах он выступал не только как военачальник, предлагающий реализовать какую-либо частную идею в боевой подготовке или в организационной структуре того или иного войскового организма, а как государственный деятель, проявляющий заботу о необходимом пересмотре взглядов на всю структуру рабочего аппарата верховного командования и его роль в руководстве жизнью и боевой деятельностью Вооруженных Сил в целом»[193].

Справедливости ради стоит отметить и случаи, пусть и немногочисленные, когда Шапошникову изменяли качества теоретика, новатора, способного верно предвидеть пути развития Вооруженных Сил. Так, работая в составе комиссии, возглавляемой заместителем наркома обороны командармом 1-го ранга Г.И. Куликом, которая была создана для решения судьбы танковых корпусов, он высказал следующий взгляд: «Мехкорпус громоздкий… Вряд ли сложатся такие условия прорыва, в которых будут использоваться целые мехкорпуса»[194].

Правда, в таких представлениях он был не одинок. «Громоздкими и нежизненными» считал корпуса и командующий войсками Киевского военного округа, будущий нарком обороны командарм 1-го ранга С.К. Тимошенко. За расформирование корпусов и их замену танковыми бригадами ратовал также начальник Автобронетанкового управления РККА генерал-полковник Д.Г. Павлов. Высказывая такие предложения, военачальники недостаточно критически оценивали опыт боев в Испании, в районе озера Хасан и на реке Халхин-Гол, носивших ограниченный характер и не годившихся для обобщающих выводов применительно к современной войне.

По поводу точки зрения маршала Шапошникова его воспитанник будущий маршал М.В. Захаров, тогда помощник начальника Генерального штаба, не смог сдержаться: «Откровенно говоря, меня очень поразили взгляды моего начальника». А поразили потому, что они ставили крест на теории глубокой наступательной операции, ведь именно танковые корпуса были предназначены для прорыва тактической зоны обороны противника и развития успеха до стадии оперативного прорыва.

Интересно, что заместитель наркома маршал С.М. Буденный (в нашей литературе рисуемый чаще всего, как ретроград), наоборот, оказался куда более точным прогнозистом и высказался в пользу того, что «условия для развития прорыва в современной войне возникнут», и значит, корпусную организацию надо сохранить.

Осенью 1939 г. Главный военный совет по докладу комиссии Г.И. Кулика все-таки решил танковые корпуса упразднить. Однако под влиянием опыта вскоре последовавшей войны с Финляндией и успешных действий вермахта во Франции в мае 1940 г. такой шаг был расценен как поспешный, и было принято решение о создании шести танковых корпусов, а затем еще трех. С лета 1940 г. их стали называть механизированными (так как каждый из них включал две танковые и одну моторизованную дивизии). В современной литературе этот процесс получил адекватную оценку, как «шараханье из одной крайности в другую» в вопросах организационного строительства Вооруженных сил, особенно танковых войск[195].

Но вернемся к Шапошникову. Генеральный штаб, как и другие элементы военного организма, с немалыми трудностями оправлял-ся от потерь, понесенных в результате репрессий второй половины 1930-х гг. В его отделы и управления приходило много людей, ранее никогда в высших штабах не служивших, в том числе выпускников вновь воссозданной Академии Генерального штаба.

Огромное влияние на формирование коллектива Генерального штаба и профессиональных качеств каждого из его работников оказывал личный пример начальника. Шапошникова отличали черты истинного военного интеллигента старой закалки — широкая эрудиция и научный подход к решению любой проблемы, дисциплинированность и предельная ответственность за порученное дело, вежливость в отношениях с подчиненными, скромность, большой такт.

Его понимание офицерской чести подчас приводило в удивление Сталина. Однажды, когда Верховный Главнокомандующий узнал, что Борис Михайлович объявил двум начальникам штабов фронтов за предоставление недостоверной информации «всего лишь» выговор, он искренно возмутился: разве так наказывают? И был весьма удивлен пояснением выпускника Императорской Николаевской академии Шапошникова: «Это очень тяжелое наказание. Получивший выговор от начальника Генерального штаба должен подавать в отставку».

В Красной армии, где предпочтение нередко отдавалось «матерному» стилю управления, такое сочетание взыскательности и уважения человеческого достоинства прививалось с трудом.

…Международная обстановка между тем складывалась так, что работы у Генштаба прибавилось еще больше. Слаженная работа руководимого Шапошниковым коллектива способствовала разгрому японских милитаристов на Халхин-Голе, успешному осуществлению похода в Западную Украину и Западную Белоруссию. Особенно большую работу Генеральный штаб проделал в предвидении войны с Финляндией и в ходе нее. Шапошников предложил такой план боевых действий, который предполагал их успешное проведение в сжатые сроки. Однако Сталин предпочел план, разработанный командованием Ленинградского военного округа с участием заместителей наркома обороны командарма 1-го ранга Г.И. Кулика и армейского комиссара 1-го ранга Л.З. Мехлиса. В соответствии с ним основные войска ЛВО сводились в 7-ю армию (командующий — командарм 2-го ранга К.А. Мерецков), на которую возлагалась задача по прорыву линии Маннергейма на Карельском перешейке и разгрому главных сил финской армии.

Однако попытка в две недели разгромить упорного и стойкого противника не удалась. В конце декабря 1939 г. операция была приостановлена, и Главный военный совет вернулся к предложениям Шапошникова. Созданный по предложению Генерального штаба Северо-Западный фронт во главе с командармом 1-го ранга С.К. Тимошенко 11 февраля 1940 г. перешел в наступление, прорвал линию Маннергейма и стал успешно продвигаться вперед. В конце концов Финляндия запросила мира.

Но и перед советским руководством война, несмотря на победу, поставила много вопросов, обнажив слабую готовность Вооруженных Сил. В мае 1940 г. Наркомат обороны вместо Ворошилова возглавил ставший Маршалом Советского Союза Тимошенко. Б.М. Шапошников, 7 мая 1940 г. также получивший высшее воинское звание, в августе был вынужден «за компанию» оставить свой пост.

Лично к Борису Михайловичу претензий нет, заметил Сталин в личной беседе с военачальником, его прогноз относительно Финляндии полностью оправдался. Но нас не поймут, продолжал советский лидер, если ограничиться заменой лишь наркома обороны. Кроме того, мир должен знать, что уроки конфликта с Финляндией полностью учтены, это важно для того, чтобы произвести на врагов должное впечатление. Шапошникову был предложен пост заместителя наркома обороны.

Несколько слов о характере взаимоотношений Шапошникова с вождем. А.М. Василевский писал по этому поводу: «Когда состоялись мои первые поездки вместе с Борисом Михайловичем в Кремль, первые встречи с членами Политбюро ЦК ВКП(б) и лично со Сталиным, я имел возможность убедиться, что Шапошников пользовался там особым уважением. Сталин называл его только по имени и отчеству. Только ему одному разрешал курить в своем рабочем кабинете, а в разговоре с ним никогда не повышал голоса, если и не разделял высказываемой им точки зрения на обсуждаемый вопрос. Но это чисто внешняя сторона их отношений. Главное же заключается в том, что предложения Шапошникова, всегда глубоко продуманные и глубоко аргументированные, как правило, не встречали особых возражений»[196].

«Как правило…» Честный Василевский, писавший свои мемуары в годы фактической реабилитации Сталина, не мог, конечно, напрямую сказать, что вождь не прислушался к Шапошникову не только при принятии плана войны с Финляндией. Не согласился он и с глубоко аргументированным оперативным планом стратегического развертывания Вооруженных Сил, разработанным Генштабом.

Борис Михайлович, говоря о предполагаемом направлении главного удара противника с запада, считал, что «основным наиболее политически выгодным для Германии, а следовательно, и наиболее вероятным является первый вариант ее действий — с развертыванием главных сил немецкой армии к северу от устья реки Сан». Соответственно в плане предлагалось развернуть наши главные силы в полосе от побережья Балтийского моря до Полесья, то есть на участке Северо-Западного и Западного фронтов. Второй вариант действий противника — сосредоточение основных сил к югу от Полесья — также считался возможным, но менее вероятным. Обеспечить южное направление должны были согласно плану также два фронта, но с меньшим количеством сил и средств[197].

Однако Сталин после того, как в сентябре 1940 г. ему доложили план стратегического развертывания, заставил переделать документ в соответствии с личным убеждением. Возможно, участвуй в докладе сам автор главных идей плана — Шапошников, он нашел бы дополнительные аргументы. Но в момент доклада начальником Генштаба был уже К.А. Мерецков. Так или иначе, но наиболее опасным стратегическим направлением было признано юго-западное — Украина, а не западное — Белоруссия, на котором гитлеровское командование в действительности сосредоточило и с началом боев ввело в действие самые мощные сухопутные и воздушные группировки. Это обстоятельство, по справедливому мнению Г.К. Жукова, в первую очередь негативно отразилось на ходе оборонительных действий в начальном периоде войны.

Не было особой идиллии в отношении вождя к Шапошникову и в дальнейшем. Выше уже не раз говорилось о том пагубном скептицизме, с которым в начале войны Сталин, ставший Верховным Главнокомандующим, относился к деятельности Генерального штаба. По его указанию в первый же день 22 июня из центрального аппарата в помощь командующим фронтами была направлена группа ответственных работников, включая начальника Генштаба генерала армии Жукова, его первого заместителя генерал-лейтенанта Ватутина, а также маршала Шапошникова. Генштаб был, по существу, оголен, и, как признавался А.М. Василевский, в тот момент заместитель начальника Оперативного управления, невольно создавалось впечатление, что «мозг армии» в самый ответственный момент оказался предоставленным самому себе. Все решения принимались наверху помимо Генштаба, и он был лишь передаточной инстанцией.

Это положение сохранялось довольно долго и после повторного назначения Шапошникова, датированного 30 июля 1941 г., начальником Генштаба. Как пишет генерал армии С.П. Иванов со слов А.М. Василевского, «в тот период Генеральный штаб не в состоянии был в достаточной мере влиять на выработку крупных решений. Б.М. Шапошников, по его словам, был жестоко травмирован репрессиями, которым подверглись все его соратники… Само отношение Сталина к Генштабу было скептическим, он называл его канцелярией»[198].

Лишь постепенно и далеко не сразу этот важнейший орган управления обрел присущую ему роль, став рабочим (а по сути — интеллектуальным) органом Ставки. Оперативно-стратегическая подготовка Бориса Михайловича была в тот период более совершенной, чем у Георгия Константиновича Жукова, которого он сменил в должности. Но нельзя отрицать, что характер у последнего был куда круче, и Шапошников, конечно, в большей степени устраивал Верховного, нежели неуступчивый Жуков.

Возвращение Шапошникова к руководству Генеральным штабом сам Жуков оценил кратко и исчерпывающе: «Зная дело Генштаба до тонкостей, он быстро провел ряд организационных мероприятий, способствовавших улучшению работы этого главного рабочего органа Ставки. Большое личное трудолюбие и умение Б.М. Шапошникова работать с людьми оказали заметное влияние на рост общего искусства управления войсками в действующей армии и особенно со стороны Генштаба»[199].

Хорошо знавший Шапошникова и считавший себя его учеником Маршал Советского Союза И.Х. Баграмян составил «самый лаконичный перечень» того, что было сделано Борисом Михайловичем в первые же дни его пребывания на посту начальника Генштаба: восстановление бесперебойной связи с войсками, упорядочение системы управления действиями фронтов и армий с целью придания им целеустремленности и исключения их разрозненности, скорейшее подтягивание резервов из глубины страны, уточнение боевого состава войск действующей армии после жестоких ударов врага и многое другое[200].

Характеризуя работу Бориса Михайловича в этот период, можно выделить несколько ее важнейших результатов. При его прямом участии разрабатывались операции большого масштаба, назовем главную из них — Московскую наступательную операцию, и в это дело маршал вкладывал весь свой полководческий талант и выдающиеся организаторские способности. Далее — он возглавил очень сложный процесс улучшения стратегического руководства войсками. Было срочно разработано и введено в действие положение, которое регламентировало работу фронтовых управлений и управлений Генерального штаба. В штабную службу были внесены планомерность и четкий порядок, что было особенно важно в противоречивой обстановке первых месяцев войны. Боевые донесения и оперативные сводки штабы фронтов теперь передавались в Генштаб не позднее 2 часов ночи ежесуточно, а спешные, особо важные — лично дежурному заместителю начальника Генштаба. Таким образом, удалось обеспечить поток систематической и оперативной информации о положении на фронтах, что было крайне важно для планирования и организации боевых действий в Ставке ВГК и Генеральном штабе.

И наконец, Борис Михайлович много сделал для того, чтобы мало-помалу преодолеть недоверие Сталина к высшим штабам. Будь на месте Шапошникова кто-то другой, менее мудрый и уравновешенный, менее знающий и не столь глубоко мыслящий, переломить ложное мнение Верховного о Генштабе, как о «канцелярии», было бы значительно труднее, а может, и вовсе бесперспективно. Начальник Генштаба ежедневно, а иногда и по нескольку раз в сутки бывал у Верховного Главнокомандующего с докладами. Проходили они тяжело. Раздраженный обстановкой на фронтах, постоянным отступлением войск Красной армии Сталин высказывал резкое недовольство деятельностью Генштаба, часто не желал считаться с объективным характером трудностей, с которыми сталкивались Генштабисты. Главным рычагом, необходимым для улучшения дела, он считал замену руководителей, но такое отношение к кадрам в первые месяцы войны редко давало положительные результаты. В таких условиях Генштаб не мог заработать в полную меру сил, да и сама система обслуживания им Ставки еще только вырабатывалась.

Всем стилем своей деятельности Шапошников преодолевал сталинские предубеждения. Докладывая подготовленную подчиненными и тщательно продуманную им самим информацию, он высказывал аргументированные предложения, на основе которых Ставка затем отдавала директивы. Сталин стал с большим вниманием прислушивался к рекомендациям и мнению Бориса Михайловича. Постепенно Верховный все больше стал придерживаться правила — принимать всякое ответственное решение лишь после предварительного доклада начальника Генштаба.

Но это — повторимся — не гарантировало непременного согласия Сталина с мнением Шапошникова. Вот самый наглядный пример. В январе 1942 г. Ставка ВГК (читай — Сталин) директивно указала провести наступательные операции одновременно на нескольких стратегических направлениях. Учитывая, что для достижения столь масштабной цели не было ни сил, ни средств, Генштаб выступил за переход к активной стратегической обороне, чтобы измотать врага, а затем перейти в наступление. Однако Сталин к этому мнению не прислушался.

Мобилизовав весь свой авторитет в глазах Верховного, Борис Михайлович продолжал делать все возможное, чтобы Генштаб обрел свое истинное место в военной организации воюющей страны. Напряженный, по сути круглосуточный труд привел к резкому обострению болезни. «Сердце сжималось всякий раз, — вспоминал генерал армии С.М. Штеменко, — когда мы видели своего начальника: он непривычно ссутулился, покашливал, но никогда не жаловался. А его умение сохранять выдержку, обходительность просто поражало»[201].

11 мая 1942 г. по личной просьбе Борис Михайлович был освобожден от должности начальника Генерального штаба. На смену учителю пришел ученик — будущий маршал Василевский, по общему признанию, один из наиболее достойных представителей «шапошниковской школы».

Став заместителем наркома обороны, Шапошников курировал деятельность военных академий, разработку новых боевых уставов и наставлений, составление истории Великой Отечественной войны. В июне 1943 г. он возглавил Военную академию Генерального штаба.

Полтора месяца не дожил Борис Михайлович до победы, скончавшись в марте 1945 г. В час его погребения у Кремлевской стены прозвучал траурный салют в двадцать четыре залпа из ста двадцати четырех орудий. Его имя было присвоено Высшим стрелково-тактическим курсам «Выстрел». В истории нашей армии он навечно остался как создатель современной школы Генштабистов.

Не успел минуть месяц с начала Великой Отечественной войны, как на стол секретаря ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкова, отвечавшего в партии за кадровую политику, легло письмо начальника 3-го управления Наркомата обороны СССР — военной контрразведки майора госбезопасности А.Н. Михеева. Оно несло гриф «Совершенно секретно» и иным просто не могло быть, поскольку касалось личности заместителя народного комиссара обороны Маршала Советского Союза Г.И. Кулика.

Паутина подозрительности и шпиономании, которой маршалу, в отличие от многих сподвижников, удалось счастливо избежать в самый разгар репрессий 1937–1938 гг., теперь грозила опутать с головы до ног. Приложенная к письму справка содержала такую убийственную дозу компромата, которой хватило бы на то, чтобы бросить в небытие не одного человека.

Подготовленный в недрах госбезопасности документ, датированный 17 июля 1941 г., прежде всего уличал Кулика, члена ВКП(б) с ноября 1917 г., в давних связях с враждебной большевикам партией социалистов-революционеров. С уходом на фронт в 1914 г. эти связи вроде бы прекратились, но…

С малых лет Григория Ивановича не баловала судьба. Родился он 9 ноября 1890 г. на хуторе Дудников под Полтавой. Их многодетная крестьянская семья влачила полуголодное существование. После смерти отца старшим братьям Григория отошла почти вся земля, ему же и оставшейся с ним матери досталось всего полдесятины. Шедшая от дедов и прадедов мечта о своей землице подтолкнула Григория к эсерам. Но несмотря на то, что он закончил четыре класса школы — для человека в его положении это было немало, в политике разбирался слабо. Как говорится, руководствовался больше классовым инстинктом. По позднейшему признанию Кулика, «если сейчас спросить меня, какая это была организация, меньшевистская или эсеровская, просто затрудняюсь точно ответить, так как в политике я в тот период очень плохо разбирался… В 1914 году с уходом на фронт я всякую связь с революционерами до Февральской революции потерял»[202].

Вихри Февраля вынесли Григория Ивановича из солдатской среды наверх. Очень скоро он стал председателем солдатского комитета целой дивизии. Взял сторону большевиков. Как агитировавший против наступления, организованного Керенским летом 1917 г., был арестован, но вскоре освобожден.

Армейскую службу Григорий начинал в артиллерийских частях, и этот случайный выбор рода войск во многом определил его сногсшибательную карьеру в Красной армии. До Октября 1917 г. он прошел путь от рядового до старшего фейерверкера (унтер-офицера), а вот после большевистского вооруженного переворота к весне 1918 г. занял, можно сказать, генеральскую должность, став начальником артиллерии 5-й Украинской советской армии, которой командовал К.Е. Ворошилов. Именно к нему, действовавшему со своей армией в районе Луганска, привел Кулик лично сформированный красногвардейский отряд, успевший повоевать с немцами и гайдамаками.

С тех пор они шли бок о бок. При обороне Царицына Ворошилов, командовавший 10-й и 14-й армиями, познакомил своего начальника артиллерии с И.В. Сталиным, который, безусловно, уже тогда обратил внимание на расторопного, хотя и не очень далекого красного командира. Обратил внимание и помогал его служебному росту. Разумеется, и Григорий Иванович позднее неизменно подчеркивал, что прошел становление и много воевал рядом с вождем. Вспоминая о деятельности 10-й армии в районе Царицына, он писал в автобиографии, датированной 1939 г.: «С этой армией я, как начальник артиллерии, под руководством товарища Сталина участвовал в обороне Царицына против белых и их разгроме».

Сталину нужны были именно такие не рассуждающие крестьянские парни, в пику военспецам Л.Д. Троцкого. Когда последний попытался, используя права председателя РВС, снять Кулика с должности начарта 14-й армии, ему воспрепятствовал именно Сталин, поддержанный Г.К. Орджоникидзе. Под руководством Ворошилова Кулик участвовал в разгроме антисоветского мятежа, поднятого в мае 1919 г. командиром 6-й дивизии Н.А. Григорьевым на территории Херсонской и Екатеринославской губерний. Получил за это орден Красного Знамени.

Вторым орденом Красного Знамени он был награжден уже за действия в качестве начальника артиллерии 1-й Конной армии, куда получил назначение по ходатайству члена РВС армии Ворошилова.

Вместе они служили и по окончании Гражданской войны в Северо-Кавказском военном округе. Позднее оба перебрались в Москву. В 1925 г. после смерти М.В. Фрунзе Климент Ефремович стал председателем Реввоенсовета СССР и народным комиссаром по военным и морским делам, а Кулик, в свою очередь, был назначен начальником управления в Главном артиллерийском управлении РККА.

В 1930 г. он недолго командовал Московской пролетарской дивизией, откуда был направлен на учебу в Военную академию им. М.В. Фрунзе. Затем пять лет состоял в должности командира-комиссара 3-го стрелкового корпуса, после чего в мае 1937 г. был назначен начальником Артиллерийского управления РККА (так некоторое время называлось ГАУ).

До поры до времени сохранять динамизм в служебном росте позволяли близкое знакомство с руководителями государства и репутация первоконника, высоко ценившаяся в РККА. В январе 1939 г. Кулика назначили заместителем наркома обороны СССР и присвоили звание командарма 1-го ранга. Вся грудь была в орденах, правда, немалую часть их составляли награды юбилейные (например, третий орден Красного Знамени Кулику был вручен к 10-летию обороны Царицына, а второй орден Ленина — к 20-летию РККА).

В целом спокойное течение жизни до войны отравляли Григорию Ивановичу упреки в темных родственных связях, недостойных такого высокого руководителя. Как следует из упомянутой выше справки начальника военной контрразведки Михеева, окружение Кулика было «явно шпионским». Первая жена Григория Ивановича происходила из классово чуждых: была дочерью кулака. С ней будущий маршал расстался, лишь получив выговор от Центральной контрольной комиссии ВКП(б) за попытку спасти своего тестя от раскулачивания.

Вторая жена, Кира Ивановна, с точки зрения родственных связей была еще хлеще. Она носила аж четыре фамилии — Симонич-Плавнек-Шапиро-Кулик. Происходила из дворян. Ее отец, граф Симонич, предводительствовал дворянством в бывшем Царстве Польском, руководил отделом царской контрразведки в Гельсингфорсе, за что был расстрелян ВЧК в 1919 г. Мать с 1934 г. жила в Италии, покинув СССР.

Братья Киры Ивановны, Константин и Сергей, были в свое время расстреляны за шпионаж. А ее сестры, как утверждали компетентные органы, тоже работали на иностранные разведки, тем более, что две из них, будучи замужем за иностранцами, проживали в Италии и Германии. По агентурным сведениям, маршал, находясь в заграничной командировке, тайно встречался со старшей, Александрой.

Как ни советовали ему доброжелатели, стремлением отмежеваться от такой родни не горел. И откуда в нем, полуграмотном сыне бедного полтавского крестьянина, зародилось такое стремление к голубой крови?

К «гнилым» родственным связям Кулика добавились обвинения во вредительстве. «По агентурным и официальным данным устанавливается, — докладывали в июле 1941 г. контрразведчики, — что Кулик Г.И., будучи начальником Главного артиллерийского управления КА, проводил вредительскую деятельность, направленную на срыв обеспечения Красной армии всеми видами вооружения. Примерами подрывной деятельности Кулика служит снятие с валового производства крайне необходимых для армии артиллерийских систем и боеприпасов к ним, торможение в принятии на вооружение новых образцов наземной и зенитной артиллерии, стрелкового и минометного вооружения…

В результате снятия с производства крайне необходимой для армии полковой, дивизионной и противоракетной артиллерии на 16 июля с. г. в распоряжении ГАУ КА иссякли все запасы 45-мм противотанковых пушек, 76-мм дивизионных пушек, обр[азца] 1902—[19] 30 гг. Ф—22, УСВ и 76-мм полковых пушек. Из более крупной артиллерии в запасах ГАУ КА на 16 июля с. г. состоят единицы артсистем»[203].

Что говорить, порядка в Главном артуправлении Красной армии и впрямь недоставало. Но не потому, что там засели некие заговорщики. Причины были куда банальнее: на смену многим сгинувшим в вихре репрессий талантливым военачальникам пришли сталинские выдвиженцы, многие из которых не отличались военными способностями, но были безусловно преданны вождю.

Кулик как раз и был одним из них. Начальником Главного артиллерийского управления он стал, возвратившись из Испании, держался заносчиво, хотя особых оснований к тому не имел. Ставший в годы Великой Отечественной войны начальником артиллерии Красной армии главный маршал артиллерии Н.Н. Воронов считал, что «Г.И. Кулик был человеком малоорганизованным, много мнившим о себе, считавшим все свои действия непогрешимы-ми. Часто было трудно понять, чего он хочет, чего добивается. Лучшим методом работы он считал держать в страхе подчиненных. Любимым его изречением при постановке задач было: «Тюрьма или ордена»[204]. Ему явно недоставало инженерных знаний, умения работать со специалистами и ГАУ, и оборонных заводов.

Мнение Н.Н. Воронова разделял маршал Г.К. Жуков. Впервые он столкнулся с Куликом на Халхин-Голе, где с июля 1939 г. разгорелся военный конфликт с Японией и куда замнаркома прибыл то ли для помощи, то ли как контролер. Тогда командовавший войсками комкор Жуков не позволил Кулику вмешиваться в управление войсками, считая его некомпетентным. «Я не могу отметить какую-либо полезную работу с его стороны», — напрямую ответил Жуков на вопрос Сталина, как помогал ему Кулик.

В воспоминаниях Жукова есть и иные свидетельства того, насколько Григорий Иванович безнадежно отстал от требований современной войны. На совещании высшего руководящего состава Красной армии в декабре 1940 г. даже Сталин осудил отсталость его взглядов на использование бронетанковой техники: Кулик предложил не торопиться с формированием танковых и механизированных корпусов, а танки небольшими частями — поротно и побатальонно — использовать только для непосредственной поддержки пехоты. Не случайно нарком обороны маршал С.К. Тимошенко бросил реплику: «Руководящий состав армии хорошо понимает необходимость быстрейшей механизации войск. Один Кулик все еще путается в этих вопросах» [205].

Тем не менее Григорий Иванович до самой войны сохранял доверие Сталина и оставался основным докладчиком ему по вопросам артиллерии. Из-за недальновидности и низкой профессиональной подготовки заместителя наркома наша армия лишилась некоторых образцов артиллерийского вооружения, показавшего высокие боевые качества. Жуков считал, что именно по «авторитетному» предложению Кулика накануне войны были сняты с производства 45- и 76,2-мм пушки, выпуск которых с большим трудом пришлось налаживать уже в ходе войны. Не была принята на вооружение отличная 152-мм гаубица. Не сумел оценить Кулик и такое мощное реактивное оружие, как БМ-13 («катюши»).

Но это стало ясно уже с началом войны против Германии. Пока же все перекрывал авторитет героя Гражданской войны и испанских событий. В 1940 г. за участие в войне с Финляндией он был удостоен звания Героя Советского Союза, и на его петлицы легли маршальские звезды. Объективно говоря, вклад Кулика в победу над финнами оказался небольшим. Его репутация полководца стала хромать на обе ноги уже на этапе планирования кампании. Командующий войсками Ленинградского военного округа К.А. Мерецков и начальник артиллерии РККА Воронов, которым было поручено подготовить план войны, доложили, что для проведения наступательной операции потребуется не менее двух-трех месяцев. Прибывшие в ноябре 1939 г. в штаб ЛВО заместители наркома обороны Кулик и Л.З. Мехлис, начальник Политуправления РККА, раскритиковали это предложение, настояв на сроке в 10–12 дней. Хорошо известно, чем обернулось такое шапкозакидательство: война продлилась более четырех месяцев и стоила огромных потерь.

Но на волне эйфории от победы Сталин не поскупился на награды. Кулик стал не только маршалом, но и Героем Советского Союза, его избрали членом ЦК ВКП(б). Было очевидно, что ему готовился новый, более высокий пост.

Накануне войны начальником ГАУ вместо Кулика был назначен генерал-полковник артиллерии Н.Д. Яковлев. Но положенная передача дел не состоялась. В ночь с субботы на воскресенье 22 июня маршал Кулик проводил совещание по вопросам испытаний взрывателей к артиллерийским снарядам. Рассвет разорвал телефонный звонок из Кремля: война! Григорий Иванович не смог скрыть от подчиненных смятения, сказав буквально следующее: «Я не собирался воевать в 1941 году. Я готовился к войне в 1942 году».

Некий «источнику на информацию которого в своей справке ссылался майор госбезопасности Михеев, сообщал об остром недовольстве подчиненных Кулика действиями своего начальника. «Нечем стрелять, нечем воевать, даже обычных винтовок не хватает, а о пушках и говорить не приходится», — заявлял военинженер 3-го ранга А.П. Афанасенков. Он был крайне возмущен тем, что его заставляли в горячке разыскивать «по одной пушчонке», тогда как заводы, не проводи Кулик линии на сворачивание производства многих систем, могли бы без всяких затруднений производить сотни и тысячи орудий.

Крайне плохо обстояло дело со снабжением армии боеприпасами, особенно бронебойными и зенитными снарядами. Чтобы удовлетворить заявки фронтов, ГАУ уже в первые недели войны вынуждено было обращаться к запасам внутренних военных округов.

Документ, поступивший из контрразведки, явно подводил к выводу, что все это далеко не случайно, и в основе лежит вредительская, заговорщическая деятельность Кулика. В доказательство Михеев ссылался на показания давно расстрелянных к этому времени участников «военно-фашистского заговора» — начальников Артиллерийского и Разведывательного управлений РККА Н.А. Ефимова и С.П. Урицкого и заместителя наркома оборонной промышленности Г.И. Бондаря.

Не было недостатка и в более «свежих» показаниях. Арестованный сразу после начала войны заместитель Кулика Г.К. Савченко на допросе 28 июня 1941 г. показал, что еще в начале 1938 г. маршал заявил ему, что советская власть уже не та, которую он в свое время защищал, и в дальнейшем он эту власть защищать не намерен.

На вопрос, что же в таком случае делать, Кулик якобы посетовал на значительное осложнение обстановки в связи с разгромом заговора Тухачевского, но и «сидеть сложа руки тоже нельзя, а поэтому надо использовать те возможности, которые имеем… Говорил, что нужно в работе Артиллерийского управления создавать внешнюю шумиху, показывать мнимые успехи, а на деле принимать возможные меры к ослаблению обороноспособности страны»[206].

При этом, по словам Савченко, маршал уповал на войну с Германией как единственный реальный фактор, который способен помочь изменить существующее положение в стране, и потребовал вести дела в Артиллерийском управлении так, чтобы обеспечить поражение Красной армии.

Для практического осуществления антисоветской подрывной деятельности Савченко и Кулик, утверждал Михеев, проводили вербовку в свою заговорщическую организацию. Так, летом 1939 г. по предложению Кулика был вовлечен в заговорщическую организацию И.И. Засосов — заместитель председателя Артиллерийского комитета ГАУ, руководивший испытаниями новых образцов артиллерийского вооружения на полигонах. Проводя испытания 122- и 152-мм гаубиц, Засосов внес в отчетные данные путаницу, которая привела к тому, что потребовалось проводить дополнительные изыскания по пороху, железным гильзам для этих орудий, а это оттянуло возможность введения их в строй до начала 1941 г. Таким же образом Засосовым, Савченко и Куликом был якобы задержан прием на вооружение Красной армии автоматических зенитных пушек калибра 25 и 37 мм.

Вредительская деятельность Кулика, сообщал далее Михеев, подтверждается и агентурными данными. Будучи председателем правительственной делегации по заключению договора с фирмой «Шкода» (Чехословакия), он, по данным агентуры, заключил невыгодный для Советского Союза договор по поставке артсистем, приборов и пороха. А в личных беседах с начальником штаба чехословацкой армии генералом Гусарским и президентом фирмы «Шкода» Граматко он якобы проболтался о тактико-технических характеристиках советского зенитного вооружения и дислокации завода, на котором планировалось развернуть производство закупаемой у них пушки.

«Информаторы» сообщали также о стиле работы, утвердившемся в ведомстве Кулика: «Какого-нибудь четкого перспективного плана работ ГАУ КА не имеет. Поэтому аппарат всецело поглощен текучкой. Штопанье заплаток и «вытягивание» узких мест — основной метод работы ГАУ снизу доверху. Метод работы Кулика — разнос и распеканье всевозможными нецензурными словами».

Лыком в строку стало и поведение Кулика в первые недели войны. 22 июня И.В. Сталин приказал маршалам Б.М. Шапошникову и Г.И. Кулику выехать на Западный фронт, чтобы помочь растерявшемуся командованию разобраться в обстановке и организовать контрнаступление. На месте московские эмиссары разделились: Шапошников остался в штабе фронта, а Кулик убыл в 10-ю армию. И бесследно пропал.

Из Москвы в штаб Западного фронта шли непрерывные указания найти его: не хватало еще, чтобы в плен немцам попал заместитель наркома обороны, Маршал Советского Союза, постоянный советник Ставки.

9 июля начальник Главного управления политической пропаганды Красной армии армейский комиссар 1-го ранга Л.З. Мехлис, в эти дни одновременно исполнявший обязанности члена военного совета Западного фронта, получил доклад вышедшего накануне из окружения лейтенанта Соловьева из 88-го пограничного отряда НКВД. Из него следовало, что еще в конце июня Кулик вместе с группой командиров 10-й армии оказался в тылу у немцев и перешел на нелегальное положение. Принял решение пробиваться на восток, к линии фронта. Мехлис оперативно донес об этом Сталину «для принятия надлежащих мер»[207].

Недруги пустили слух, что Григорий Иванович топал по белорусским лесам в лаптях и крестьянском армяке, трусливо сбросив маршальский мундир. По выходе из немецких тылов начальник 3-го отдела 10-й армии Лось доложил руководству, что «маршал Кулик приказал всем снять знаки различия, выбросить документы, затем переодеться в крестьянскую одежду и сам переоделся… Кулик никаких документов при себе не имел. Предлагал бросить оружие, а мне лично ордена и документы. Однако, кроме его адъютанта, никто документов и оружия не бросил». На самом деле никакого армяка не было, маршал переоделся в танковый комбинезон, удобный для пешей ходьбы и скрывавший его маршальские звезды. Да и было бы крайне глупо пробираться по вражеским тылам, что называется, при полном параде. Но «особист», вероятно, решил, что Кулику уже не отмыться от позорных обвинений, и красок для донесения не жалел.

В конце концов маршалу удалось выйти из окружения. Тогда-то и появилась на свет справка майора госбезопасности Михеева, с которой мы начали свой рассказ. «Считаю необходимым Кулика арестовать», — так подытожил свое донесение секретарю ЦК начальник военной контрразведки.

Обстановка складывалась для Григория Ивановича очень тревожная. К этому времени было арестовано и 22 июля расстреляно командование Западным фронтом, в помощь которому в первый же день был направлен Кулик. Были также обвинены во вредительстве и расстреляны его подчиненные по ГАУ Каюков, Савченко, Засосов, Герасименко и другие. Ночного стука в дверь впору было напряженно ожидать и самому маршалу. Но, весьма вероятно, не без участия Сталина, ему удалось тогда избежать серьезных неприятностей.

Вернувшись в столицу, Кулик возглавил созданную при наркоме обороны специальную группу по формированию новых частей, 28 июля преобразованную в Главное управление формирования и укомплектования войск (Главупроформ). Вошедшие в начале августа в его состав члены Государственного Комитета Обороны Г.М. Маленков и Л.П. Берия сочли за благо, однако, удалить Кулика из Главупроформа «ввиду неудовлетворительности его работы на этом посту».

Григорий Иванович был направлен в войска. На Ленинградском фронте он встал во главе 54-й армии. Но опять ненадолго. 9 ноября 1941 г., наделенный высоким статусом уполномоченного Ставки ВГК на Керченском направлении, он находился в Ростове-на-Дону, где лично от Сталина по телефону получил приказ срочно выехать на Таманский полуостров и в Керчь. С какой целью? Этот вопрос не случаен. Маршал считал: чтобы, организовав имеющиеся там войска, любой ценой не допустить вторжение противника на Северный Кавказ. Верховный Главнокомандующий, как оказалось позднее, имел в виду нечто другое…

Добираясь на самолете, а затем автотранспортом, маршал преодолевал расстояние до Тамани в 300 км с небольшим целых двое суток. Навстречу ему попадались не только беспорядочно отходившие одиночные бойцы, но и целые подразделения, самовольно оставившие позиции и переправившиеся с Керченского полуострова, где части 51-й армии вели ожесточенные бои.

Ознакомившись с обстановкой на Таманском полуострове, маршал установил, что там не было ни единой воинской части, способной прикрыть его от возможного наступления немцев, отсутствовали какие бы то ни было оборонительные сооружения, за исключением одиночных окопов. Попытайся противник, форсировав Керченский пролив, высадить десант, остановить его было бы некому и нечем.

Посадив в оборону несколько наспех сколоченных частей, Григорий Иванович переправился в Крым. Еще с моря при подходе к Керчи его взору предстала картина, наводившая на вопрос, не поздно ли говорить об удержании полуострова. Противник обстреливал городские кварталы и пристани из артиллерии и минометов, тесня немногочисленных защитников. Бой шел уже в районе крепости, расположенной в южной части города на господствующих высотах.

Как позднее Кулик докладывал Сталину, командование наших войск истинной обстановки не знало, будучи уверено, что крепость обороняется надежно. Личное общение с командирами частей показало, что пехоты очень мало и та была собрана, главным образом, из тыловиков, резервов никаких не имелось. При малейшем нажиме противника следовал отход. Так была сдана и крепость Керчи: оборонявший ее батальон морской пехоты разбежался под огнем всего полусотни автоматчиков.

На пристанях сбилась малоуправляемая, по выражению Кулика, толпа вооруженных людей. Каждый стремился попасть на Таманский полуостров, бросая технику и личное оружие. Интенсивный артиллерийский обстрел и налеты немецкой авиации усугубляли панику.

Единственной настоящей опорой командования были 106-я стрелковая дивизия, насчитывавшая, правда, лишь 1500 бойцов, и 302-я горно-стрелковая дивизия: благодаря им пока удавалось прикрывать Керчь с запада и юго-запада, т. е. на главном направлении.

Именно пока, поскольку оценка обстановки и соотношения сил привели Кулика к выводу, что больше двух дней армия оборонять город и пристани не сможет. В этих условиях маршалу показалось необходимым не положить здесь остатки войск (в этот момент в его распоряжении насчитывалось около 12 тысяч бойцов и командиров, более 200 орудий, более 200 автомашин), а перебросить их на Таманский полуостров для организации там устойчивой обороны. В противном случае враг, разбив наши части, смог бы на плечах отступающих безнаказанно переправиться через Керченский пролив, и путь на Северный Кавказ ему был открыт.

Отдав командующему вице-адмиралу Г.И. Левченко и начальнику штаба генерал-майору П.И. Батову необходимые приказания, Кулик возвратился на Тамань, поскольку, как позднее докладывал Сталину, «считал главной задачей организацию обороны» именно там. В тот же день, 13 ноября, он донес начальнику Генерально-го штаба Б.М. Шапошникову о принятом решении эвакуировать войска. Ответ же получил только 16-го, при этом ему было предписано во что бы то ни стало удержать плацдарм на восточном берегу Керченского пролива. Но поезд, как говорится, уже ушел: остатки 51-й армии переправились на Таманский полуостров еще минувшей ночью.

Кулик, однако, тоже не стал торопиться с докладом об этом. Лишь через день он донес в Ставку, что эвакуированные войска заняли оборону на Таманском полуострове. А еще через день, 19 ноября, убыл в Ростов, «так как там шли тяжелые бои».

Свою миссию по обороне Керчи маршал, как видим, провалил, хотя справедливости ради надо сказать, что от него в той обстановке зависело не так уж много. Тем не менее пришлось держать ответ без скидок. Его товарищем по несчастью оказался бывший командующий войсками Крыма Г.И. Левченко. Последний еще в конце ноября был арестован и 25 января 1942 г. Военной коллегией Верховного суда СССР осужден на 10 лет лишения свободы «за оставление Керченского полуострова и г. Керчи».

На суде, как 26 января докладывал Сталину нарком внутренних дел СССР Берия, Левченко не только лично себя признал виновным, но и показал, что Кулик, вместо принятия мер к обороне Керчи, «своими пораженческими настроениями и действиями способствовал сдаче врагу этого важного, в стратегическом отношении, города»[208].

Получив доклад, Сталин потребовал от Григория Ивановича объяснений. Через три дня А.Н. Поскребышев положил перед вождем многословное и сбивчивое покаяние маршала. В деталях описав ситуацию на Керченском и Таманском полуостровах, подробно перечислив все меры, которые он предпринял, чтобы не допустить прорыва немцев через Тамань на Кавказ, уполномоченный Ставки упирал на то, что именно в этом и состояла задача, поставленная Сталиным. «Эту задачу я и выполнил, — подчеркивал он. — Фактически с этого момента руководил остатками армии и организации обороны на Таманском полуострове я, т. к. Левченко настолько раскис, что он не мог провести эту довольно серьезную работу довольно в сложной обстановке. Армия была переброшена, вооружение и артиллерия были спасены и полностью разгромить армию противнику не удалось».

Что же касается обвинений его недругов, то Кулик не без некоторого кокетства призвал Верховного: «У меня к Вам, товарищ Сталин, одна просьба: прикомандируйте тех, кто называет меня трусом. Пусть они побудут при мне несколько боев и убедятся, кто из нас трус»[209].

Судя по всему, страстные доводы Кулика не убедили Верховного Главнокомандующего. Не забыл он и предложение военной контрразведки арестовать маршала еще в июле, по выходе из немецкого окружения. В итоге 6 февраля 1942 г. постановлением Государственного Комитета Обороны маршал был передан в руки Специального присутствия Верховного суда СССР (в его состав были назначены армвоенюрист В.В. Ульрих — председатель, генерал-полковник П.А. Артемьев, армейский комиссар 1-го ранга Е.А. Щаденко). В вину Кулику вменялось то, что он «в нарушение приказа Ставки и своего воинского долга санкционировал сдачу Керчи противнику и своим паникерским поведением в Керчи только усилил пораженческие настроения и деморализацию в среде командования крымских войск».

Кулик, как мог, отбивался от обвинений, ссылаясь на исключительную тяжесть обстановки. Вот фрагмент протокола судебного заседания:

«Артемьев: Не находите ли, что вы, не дав правильной оценки всей обстановки на фронте, приняли решение об отходе?

Кулик: Нельзя же потрепанные, измотанные части, остатки от разбитых дивизий равнять с боеспособными частями. От двух полков что там осталось? В одном на 100 процентов был перебит командный состав.

Щаденко: Вы же сами первый удрали из Керчи?

Кулик: Я не трус. Не удирал.

Ульрих: Что вам доложили Левченко и Батов о силах противника?

Кулик: На фронте у противника было до четырех дивизий и в тылу одна-полторы дивизии.

Ульрих: На следствии вы так показывали: «Точных данных у Левченко и Батова о силах противника не было. Однако, лично наблюдая картину боя, я определил соотношение сил — как один к трем в пользу противника».

Кулик: Да, у них точных данных не было.

Щаденко: Вы исходили не из правильной оценки сил противника. Нужно говорить напрямик — вы просто струсили.

Кулик: Нет, я не струсил. Я ведь ехал на катере днем под обстрелом и не трусил.

Ульрих: Получается так, что ни у вас, ни у местного командования и приблизительно точных данных о силах противника не было?

Кулик: Я считал, что соотношение было один к трем…

Ульрих: Был у вас план обороны Керчи?

Кулик: Я отдал приказ — ни шагу назад.

Артемьев: А где проходил этот рубеж, от которого «ни шагу назад»?

Кулик: Он был указан в приказе Батова.

Ульрих: Вы на следствии показывали: «.. приехав в район Керчи, я не только не организовал оборону, но и не принял к этому мер… Был ли план обороны у командования направления (Левченко, Батов), я не знаю, об этом я их не спрашивал. Прибыв в Керчь, я сразу же принял решение на отход, санкционировав уже происходящую эвакуацию».

Кулик: Это не касается жесткой обороны…

Артемьев: Что вы сделали для ликвидации паники?

Кулик: Я считал, что в Керчи дать боя мы не сможем. Нужно было отходить на Таманский полуостров, там приводить части в порядок и организовать оборону…»[210]

К слову, правильность этой оценки, в 1957 г. проведя необходимую проверку, подтвердили Генеральный штаб и Главная военная прокуратура. Как сообщали в ЦК КПСС заместитель министра обороны СССР И.С. Конев и генеральный прокурор Р.А. Руденко, на основании изучения материалов уголовного дела и оперативных документов, относящихся к боевым действиям на керченском направлении, Генеральный штаб пришел к заключению, что к 11–15 ноября 1941 г. силы противника на этом фронте количественно превосходили наши войска в несколько раз и в сложившихся условиях командование войсками керченского направления, а также бывший Маршал Советского Союза Кулик «с наличными и притом ослабленными силами и средствами удержать город Керчь и изменить ход боевых действий в нашу пользу не могли».

Но в 1942 г. Специальное присутствие рассуждало по-иному. Пораженческим было расценено поведение Григория Ивановича и при сдаче немцам без санкции Ставки еще одного города — Ростова-на-Дону, что только усиливало вину.

В его новом письме Сталину от 8 февраля 1942 г. уже нет следов ни сознания исполненного долга, ни бахвальства в стиле самоуверенного крестьянского парня. Кулик почти раздавлен: он льстит вождю и кается, кается, кается…

«Т. Сталин!..

Считаю себя виновным в том, что я нарушил приказ Ставки и без Вашего разрешения сдал город Керчь противнику.

Я считаю, что моя вина в тысячу раз усугубляется в том, что я не оправдал Вашего доверия ко мне.

Я Вам лично, т. Сталин, обязан в моем росте. Вы с меня, с бывшего крестьянского парня в прошлом, вырастили в политическом отношении большевика и даже оказали самое большое доверие, что может быть в нашей стране, это ввели в состав ЦК ВКП.

В военном отношении я дорос до самого большого звания в Красной армии — Маршала Советского Союза. Весь мой рост, я еще раз повторяю, был под Вашим личным руководством, начиная с 1918 года, поэтому я и считаю, что моя вина в тысячу раз усугубляется. Все то доверие, которое Вы мне оказывали долгие годы, я не оправдал невыполнением Вашего приказа. Поверьте, т. Сталин, что я это сделал не по злому умыслу и не потому, чтобы игнорировать Ваш приказ, нет, а потому, что мне на месте казалось, что я не смогу дать генеральный бой наступающему противнику в г. Керчь, а хотел дать генеральный бой на Таманском полуострове и потопить его в проливе, недопустив его на Таманский полуостров».

В этом же письме, авторская стилистика которого при публикации полностью сохранена, маршал раскрывал обстоятельства неожиданно легкой сдачи врагу Ростова. «Я прибыл в г. Ростов накануне его сдачи, — писал он, — когда части занимали уже оборону на последнем рубеже в 2–3 километрах от окраин города. С утра я лично поехал на главное направление просмотреть части, как построена оборона, воодушевить командиров и бойцов и потребовал выполнения Вашего личного приказа оборонять город и ни в коем случае не сдавать, а от них потребовал ни шагу назад. Кое-где я исправил недочеты в обороне, особенно в организации артогня. Когда началось генеральное наступление противника на Ростов и Аксай, те. он рвался на Ольгинскую переправу, я все время был на том участке, где противник вклинился или прорывал нашу оборону, лично водил пехотные части в контратаки, отбивал артогнем танки противника, управляя артогнем, лично до темноты был в войсках, где было самое угрожающее положение, требовал жесткости обороны и личным примером их воодушевлял. Я не хочу Вам, т. Сталин, себя хвалить, но можно спросить весь руководящий состав армии. Мои действия и сам был удивлен, как я остался невредимым. Были использованы все резервы, даже последняя рота охраны штаба армии была брошена в контратаку и мы ушли с здания обкома с Военным Советом армии, когда противник уже был в одном квартале, т. е. мы ушли под непосредственным давлением противника. Это, т. Сталин, полная картина боя, можно собрать весь руководящий состав армии, он Вам то же скажет.

Докладываю, что здесь получилось фактически, что противник стремительным ударом к концу дня прорвал фронт и вскочил в город с северо-запада, все наши попытки его задержать мы были не в силах, он смял стрелковый полк и около двух дивизионов артиллерии танками, правда, более 20 танков было подбито из наступавших около 80 танков, а остальные прорвались в северо-западную окраину города и фактически решили судьбу захвата города, остальные части также, под давлением противника, отходили к переправам на южный берег Дона. Мне кажется, что я за сутки моего пребывания в этом бою все сделал, что возможно было при наших условиях, все части были, я считаю, правильно введены в бой, паники не было, дрались хорошо, за исключением отдельных частей. Просить же разрешения на отход, т. е. на сдачу города я не хотел, так как считал, что мы сможем отбить атаки противника и несколько атак было отбито, даже на отдельных участках он бежал, но под самый вечер была решена судьба. Здесь, как я ни старался, отбить их не удалось…»[211]

Подчеркивая свою юридическую и моральную ответственность, как высшего на том участке фронта воинского начальника, за сдачу Ростова-на-Дону, Кулик просил, тем не менее, простить ему содеянное и давал «честное слово большевика», что никогда больше не нарушит приказов ЦК ВКП(б) и лично Сталина.

Вождь был слишком зол на своего бывшего протеже, чтобы так запросто простить его очередной раз. На письмо он не ответил, а органам правосудия позволил действовать так, чтобы незадачливый маршал сполна испил чашу унижения и раскаяния.

На упомянутом выше суде Кулика вынудили признать, что он не только не выполнил приказа Ставки об обороне Керчи, но даже и не ставил этой задачи, а, прибыв на место, сразу же отдал распоряжение об эвакуации войск.

Замнаркома попытался взять реванш, обратив внимание суда на Ростовскую операцию. Она ему казалось более выигрышной: действительно, хотя Ростов, как и Керчь, был сдан без приказа Ставки, но уже через пять дней отбит назад.

Танковую группу Клейста, захватившую столицу Дона, разгромил не Южный фронт, а именно 56-я армия, утверждал Кулик. «Эта армия была создана мною, из местных войск во время боев и было собрано все оружие, какое было в районе Ростова, Северного Кавказа и на заводах. 56 армия вела жестокие бои в течение 51 суток, начиная с Таганрога, кончая Ростовом… Противник повел наступление на фронте 15 км тремя танковыми и тремя мотодивизиями, прорвал фронт 56 армии и вскочил в гор. Ростов, но понес очень большие потери. Паники никакой не было. Наши войска дрались очень хорошо, но соотношение сил, особенно танков, было неравное. 56 армия через пять дней взяла Ростов обратно и ни одного красноармейца Южного фронта в боях за Ростов не участвовало.

Будучи в 51 армии, — подчеркивал Кулик, — я следил за ходом боев 56 армии, давал советы Военному Совету как действовать, переключил всю авиацию 51 армии и Черноморского флота более 100 самолетов на поддержку 56 армии и накануне сдачи Ростова прилетел в Ростов сам и участвовал лично в бою за город, находясь все время В передовых ЛИНИЯХ. О МОИХ действиях могут доложить командиры и комиссары дивизий и военный совет 56 армии.

При переходе в контрнаступление я лично проработал план действия артиллерии армии, авиации Южного фронта, 56 армии, 51 армии и морского флота и как зам. наркома обороны утвердил план действия их. По этому плану этой же 56 армией был взят Ростов обратно».

Но присутствовавший в суде Прокурор СССР В.М. Бочков отказал Кулику в его просьбе допросить военный совет 56-й армии, ее командиров и комиссаров, которые, по мысли Григория Ивановича, могли бы подтвердить его доблестные действия.

Ему пришлось отбиваться также от обвинений в антисоветчине, шпионских связях с германской разведкой. В ходе судебного заседания произошел характерный диалог, свидетельствовавший о том, что в распоряжении обвинения было мало действительных фактов, а подсудимого по примеру 1937 года пытались склонить к самооговору. Бочков заявил Кулику: «Мы знаем, что вы связаны с немцами, признайтесь суду». На резонное замечание, что это явная глупость, и просьбу к следствию предъявить конкретные факты его сотрудничества с гитлеровцами, Бочков ответил вопросом: «Почему же Вашу фотографию распространяют немцы у себя в тылу?»

Оказалось, что во время пребывания замнаркома обороны в окружении немцы действительно разыскивали его как руководившего, по их предположениям, смоленскими партизанами. Естественно, распространяли при этом фотоснимки маршала. Но разве это являлось свидетельством сотрудничества Кулика с противником?

Свою роль в судьбе одного из первых советских маршалов сыграл давний сотрудник Сталина, а в предвоенные и первый военный годы начальник Политического и Главного политического управления Красной армии Лев Захарович Мехлис. Его первое вмешательство в дело Кулика отмечено еще 26 мая 1940 г. Именно тогда, откликаясь на материал КПК и НКВД «о т. Кулике и его жене Кире Симонич», Мехлис доложил Сталину некоторые дополнительные компрометирующие сведения. Во время пребывания в гурзуфском санатории были арестованы родственники жены Кулика — чета Храпковских. Не имея никакого отношения к вооруженных силам, они тем не менее были направлены в санаторий по путевкам санаторного управления Красной армии: содействие в их получении оказал сам маршал.

Кроме того, как информировал начальник ПУ, Кулик неоднократно требовал направить Храпковского (по специальности — художника) в период войны с Финляндией в газету 7-й армии, хотя знал о существовании указания Ставки такую категорию в действующую армию не направлять. Не получив поддержки в ПУ РККА, Кулик пошел другим путем. По его указанию Храпковский был призван Московским горвоенкоматом и направлен в Ленинград.

По поручению Сталина эта записка Мехлиса была разослана членам ПБ и другим должностным лицам, втянутым в разбирательство, — наркому обороны С.К. Тимошенко, заместителю председателя КПК М.Ф. Шкирятову и другим.

Вторично Мехлис основательно подключился к делу Кулика в феврале 1942 г. Из Крыма он направил Сталину большую шифровку с изрядной дозой компромата на Кулика. Со ссылкой на информацию члена военного совета СКВО Смирнова он сообщал, что в краснодарском военторге на нужды Кулика в октябре — декабре 1941 г. было расхищено товаров больше чем на 85 тысяч рублей. Дошло до того, что интендант 2-го ранга Н.Н. Санадзе на самолете ТБ-3 специально летал из Краснодара в Тбилиси за вином для Кулика под предлогом приобретения товаров, необходимых для войск.

Председатель крайисполкома П.Ф. Тюляев приказал военторгу оплатить взятое для Кулика по оптовым ценам и при этом отнести расходы на счет тыла фронта. Как нарком госконтроля, Мехлис гарантировал, что «эту подлую проделку» он замазать не позволит, и просил ЦК ВКП(б) поручить следственным органам расследовать «эту позорную историю».

Сталин переправил шифровку Прокурору СССР Бочкову и наркому госбезопасности Берии. Расследование было произведено супероперативно — в тот же день, 15 февраля 1942 г. Факт самоснабжения Кулика с помощью Тюляева полностью подтвердился. Специальным самолетом в Свердловск своей семье он в сопровождении старшего адъютанта целыми ящиками отправлял фрукты, колбасу, муку, масло, сахар. 200 бутылок коньяка, 25 кг паюсной икры, 50 ящиков мандаринов, мясо, мука, крупа были отправлены по московскому адресу Кулика.

Маршал позднее униженно объяснял Сталину: «Я посылал продукты, главным образом фрукты, в Свердловск, мне дали в Краснодаре. В отношении снабжения моего вагона: я просил снабдить крайисполком Краснодара, а вино и фрукты мне прислали из Грузии товарищи. Никаких моих злоупотреблений по превышению власти в этом отношении никогда не было».

Факт самоснабжения Кулика фигурировал позднее в постановлении Политбюро ЦК от 19 февраля 1942 г., которым маршал был исключен из состава ЦК и снят с поста заместителя наркома обороны.

В конце концов 16 февраля Специальным присутствием Верховного суда он был приговорен к лишению воинского звания Маршал Советского Союза, Золотой Звезды Героя Советского Союза и других государственных наград. Пострадал он и по партийной линии: пленум ЦК ВКП(б) 24 февраля 1942 г. вывел его из состава ЦК. Кроме того, он лишился и поста заместителя наркома.

Вся многолетняя карьера летела, таким образом, в тартарары. И Кулик пошел ва-банк. В личном письме 18 февраля 1942 г. он попросил Сталина назначить специальную комиссию ЦК, чтобы расследовать выдвинутые против него обвинения: «Если я вредитель и веду какую подпольную работу, то меня нужно немедленно расстрелять. Если же нет, то строго наказать клеветников, вскрыть, кто они и чего они хотят».

Вредителем он конечно же не был, просто-напросто оказался не на своем месте. Но ведь, резонно рассуждал Григорий Иванович, за это не расстреливают. Ему явно не хотелось осознавать, что правила игры, в которую он был давным-давно втянут системой, остались прежними, изменилось лишь его место в этой игре. Превращаться же из гонителя в гонимого, ох, как не хотелось. И он, словно утопающий за соломинку, хватался за любой казавшийся ему подходящим аргумент. Фактически признав нарушение приказа о недопустимости сдачи Керчи, попытался возражать против обвинения, будто он лично паниковал там и в Ростове-на-Дону и своим поведением только усилил деморализацию войск.

Сталин и на этот раз отмахнулся от страстных посланий своего бывшего протеже. А к обвинениям Кулика в пораженчестве и невыполнении приказов Ставки добавилась «бытовуха». ЦК ВКП(б) «вдруг» прозрел: выяснилось, что Кулик во время пребывания на фронте систематически пьянствовал, развратничал, занимался самоснабжением и расхищением государственной собственности, растрачивая на свои нужды сотни тысяч рублей из казенных средств.

Разжалованный маршал попытался объясниться с вождем и по этому вопросу. «Относительно предъявленного мне обвинения в пьянстве систематическом и развратном образе жизни — это гнуснейшая интрига. Когда Вы позвонили мне в гор. Ростов по этому вопросу, я просил Вас расследовать эту провокацию, направленную против меня. В гор. Ростове мы жили все коммуной в одной квартире с Военным Советом, нашими адъютантами и охраной. Прошу допросить этих лиц. В Краснодаре я был около 3-х дней, жил в даче крайкома, всегда обедал и ужинал вместе с секретарем обкома и председателем крайисполкома. Прошу тоже допросить, что я там делал. В Тамани я жил 6 дней у колхозника, где находился со мной председатель Краснодарского крайисполкома т. Тюляев. Прошу допросить этих лиц, чтобы избегнуть позорного провокационного обвинения», — взывал он в новом письме Сталину 22 февраля.

Григорий Иванович, видимо, не предполагал, что именно те руководители партийных и советских органов, к мнению которых он апеллировал, первыми же от него и отвернутся. Идти вместе с ним на дно никто не собирался.

Получив постановление ЦК по Кулику, первый секретарь Ростовского обкома и горкома ВКП(б) Б.А. Двинский тут же направил Сталину подробнейшее письмо. Приводимые в нем факты не только подтверждали прозвучавшие в партийном постановлении обвинения, но многократно усиливали их.

Двинский прямо обвинял бывшего маршала в пораженчестве. На словах тот, мол, все время подчеркивал свою веру в конечную победу Советского Союза, на деле же «он, да и другие военные, не верили в защитимость от танковой атаки врага и в эффективность простейших средств борьбы против них».

Секретарь обкома вспомнил, как 17 октября (какая память — ведь идет уже конец февраля следующего, 1942 г.) Кулик, только что приехавший с поля боя под Таганрогом, пригласил его в штаб СКВО и заявил, что все силы истрачены и противника, рвущегося танками на Ростов, задержать нечем. Власти города, жаловался Двинский, выполнили требование маршала и эвакуировали безоружное население из города, чтобы не допустить лишних жертв, «однако, никакие танки на Ростов не пошли; видимо, противник понес такие потери, что ему пришлось потом долго собираться с силами».

Такие настроения возникали при каждой танковой атаке врага, продолжал секретарь обкома: «Я не все знаю, что вам писал или говорил Кулик, но думаю, что он преувеличивал как насчет танков у врага, так и насчет числа уничтоженных нами танков».

А чего стоили маршальские вопросы: «А плавать умеешь?» Тогда, каялся секретарь обкома, это расценивалось как грубоватые шутки храброго и видавшего виды человека над еще необстрелянными, но после выхода постановления ЦК все увиделось в совершенно другом свете. Маршал просто боялся, как бы Дон, бывший за спиной, не стал ловушкой, и Ростов-на-Дону не повторил бы судьбу Днепропетровска, когда и город был потерян, и враг проскочил на другой берег.

Двинский прибегает и к откровенной лести. Что Сталин неравнодушен к ней, для бывшего еще в 1920-е гг. одним из помощников генерального секретаря ЦК не составляло большого секрета. «То, что вы отозвали Кулика в момент, когда мы подготовляли наступление для отбития Ростова обратно, — подчеркивал Двинский, — было сделано весьма кстати: суя всюду нос, он своим авторитетом мешал бы нам проводить по существу простые, но требующие веру в победу мероприятия (вперед — через лед — на гору!)».

Нельзя не заметить, что попутно ростовский партсекретарь осторожно отводит возможные подозрения и от себя. Касаясь обвинений Кулика в моральном разложении, он писал: «Не знаю, как в Краснодаре (где он, говорят, жил отдельно на «даче Кулика»), но личное поведение Кулика в Ростове не выделялось чем-либо особенным. Возможно, что он учитывал постоянное присутствие подчиненных — членов армейского Совета, которые ввиду большой остроты обстановки и близости линии фронта старались чаще быть вместе, в штабе СКВО, на командных пунктах и на квартире командующего войсками, где на одной половине жил и Кулик (правда, военный совет не всегда ночевал «дома» — в зависимости от обстановки). К тому же, например, со мной он встретился впервые. Во всяком случае он вел себя здесь в отношении женщин осторожно, если не обманывал (во время наших отсутствий). Был такой случай, когда мы, члены во-енсовета, застали его в обществе двух женщин, возраст которых исключал, однако, подозрения и которых он отрекомендовал как своих старых знакомых времен Гражданской войны. Кроме того, один раз он уезжал куда-то против обыкновения без адъютанта, чему тогда не придалось значения. Вот и все, что известно. Но, судя по трепотне на скользкие темы, обвинение в развратном образе жизни имеет все основания».

Сетуя на свое излишнее доверие к представителю Ставки, Двинский резюмировал: «Очень неприятно в свете постановления ЦК, что пришлось познакомиться и общаться с Куликом, который оказался к тому же нечистоплотным. Как будто сам от него запачкался… Ростов и Дон имеют очень большое значение, вопросы Ростова — очень острые вопросы; здесь можно работать и воевать только при безусловной поддержке ЦК и авторитете в массе. В последнем приходится теперь усомниться, так как злопыхателей — после всех моих нажимов — более, чем достаточно. Я задумался о своем, как говорят военные, соответствии. Успешно работать и бороться (тем более, когда враг в каких-нибудь 40 километрах) можно только с высоко поднятой головой, задачи здесь огромные, и я хотел бы, товарищ Сталин, иметь ваше суждение в той или другой форме. Это нужно не для меня, как меня, айв интересах дела»[212].

Напрасно волновался за себя Двинский. Не на него устраивалась охота. Объектом примерного наказания суждено было стать Кулику.

Но пока маршал отделался сравнительно легко. Другие военачальники, попавшие под арест, Герои Советского Союза генералы Е.С. Птухин, П.И. Пумпур и Э.Г. Шахт в эти же февральские дни были расстреляны. Григорию Ивановичу не только сохранили жизнь и свободу, но даже и высокое воинское звание, понизив его до генерал-майора.

Это был шанс вернуться в армейскую элиту. В условиях войны такой шанс выпал некоторым высокопоставленным военным, и кое-кто смог воспользоваться им. Самый близкий пример — судьба вице-адмирала Левченко, осужденного, как и Кулик, за керченский провал, но куда более сурово. Читатель уже знает, что он был приговорен к десяти годам лишения свободы. Правда, спустя несколько дней Гордея Ивановича реабилитировали. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 31 января 1942 г. судимость с него была снята и заменена понижением в воинском звании на две ступени — до капитана 1 — го ранга и назначением командиром Кронштадтской военно-морской базы. Воевал Левченко успешно, так что в 1944 г. вновь стал заместителем наркома ВМФ, получил адмиральское звание. В почете дожил почти до 85-летнего возраста.

Сумел возвратить себе доброе имя командир 42-го стрелкового корпуса Западного фронта генерал И.С. Лазаренко. Осужденный судом военного трибунала в первые месяцы войны, он добился от-правки, вместо заключения, на фронт. Погиб в бою в 1944 г., был посмертно удостоен звания Героя Советского Союза.

Бесспорно, Кулик тоже хотел использовать выпавший ему шанс вернуть милость Сталина. Почти год, находясь в распоряжении наркома обороны, выполнял его отдельные поручения на фронтах. Кажется, в Григория Ивановича вновь поверили. В апреле 1943 г. он получил стабильную должность, с которой можно было возобновить штурм наркоматовских вершин: его назначили командующим 4-й гвардейской армией с одновременным присвоением звания генерал-лейтенант. Но действовал новоиспеченный командующий неудачно. Уже в сентябре 1943 г. его вновь отозвали с фронта.

«С горьким чувством вспоминаю я этого человека, — писал маршал А.М. Василевский. — В начале войны он неудачно выполнял задания Ставки на Западном направлении, потом так же плохо командовал одной из армий под Ленинградом. В силу своих отрицательных личных качеств он не пользовался уважением в войсках и не умел организованно руководить действиями войск…»[213].

Пауза неопределенности затянулась до января следующего года, когда Григорий Иванович вернулся к уже знакомой по 1941 г. работе — ан был назначен заместителем начальника Главного управления формирования и укомплектования войск Красной армии. Президиум Верховного Совета СССР вернул ему отобранные ранее по суду два ордена Ленина, три ордена Красного Знамени, другие награды.

Война медленно, но верно шла к своему завершению. В ходе нее выдвинулась целая группа полководцев новой формации, среди которых ровесникам и товарищам Кулика по Гражданской войне — К.Е. Ворошилову, С.М. Буденному, И.Р. Апанасенко, И.В. Тюленеву и другим, как, впрочем, и ему самому, места уже не находилось. Вероятно, следовало бы самокритично смириться с этим обстоятельством, понять, что с багажом 1920-х гг. в современной войне делать нечего. Другой человек, с таким трудом вырвавшийся из рук «органов», не стал бы, очевидно, и заново испытывать судьбу.

Но Кулик, как говорится, закусил удила, не понимая, что в обстановке победоносного завершения войны у Сталина в отношении него растаяли последние иллюзии. Он всюду жаловался, что его незаслуженно затирают, сетовал на тех своих сослуживцев, которые, оставшись в высших эшелонах власти, забывают о своем однополчанине. Как и следовало ожидать, эти разговоры очень быстро стали известны спецслужбам.

12 апреля 1945 г. последовало снятие Кулика с работы «за бездеятельность». Через неделю, 18-го, его вызвал к себе многолетний заместитель председателя Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) М.Ф. Шкирятов — фигура, зловещая даже на фоне сталинских опричников, и обвинил бывшего маршала в том, что он ведет недостойные члена партии разговоры: восхваляет офицеров царской армии и, наоборот, ставит под сомнение необходимость политического воспитания советских офицеров, критикует расстановку руководящих кадров Вооруженных Сил.

Секреты шкирятовской кухни, в которой фабриковались обвинительные документы по Кулику, стали известны только в 1956 г., когда встал вопрос о партийной реабилитации Григория Ивановича. Выяснилось, какие крупные силы были задействованы в целях провокации. В начале апреля 1945 г. министр госбезопасности В.С. Абакумов «предложил» генералу армии И.Е. Петрову, тогда начальнику штаба 1-го Украинского фронта, написать о нездоровых разговорах Кулика Сталину. Петров не нашел в себе сил отказать руководителю МГБ и 10 апреля отправил свое заявление. Неизвестным для генерала армии образом оно попало к Шкирятову, при этом самого Петрова к Шкирятову не вызывали, какой-то дополнительной информации не запрашивали.

Подобное заявление — читатель, следи за датами! — 17 апреля написал уже непосредственно в КПК заместитель командующего 4-м Украинским фронтом генерал армии Г.Ф. Захаров. Будто знал, что там зреет «дело» Кулика. Впрочем, почему «будто»? Подсказать, какой материал, куда и когда направить — в «компетентных органах» было кому. Эти вот доносы — чего уж там — и послужили формальным основанием для вызова Григория Ивановича в высший дисциплинарный орган ВКП(б) и предъявления обвинения.

В своем объяснении Кулик разговоры с Петровым и Захаровым недостойными не считал и в заявлении от 23 апреля просил Шкирятова «свести его с Петровым и Захаровым и точно выяснить, что никакими мы антипартийными делами не занимались». Однако просьба удовлетворена не была. А уже через неделю после вызова в КПК решением партколлегии Кулик был исключен из партии как морально и политически разложившийся. Характерно, что протокол того заседания партколлегии в архивах КПК так и не был найден. Не исключено, что он просто не велся, дабы не оставлять следов вопиющего беззакония даже по канонам того сурового времени.

За снятием с должности в центральном аппарате Наркомата обороны и исключением из партии последовали новое снижение в воинском звании до генерал-майора и назначение подальше от Москвы — в Приволжский военный округ заместителем командующего войсками. Как оказалось потом, это был последний звонок, который Григорий Иванович, себе на горе, не расслышал.

Случайно или по коварной задумке «органов» в руководстве ПриВО оказались военачальники, считавшие себя обиженными. К примеру, командующим здесь был генерал-полковник В.Н. Гордое. Ему были известны куда более лучшие времена: еще в 1942 г. он командовал Сталинградским фронтом, считался одним из перспективных военачальников того поколения, к которому принадлежали маршалы Жуков, Василевский, Баграмян, Рокоссовский, получил звание Героя. Но военная судьба понемногу вынесла его на обочину, а это не давало покоя.

В лице Кулика Гордов и начальник штаба округа генерал-майор Ф.Т. Рыбальченко получили не только благодарного слушателя, но и столь же активного в своих жалобах на судьбу собеседника. Возможно, они и допускали, что их разговоры, нередко продолжавшиеся в застолье, прослушиваются, но не придали этому значения. А жаль.

Прослушивание телефонных разговоров, бесед в служебных кабинетах, квартирах и на дачах было для органов безопасности одним из главных источников информации. Много любопытного министр госбезопасности Абакумов узнал, например, из записи разговора, состоявшегося 28 декабря 1946 г. у Гордова с Рыбальченко на московской квартире генерал-полковника (в столицу он прибыл для сдачи дел как командующий ПриВО).

«Рыбальченко: Вот жизнь настала, — ложись и умирай! Не дай бог еще неурожай будет.

Гордов: А откуда урожай — нужно же посеять для этого.

R: Озимый хлеб пропал, конечно. Вот Сталин ехал поездом, неужели он в окно не смотрел? Как все жизнью недовольны, прямо все в открытую говорят, в поездах, везде прямо говорят.

Г.: Эх! Сейчас все построено на взятках, подхалимстве. А меня обставили в два счета, потому что я подхалимажем не занимался.

Р.: Да, все построено на взятках. А посмотрите, что делается кругом, — голод неимоверный, все недовольны. «Что газеты — это сплошной обман», вот так все говорят. Министров сколько насажали, аппараты раздули. Как раньше было — поп, урядник, староста, на каждом мужике 77 человек сидело — так и сейчас! Теперь о выборах опять трепотня началась.

Г.: Ты где будешь выбирать?

Р: А я ни… (следует нецензурное выражение. — Ю.Р.) выбирать не буду. Никуда не пойду. Такое положение может быть только в нашей стране, только у нас могут так к людям относиться. За границей с безработными лучше обращаются, чем у нас с генералами!

Г.: Раньше один человек управлял, и все было, а сейчас столько министров, и — никакого толку.

R: Нет самого необходимого. Буквально нищими стали. Живет только правительство, а широкие массы нищенствуют. Я вот удивляюсь, неужели Сталин не видит, как люди живут?

Г.: Он все видит, все знает.

В: Или он так запутался, что не знает, как выпутаться?! Выполнен 1-й год пятилетки, рапортуют, — ну что пыль в глаза пускать?! Ехали мы как-то на машине и встретились с красным обозом: едет на кляче баба, впереди красная тряпка болтается, на возу у нее два мешка. Сзади нее еще одна баба везет два мешка. Это красный обоз называется! Мы прямо со смеху умирали. До чего дошло! Красный обоз план выполняет!.. А вот Жуков смирился, несет службу.

Г.: Формально службу несет, а душевно ему не нравится.

В: Я все-таки думаю, что не пройдет и десятка лет, как нам набьют морду. Ох и будет! Если вообще что-нибудь уцелеет.

Г.: Безусловно.

В: О том, что война будет, все говорят.

Г.: И ничего нигде не решено.

В: Ничего. Ни организационные вопросы, никакие…

Г.: За что браться, Филипп? Ну что делать (следует нецензурное выражение. — Ю.Р.\ что делать?

В: Вемеслом каким что ли заняться? Надо, по-моему, начинать с писанины, бомбардировать хозяина (Сталина. — Ю.Р.).

Г.: Что с писанины — не пропустят же.

В: Сволочи… (следует нецензурное выражение. — Ю.Р.)

Г.: Ты понимаешь, как бы выехать куда-нибудь за границу?

В: Охо-хо! Только подумай! Нет, мне все-таки кажется, что долго такого положения не просуществует, какой-то порядок будет.

Г.: Дай бог!

В: Эта политика к чему-нибудь приведет. В колхозах подбирают хлеб под метелку. Ничего не оставляют, даже посевного материала.

Г.: Почему, интересно, русские катятся по такой плоскости?

В: Потому что мы развернули такую политику, что никто не хочет работать. Надо прямо сказать, что все колхозники ненавидят Сталина и ждут его конца.

Г.: Где же правда?

R: Думают, Сталин кончится, и колхозы кончатся…

Г.: Да, здорово меня обидели. Какое-то тяжелое состояние у меня сейчас. Ну… (следует нецензурное выражение. — Ю.Р.) с ними!

R: Но к Сталину тебе нужно сходить.

Г.: Сказать, что я расчета не беру, пусть меня вызовет сам Сталин. Пойду сегодня и скажу. Ведь худшего уже быть не может. Посадить они меня не посадят.

R: Конечно, нет…»

До чего же наивными были собеседники! 31 декабря 1946 г. оперативной техникой МГБ был зафиксирован еще один разговор Гордова, на сей раз с его женой Татьяной Владимировной Гордовой-Гурьевой.

«Г.: Я хочу умереть. Чтобы ни тебе, никому не быть в тягость.

Т. В.: Ты не умирать должен, а добиться своего и мстить этим подлецам!

Г.: Чем?

Т. В.: Чем угодно…

Г.: Я очень много думал, что мне делать сейчас. Вот когда все эти неурядицы кончатся, что мне делать? Ты знаешь, что меня переворачивает? То, что я перестал быть владыкой.

Т. В.: Я знаю. Плюнь ты на это дело! Лишь бы тебя Сталин принял.

Г.: Угу. А с другой стороны, ведь он все погубил.

Т. В.: Может быть, то, что произошло, даже к лучшему.

Г.: А почему я должен идти к Сталину и унижаться перед… (далее, как записано в расшифровке, «следуют оскорбительные и похабные выражения по адресу товарища Сталина». — Ю.Р.).

Т. В.: Я уверена, что он просидит еще только год.

Г.: Я говорю — каким он был (следует оскорбительное выражение. — Ю.Р.), когда вызвал меня для назначения… (оскорбительное выражение. — Ю.Р.) плачет, сидит жалкий такой. И пойду я к нему теперь? Что — я должен пойти и унизиться до предела, сказать: «Виноват во всем, я предан вам до мозга костей», когда это неправда? Я же видеть его не могу, дышать с ним одним воздухом не могу! Это (похабное выражение), которая разорила все! Ну, как же так?! А ты меня толкаешь, говоришь, иди к Сталину. А чего я пойду? Чтобы сказать ему, что я сморчок перед тобой? Что я хочу служить твоему подлому делу, да? Значит, так? Нет!..»[214]

3 января 1947 г. Абакумов доложил текст записей Сталину, приписав в сопроводиловке: «Из этих материалов видно, что Гордое и Рыбальченко являются явными врагами советской власти. Счел необходимым еще раз просить Вашего разрешения арестовать Гордова и Рыбальченко». В тот же день министр госбезопасности получил указание пока арестовать одного начальника штаба округа.

Но материалы накапливались и на остальных бывших руководителей ПриВО. В высоких московских кабинетах на соответствующие доклады налагались резолюции: «Продолжить разработку», «снять с должности и уволить в отставку» и, наконец, «арестовать». На сей раз горькую чашу физических и нравственных страданий Кулику пришлось испить до дна. Ставший в июне 1946 г. пенсионером, через полгода он был арестован по обвинению в антисоветской деятельности. В январе 1947 г. такая же участь постигла и Гордова с женой.

Суда пришлось ждать три с половиной года, до августа 1950 г. Какими тяжкими они были, эти годы, для подследственных — можно лишь догадываться. В 1956 г. просмотром личных тюремных дел и оперативных материалов, имевшихся в Комитете государственной безопасности, а также допросом бывшего начальника следственной части по особо важным делам А.Г. Леонова и его заместителей В.И. Комарова и М.Т. Лихачева было подтверждено, что арестованных генералов помещали в карцер, им угрожали, их избивали, вынуждая признаться в преступлениях, которых они фактически не совершали. В суде Рыбальченко показал: «Следователь довел меня до такого состояния, что я готов был подписать себе смертный приговор». Это же могли сказать о себе все обвиняемые по делу.

Чтобы подстраховаться и подкрепить вынужденные признания бывших руководителей ПриВО показаниями свидетелей, были арестованы некоторые близкие к Кулику люди, в частности, его адъютант старший лейтенант А.И. Хейло и один из родственников А.Г. Басс. Допрашивая их, следователи также не стесняли себя в пыточных средствах и своего добились, получив показания, уличавшие Гордова, Кулика и Рыбальченко в совершении государственных преступлений.

В лучших традициях тридцать седьмого года показывать на близких людей заставляли и членов семьи. В «обработке» жены бывшего командующего округом не побрезговал лично поучаствовать сам министр госбезопасности Абакумов. Женщину настолько запугали, что она дала интересующие следствие показания, хотя никаких антисоветских и террористических высказываний со стороны мужа и его сослуживцев не слышала.

Суда долго ждали, но прошел он очень скоротечно, за два дня 24–25 августа 1950 г. О его обстановке легко составить представление по фрагменту протокола судебного заседания Военной коллегии Верховного суда. Бывший маршал из последних сил пытался отбиться от вздорных обвинений в террористических намерениях и изменнических планах, настаивая, что все его разговоры были раздраженной «болтовней».

«Кулик:…Однажды я зашел к Гордову в гостиницу, где застал Рыбальченко. Во время выпивки Гордов и Рыбальченко резко высказывали свое недовольство службой и порядками в Советской Армии, и эти разговоры я разделял. Нужно прямо сказать, что это была болтовня озлобленных людей. Я разделял их высказывания и тоже присоединился к тому, что Булганин (тогдашний военный министр. — Ю.Р.) всячески защищает политработников, а если бы был Жуков, то он бы лучше разобрался с офицерским составом и меньше было бы обиженных. Тогда же Гордов заявил, что ему непонятно — почему его сняли с должности командующего округом, и что, может быть, его арестуют. Я сказал на это Гордову, что он ведь ничего не сделал и за что могут его арестовать?

Председательствующий: Значит, Гордов чувствовал, что он нечист, и боялся своего ареста?

Кулик: Всего я не знал, что совершил Гордов, поэтому так я тогда и высказался. Дня через два-три нас всех троих вызвали к Булганину и в присутствии Василевского и Конева каждому в отдельности дали прочитать приказ о наших отставках. Когда я прочитал приказ, я заплакал и попросил Булганина, чтобы дали мне возможность уйти в отставку с пенсией. Булганин обещал доложить по этому вопросу Сталину, и через несколько дней я был вызван и мне объявили, что пенсия мне назначена в размере 90 процентов, отчего я воспрянул духом.

Когда я уже находился в отставке, я имел разговоры с Хейло и Рыбальченко, в которых мы допускали всякую антисоветскую болтовню. Я обвинял партию и правительство в том, что внимание правительства и партии обращается только на промышленность, а сельское хозяйство дошло до полного разорения и что у крестьян и колхозов забирается почти все подчистую, а крестьянам ничего не оставляют. Рыбальченко также высказался в очень злобной форме, что Советское правительство существует свыше 20 лет, но ничего хорошего для крестьян не сделало и не хочет идти ему навстречу. Когда Рыбальченко допустил это антисоветское высказывание, я ему заметил — ты, видимо, с ума сошел, ведь за такие высказывания тебя исключат из партии. Рыбальченко на это ответил: «Пусть исключают, что мне дает партия?»

Председательствующий: Подсудимый Кулик, а об этих ваших антисоветских высказываниях вместе с Рыбальченко вы сообщили в Центральный Комитет партии?

Кулик: Нет, я не сообщил, и в этом я виноват. Кроме того, я считал, что у нас внутрипартийная демократия зажата и что карательная политика слишком жестка»[215].

В своем последнем слове Кулик признал, что был «озлоблен против советского правительства и партии»: «Я допускал антисоветские высказывания, в чем каюсь, но прошу меня понять, что врагом советской власти я не был и Родину не предавал. Все время честно работал. Я каюсь и прошу суд поверить, что я в душе не враг, я случайно попал в это болото, которое меня затянуло, и я не мог выбраться из него».

Ни один из подсудимых свою вину в совершении этих преступлений не признал, заявив одновременно, что все показания об их групповой антисоветской деятельности, изменнических и террористических высказываниях в буквальном смысле выбиты у них следователями. Что касается персонально Кулика, то судьи услышали от него твердое: «Мои показания, данные на предварительном следствии… являются ложными и полученными от меня незаконными методами следствия, от которых я полностью отказываюсь…»[216]

Тем не менее все трое подсудимых были признаны виновными. Военная коллегия приговорила их к расстрелу, и в тот же день приговор был приведен в исполнение…

Но история на этом не закончилась. В марте 1956 г. под влиянием разоблачений сталинщины, развернутой на XX съезде, ЦК КПСС поручил Генеральному прокурору СССР Р.А. Руденко среди прочих дел проверить и дело по обвинению генералов Гордова, Кулика и Рыбальченко. Тогда-то и были вскрыты грубая фальсификация следственных материалов, «действенные» методы заплечных дел мастеров и необоснованное осуждение военачальников.

По представлению прокуратуры Военная коллегия Верховного суда СССР 11 апреля 1956 г. прекратила дело в отношении Кулика и его товарищей по судьбе и реабилитировала их за отсутствием состава преступления.

28 сентября следующего, 1957 г. указом Президиума Верховного Совета СССР Кулик был посмертно восстановлен в воинском звании Маршал Советского Союза и в правах на государственные награды, включая звание Героя Советского Союза.

Вопреки надеждам, что получившему ордена что-что, а уж тюрьма точно не грозит, ему довелось испытать все. Взлет к вершинам власти, почестям, званиям и орденам стал для Григория Ивановича лишь прологом к заключению в мрачном каземате и пистолетному выстрелу, глухо прозвучавшему густой августовской ночью 1950 г.

Июньская Москва еще была погружена в ночную тьму, когда на «ближней» даче Сталина в Кунцево раздался телефонный звонок. Звучал он долго, непрерывно, вырывая из объятий крепкого сна начальника управления охраны Н.С. Власика.

— Кто говорит?

— Начальник Генштаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным.

— Что? Сейчас?! Товарищ Сталин спит.

— Будите немедля: немцы бомбят наши города, началась война.

«Минуты через три к аппарату подошел И.В. Сталин, — читаем в воспоминаниях маршала Жукова. — Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия. И.В. Сталин молчит. Слышу лишь его тяжелое дыхание.

— Вы меня поняли?

Опять молчание.

— Будут ли указания? — настаиваю я.

Наконец, как будто очнувшись, И.В. Сталин спросил:

— Где нарком?

— Говорит по ВЧ с Киевским округом.

— Приезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызвал всех членов Политбюро»[217].

Так маршалу Жукову запомнились первые минуты начавшейся войны с Германией. Войны, значительный груз ответственности за исход которой он принял на себя. Войны, которая принесла ему славу выдающегося, признанного во всем мире полководца и — одновременно — стала прелюдией несправедливых поступков со стороны властей предержащих.

Что война будет страшно тяжелой, что ему будут вязать руки некомпетентные в военном деле, но могущественные в политике люди, Жуков убедился не только при разговоре со Сталиным по телефону, но и через час, когда уже в своем кремлевском кабинете вождь никак не хотел верить в начало войны. Все твердил, что это провокация немецких генералов, сокрытая от Гитлера, давая понять, что все еще можно повернуть вспять. И даже после подтверждения германским посольством факта начала боевых действий Сталин приказал дать войскам директиву не пересекать го-сграницу: он все еще надеялся как-то избежать войны.

Благородное стремление оттянуть войну на возможно более далекий срок стало idee fixe советского диктатора, когда разумная осторожность — как бы не подать Германии повода к агрессии — перешла всякие разумные границы. Жуков знал это много лучше других. Но как убедить в этом Сталина? Слишком свежи были у всех воспоминания о «военно-фашистском заговоре», когда даже видимость вмешательства высшего командного состава в политику использовали как повод для расправы с маршалом М.Н. Тухачевским и его товарищами. И так уже Л.П. Берия, присутствовавший при докладах начальника Генштаба Сталину, недобро поблескивал стеклышками пенсне…

Тем не менее Жуков старался держаться твердой линии, заключавшейся в убеждении, что немцам доверять нельзя. 15 мая 1941 г. вместе с наркомом обороны он представил Сталину «Соображения по плану стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза». «Считаю необходимым, — говорилось в ней, — ни в коем случае не давать инициативы действий германскому командованию, упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие войск»[218].

«Соображениями…» предусматривалось силами ста пятидесяти двух дивизий разгромить сто дивизий противника на решающем направлении Краков — Катовице, а затем из района Катовице продолжить наступление, разбить германские войска в центре и на северном крыле их фронта, овладев территорией бывшей Польши и Восточной Пруссии.

Сегодня историки по-разному оценивают это предложение о нанесении превентивного удара по изготовившейся к нападению фашистской орде. Готова ли была к этому Красная армия? Принесло бы это успех или нет? Размышления могут лежать лишь в плоскости сослагательного наклонения, поскольку предложение начальника Генштаба было отвергнуто. Когда военный историк В.А. Анфилов уже в 1965 г. спросил Георгия Константиновича о реакции вождя на записку от 15 мая, маршал сообщил, что тот был страшно разгневан. Помощник Сталина А.Н. Поскребышев передал ему слова «хозяина»: «Вы что, хотите столкнуть нас с Германией?» и рекомендацию впредь такие записки «для прокурора» больше не писать.

Потом был неоднократно повторявшийся и сопровождавшийся угрозами запрет на приведение войск в боевую готовность и их развертывание. И — уже как апофеоз полного игнорирования Сталиным сложившейся военно-политической обстановки и преступной дезориентации армии и народа — заявление ТАСС от 14 июня 1941 г. о том, что слухи о намерении Германии предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы.

Под воздействием крайне неудачного, катастрофического начала войны недоверие Сталина к профессиональным военным лишь усилилось. Вождь, не понимая действительной роли Наркомата обороны и Генерального штаба, уже на второй день направил их руководителей на помощь командованию фронтами: начальника Генштаба генерала Г.К. Жукова — на Украину, его первого заместителя генерала Н.Ф. Ватутина — на северо-западное направление, заместителя наркома обороны маршала Б.М. Шапошникова — в район Минска. «Сталину было доложено, — писал позднее Георгий Константинович, — что этого делать нельзя, так как подобная практика может привести к дезорганизации руководства войсками. Но от него последовал ответ: «Что вы понимаете в руководстве войсками, обойдемся без вас»[219]. В результате управление войсками еще более ухудшилось со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Жукову и позднее не раз приходилось принимать на себя всю силу державного гнева. Через месяц после гитлеровского вторжения нарыв сталинского раздражения прорвался. При очередном докладе лишь только начальник Генштаба внес, бесспорно, тяжелое, но диктовавшееся сложившейся обстановкой предложение оставить Киев, чтобы уберечь от окружения силы Юго-Западного фронта, а затем высказал мысль о возможности нанесения контрудара по ельнинскому выступу немцев на Западном направлении, как Верховный Главнокомандующий, подзуживаемый начальником ГлавПУ Л.З. Мехлисом, нервно воскликнул:

— Какие там еще контрудары, что за чепуха? Опыт показал, что наши войска не умеют наступать…

На слова Жукова: «Если вы считаете, что я, как начальник Генерального штаба, способен только чепуху молоть, тогда мне здесь делать нечего», последовало типично сталинское:

— Вы не горячитесь. А впрочем… Мы без Ленина обошлись, а без вас тем более обойдемся…

Жуков был отставлен с поста начальника Генштаба и направлен командующим Резервным фронтом. Но уже его первые шаги на этом посту по ликвидации ельнинского выступа, а чуть позднее при стабилизации обороны Ленинграда показали Верховному, что без Жукова ему не обойтись. Это были первые положительные подвижки в их отношениях, но вполне доверять ему вождь стал лишь тогда, когда Западный фронт под командованием Георгия Константиновича отстоял Москву.

Генерал армии Жуков, начиная с 6 октября 1941 г., буквально по крохам заново выстраивал оборону столицы, развалившуюся в результате мощных ударов немецких войск и непродуманных, неуверенных действий генералов И.С. Конева, А.И. Еременко и маршала С.М. Буденного — командующих соответственно Западным, Брянским и Резервным фронтами. В общей сложности войска наших фронтов насчитывали 1250 тысяч человек, 990 танков, 7600 орудий, 677 самолетов. Сил было достаточно, чтобы при условии их умелого использования сдержать врага, сосредоточившего на московском направлении 1800 тысяч человек. 1700 танков и штурмовых орудий, 14 тысяч орудий и минометов, 1390 самолетов. Сдержать — до подхода из глубины страны новых соединений. Однако случилась катастрофа: войска, прикрывавшие столицу, попали в окружение западнее Вязьмы. «К исходу 7 октября все пути на Москву, по существу, были открыты», — так оценивал обстановку Жуков.

В руководстве фронтами царила неразбериха. В штабе Резервного фронта, который, к слову, Жукову пришлось разыскивать (именно разыскивать) лично, не знали о месте нахождения даже командующего — маршала Буденного. Делами там вот уже несколько дней заправлял начальник Главного политуправления Мехлис.

«Отношения между ними и до той встречи были не лучшими, — вспоминал позднее Н.Х. Бедов, начальник охраны Жукова. — Мехлис спросил:

— А вы с какими задачами прибыли к нам?

Г.К. Жуков ответил не сразу. Разговор у них не ладился. Потом Жуков вынул из кармана документ и подал в руки Мехлису. Тот внимательно прочитал и ответил:

— Так бы и сказали.

За всю войну Г.К. Жукову пришлось предъявить документ лишь один раз. Это и был тот случай».

Когда же генерал армии спросил о положении войск фронта и о противнике, то не узнал от Мехлиса, по существу, ничего конкретного. Вот такие амбициозные «профессионалы» чуть было не сдали Москву.

10 октября Жуков стал командующим Западным фронтом, который надо было формировать заново. Лишь через неделю удалось довести численность войск до 90 тысяч бойцов и командиров. Из резерва Ставки и с соседних фронтов на вновь образованную Можайскую линию обороны прибывало пополнение. Войск было мало, поэтому они концентрировались на важнейших направлениях: волоколамском (16-я армия К.К. Рокоссовского) и можайском (5-я армия Д.Д. Лелюшенко, а после его ранения — Л.А. Говорова). Часть сил врага сковывали окруженные в районе Вязьмы войска пяти советских армий.

Жуков работал дни и ночи, без преувеличения, напролет. Но и в этой обстановке не было недостатка в политиках, желавших «порулить» фронтовыми делами, не отвечая за них персонально. Заместитель председателя Совнаркома В.М. Молотов был одним из таких же, как и Мехлис, «профессионалов». «Через два дня после того, как я начал командовать фронтом, — рассказывал Жуков К.М. Симонову, — Молотов позвонил мне. В разговоре с ним шла речь об одном из направлений, на котором немцы продолжали продвигаться, а наши части продолжали отступать. Молотов говорил со мной в повышенном тоне. Видимо, он имел прямые сведения о продвижении немецких танков на этом участке, а я к тому времени не был до конца в курсе дела. Словом, он сказал нечто вроде того: или я остановлю это угрожающее Москве отступление, или буду расстрелян! Я ответил ему на это:

— Не пугайте меня, я не боюсь ваших угроз. Еще нет двух суток, как я вступил в командование фронтом, я еще не полностью разобрался в обстановке, не до конца знаю, где что делается. Разбираюсь в этом, принимаю войска.

В ответ он снова повысил голос и стал говорить в том же духе:

— Как же это так, не суметь разобраться за двое суток!

Я ответил, что, если он способен быстрее меня разобраться в положении, пусть приезжает и вступает в командование фронтом. Он бросил трубку, а я стал заниматься своими делами»[220].

С 15 ноября группа армий «Центр» предприняла второе генеральное наступление на Москву. 51 дивизию, в том числе 31 пехотную, 13 танковых и 7 моторизованных бросил враг в сражение. Две недели яростные бои шли в полном смысле у ворот столицы. Потерпев неудачу на северных и южных подступах, противник 1 декабря попытался прорваться вдоль магистрали Москва — Минск, но решительным контрударом был отброшен.

На этом наступательный потенциал группы армий «Центр» оказался исчерпанным, генерал-фельдмаршал фон Бок приказал переходить к обороне. Этого, конечно, Жуков тогда не знал, но тем не менее в результате напряженного анализа обстановки тонко уловил этот переломный момент. «29 ноября я пришел к выводу, — вспоминал маршал, — что группа армий «Центр» уже исчерпала свои наступательные возможности, а ее войска находятся в кризисном состоянии. Этот вывод я доложил Верховному Главнокомандующему и попросил его передать Западному фронту из резерва Ставки 1-ю Ударную и 10-ю армии для того, чтобы нанести по противнику сокрушительный удар и отбросить его подальше от нашей столицы».

В результате начавшегося 5 декабря контрнаступления под Москвой противник был отброшен на расстояние от 100 до 300 км, потеряв при этом более полумиллиона человек. Впервые за войну стратегическая инициатива перешла к Красной армии. Это была и первая столь масштабная личная победа Жукова. Недаром он неизменно говорил именно о Московской битве, как наиболее для него памятной и дорогой.

Та победа убедила и Сталина, что командующий Западным фронтом наделен выдающимися военными способностями. Отныне, вспоминал Георгий Константинович, «Сталин ко мне относился очень хорошо и часто советовался по принципиальным вопросам. Мне казалось, что Сталин хотел искренне загладить свою вину несправедливого ко мне отношения и свою грубость, которую он позволял себе в отношении ко мне в начале войны».

Выражением доверия вождя стало назначение Жукова в августе 1942 г. первым заместителем наркома обороны и заместителем (единственным) Верховного Главнокомандующего.

Случилось это в один из самых напряженных моментов войны. Гитлеровская армия, прорвав в конце августа 1942 г. оборону советских войск на Дону и выйдя севернее Сталинграда к Волге, создала явную угрозу всему южному крылу стратегического фронта Красной армии. В ходе тяжелых оборонительных боев Жуков вместе с начальником Генштаба А.М. Василевским выдвинули смелый план мощного контрнаступления советских войск. Замысел состоял в том, чтобы нанести по румынским и итальянским войскам, прикрывавшим фланги основной сталинградской группировки немцев, мощные удары, которые привели бы не только к ее окружению, но и к полной ликвидации.

Верховный Главнокомандующий не сразу уловил всю полноту замысла двух полководцев. Он, как позднее вспоминал А.М. Василевский, при рассмотрении вопроса в Ставке в начале сентября 1942 г. поначалу считал, что в тот период такое контрнаступление будет стране не под силу. От военачальников потребовалась настойчивость, при этом, по признанию Александра Михайловича, основную роль здесь сыграл характер Г.К. Жукова. В конце концов, Сталин направил Жукова и Василевского под Сталинград, чтобы на месте изучить обстановку, наметить наиболее выгодные направления ударов по врагу и уточнить необходимые силы. Возвратившись из-под Сталинграда, представители Ставки выразили Сталину твердую уверенность в необходимости проведения задуманной операции.

Результаты проведенного в районе Сталинграда контрнаступления широко известны. Советскому военному искусству эта операция принесла всемирную славу, а лично Жукову — звание Маршала Советского Союза. В истории Великой Отечественной войны это был первый случай присвоения столь высокого звания.

…Как-то солдаты, познакомившись с водителем маршала, попросили поинтересоваться у него, долго ли еще до победы? Шофер, дожидаясь команды на выезд, так и этак прикидывал, когда лучше спросить, как точнее сформулировать свой вопрос. Но только он при появлении начальства набрал в легкие воздух, как маршал, устало устроившись на сиденье, выдохнул сам:

— Когда же она закончится, эта война?..

И в самом деле, наверное, не у одного автора этих строк есть ощущение, что война для маршала Жукова длилась гораздо дольше, чем для многих других ее участников. Ощущение несколько странное, ибо полыхала Великая Отечественная, казалось бы, для всех одинаково — 1418 дней и ночей. Но это если измерять сутками. А если событиями? Не потому ли и возникает это ощущение, что Жуков имел прямое отношение буквально ко всему, хоть сколько-нибудь тогда значительному?

Война показала, что только он и Василевский могли качественно заниматься стратегическим управлением войсками. Одно лишь краткое перечисление стратегических операций Красной армии, в разработке и осуществлении которых Жуков принимал активное участие в качестве заместителя Верховного Главнокомандующего и представителя Ставки ВГК, говорит само за себя. С августа 1942 г. по ноябрь 1944 г. в 15 случаях на него возлагалась обязанность по координации действий фронтов. При этом маршал, получив право отдавать приказы и распоряжения их командующим, нес полную ответственность за исход операции. В ходе Сталинградской битвы он координировал действия войск Донского и Юго-Западного фронтов, летом 1943 г. — действия Западного, Брянского, Центрального, а затем Воронежского и Степного фронтов в Курской битве. С июля по ноябрь 1944 г. эта функция лежала на нем при освобождении Белоруссии силами 1-го и 2-го Белорусских фронтов. Встав в ноябре 1944 г. во главе войск 1-го Белорусского фронта и действуя бок о бок с командованием других фронтов, он блестяще осуществил Висло-Одерскую операцию, а затем и битву за Берлин.

1 марта 1944 г. ему, заместителю Верховного Главнокомандующего, пришлось неожиданно, после гибели генерала армии Н.Ф. Ватутина принять командование войсками 1-го Украинского фронта. До начала запланированной Проскуровско-Черновицкой наступательной операции, имевшей целью разгром (во взаимодействии с войсками 2-го Украинского фронта) основных сил немецко-фашистской группы армии «Юг», оставались считаные дни. Вероятно, любой другой военачальник в этих условиях попросил отсрочки и был бы прав: слишком велика ответственность за обеспечение успеха наступления. Жуков решил иначе. Он знал вдумчивость и обстоятельность Ватутина, готовившего фронт к операции, и доверял мерам, предпринятым им накануне своей гибели. Кроме того, маршал и сам был хорошо информирован о положении в войсках, поскольку некоторое время осуществлял координацию действий 1-го и 2-го Украинских фронтов. Трех дней хватило ему, чтобы не только досконально разобраться в обстановке, но и крепко взять нити управления в свои руки.

4 марта, как того и требовала директива Ставки ВГК, войска фронта пошли вперед. Они перерезали железнодорожную линию Львов — Одесса — главную коммуникацию противника и вклинились между 1-й и 4-й немецкими танковыми армиями. Дабы отвести угрозу окружения, фашистское командование бросило против 1-го Украинского фронта 15 свежих дивизий, из них 9 танковых. Тщетно. К 17 апреля 1944 г. солидная часть войск противника была окружена, а весь его стратегический фронт на юге рассечен надвое. Войска Жукова освободили почти 60 украинских городов, в том числе Винницу, Проскуров, Черновцы, вышли к предгорьям Карпат. Тогда-то и родился указ от 10 апреля 1944 г. о награждении Георгия Константиновича высшей полководческой наградой орденом «Победа» за № 1.

12 ноября 1944 г. маршал, оставаясь на посту заместителя Верховного, был назначен командующим войсками 1-го Белорусского фронта, которому в предстоящей зимне-весенней кампании 1945 г. предстояло наступать на главном, варшавско-берлинском направлении. Кампания открылась Висло-Одерской операцией. Стремительно наступая, войска 1-го Белорусского фронта под командованием Жукова форсировали Одер и уже к 3 февраля захватили плацдармы на западном берегу реки в районе Кюстрина. Маршал привел свои войска к порогу Берлина, до которого оставалось менее 70 км.

Чем объяснить его столь впечатляющие успехи в этой и многих других операциях? Военные стратеги и историки до сих пор бьются над загадкой полководческого феномена Жукова. Ясно одно: какого-то однозначного ответа просто не существует.

Одним из важнейших составляющих этого феномена был редчайший дар предвидения. По словам Н. Макиавелли, «ничего не делает полководца более великим, чем проникновение в замысел противника».

Подтверждений этого — масса. Например, в июле 1941 г. в Ставке германской армии еще только вынашивалась идея поворота части войск, наступавших на Москву, на юг для удара во фланг Юго-Западного фронта, а Жуков, тогда начальник Генштаба, уже уловил готовившееся изменение в планах командования противника. Он аргументированно доложил Сталину свое видение предстоящих событий: противник на московском направлении пока наступать не будет, что касается войск Юго-Западного фронта, то их следует отвести за Днепр, оставив при этом Киев. Вывод жесткий, суровый, но адекватный складывавшейся обстановке. Увы, Верховный не обладал даже толикой такой прозорливости и отверг предложение Жукова. В результате и Киев был потерян, и войска Юго-Западного фронта были разгромлены: только в плен попало более 600 тысяч человек.

Военный историк М.А. Гареев, биограф Жукова, верно подметил, что полководец неизменно придерживался не неких отвлеченных теоретических принципов, а каждый раз умело применялся к конкретно складывающейся обстановке.

При проведении Висло-Одерской операции командующий 1-м Белорусским фронтом, учитывая, что противник растянул свои войска по фронту, пришел к обоснованному выводу о возможности быстрого прорыва его тактической зоны обороны. На участках прорыва, составлявших 13 % общей ширины полосы наступления, было сосредоточено 54 % стрелковых дивизий, 53 % артиллерии и минометов, 91,3 % танков и самоходных артиллерийских установок, которыми располагал 1-й Белорусский фронт. Такая концентрация сил и средств позволила достичь быстрого прорыва вражеской обороны на Висле, после чего свое веское слово сказали умело использованные Жуковым бронетанковые и механизированные войска. Имевшиеся в его распоряжении две танковые армии были введены в сражение на второй (1-я гвардейская) и третий день операции (2-я гвардейская), то есть лишь после того, как оборона противника была почти полностью прорвана. Это позволило сохранить силы подвижных групп для длительных и напряженных действий в оперативной глубине обороны. Танковые же корпуса и отдельные танковые бригады использовались в первом оперативном эшелоне в качестве армейских подвижных групп и танков непосредственной поддержки пехоты.

Благодаря такой тактике использования бронетанковых войск в Висло-Одерской операции были достигнуты необычайно высокие темпы наступления. В глубине вражеской обороны танковые армии покрывали в сутки до 45–50, а в отдельные дни даже до 70—100 км.

В следующей, Берлинской, операции маршал, вопреки, казалось бы, многократно подтвержденным канонам военного искусства, поступил как раз наоборот. Танковые армии он ввел в сражение еще до прорыва всей тактической зоны обороны. Такой вариант действий ему диктовала обстановка: от Зееловских высот до Берлина немцы устроили сплошную глубокоэшелонированную оборону, которую, не введи маршал в сражение танки, пришлось бы прорывать пехоте. Можно лишь представить, с какими жертвами это было сопряжено и насколько затянулся бы прорыв наших войск к фашистской столице.

Надо, однако, признать, что потери, особенно техники, оказались очень болезненными: 45 % танкового парка было уничтожено, 47 % повреждено.

То, насколько Жуков был решительным противником всякого шаблона, ярко показывают его действия и в промежутке между этим двумя операциями — Висло-Одерской и Берлинской. Казалось, с выходом к Одеру можно было переходить к непосредственной борьбе за фашистскую столицу, тем более, что разведка докладывала о наличии у врага на подступах к городу сравнительно малых сил. Позднее некоторые военачальники, в первую очередь маршал В.И. Чуйков, настаивали, что так и надо было действовать. В этом случае Берлин, по их мнению, был бы взят уже в феврале, а не в мае.

Порядок действий Жукова выдает его напряженную, не прекращавшуюся ни на минуту аналитическую работу над замыслом предстоящей операции. Вначале он и сам полагал немедленное наступление на Берлин возможным. Более того — внес соответствующее предложение в Ставку, получил одобрение. Но Жуков не был бы великим полководцем, если бы, раз приняв решение, он, невзирая ни на что, настаивал бы на его реализации. Нет, маршал внимательно следил за изменением обстановки и по ряду признаков уловил назревавшую угрозу контрудара со стороны Восточной Померании.

Игнорирование столь серьезной опасности могло бы иметь далеко идущие негативные последствия. Невзирая на возможное недовольство Сталина, командующий 1-м Белорусским фронтом предложил новый план действий. Последний состоял в том, что, прежде чем наступать на Берлин, совместно с войсками соседнего 2-го Белорусского фронта разбить немецкую группу армий «Висла», нависшую с севера над правым крылом наступающих советских войск. И полководец сумел настоять на своем решении.

Жукова всегда выручала также трезвая оценка противника. Он был убежден, что, оглупляя врага, мы тем самым уничижаем и себя. «Надо оценить по достоинству немецкую армию, с которой нам пришлось столкнуться с первых дней войны, — вспоминал он. — Мы же не перед дурачками отступали по тысяче километров, а перед сильнейшей армией мира. Надо ясно сказать, что немецкая армия к началу войны была лучше нашей армии, лучше подготовлена, выучена, вооружена, психологически более готова к войне, втянута в нее. Она имела опыт войны, и притом войны победоносной. Это играет огромную роль. Надо также признать, что немецкий генеральный штаб и вообще немецкие штабы тогда лучше работали, чем наш Генеральный штаб и вообще наши штабы, немецкие командующие в тот период лучше и глубже думали, чем наши командующие. Мы учились в ходе войны и выучились, и стали бить немцев, но это был длительный процесс. И начался этот процесс с того, что на стороне немцев было преимущество во всех отношениях.

У нас стесняются писать, — продолжал он, — о неустойчивости наших войск в начальном периоде войны. А войска бывали неустойчивыми и не только отступали, но и бежали, и впадали в панику. В нежелании признать это сказывается тенденция: дескать, народ не виноват, виновато только начальство. В общей форме это верно. В итоге это действительно так. Но, говоря конкретно, в начале войны мы плохо воевали не только наверху, но и внизу. Не секрет, что у нас рядом воевали дивизии, из которых одна дралась хорошо, стойко, а соседняя с ней — бежала, испытав на себе такой же самый удар противника. Были разные командиры, разные дивизии, разные меры стойкости… Нет, победа зависит от всех, от каждого человека, от его личной стойкости в бою»[221].

Кроме глубокого, гибкого, трезвого ума Жукова отличали редкая сила воли, непреклонная решимость выполнить поставленную задачу, твердость управления. Как писал маршал И.Х. Баграмян, «из всех молниеносно выросших в предвоенные годы крупных военачальников Жуков был, безусловно, самой яркой и одаренной личностью… Из всех нас он выделялся не только поистине железным упорством в достижении поставленной цели, но и особой оригинальностью мышления… Хорошо зная его способности, я не удивлялся его поразительной, даже для тех лет, военной карьере. Г.К. Жуков обладал не только военным дарованием, без которого в годы военных испытаний не может получиться полководца, но и жестким характером, беспощадностью к недобросовестным людям… И еще одна черта характера Жукова мне бросалась в глаза. Если он чего-нибудь добивался, то не любил идти к цели, как говорится, «медленным шагом, робким зигзагом». В таких случаях он шел напрямую»[222].

Здесь сам собой напрашивается ставший уже хрестоматийным пример из истории обороны Москвы. 18 ноября 1941 г. командующий 16-й армией генерал К.К. Рокоссовский обратился к командующему Западным фронтом Жукову за разрешением отвести войска за Истринское водохранилище, чтобы там организовать оборону на выгодном естественном рубеже. Получив отказ, Рокоссовский добился такого разрешения непосредственно у начальника Генерального штаба маршала Б.М. Шапошникова.

Ответом Жукова на это была телеграмма командарму-16: «Войсками фронта командую я! Приказ об отводе войск за Истринское водохранилище отменяю, приказываю обороняться на занимаемом рубеже и ни шагу назад не отступать. Генерал армии Жуков».

Позднее Георгий Константинович соглашался, что отвод 16-й армии за Истру, действительно, облегчал ее войскам выполнение боевой задачи. Однако при этом оголялся правый фланг соседней 5-й армии, что открывало противнику кратчайший путь к советской столице. Так что общая ситуация на Западном фронте диктовала ему именно такие жесткие действия, продиктованные категорическим требованием — стоять насмерть.

Небезынтересны взгляды самого маршала на полководческое искусство. «Для того, чтобы называться полководцем, — говорил Жуков, — надо при всех других положительных личных качествах обладать еще стратегическим талантом и — что не менее важно — бесстрашием брать на себя ответственность за разработанное и принятое решение, отстаивать это решение, чего бы тебе это ни стоило. Полководец не должен бояться риска. Если бы военное искусство заключалось в том, чтобы избегать риска, то лавровые венки, вероятно, украшали бы весьма посредственные таланты…

Мудрость и мужество полководца, — добавлял он, — это прежде всего мужество и здравый смысл при принятии решений. Полководец, который заглядывает в уставы, чтобы найти там решение стоящей перед ним задачи, так же мало заслуживает доверия, как врач, который при определении диагноза стал бы заглядывать в справочник»[223].

Чтобы высказаться столь веско и убедительно, надо было не только взять, но с достоинством пронести через всю войну колоссальную тяжесть ответственности за судьбу страны. Тяжесть редкую, неимоверную, но оказавшуюся по плечу Жукову.

Если Московская битва была первой стратегической операцией маршала, то Берлинская — последней. Споры вокруг роли в ней маршала, начавшись сразу же по окончании войны, не стихают до сих пор. Надо признать, что он и сам давал к этому повод.

В конце марта 1945 г. в Ставку Верховного Главнокомандования были вызваны командующие 1-м Белорусским и 1-м Украинским фронтами маршалы Жуков и Конев. Вопрос, заданный им

Сталиным, был лаконичен: кому удастся первым взять Берлин — советским войскам или их западным союзникам? Верховный получил заверения: наши сумеют опередить. При этом Жуков заявил, что поставленную задачу готовы решить войска его фронта, поскольку они имели достаточно сил и находились от Берлина ближе всего. Об этом же заявил и Конев, понимая, что его вовсе не для проформы вызвали в Ставку.

Наши прославленные маршалы при всех их достоинствах все же не были, что называется, выкованы из стали, и их так же, как простых смертных, обуревала страсть к соперничеству. Война шла к концу, за спиной каждого из них числилось немало побед, но завершить боевой путь эффектным восклицательным знаком, взяв столицу противника, было бы верхом полководческой карьеры.

Тем более что в этом отношении пример им подал сам Сталин. Вовсе не случайно на завершающем этапе войны он отстранил своего заместителя Жукова от руководства важнейшими операциями в масштабах групп фронтов, поручив ему конкретный фронт, дабы самому обрести славу руководителя победоносных заключительных сражений Великой Отечественной. Конкурента на этом поприще он не желал. По справедливому замечанию Георгия Константиновича, «Сталин хотел завершить блистательную победу над врагом под своим личным командованием, то есть повторить то, что сделал в 1813 году Александр I, отстранив Кутузова от главного командования и приняв на себя верховное командование».

Жукова он поставил вместо Рокоссовского, передвинув того на 2-й Белорусский фронт, заведомо освобождавшийся от непосредственного штурма Берлина. По признанию самого Жукова, с тех пор между ним и Рокоссовским уже не было прежней дружбы. Верховный сознательно стравливал полководцев. «И чем ближе был конец войны, — вспоминал позднее тот же Жуков, — тем больше Сталин интриговал между маршалами — командующими фронтами и своими заместителями, зачастую сталкивая их «лбами», сея рознь, зависть и подталкивая к славе на нездоровой основе».

Начиная Берлинскую операцию, вождь явно посчитал, что конкуренция между двумя маршалами, чьи фронты отвечали за успех сражения, не будет лишней. По канонам военного искусства, ставя задачу подчиненным, воинский начальник помимо всего прочего обязан назвать соседей справа и слева, а также указать линию разграничения, чтобы каждый ясно представлял, где находится сосед, и выполнял только «свой маневр», не допускал как неприкрытых стыков, так и перемешивания боевых порядков. Поставив задачу 1-му Белорусскому фронту охватить Берлин с севера, а 1-му Украинскому — с юга, дабы замкнуть кольцо окружения западнее столицы рейха, Верховный пренебрег этим требованием. Почему, с какой целью?

В своих «Записках командующего фронтом» на этот вопрос попытался дать ответ маршал Конев: «…Утверждая состав группировок и направление ударов, Сталин стал отмечать карандашом по карте разграничительную линию между 1-м Белорусским и 1-м Украинским фронтами. В проекте директив эта линия шла через Люббен и далее, несколько южнее Берлина. Ведя эту линию карандашом, Сталин вдруг оборвал ее на городе Люббен, находившемся примерно в шестидесяти километрах к юго-востоку от Берлина… Разграничительная линия была оборвана примерно там, куда мы должны были выйти к третьему дню операции. Далее (очевидно, смотря по обстановке) молчаливо предполагалась возможность проявления инициативы со стороны командования фронтов…

Был ли в этом обрыве разграничительной линии на Люббене негласный призыв к соревнованию фронтов? Допускаю такую возможность»[224].

Дальнейшие события лишь подтвердили обоснованность такого допущения. Берлинская операция началась 16 апреля. И, по сути, сразу же в действиях командующих — из песни, как говорится, слова не выбросишь — стали проявляться элементы соперничества. Поскольку 1-й Белорусский фронт не смог, как планировалось, уже в первый день взломать главную полосу обороны противника, замедлив движение перед Зееловскими высотами, инициатива перешла к 1-му Украинскому фронту. Противостоящая ему оборона немцев оказалась значительно слабее, поэтому наши войска здесь могли наступать быстрее. Маршал Конев уже на следующий день после начала наступления потребовал от подчиненных ему командующих 3-й и 4-й танковыми армиями генералов П.С. Рыбалко и Д.Д. Ле-люшенко не ввязываться в затяжные лобовые бои, а населенные опорные пункты решительно обходить: «Стремление только вперед. Наши войска должны быть в Берлине первыми, они это могут сделать и с честью выполнить приказ великого Сталина».

К утру 19 апреля, перемолов основные силы обороняющихся на Зееловских высотах, уже и войска Жукова получили возможность стремительно рвануться к фашистской столице. Соперничество командующих перешло в новую фазу, их борьба развернулась уже не за выигранные дни, а буквально за часы. При этом факт соперничества перестал быть секретом для подчиненных.

20 апреля в 19 часов 40 минут (обратим особое внимание на время) Конев отдает следующий приказ командующим танковыми армиями Рыбалко и Лелюшенко: «Войска маршала Жукова (находятся) в 10 км от восточной окраины Берлина. Приказываю обязательно сегодня ночью ворваться в Берлин первыми. Исполнение донести».

В тот же день, но в 21 час 50 минут похожий приказ командующему 2-й гвардейской танковой армией генералу С.И. Богданову отдает уже Жуков: армии «поручается историческая задача: первой ворваться в Берлин и водрузить знамя Победы… Пошлите от каждого корпуса по одной лучшей бригаде в Берлин и поставьте задачу: не позднее 4 часов утра 21 апреля любой ценой прорваться на окраину Берлина и немедля донести для доклада т. Сталину и объявления в прессе»[225].

Как не понять желания всех — от маршала до рядового солдата быстрее добить врага в его логове! Но в данном случае к вполне объяснимому желанию примешивался и нездоровый дух конкуренции, настолько сильный, что даже многоопытный Жуков позволил себе ставить подчиненным нереальные задачи. Не только танкисты Богданова, но и весь 1-й Белорусский фронт в целом встретил на ближайших подступах к Берлину столь мощное сопротивление, что о вступлении даже в пригород говорить было преждевременно. Противостояние войскам Конева было слабее, поэтому именно из штаба 1-го Украинского фронта в Москву ушла первая телеграмма о вожделенном успехе, пусть пока и частичном. 22 апреля в 22 часа Сталину было доложено, что 3-я гвардейская танковая армия Рыбалко передовыми бригадами ворвалась в южную часть Берлина, ведет бои за Тельтов-канал и в центре района Ланквиц.

Жуков, безусловно, уступать не хотел. Тем более что бои за город, укрепленный как самая настоящая крепость, приняли затяжной и изнурительный характер. Гитлер бросил в топку боев все, что было сосредоточено в столице, так что при продвижении наших войск к центру приходилось буквально прогрызать оборону немцев.

Появились и новые объекты, взятие которых первым позволяло перехватить инициативу у соседа. Так, перед соединениями обоих фронтов — 3-й гвардейской танковой армией (1-й Украинский) и 47-й общевойсковой армией (1-й Белорусский) была поставлена задача соединиться в районе Бранденбурга, замкнув тем самым с запада кольцо окружения Берлина. В этих условиях 25 апреля в 1 час ночи начальник штаба 1-го Белорусского фронта генерал М.С. Малинин от имени Жукова отдал боевое распоряжение командиру 7-го гвардейского кавалерийского корпуса (из состава 47-й армии), потребовав упредить соседей: «6 мк (механизированный корпус. — Ю.Р.) 1-го Украинского фронта на подходе к г. Бранденбург с юго-востока. Командующий фронтом приказал: одну кавалерийскую дивизию с одной танковой бригадой немедля повернуть для стремительного удара на юг с задачей занять г. Бранденбург до подхода 6 мк — к утру 25.4.45 г.».

Первыми городка, однако, вновь достигли подчиненные Конева, о чем было тут же доложено в Ставку. Азарт, охвативший командующего 1-м Украинским фронтом и подчиненных ему генералов, оказался настолько велик, что стал приносить уже ощутимый вред. Они стали пренебрегать разграничительной линией между двумя фронтами, установленной Ставкой уже в городской черте Берлина. Желая утвердить свое первенство — а как иначе объяснить дальнейшие события? — танкисты генерала Рыбалко, форсировав Шпрее, оказались в тылу боевых порядков 8-й гвардейской армии генерала В.И. Чуйкова и 1-й гвардейской танковой армии генерала М.Е. Катукова, входивших в состав 1-го Белорусского фронта. Один Бог знает, сколько это принесло напрасных жертв из-за возникшей путаницы. Но лишь через два дня Конев поставил перед Жуковым вопрос о принятии совместных мер, чтобы возникшую неразбериху прекратить. Причем суть его предложений сводилась к изменению командующим соседним фронтом в одностороннем порядке направления наступления армий Чуйкова и Катукова.

Получив обращение Конева, Жуков через час с четвертью (напомним, дело происходит 28 апреля поздно вечером) направляет доклад Сталину. В нем он, сообщив, что «наступление частей Конева по тылам 8 гв. А и 1 гв. ТА создало путаницу и перемешивание частей, что крайне осложнило управление боем», просил установить четкую разграничительную линию между войсками фронтов или даже «разрешить мне сменить части 1-го Украинского фронта в г. Берлине». Как видим, это радикально отличалось от предложений Конева и может даже рассматриваться как попытка вывести того из «игры».

Маршал, отправляя доклад, еще не знал, что в Ставке уже поняли опасность сложившейся обстановки. Жукову и Коневу как раз в эти часы была направлена директива о новой разграничительной линии. В соответствии с ней, в частности, Рыбалко должен был отвести свои части из района Тиргартена, передав позиции войскам 1-го Белорусского фронта, что, как вспоминал Конев, вызвало у генерала-танкиста болезненную реакцию. Нелегко, очевидно, было примириться с установленным порядком и самому Ивану Степановичу Коневу. Чего-чего, а недостатком честолюбия он, как и Жуков, никогда не страдал. Посылая 2 мая итоговое донесение в Ставку, он прибег к следующей формуле: войска 1-го Украинского фронта совместно (подчеркнуто нами. — Ю.Р.) с войсками 1-го Белорусского фронта овладели Берлином.

Вряд ли на это не обратил внимания адресат донесения — Сталин. Но относительно доли фронтов в общем успехе он имел свое мнение. В праздничном приказе Верховного Главнокомандующего по итогам боев за фашистскую столицу формулировка о вкладе фронтов была иной: войска 1-го Белорусского фронта овладели Берлином при содействии войск 1-го Украинского фронта.

Если отвлечься даже от того, чьи войска взяли рейхстаг и имперскую канцелярию, нельзя не признать, что именно 1-й Белорусский фронт внес в победу наибольший вклад. Потери немцев в полосе фронта Жукова составили 232,7 тыс. человек, в полосе фронта Конева — 108,7 тыс.

Маршал Жуков был конечно же удовлетворен оценкой Верховного. Под благовидным предлогом отстраненный Сталиным за полгода до этого от функций представителя Ставки ВГК на наиболее важных фронтах, он-таки сумел прийти к финишу первым.

Но история на этом не закончилась. Когда в 1957 г. Хрущев обвинил Жукова в бонапартизме, одним из тех, кто присоединился к гонителям, был маршал Конев. Не Верховный ли Главнокомандующий еще в годы войны вложил ему в руку этот камень?

Позднее в книге мемуаров маршал И.С. Конев прямо заявил: «Известно, что Жуков не хотел и слышать, чтобы кто-либо, кроме войск 1-го Белорусского фронта, участвовал во взятии Берлина. К сожалению, надо прямо сказать, что даже тогда, когда войска 1-го Украинского фронта — 3-я и 4-я танковые армии и 28-я армия — вели бои в Берлине, — это вызвало ярость и негодование Жукова… Когда войска 3-й танковой армии Рыбалко и корпус Батицкого 27-й армии подошли на расстояние трехсот метров к рейхстагу, Жуков кричал на Рыбалко: «Зачем вы тут появились?»[226]

Находившийся в отставке и опале и не имевший возможность через прессу ответить на возводимые в его адрес обвинения Жуков вынужден был сносить все новые обиды. На некоторые из них в апреле 1964 г. он даже пожаловался Хрущеву. В своих воспоминаниях маршал В.И. Чуйков выдвинул «абсурдную», с точки зрения опального маршала, мысль о том, что в начале февраля 1945 г. обстановка позволяла захватить Берлин с ходу. Жуков объяснил невозможность этого тем, что в тылу оставалась Померанская группировка противника. Она готовилась к удару во фланг фронта с тем, чтобы разгромить шесть наших армий, выдвинувшихся клином далеко вперед на р. Одер. Необходимо было также подготовить Берлинскую операцию в материально-техническом отношении, организовать оперативное взаимодействие с соседними фронтами, с ВВС. Чуйков писал: «Надо было рискнуть». Жуков резонно отвечал: «Я тоже за риск, но не за авантюрный риск».

Все так. Но ни Хрущев, ни сменивший его Брежнев на жалобу маршала Победы не обратили ни малейшего внимания. Уже не в журнальном, а в книжном варианте мемуаров Чуйков вновь повторил свои обвинения в адрес бывшего командующего 1-м Белорусским фронтом.

Так берлинский триумф сорок пятого года отзывался неутоленными маршальскими обидами.

Особняком стоит вопрос о жертвах. Многими фронтовиками с крайним возмущением были встречены слова писателя Виктора Астафьева: «Жуков — продукт времени, и этим все определено… Так он начинал на Халхин-Голе, где не готовились к наступлению, а он погнал войска, и масса людей погибла. С этого начинал, этим и кончил…» (имелась в виду Берлинская операция).

Что можно сказать по этому поводу? Войны без потерь не бывает, и в войсках Жукова они были немалыми. Но почему: из-за жестокости, низкой квалификации полководца или, может, потому, что Георгий Константинович неизменно руководил войсками, действовавшими на главных направлениях, где сопротивление врага было наиболее ожесточенным?

В свое время И.С. Конев, Р.Я. Малиновский и некоторые другие военачальники утверждали, что в операциях, которыми непосредственно руководил Георгий Константинович, потери были значительно большими, чем у других командующих. Факты, однако, это утверждение опровергают.

Взять Берлинскую операцию. В абсолютных цифрах потерь у Жукова (37,6 тыс. человек) было действительно больше, чем у Конева (27,6 тыс.), но у него и войск было больше почти в два раза: 908,5 тыс. человек против 550,9 тыс. Поэтому в процентном отношении потерь на 1-м Белорусском меньше, чем на 1-м Украинском фронте: соответственно 4,1 и 5,0.

Такая же картина наблюдается и по другим операциям. Например, Московская битва: Западный фронт (Жуков)— 13,5 % от общей численности войск, Калининский фронт (Конев) — 14,2 %. Висло-Одерская операция: 1-й Белорусский (Жуков) — 1,7 %, 1-й Украинский (Конев) — 2,4 %. Будапештская операция: 2-й Украинский (Малиновский) и 3-й Украинский (Толбухин) — 7,7 %.

В чем прав писатель-фронтовик Астафьев, так это в том, что большие потери в нашей армии были, к глубокому сожалению, обычным делом. Народ платил тоталитарному режиму, и платил кроваво. Проводя масштабные социальные эксперименты (взять хотя бы т. н. «коллективизацию»), власть меньше всего думала об их людской цене. Аналогично поступали и в войну, то беря города к той или иной революционной дате, то нередко компенсируя недостаток техники и боеприпасов, огрехи в инженерном оборудовании позиций и т. п. сверхнапряжением матушки-пехоты, богов войны — артиллеристов, танкистов, авиаторов. И здесь один военачальник, независимо от его субъективных устремлений, не очень сильно отличался от другого. Как и Жуков, все они были детьми своего времени, иным в той обстановке было просто, к сожалению, не выжить, не выдвинуться.

Мы не будем рисовать с полководца икону, он в этом не нуждается. Но и делать вид, что в истории войны, как тридцать или двадцать лет назад, все должно быть окрашено в благостно-розовые тона — негоже.

В последние годы в адрес Г.К. Жукова все чаще раздаются критические замечания, переосмысливается стиль его деятельности в целом, линия действий в конкретных операциях и в конкретных исторических обстоятельствах. На наш взгляд, это вполне нормальное явление, главное — вести обсуждение спокойно, взвешенно, не передергивать исторические факты. Был долгий период замалчивания роли полководца в войне, затем в ходе «перестройки» увлеклись идеализацией его образа (примером чего может служить хотя бы инициатива ветеранской общественности, возбуждавшей к 45-летию Победы ходатайство о посмертном присвоении Жукову звания генералиссимуса). Рано или поздно должен был наступить период непредвзятого переосмысления с современных позиций как истории войны в целом, так и конкретной деятельности Жукова. Он наступил, и образ Жукова от этого, как представляется, только выиграл, стал объемнее, выразительнее, полнее и в своих достоинствах, и в своих недостатках.

Маршал Жуков заканчивал Великую Отечественную войну триумфатором. Сталин доверил ему подписание акта о безоговорочной капитуляции Германии, прием парада Победы 24 июня 1945 г. Слава полководца была не только всенародной, но и международной. Своим другом его считал Д. Эйзенхауэр, командовавший союзными войсками в Европе. Да Жуков и сам за эти годы узнал себе цену. Вероятно, рассчитывал, что вернется в Москву в ранге не ниже заместителя Сталина по военным делам.

Но, как это обычно бывает после победоносной войны, вершину военного ведомства занимали не герои, не авторы победы, а близкие и лояльные вождю. Первым заместителем наркома обороны Сталина стал Н.А. Булганин.

Жуков знал, чего стоит этот типичный партийный функционер. Впервые они столкнулись еще осенью 1941 г. на Западном фронте, и Георгию Константиновичу не составило труда понять, насколько плохо член военного совета фронта знает военное дело. В оперативно-стратегических вопросах он вообще ничего не смыслил. Однако еще в годы войны ему удалось, по выражению Жукова, втесаться к Сталину в доверие. Готовность Булганина пойти на все, чтобы исполнить любое указание вождя, обеспечило ему высокий пост и по окончании войны. Жуков же занял пусть и важную, но явно не соответствовавшую его потенциалу должность главнокомандующего Сухопутными войсками.

Забегая вперед, скажем, что ненормальное положение сложилось и после смерти Сталина. Возвращенный в марте 1953 г. в Москву Жуков стал первым заместителем министра обороны у того же непотопляемого Булганина — вот что значил огромный опыт закулисной борьбы у последнего. Увы, это была нередкая картина, когда у руля пребывал невежда в погонах с маршальскими звездами, а подлинный профессионал вынужден был находиться на подхвате. Все по поговорке: рабочий конь соломку ест, а пустопляс — овес.

Но настоящая опасность подстерегала Жукова в ином обличье. На должности главкома Сухопутных войск ему дали поработать всего полтора месяца. 31 мая 1946 г. он был поставлен в известность, что назавтра состоится заседание Высшего военного совета. Что ж, заседание, так заседание, сколько их было на его памяти. Однако событие, происшедшее в конце того же дня, заставило думать по-иному. Маршал уже собирался лечь спать, когда на его дачу заявились трое «молодцов» для проведения обыска. Поскольку ордера у них не было, хозяин, пригрозив оружием, выставил непрошеных визитеров за порог. Хорошо представляя, от кого последовала команда на обыск, счел за благо готовиться к худшему.

И — недаром. Заседание началось с того, что мрачный, в старом довоенном кителе (что было верным признаком гнева) Сталин положил перед секретарем совета генералом С.М. Штеменко папку: «Прочитайте нам эти документы». В папке оказались протоколы (как выяснилось позднее, сфабрикованные следователями) допроса бывшего командующего ВВС Главного маршала авиации А.А. Новикова, арестованного менее чем за полтора месяца до этого. Крупного военачальника, дважды Героя Советского Союза довели, по его собственным словам, до самоуничтожения и таки добились показаний, порочащих Жукова.

Вот лишь отдельные фрагменты заявления Новикова на имя Сталина от 30 апреля 1946 г.: «Касаясь Жукова, я прежде всего хочу сказать, что он человек исключительно властолюбивый и самовлюбленный, очень любит славу, почет и угодничество перед ним и не может терпеть возражений…

Вместо того чтобы мы, как высшие командиры, сплачивали командный состав вокруг Верховного Главнокомандующего, Жуков ведет вредную, обособленную линию, т. е. сколачивает людей вокруг себя, приближает их к себе и делает вид, что для них он является «добрым дядей»…

Жуков очень хитро, тонко и в осторожной форме в беседе со мной, а также и среди других лиц пытается умалить руководящую роль в войне Верховного Главнокомандования, и в то же время Жуков не стесняясь выпячивает свою роль в войне как полководца и даже заявляет, что все основные планы военных операций разработаны им…

Ко всему этому надо еще сказать, что Жуков хитрит и лукавит душой. Внешне это, конечно, незаметно, но мне, находившемуся с ним в близкой связи, было хорошо видно. Говоря об этом, я должен привести Вам в качестве примера такой факт: Жуков на глазах всячески приближает Василия Сталина, якобы, по-отечески относится к нему и заботится. Но дело обстоит иначе. Когда недавно уже перед моим арестом я был у Жукова в кабинете на службе и в беседе он мне сказал, что, по-видимому, Василий Сталин будет инспектором ВВС, я выразил при этом свое неудовлетворение таким назначением и всячески оскорблял Василия. Тут же Жуков в беседе со мной один на один высказался по адресу Василия Сталина еще резче, чем я, и в похабной и омерзительной форме наносил ему оскорбления…

Жуков везде стремился протаскивать свое мнение. Когда то или иное предложение Жукова в правительстве не проходило, он всегда в таких случаях очень обижался.

Как-то в 1944 году, находясь вместе с Жуковым на 1-м Украинском фронте, он рассказал мне о том, что в 1943 году он и Конев докладывали Сталину план какой-то операции, с которым Сталин не согласился. Жуков, по его словам, настоятельно пытался доказать Сталину правильность этого плана, но Сталин, дав соответствующее указание, предложил план переделать. Этим Жуков был очень недоволен, обижался на Сталина и говорил, что такое отношение к нему очень ему не нравится»[227].

Позднее, когда уже после смерти диктатора состоялся суд над бывшим министром госбезопасности В.С. Абакумовым, выяснилось, что вся инициатива в подобной «раскрутке» Новикова исходила от Сталина лично. «.. Я ничего не делал сам, — говорил Абакумов на суде, получив последнее слово. — Сталиным давались указания, а я их выполнял». Следователи же заранее заготовили нужный им текст и вынудили арестованного военачальника подписать его. «Потом заставили… — рассказывал позднее Новиков, выступая на процессе по делу бывшего руководителя МГБ уже в качестве свидетеля. — Это было у Лихачева в кабинете, продолжалось около 7–8 часов… Было жарко мне, душно, слезы и спазмы душили…»

Тем не менее, даже Сталину было видно, что показания главного маршала авиации довольно скудны по части информации о подготовке военного переворота. Поэтому недостающие аргументы он надеялся услышать от участников заседания Высшего военного совета.

«.. Прения открыли члены Политбюро Маленков, Берия и Молотов, — вспоминал позднее Георгий Константинович. — Все они всячески стремились очернить меня и убедить присутствующих в том, что я являюсь опасным заговорщиком. Однако для доказательства этого не привели каких-либо фактов, повторив лишь то, что содержалось в показаниях Новикова.

После речей членов Политбюро выступили Маршалы Советского Союза И.С. Конев, А.М. Василевский и К.К. Рокоссовский. Они говорили о некоторых недостатках и допущенных мною ошибках в работе. В то же время в их словах прозвучало убеждение в том, что я не могу быть заговорщиком. Наибольшее впечатление на Сталина, по моему мнению, произвело выступление маршала бронетанковых войск П.С. Рыбалко, который прямо заявил, что давно пора перестать доверять «показаниям, вытянутым насилием в тюрьмах». Свою страстную речь он закончил так:

— Товарищ Сталин! Товарищи члены Политбюро! Я не верю, что маршал Жуков — заговорщик. У него есть недостатки, как у всякого другого человека, но он патриот нашей Родины, и он убедительно доказал это в сражениях Великой Отечественной войны»[228].

Сталин, похоже, заколебался в своем намерении арестовать маршала. Когда же и сам Жуков, глядя ему прямо в глаза, твердо отверг какую-либо причастность к заговорщической деятельности, ситуация переломилась. Вождь пока ограничился высылкой маршала из Москвы, направив его командующим Одесским военным округом.

Следует, наверное, оговориться, что это была не первая попытка расправиться с Жуковым. Еще до войны, когда в 1937–1938 гг. он командовал 6-м кавалерийским корпусом, начальник политотдела входившей в состав корпуса 4-й кавдивизии, некий Тихомиров, инициировал разбирательство партийного «дела» будущего маршала.

Жуков не стал покорно выслушивать возводимую на него в ходе партсобрания напраслину, а перешел в контратаку. Это произвело должное впечатление на участников собрания, не решившихся на объявление командиру корпуса взыскания, чего так добивались клеветники. «Ну а если бы парторганизация послушала Тихомирова и иже с ним, что тогда могло получиться? Ясно, — резюмировал Жуков, — моя судьба была бы решена в застенках НКВД, как и многих других наших честных людей».

Больше того, он дал телеграмму Сталину и Ворошилову о том, что его несправедливо привлекают к партийной ответственности. Как знать, не она ли уберегла Георгия Константиновича от ареста? А вот его откомандированию летом 1938 г. на Халхин-Гол уж точно помогла.

Когда на совещании у Сталина решали, кто из командиров смог бы переломить неудачный до того ход боев с японцами, по предложению командующего войсками Белорусского военного округа С.К. Тимошенко всплыла фамилия Жукова. Сталину она была знакома, но вот в какой связи — он не помнил. К.Е. Ворошилов подсказал:

— Это тот самый Жуков, который в 37-м прислал вам и мне телеграмму о том, что его несправедливо привлекают к партийной ответственности.

— Ну, и чем дело кончилось?

— Ничем, — ответил нарком. — Выяснилось, что для привлечения к партийной ответственности оснований не было.

Это, несомненно, подавало кандидатуру Жукова в выгодном свете. Когда же его выдвижение на должность командующего корпусом, действовавшего в Монголии, поддержал секретарь ЦК компартии Белоруссии П.К. Пономаренко, все сомнения у Сталина отпали.

Как известно, на Халхин-Голе Красная армия одержала впечатляющую победу, надолго охладившую воинственный пыл японцев. «Я поехал туда с радостью, — рассказывал полководец, беседуя с писателем К.М. Симоновым. — А после завершения операции испытал большое удовлетворение. Не только потому, что была удачно проведена операция, которую я до сих пор люблю, но и потому, что я своими действиями там как бы оправдался, как бы отбросил от себя все те наветы и обвинения, которые скапливались против меня в предыдущие годы… То, в чем меня раньше пытались обвинить, стало наглядной неправдой».

В письме Н.С. Хрущеву и А.И. Микояну 27 февраля 1964 г. Жуков назвал имена тех, кто фабриковал на него «дело»: «В 1937— 38 годах меня пытались ошельмовать и приклеить ярлык врага народа. И, как мне было известно, особенно в этом отношении старались бывший член Военного совета Белорусского военного округа Ф.И. Голиков (ныне маршал) и начальник ПУРККА Мехлис, проводивший чистку командно-политического состава Белорусского ВО»[229].

Неудачей закончилась и попытка расправиться с полководцем сразу после Великой Отечественной войны. Недруги, однако, со своими планами не расставались. В феврале 1947 г. Жуков, продолжавший оставаться кандидатом в члены ЦК ВКП(б), был вызван в Москву на пленум. Что произошло дальше, рассказал он сам: «…Пленум приступил к обсуждению персональных дел отдельных членов ЦК. Семь человек, выведенных из состава ЦК, один за другим покинули зал заседаний. И тут я услышал свою фамилию (предложение о выводе маршала из состава кандидатов в члены ЦК внес А.А. Жданов. — Ю.Р.). Каких-то новых фактов, доказывающих мою вину, не было приведено. Поэтому, когда мне было предложено выступить, я отказался от слова. Оправдываться мне было не в чем. Состоялось голосование, и меня вывели из состава ЦК.

Как только руки голосовавших опустились, я поднялся со своего места и строевым шагом вышел из зала…»[230]

Представляешь, читатель? Раньше благоговейную тишину этого зала нарушали лишь неисчислимые здравицы в честь вождя да площадная брань в адрес «оппортунистов всех мастей», а тут — печатный шаг старого солдата, сознающего свою правоту. Словно вызов послушно-агрессивному большинству. С точки зрения обывателя, как знать: согнул бы маршал перед диктатором всегда прямую спину, покаялся бы в несуществующих грехах — может, беду и пронесло бы стороной. Но Жуков был из другой породы. И потому не сетовал на судьбу, логично ожидая новых неприятностей.

Начиная с 1946 г., были арестованы многие его сослуживцы. В 1948 г. волна арестов возобновилась, захватив бывших члена военного совета 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенанта К.Ф. Телегина и командира 2-го гвардейского кавалерийского корпуса генерал-лейтенанта В.В. Крюкова (каждый из них был осужден на 25 лет заключения). Из старых соратников Жукова выбивали показания все по тому же сюжету — заговорщической деятельности.

…Еще и сегодня можно услышать, что в нашей стране лишь до войны имели место репрессии, а вот после нее — ни-ни, царила социалистическая законность. Строки из письма Героя Советского Союза генерала Крюкова, направленного уже после смерти Сталина в ЦК партии, — лучший довод против. «После соответствующей обработки в тюрьме я был вызван к зам. н[ачальни] ка следственной части полковнику Лихачеву, который сразу мне заявил: «Помни, что ты теперь уже не генерал, а арестант, и разговоры с тобой будут коротки. Если ты вздумаешь запираться в своих показаниях, будем бить тебя, как «Сидорову козу»… «Но позвольте, — я ему говорю, — я же только пока что подследственный и никем пока что не разжалован». «Иди сюда», — и Лихачев подводит меня к окну, из которого видна улица. «Вон видишь там народ, вон где подследственные, а ты уже осужден, от нас на свободу возврата нет, дорога одна только в исправительные лагеря».

Крюкову задавались одни и те же вопросы: «Бывал на банкетах у Жукова и Буденного и др.?» — «Да, бывал». — «Какие вопросы решались там?» — «О каких вопросах вы говорите? Были банкеты, как и каждый банкет: пили, ели, веселились, вот и все». — «Врешь, перестань упорствовать, нам все известно». — «Если вам все известно, что же вы от меня хотите? Уличайте меня тогда фактами». — «Я буду тебя уличать не фактами, а резиновой палкой. Восхвалял Жукова? Какие тосты говорил за него»? — «В чем же заключается мое восхваление Жукова? Я не знаю, где бы это воспрещалось участие на банкетах, причем официальных». — «Все ваши банкеты это только фикция одна, это не что иное, как собрание заговорщиков».

Пока из арестованного рьяно (хотя и безуспешно) выбивались нужные следствию показания, были составлены протоколы, куда вписали все, что было «нужно». «Примером, — указывал Крюков, — могут служить следующие протоколы: на вопрос следователя «бывал ли у вас на квартире Жуков» — я ответил: «Да». — «О чем велись разговоры и в частности, что Жуков говорил о контрударе под Москвой?» — Я ответил: «Жуков не распространялся в подробностях об этом контрударе. Он сказал очень коротко. Вызвали к Верховному Главнокомандующему и сказали: вот задача, вот план, вот средства. Москву надо во что бы то ни стало удержать, вот и все». Из моего ответа у следователя в протоколе появилось (примерно): Жуков умалял достоинство Верховного Главнокомандующего»[231].

(К слову, как только Георгий Константинович получил в июне 1953 г. письмо от Крюкова, он обратился к Хрущеву с просьбой освободить генерала из заключения, охарактеризовав его как «одного из добросовестнейших командиров, храброго в боях против гитлеровских захватчиков».)

Абакумовцы арестовали также многих из военных невысокого ранга, кто находился в непосредственном окружении маршала и потому мог рассказать о деталях его быта, личной жизни. Им удалось «сломать» адъютанта Семочкина, который дал дискредитирующие Жукова показания.

Кроме того, из архивов подняли относящиеся еще к 1946 г. документы, которые должны были свидетельствовать о роскоши, в которой купался маршал, о бытовом разложении. Поскольку запросы военной и государственной верхушки в самом деле не отличались скромностью, гонители Жукова наряду с откровенным вымыслом смогли ухватиться и за реальные факты.

Так, заместитель министра Вооруженных сил Булганин еще в августе 1946 г. донес Сталину о том, что таможенниками на границе было задержано 7 вагонов, в которых находилось 85 ящиков с мебелью, принадлежащей маршалу Жукову. Одесской таможне было дано указание эту мебель до получения специального указания хозяину не выдавать.

К архивной «пыли» спецслужбы добавили и свежесобранный материал. По указанию самого Сталина 5 января 1948 г. на квартире Жукова в Москве, а в ночь с 8 на 9 января на подмосковной даче в поселке Рублево были произведены негласные обыски.

В процессе обыска квартиры, как докладывал вождю Абакумов, была обнаружена шкатулка, содержавшая: «часов — 24 шт., в том числе: золотых —17 и с драгоценными камнями — 3; золотых кулонов и колец — 15 шт., из них 8 с драгоценными камнями; золотой брелок с большим количеством драгоценных камней; другие золотые изделия (портсигар, цепочки и браслеты, серьги с драгоценными камнями и пр.)».

Ценности было решено не изымать, чтобы не выдать факт негласного обыска. По заключению сотрудников, проводивших обыск, — на это особо обращал внимание Абакумов — квартира заранее очищена хозяевами от всего, включая какие бы то ни было письма, записи, которые могли бы повредить им, бросить на них тень.

Что касается дачи, то там было обнаружено «огромное количество» различных предметов роскоши и драгоценностей: «Например:

шерстяных тканей, шелка, парчи, панбархата и других материалов — всего свыше 4000 метров; мехов — собольих, обезьяньих, лисьих, котиковых, каракульчевых, каракулевых — всего 323 шкуры; шевро высшего качества — 35 кож; дорогостоящих ковров и гобеленов больших размеров, вывезенных из Потсдамского и др. дворцов и домов Германии — всего 44 штуки, часть которых разложена и развешена по комнатам, а остальные лежат на складе. Особенно обращает на себя внимание больших размеров ковер, разложенный в одной из комнат дачи;

ценных картин классической живописи больших размеров в художественных рамках — всего 55 штук, развешенных по комнатам дачи и частично хранящихся на складе; дорогостоящих сервизов столовой и чайной посуды (фарфор с художественной отделкой, хрусталь) — 7 больших ящиков;

серебряных гарнитуров столовых и чайных приборов — 2 ящика;

аккордеонов с богатой художественной отделкой — 8 штук;

уникальных охотничьих ружей фирмы Голанд-Голанд и других — всего 20 штук.

Это имущество хранится в 51 сундуке и чемодане, а также лежит навалом…

Свыше двух десятков больших ковров покрывают полы почти всех комнат.

Вся обстановка, начиная от мебели, ковров, посуды, украшений и кончая занавесками на окнах — заграничная, главным образом немецкая. На даче буквально нет ни одной вещи советского происхождения, за исключением дорожек, лежащих при входе в дачу…»[232]

Абакумов докладывал также, что группа оперативных работников МГБ СССР направлена в Одессу для производства такого же негласного обыска в квартире Жукова, о чем обязался доложить дополнительно. Вскоре выявленные ценности у маршала были изъяты и в соответствии с личным указанием Сталина переданы по акту и подробным описям в управление делами Совета министров СССР.

Взять с Жукова объяснения поручили секретарю ЦК ВКП(б) А.А. Жданову. Посмотрим теперь, как он выкрутится, усмехался в прокуренные усы хозяин Кремля.

Заграничное барахло — это не политика, но и на нем можно было погореть основательно. И маршал засел за подробный доклад на имя Жданова: «Объявленное мне в ЦК ВКП(б) письменное заявление бывшего моего адъютанта Семочкина по своему замыслу и главным вопросам является явно клеветническим.

Первое. Обвинение меня в том, что я был враждебно настроен к т. Сталину и в ряде случаев принижал и умалчивал роль т. Сталина в Великой Отечественной войне — не соответствует действительности и является вымыслом. Факты, изложенные в заявлении Семочкина, состряпаны Семочкиным и являются результатом того, что Семочкин в конце 1947 года узнал о характере клеветнического заявления Новикова лично от меня.

Я признаю, что допустил грубую и глубоко непартийную ошибку, поделившись с Семочкиным своим мнением о характере заявления Новикова. Это я сделал без всякой задней мысли и не преследовал никакой цели…

Второе. Обвинение меня в том, что я продал машину артисту Михайлову и подарил писателю Славину — не соответствует действительности:

1) Славину машина была дана по приказанию т. Молотова. Соответствующее отношение было при деле;

2) Михайлову мною было разрешено купить машину через фондовый отдел. Оформлял это дело т. Михайлов через таможню, а не через меня, деньги платил в таможню и банк, а не мне.

Я ответственно заявляю, что никогда и никому я машин не продавал.

Ни Славина, ни кого-либо другого я никогда не просил о себе что-либо писать, и Славину никакой книги не заказывал. Семочкин пишет явную ложь.

Третье. О моей алчности и стремлении к присвоению трофейных ценностей. Я признаю серьезной ошибкой то, что много накупил для семьи и своих родственников материала, за который платил деньги, полученные мною как зарплату. Я купил в Лейпциге за наличный расчет: 1) на пальто норки 160 шт., 2) на пальто обезьяны 40–50 шт., 3) на пальто котика (искусств.) 50–60 шт., и еще что-то, не помню, для детей. За все это я заплатил 30 тысяч марок. Метров 500–600 было куплено фланели и обойного шелку для обивки мебели и различных штор, т. к. дача, которую я получил во временное пользование от госбезопасности, не имела оборудования. Кроме того, т. Власик просил меня купить для какого-то особого объекта метров 500. Но так как Власик был снят с работы, этот материал остался лежать на даче. Мне сказали, что на даче и в других местах обнаружено более 4-х тысяч метров различной мануфактуры, я такой цифры не знаю. Прошу разрешить составить акт фактическому состоянию. Я считаю это неверным. Картины и ковры, а также люстры действительно были взяты в брошенных особняках и замках и отправлены для оборудования дачи МГБ, которой я пользовался. 4 люстры были переданы в МГБ комендантом, 3 люстры даны на оборудование кабинета Главкома. То же самое и с коврами. Ковры частично были использованы для служебных кабинетов, для дачи, часть для квартиры. Я считал, что все это поступает в фонд МГБ, т. к. дача и квартира являются в ведении МГБ. Все это перевозилось и использовалось командой МГБ, которая меня обслуживает 6 лет. Я не знаю, бралось ли все это в расчет, т. к. я полтора года отсутствую и моя вина, что я не поинтересовался, где, что состоит на учете.

Относительно золотых вещей и часов заявляю, что главное — это подарки от различных организаций, а различные кольца и другие дамские безделушки приобретены семьей за длительный период и являются подарками подруг в день рождения и другие праздники, в том числе несколько ценностей, подаренных моей дочери дочерью Молотова — Светланой. Остальные вещи в большинстве из искусственного золота и не имеют никакой ценности.

О сервизах. Эти сервизы я купил за 9.200 марок, каждой дочери по сервизу. На покупку я могу предъявить документы и может подтвердить т. Серов, через кого и покупались сервизы, т. к. он ведал всеми экономическими вопросами. О 50 тысячах, полученных от Серова и якобы израсходованных на личные нужды. Это клевета. Деньги, взятые на случай представительских расходов, были полностью в сумме 50 тысяч возвращены начальником охраны МГБ Бедовым. Если б я был корыстен, я бы мог их себе присвоить, т. к. никто за них отчета не должен был спросить. Больше того, Серов мне предлагал 500 тысяч на расходы по моему усмотрению. Я таких денег не взял, хотя он и указывал, что т. Берия разрешил ему, если нужно, дать денег, сколько мне требуется.

Серебряные ложки, ножи и вилки присланы были поляками в честь освобождения Варшавы и на ящиках имеется надпись, свидетельствующая о подарке. Часть тарелок и еще что-то было прислано как подарок от солдат армии Горбатова. Все это валялось в кладовой и я не думал на этом строить свое какое-то накопление. Я признаю себя очень виноватым в том, что не сдал все это ненужное мне барахло куда-либо на склад, надеясь на то, что оно никому не нужно. О гобеленах я давал указание т. Агееву из МГБ сдать их куда-либо в музей, но он ушел из команды, не сдав их.

Четвертое. Обвинение меня в том, что соревновался в барахольстве с Телегиным — является клеветой. Я ничего сказать о Телегине не могу. Я считаю, что он неправильно приобрел обстановку в Лейпциге. Об этом я ему лично говорил. Куда он ее дел, я не знаю.

Пятое. Охотничьи ружья. 6–7 штук у меня было до войны, 5–6 штук я купил в Германии, остальные были присланы как подарки. Из всех ружей охотилась команда, часть штуцеров, присланных в подарок, я собирался передать куда-либо. Признаю вину в том, что зря я держал такое количество ружей. Допустил я ошибку потому, что, как охотнику, было жаль передавать хорошие ружья.

Шестое. Обвинение меня в распущенности является ложной клеветой, и она нужна была Семочкину для того, чтобы больше выслужиться и показать себя раскаявшимся, а меня — грязным. Я подтверждаю один факт — это мое близкое отношение к 3-вой, которая всю войну честно и добросовестно несла свою службу в команде охраны и поезде главкома. 3-ва получала медали и ордена на равных основаниях со всей командой охраны, получала не от меня, а от командования того фронта, который мною обслуживался по указанию Ставки…

Седьмое. О том, что не желал подписываться на заем, — это также клевета. Никогда меньше 1,5—2-месячного оклада я не подписывался. Это можно подтвердить документами.

Восьмое. Партвзносы действительно платил Семочкин, так я состоял в парторганизации Генштаба, а большей частью я был на фронте, и чтобы не просрочить партвзнос, я поручал Семочкину производить партвзнос.

В заключение я заявляю со всей ответственностью:

1. Семочкин явно клевещет на меня. Я очень прошу проверить, был ли у меня подобный разговор с Коневым и другими, как надо обманывать т. Сталина, рассказывая об обстановке.

2. Семочкин клевещет на меня, рассчитывая на то, что он является вторым, после Новикова, свидетелем о якобы моих антисоветских взглядах, и что ему наверняка поверят. Я глубоко сознаю свою ошибку в том, что поделился с ним сведениями о клеветническом заявлении Новикова и дал ему в руки козырь для нечестных разговоров, антисоветских разговоров и, наконец, против меня.

3. Прошу Центральный Комитет партии учесть то, что некоторые ошибки во время войны я наделал без злого умысла и я на деле никогда не был плохим слугою партии, Родине и великому Сталину.

Я всегда честно и добросовестно выполнял все поручения т. Сталина.

Я даю крепкую клятву большевика — не допускать подобных ошибок и глупостей.

Я уверен, что я еще нужен буду Родине, великому вождю т. Сталину и партии.

Прошу оставить меня в партии. Я исправлю допущенные ошибки и не позволю замарать высокое звание члена Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков).

Член ВКП(б) ЖУКОВ.

12.1.48 г.»[233].

Вот положение: маршал, державший в руках судьбы миллионов, вынужден униженно, будто он и вправду «слуга» (пусть и «партии, Родины и великого Сталина»), объясняться, каяться, давать «крепкую клятву».

От него, словно от прокаженного, торопятся отмежеваться даже сильные мира сего. Молотов, на которого Жуков сослался в вышеприведенном письме, сообщил Жданову о единственном ценном подарке его дочери Светланы своей подруге — дочери Жукова — золотом кольце с бриллиантом, купленном в комиссионном магазине за 1200 рублей. «Остальные подарки в аналогичных случаях — неценные безделушки», — заверял он.

Казалось, тучи над маршалом сгустились донельзя. А тут еще присланная из Москвы инспекция Министерства обороны оценила лучшую в округе дивизию неудовлетворительно, давая понять, что боевая подготовка в ОдВО в целом не выдерживает критики. Значит, командующий недорабатывает.

И все же до ареста Жукова дело не дошло. Сталин, очевидно, понимал, какой удар в противном случае был бы нанесен его собственной репутации, коль скоро его заместитель в годы войны был бы объявлен — на манер 1930-х гг. — «врагом народа». Но вот возможности припугнуть даже не столько самого маршала, сколько всех людей в погонах, претендовавших после войны на «излишнюю» самостоятельность, показать всем, кто по-прежнему хозяин в доме, не упустил. Жуков был направлен в самую что ни на есть российскую глубинку — Уральский военный округ.

Народная молва распространила слух, будто Эйзенхауэр, узнав, как советская власть шельмует его боевого соратника по Второй мировой войне, предложил ему перебраться в Америку. И даже вызвался прислать за ним в Одессу крейсер. Отправить Жукова в Свердловск, пусть попробуют туда добраться на крейсере — так якобы отреагировал на это вождь.

Но и на Урале Георгий Константинович не сломался, по службе был строг и взыскателен, как и в былые годы. «Это был человек огромного личного мужества и самообладания, — характеризовал его маршал Василевский. — В самые трудные, даже критические моменты, работая с ним, как говорится, бок о бок, я не видел Жукова растерянным или подавленным. Напротив, в такие моменты он был, как никогда, деятелен и целеустремлен». Только ли к дням войны относится вывод старого друга, коллеги и родственника (сын Василевского был женат на одной из дочерей Жукова)? Как видим, не только.

Сталинская опала ушла лишь со смертью диктатора. В начале марта 1953 г. Жуков был отозван в Москву и на пленуме ЦК КПСС утвержден в должности первого заместителя министра обороны Булганина. По собственному признанию Георгия Константиновича, это стало для него полной неожиданностью. Как ему стало известно позднее, против его назначения возражал Булганин, говоря, что «ему трудно будет работать с Жуковым. Жуков не признает меня, как военного деятеля». Но реально обладавшие властью в тот переломный момент, можно предполагать, что это были Маленков, Берия, Хрущев, Молотов, не стали входить в суть возражений министра, предложив ему самому отрегулировать отношения с Жуковым.

Георгий Константинович вспоминал: «Перед вступлением в должность первого заместителя министра у меня состоялся большой разговор с Булганиным. Он начал с того, что «в прошлом между нами не все было гладко», но в этом лично он якобы не был виноват. Над прошлым надо поставить крест и начать работу на здоровых дружеских началах, этого, мол, требуют интересы обороны страны, что якобы он первый предлагал мою кандидатуру.

Я сказал Булганину, что «вы, Николай Александрович, сделали много неприятностей для меня, подставляя под удары Сталина, но я в интересах дела все хочу предать забвению и, если вы искренне хотите дружной работы, давайте забудем о прошлых неприятностях»[234].

Главное, что сделал Жуков в 1953 г., вошло в анналы истории — он обеспечил арест Берии. В очерке о зловещем Лаврентии автор сознательно опустил детали ареста, чтобы именно здесь рассказать о них устами самого Жукова.

Вот что вспоминал о том незаурядном даже для его по-особенному насыщенной жизни событии Георгий Константинович: «Меня вызвал Булганин — тогда он был министром обороны…

— Поедем в Кремль, есть срочное дело.

Поехали. Вошли в зал, где обычно проходят заседания Президиума ЦК партии. Потом я узнал, что в тот день было назначено заседание Совета министров. И министры действительно были в сборе. На заседании информацию должен был делать Берия. И он готовился.

Я оглянулся. В зале находились Маленков, Молотов, Микоян, другие члены Президиума. Берии не было. Первым заговорил Маленков — о том, что Берия хочет захватить власть, что мне поручается вместе со своими товарищами арестовать его.

Потом стал говорить Хрущев, Микоян лишь подавал реплики. Говорили об угрозе, которую создает Берия, пытаясь захватить власть в свои руки.

— Сможешь выполнить эту рискованную операцию?

— Смогу, — отвечаю я.

Знали, что у меня к Берии давняя неприязнь, перешедшая во вражду. У нас еще при Сталине не раз были стычки. Достаточно сказать, что Абакумов и Берия хотели в свое время меня арестовать. Уже подбирали ключи. Однажды, возвращаясь из командировки, я обнаружил, что мой личный архив — дневники, записи, фотоальбомы — все куда-то исчезло. Как ни искал — не нашел. Только позже, года три-четыре назад, звонит мне Малиновский и говорит:

— Георгий Константинович, найдены в архиве МВД какие-то два альбома. Фотографии твои, где ты сфотографирован с американскими, французскими н другими видными персонами. Не передали тебе?

Вот по этим альбомам, которые тоже хранились в моем домашнем архиве на даче и тогда же исчезли, я понял, что это дело рук Абакумова и Берии. Обложки и подбор самих фото были переделаны так, чтобы меня скомпрометировать в глазах Сталина. Кстати, мне Сталин прямо однажды сказал, что они хотели меня арестовать. Берия нашептывал Сталину, но последний ему прямо сказал: «Не верю. Мужественный полководец, патриот и — предатель. Не верю. Кончайте с этой грязной затеей». Поймите после этого, что я охотно взялся его арестовать. За дело.

Решено было так. Лица из личной охраны членов Президиума находились в Кремле, недалеко от кабинета, где собрались члены Президиума. Арестовать личную охрану самого Берии поручили Серову. А мне нужно было арестовать Берию.

Маленков сказал, как это будет сделано. Заседание Совета министров будет отменено, министры отпущены по домам. Вместо этого он откроет заседание Президиума.

Я вместе с Москаленко, Неделиным, Батицким и адъютантом Москаленко должен сидеть в отдельной комнате и ждать, пока раздадутся два звонка из зала заседания в эту комнату.

Меня предупредили, что Берия физически сильный, знает приемы «джиу-джитсу» (рукопашной схватки).

— Ничего, справлюсь, нам тоже силы не занимать.

Уходим. Сидим в этой комнате. Проходит час. Никаких звонков. Я уже встревожился. Уж не произошло ли там что без нас, не перехитрил ли всех Берия, этот изощренный интриган, пользовавшийся доверием Сталина?

Немного погодя (было это в первом часу дня) раздается один звонок, второй. Я поднимаюсь первым…

Идем в зал. Берия сидит за столом в центре. Мои генералы обходят стол, как бы намереваясь сесть у стены. Я подхожу к Берии сзади, командую:

— Встать! Вы арестованы.

Не успел Берия встать, как я заломил ему руки назад и, приподняв, эдак встряхнул. Гляжу на него — бледный-пребледный. И онемел.

Ведем его через комнату отдыха в другую, что ведет через запасной ход. Тут сделали ему генеральный обыск.

Да, забыл. В момент, когда Берия поднялся и я заломил ему руки, тут же скользнул по бедрам, чтобы проверить, нет ли пистолета. У нас на всех был только один пистолет. Второй взяли уж не помню у кого. Нам же не говорили, зачем вызывают в Кремль. Поэтому приехали невооруженными. Но и Берия, оказывается, не взял пистолета. Когда Берия встал, я смахнул его набитый бумагами портфель, и он покатился по длинному полированному столу.

Итак, посадили в эту комнату.

Держали до 10 часов вечера, а потом на ЗИСе положили сзади, в ногах сиденья, укутали ковром и вывезли из Кремля. Это затем сделали, чтобы охрана, находившаяся в его руках, не заподозрила, кто в машине»[235].

Арест Берии был пусть очень важным, но все же эпизодом в жизни маршала. Главное же содержание его деятельности составляли дела армейские. Впервые после окончания войны он мог развернуться во всю ширь своего таланта военачальника. Что, заметим, было особенно важно для Вооруженных Сил, если учесть, что министром в то время был явно некомпетентный Булганин. Можно сказать даже больше: когда Георгий Константинович в 1955 г. занял пост министра обороны СССР, он стал лишь вторым после маршала С.К. Тимошенко профессиональным военным — руководителем военного ведомства. В нашей стране этот пост традиционно отдавался политикам: власть явно боялась или не доверяла карьерным военным.

Любопытное наблюдение, относящееся к этой поре, сделала известная оперная певица Г.П. Вишневская. 11 июня 1955 г. в связи с 60-летием главы советского правительства Н.А. Булганина у него на даче давался прием. Среди приглашенных оказалась и Вишневская. На приеме она впервые увидела Жукова, ставшего незадолго до этого министром обороны. Мемуаристке не откажешь в наблюдательности и убедительности оценок: «Подняла голову и встретила пристальный взгляд — Жуков… Он сидел недалеко от меня и, видно, давно уже наблюдал за мной. В генеральском мундире, без орденов. Средних лет, коренастый, крепко скроенный. Сильное лицо с упрямым, выдающимся вперед подбородком… Наверное, он единственный за весь вечер не проронил ни слова, я так и не услышала его голоса — все сидел и молча всех оглядывал (и было что ему вспомнить!) (Г.П. Вишневская имеет в виду недавнюю опалу маршала. — Ю.Р.). Вдруг сорвался с места, схватил меня и вытащил на середину комнаты — плясать «русскую». Ну и плясал!

Никогда не забуду — истово, со злостью, ни разу не улыбнулся. Уж я стараюсь перед ним — и так, и этак, а он только глядит перед собой и ногами в сапогах будто кого-то в землю втаптывает. И поняла я тогда, что русские люди не только от счастья, но и от ярости плясать умеют»[236].

.. Пребывание Жукова на руководящих постах в Министерстве обороны пришлось на время революции в военном деле. Армия принимала на вооружение ракетно-ядерное оружие. Поэтому многое в биографии маршала прочно стыкуется со словом «первый».

Первое (и единственное) в истории Советской армии учение с практическим применением ядерного оружия возглавлял он — Жуков. Учение прошло в сентябре 1954 г. на Тоцком полигоне с участием около 45 тысяч человек. 14 сентября над полигоном рванул ядерный заряд мощностью порядка 40 тыс. тонн тротилового эквивалента, и через два часа вперед двинулись войска. Учение позволило ответить на многие практические вопросы, интересовавшие военных ученых и связанные с применением атомного оружия на поле боя и действиями войск в этих условиях. Но не только.

«Когда я увидел атомный взрыв, осмотрел местность после взрыва, — рассказывал маршал военному историку Н.А. Светли-шину, — я пришел к твердому убеждению, что войну с применением ядерного оружия ни при каких обстоятельствах вести не следует. Но мне было ясно и другое: навязанная нам гонка вооружений требовала от нас принять все меры к тому, чтобы срочно ликвидировать отставание наших Вооруженных Сил в оснащении ядерным оружием».

Соответственно этим выводам Георгий Константинович и действовал: энергично, видя перспективу. В определенной степени и ему Россия обязана сегодня своей независимостью в производстве военной техники: министр обороны вместе с оборонщиками В.А. Малышевым, Б.Л. Ванниковым и другими в 1954 г. поставил перед ЦК КПСС вопрос о необходимости создания второй базы ракетостроения на Урале и в Сибири. Поставил и сумел обосновать. На тех производственных мощностях наша промышленность создает сегодня межконтинентальные баллистические ракеты «Тополь-М» и ракеты-носители космических спутников.

Жуков стал одним из отцов-основателей космической гавани Байконур. Вместе с другими военными руководителями 4 февраля 1955 г. он подписал докладную записку, в соответствии с которой именно этот район был избран в качестве полигона для отработки первой межконтинентальной баллистической ракеты конструкции С.П. Королева Р-7 с дальностью полета 8 тыс. км и крылатых ракет «Буря» и «Буран» с дальностью полета 7500–8000 км.

Через год были проведены натурные испытания еще одной ракеты Р-5М с атомным зарядом. 2 февраля ракета с реальной ядер-ной головной частью стартовала с полигона Капустин Яр. Через 10,5 минуты, преодолев 1190 км, она поразила цель на Семипалатинском ядерном полигоне. Этот успех позволил принять ракетный комплекс Р-5М на вооружение.

Итак, ракеты были успешно испытаны и поступили на вооружение. Требовалось определить места строительства боевых стартовых станций. Здесь также свое веское слово сказал министр обороны, предложив районы Воркуты и Архангельска. «Ввиду важности стартовых станций и особой заинтересованности противника в их подавлении, — обосновывал он в записке, направленной 11 июня 1955 г. Н.С. Хрущеву, — они должны быть построены в обстановке строгой секретности, хорошо замаскированы и надежно защищены с земли и воздуха. Часть наиболее важных объектов целесообразно выполнить в подземном варианте». Предложение было принято, начались рекогносцировочные и изыскательские работы. Жуков еще успел застать начало строительства объекта «Ангара», ныне известного как космодром Плесецк[237].

Иногда приходится слышать, что Жуков был хорош только для войны, а вот в мирное время ему было трудно найти себя. Но разве факты, приведенные выше, не опровергают подобное досужее мнение?

Середина 1950-х гг. стала звездным часом Жукова-политика. В декабре 1956 г. в связи с 60-летием со дня рождения он был удостоен четвертой (!) звезды Героя Советского Союза.

Важную роль маршал сыграл в десталинизации нашего общества, в возвращении честного имени десяткам и сотням тысяч бывших военнопленных, попавших после войны в лагеря.

Решающее значение имела его позиция в июне 1957 г., когда группа старых сталинистов — Маленков, Молотов, Каганович — попытались выступить против линии на преодоление последствий культа личности Сталина. На заседании Президиума ЦК им удалось даже провести решение об освобождении Хрущева от должности первого секретаря ЦК КПСС. Но появление уже под занавес заседания министра обороны спутало все их карты. Жуков добился, чтобы вопрос был перенесен на пленум ЦК, а затем в считаные дни с помощью военно-транспортной авиации сумел собрать в столице большое число членов Центрального комитета. Ход пленума был совершенно иным, нежели заседания Президиума ЦК: сталинисты оказались здесь в меньшинстве.

Георгий Константинович выступил на нем с основным докладом, в котором на основе большого числа достоверных фактов показал истинную личину членов «антипартийной группы». Каганович, Молотов и Маленков были буквально приперты к стенке достоверными свидетельствами их личной причастности к массовым репрессиям. В частности, он говорил о бывшем председателе Совета министров СССР: «Вина Маленкова больше, чем вина Кагановича и Молотова, потому что ему было поручено наблюдение за НКВД, это с одной стороны, а, с другой стороны, он был непосредственным организатором и исполнителем этой черной, нечестной, антинародной работы по истреблению лучших наших кадров. Маленков не только не раскаялся перед ЦК в своей преступной деятельности, но до последнего времени хранил в своем сейфе документы оперативного наблюдения НКВД. Я как-то зашел по делам к Булганину и он показал мне документы, которые по его заданию были изъяты из личного сейфа Маленкова. Что это за документы? Это документы с материалами наблюдения за рядом маршалов Советского Союза, за рядом ответственных работников, в том числе за Буденным, за Тимошенко, за Жуковым, за Коневым, за Ворошиловым и другими, с записью подслушанных разговоров в 58 томах. Этот материал хранился в личном сейфе Маленкова и изъят был случайно, когда МВД понадобилось арестовать его помощника за то, что проворовался.

В том числе был также обнаружен документ, написанный лично рукой Маленкова (а я его руку хорошо знаю — у Сталина не раз во время войны вместе писали документы) об организации специальной тюрьмы для партийных кадров. И была приложена схема тюрьмы. Имена специальных инструкторов, они живы.

Товарищи! — страстно говорил Жуков. — Весь наш народ носил Молотова, Кагановича, Маленкова в своем сердце, как знамя, мы верили в их чистоту, объективность, а на самом деле вы видите, насколько это грязные люди. Если бы только народ знал, что у них на руках невинная кровь, то их встречал бы народ не аплодисментами, а камнями. Я считаю, надо обсудить этот вопрос здесь на пленуме и потребовать объяснения от Маленкова, Кагановича, Молотова за их злоупотребления властью, за антипартийные дела»[238].

Указанные руководители были исключены из партии и сняты с тех высоких государственных постов, которые они занимали. Жуков, однако, по тактическим соображениям («в интересах сохранения единства партии») вывел из-под критики Хрущева, вина которого в репрессиях была не меньше, чем у пресловутой троицы. И тем самым подготовил свое собственное падение, ибо Никита Сергеевич слишком хорошо понял, насколько велики авторитет и влияние министра обороны. А поняв это, уже через несколько месяцев сумел удалить маршала с политической арены.

Забегая вперед, заметим, что даже вопиющее коварство Хрущева не заставило Жукова изменить строгой объективности. «Я никогда не раскаивался в том, что оказал ему поддержку в борьбе со сталинистами», — говорил маршал даже много позднее.

Меры по скорейшему удалению своего спасителя с политической арены Хрущев инспирировал сразу же по горячим следам июньского пленума. Специально пригласил Жукова в Крым на отдых, беседовал с ним, удивляясь некоему «вероломству» собеседника. Делал вид, что в их взглядах царит полное единодушие, сам же между тем уже вынашивал планы расправы с ним. По циничному признанию руководителя КПСС, общение с маршалом он рассматривал в это время как охоту на «политическую дичь».

Чтобы Жуков не узнал раньше времени о планах по его низвержению, в октябре 1957 г. он был отправлен в заграничную поездку в Югославию и Албанию. За 22 дня, в течение которых он отстут-ствовал на родине, Президиум ЦК во главе с Хрущевым полностью реализовал замысел закулисного сговора. Зарубежный визит полководца был сознательно синхронизирован по времени с крупными войсковыми учениями на базе Киевского военного округа, для чего туда вызвали командующих всеми военными округами. На октябрьском пленуме первый секретарь ЦК откровенно заявил, что все это входило в заранее разработанный план по устранению Жукова: «Если говорить, то я не случайно попал на охоту из Крыма в Киев… Я хотел встретиться с командующими округов, хотел их послушать, с ними поговорить, а потом в выступлении подбросить кое-каких ежиков. Я думаю, командующие меня более или менее правильно поняли». И, обращаясь к Жукову, добавил: «И я был, признаться, доволен, что тебя там не было»[239].

Каких же «ежиков», применяя словечко этого крайне косноязычного оратора, подбросил он высшему руководящему составу Вооруженных Сил? Мысль о том, что Жуков опасен для государства и партии, что он вынашивает бонапартистские устремления и что положение может спасти только немедленное удаление его из руководства партии и государства. Как показали дальнейшие события, высшие военачальники в самом деле «правильно» поняли первого секретаря. Как ни прискорбно, но среди них не нашлось ни одного человека, который бы возвысил голос против наветов на боевого товарища.

Как члена высшего партийного органа, Жукова нельзя было удалить с поста кулуарно, обычным решением Президиума ЦК. Его судьбу мог решить только пленум, лихорадочную подготовку которого провели в отсутствие маршала.

17 октября 1957 г. на заседании Президиума ЦК КПСС был заслушан доклад начальника Главного политического управления СА и ВМФ генерал-полковника А.С. Желтова о состоянии политической работы в армии. Судя по сохранившейся рабочей протокольной записи, Желтов жаловался на принижение роли политической работы в Вооруженных Силах, пренебрежительное отношение к политработникам, многочисленные ограничения в деятельности ГлавПУ. Весь негатив он связывал с именем и деятельностью Жукова. По имеющимся сведениям, выступлению Желтова на заседании Президиума ЦК предшествовали его визиты на Старую площадь к Л.И. Брежневу, курировавшему в секретариате ЦК военные вопросы, и — по совету и при поддержке последнего — к Хрущеву. Аппарат ЦК заранее сориентировал начальника ГлавПУ, с каким докладом его ждут в «верхах».

На заседании Президиума ЦК 17 октября от Министерства обороны, кроме Желтова, присутствовали маршал И.С. Конев, первый заместитель Жукова, и маршал Р.Я. Малиновский, заместитель министра обороны — главком Сухопутных войск. Они возражали против попыток Желтова противопоставить политработников командному составу, не соглашались с уподоблением их «старым военспецам», отводили упрек в том, что маршалы «зазнались». Но это была попытка вывести себя из-под косвенной критики, поскольку за ряд участков, названных Желтовым, они отвечали по службе. Ни на один же выпад начальника ГлавПУ в адрес Жукова заместители министра обороны, по существу, не отреагировали. Бесспорно (и об этом свидетельствует их дальнейшая позиция), и Конев, и Малиновский понимали, что членов Президиума ЦК беспокоило не столько состояние партполитработы в армии, сколько поиск благовидного прикрытия удара лично по Жукову Тем не менее Хрущев, заключая прения, оценил реакцию Конева и Малиновского как «однобокую», а в отношении отсутствовавшего министра обороны зловеще заметил: «Придется объезживать».

Готовя расправу над Жуковым, окружение Хрущева не могло не понимать, что времена изменились и в одночасье объявить заговорщиком и путчистом всенародного почитаемого полководца не удастся. Поэтому партийная элита пошла на широкомасштабный подлог и обман. Начиная с 18 октября, была организована целая серия собраний партийных активов в центре и в военных округах, на которых в качестве докладчиков выступали члены и кандидаты в члены Президиума ЦК, сообщавшие коммунистам ложную информацию относительно действий и замыслов Георгия Константиновича.

Руководящая верхушка КПСС сознательно пошла при этом на нарушение всех норм партийной жизни и уставных требований. Деятельность коммуниста, тем более члена высшего политического руководства, обсуждалась без его участия и даже без его информирования о факте обсуждения. Публично Хрущев объяснял это неким авантюризмом Жукова, действия которого, узнай он о происходящем, якобы было трудно предвидеть. Однако ни на собраниях партийных активов, ни затем на пленуме ЦК в поддержку этого довода не было приведено ни единого факта. Ларчик открывался просто: только действуя в лучших сталинских традициях — запечатав уста обвиненному маршалу, скрыв под предлогом военной и государственной тайны происходящее судилище от широких партийных масс и манипулируя послушным активом, можно было добиться устранения Жукова. Любое же публичное объективное разбирательство и камня на камне не оставило бы от обвинений маршала в некой антигосударственной деятельности.

Партийный актив центральных управлений Министерства обороны СССР, Московского военного округа и Московского округа ПВО 22–23 октября был задуман как генеральная репетиция октябрьского пленума. Провели его в расширенном составе: кроме членов и кандидатов в члены Президиума ЦК к участию в нем были привлечены руководящий состав Министерства обороны, политработники военных округов, флотов, групп войск. С большой речью, превышавшей время выступления докладчика генерал-полковника Желтова, выступил Хрущев. Сбивчиво, с пятого на десятое, он тем не менее, пожалуй, впервые с начала антижуковской кампании столь определенно сформулировал политические обвинения в адрес министра обороны, заключавшиеся в якобы имевших место попытках Жукова оторвать армию от партии, поставить себя между военнослужащими и Центральным комитетом.

Он дал понять присутствующим также и то, что вывод министра обороны из состава Президиума ЦК предрешен. Правда, сослался на необходимость дать тем самым простор критике в армии, впрочем, не очень заботясь, насколько убедительно звучат его доводы. Да еще и неприкрыто поиздевался над слушателями, над их привычкой к слепому послушанию: «Я понимаю, вы, здесь сидящие, думаете, к чему это Хрущев говорит. Он хочет, чтобы мы подтвердили. Мы возражать не будем. Но и выражать это какими-нибудь внешними признаками не будем. Лучше обождать, к чему это приведет. Я понимаю ваше положение и поэтому вхожу в него».

Справедливости ради надо сказать, что несколько человек из числа участников собрания все же попытались осторожно высказать сомнения, нормально ли обсуждать действия Жукова в его отсутствие? Однако Хрущев одернул их, заявив, что «семеро одного не ждут», вопрос назрел, и в интересах партии его надо решать безотлагательно.

Едва ли это могло убедить присутствующих. Кому было непонятно, что состояние партийно-политической работы явно не относится к разряду тех вопросов, обсуждение которых нельзя отложить на несколько дней. Однако утвердившееся в партии единомыслие заставляло сомневающихся молчать, в лучшем случае задаваться этими вопросами кулуарно.

Через три дня антижуковская кампания вступила в решающую стадию: 26 октября вопрос о состоянии партийно-политической работы в армии и на флоте был вновь вынесен на заседание Президиума ЦК, и на сей раз уже в присутствии Жукова, прибывшего в Кремль, по существу, прямо с аэродрома. Хрущевское окружение было спокойно: партийные активы показали, что союзников у министра обороны в верхних эшелонах политиков и военных гарантированно нет и не будет.

Министр обороны, как мог, пытался опровергнуть предъявленные ему обвинения. Судя даже по скудной протокольной записи, он резко возражал против «дикого», по его словам, вывода, будто он стремился отгородить Вооруженные Силы от партии, и отказался признать, что принижал значение партийно-политической работы. Вместе с тем он высказал готовность признать критику и исправить ошибки, попросив в заключение назначить компетентную комиссию для расследования обвинений в свой адрес.

Но, как видно, исход дела был предрешен заранее. Члены партийного ареопага боялись Жукова, боялись его славы, авторитета, характера, он нужен был им не исправляющий ошибки, а низвергнутый. Они все (особенно усердствовали Н.А. Булганин, М.А. Суслов, Л.И. Брежнев, Н.Г. Игнатов) выступили в поддержку уже не раз звучавших обвинений. Итог подвел Хрущев: по его предложению Георгий Константинович был снят с поста министра обороны.

Ему, однако, предстояло еще раз пройти тягостную процедуру шельмования на намеченном на 28 октября пленуме ЦК с повесткой дня «Об улучшении партийно-политической работы в Советской Армии и Флоте». Оставаясь пока членом ЦК КПСС, он, даже если бы и хотел, не мог уклониться от нее.

Впрочем, уклоняться от испытаний было не в привычках Жукова. Другое дело, что одновременно с полномочиями министра обороны он лишился доступа к служебной документации, которая позволила бы аргументированно отвечать на выдвинутые обвинения. Ему оставался всего один день, чтобы подготовиться к отпору могущественному аппарату ЦК КПСС, который, ведомый Президиумом ЦК, наращивал антижуковскую кампанию уже как минимум месяц.

Система навалилась на Жукова всей мощью. Помимо 262 членов ЦК, кандидатов в члены ЦК и членов Центральной ревизионной комиссии, а также нескольких десятков секретарей обкомов партии, заведующих отделами и ответственных работников аппарата ЦК КПСС, к работе октябрьского пленума были привлечены 60 высших военачальников — члены коллегии Министерства обороны, командующие войсками округов и флотами, члены военных советов — начальники политуправлений. Характерно, что, вопреки уставным требованиям, они — не входившие в состав ЦК, участвовали по предложению Хрущева в голосовании вопроса о выведении Жукова из Президиума ЦК и из состава Центрального комитета. («Это хорошая демонстрация силы, единства нашей партии», — удовлетворенно откликнулся первый секретарь после единогласного «одобрямса».)

Знаменательно и то, что с докладом на пленуме выступал секретарь ЦК М. А. Суслов, которому такая миссия отводилась практически всегда, когда пленум ЦК рассматривал «персональные» вопросы. В докладе были выдвинуты очень серьезные по тем временам обвинения в извращениях партийно-политической работы, «огульном избиении» командных и политических кадров, бонапартистских замашках, личной нескромности. Партийных бонз особенно испугал факт организации без ведома ЦК школы спецназа в две с лишним тысячи слушателей. «Товарищ Жуков даже не счел нужным информировать ЦК об этой школе, — говорил Суслов. — О ее организации должны были знать только три человека: Жуков, Штеменко (тогда — начальник ГРУ. — Ю.Р.) и генерал Мамсуров, который был назначен начальником этой школы. Но генерал Мамсуров, как коммунист, счел своим долгом информировать ЦК об этом незаконном действии министра»[240]. Как своего рода ударный «кулак» в личном распоряжении министра обороны, могущий быть использованным во вполне конкретных заговорщических целях («Диверсанты. Черт его знает, что за диверсанты, какие диверсии будут делать»), расценил новую воинскую часть в своем выступлении и Хрущев.

Давая объяснения, Жуков особо просил обратить внимание на отсутствие у него какого-то преступного умысла, что легко могла бы установить соответствующая партийная комиссия, о создании которой маршал ходатайствовал здесь же. Школа была создана из имевшихся в военных округах 17 рот, готовивших спецназовцев, чтобы сделать уровень подготовки (обучение иностранным языкам, сохранение военной тайны) соответствующим тем требованиям, которые предъявляются к такого рода учебным заведениям. «Я по существу искал решения вопроса об изменении метода подготовки, как подготовить более квалифицированные силы в этом отношении», — заявил Жуков.

Признав, что он допустил ошибку, не проведя решение о создании такой школы через Президиум ЦК, Георгий Константинович вместе с тем решительно отверг обвинения, будто он вообще действовал тайно. Он сослался на то, что дважды устно докладывал об этом Хрущеву, и характерно, что первый секретарь, так охотно, судя по стенограмме, вступавший в полемику с ораторами, не решился опровергнуть эти слова перед лицом участников пленума.

Причиной другого принципиального обвинения в адрес Жукова стали слова, сказанные им в июне 1957 г. в тот момент, когда члены Президиума ЦК» противостоявшие Хрущеву, попытались выяснить возможность привлечения армейских частей для разрешения политического кризиса. «Без моего приказа ни один танк не тронется с места», — заявил тогда министр обороны, и Хрущев оценил занятую им позицию как партийную. Да и какую иную оценку он мог дать, если это веское заявление Жукова обеспечивало ему сохранение поста руководителя КПСС. Теперь же, всего через четыре месяца, первый секретарь ЦК предпочел «забыть» об этом, доверив своим приближенным искажение реальной картины происшедшего. Так, А.И. Микоян заявил: «Оказывается, танки пойдут не тогда, когда ЦК скажет, а когда скажет министр обороны». И, по существу бросая в адрес Жукова обвинение в антисоветской и антипартийной деятельности, заметил, что таким образом поступают в странах, где компартия в подполье, где «всякие хунты-мунты», а «у нас политический климат не подходит для таких вещей».

На разные лады воспроизводились слова Жукова относительно его готовности напрямую обратиться к армии и народу в случае, если оппозиционеры (Молотов и К°) будут настаивать на снятии Хрущева. Эти слова, по мнению Микояна, прямо указывали на бонапартистские устремления маршала. С этими обвинениями солидаризовались и другие выступавшие. «…Разве не ясно, что это позиция — непартийная и исключительно опасная», — вопрошал, например, секретарь ЦК Суслов. Как чепуху и клевету расценил он саму мысль, допускающую «возможность проявления в нашей советской действительности, в стране победившего социализма такой ситуации, при которой генерал на белом коне спасет страну».

Фарисейство этих слов было очевидным для многих, кто знал обстоятельства кризиса в партийных верхах в июне 1957 г. Ведь, по существу, так и вышло, что именно твердая позиция, но не «генерала на белом коне», а трезво мыслящего, волевого и патриотически настроенного маршала уберегла страну от острейшего рецидива сталинизма. И если уж доводить мысль Суслова о бонапартизме Жукова до логического завершения, то напрашивается вопрос: что мешало маршалу в тот момент взять власть в свои руки, если он к ней стремился? «Мешало» элементарное — отсутствие такого стремления.

И уж конечно, пленум отмахнулся от объяснений Жукова, что он намеревался обратиться через голову антипартийной группы к парторганизациям Вооруженных Сил единственно для того, чтобы посредством их довести до сведения широких партийных масс информацию о положении в Президиуме ЦК. К слову, это тоже во-принималось партноменклатурой как огромное преступление, ибо парторганизации на местах могли получать информацию, только просеянную через аппарат и только в концепции высшего руководства. Любое отступление от этих канонов воспринималось как антипартийное проявление.

Что Жукова шельмовала партийная элита, было хорошо объяснимо. Но и выступившие военачальники словно состязались друг с другом, кто побольнее уязвит вчерашнего министра обороны и одного из влиятельнейших членов Президиума ЦК. Не гнушались и банальным сведением старых счетов. «Я, товарищи, хотел бы указать на некоторые факты, которые не давали возможности по-настоящему работать, — заявил начальник Главного политуправления А.С. Желтов. — Я вам должен сказать, в чем подоплека. Подоплека здесь в двух моментах. Во-первых, тов. Жукову стало известно, что якобы Желтов при назначении тов. Жукова высказался не в его пользу. Я это тогда высказал. Думаю, что некоторые товарищи помнят это и подтвердят.

Второй момент, о котором я хотел доложить, состоит в том что тов. Жуков непомерно себя возвеличивал и на этой почве у нас было немало схваток. Началось в 1955 г. после прихода тов. Жукова в Министерство обороны. Не появился в связи с его назначением портрет в центральных газетах. Главному Политическому управлению был произведен такой разнос, которого оно никогда вообще не видело. У меня таких примеров очень и очень много».

«Сказать, что тов. Жуков недопонимал и недопонимает роли партийно-политической работы в армии, это, конечно, несостоятельно и несерьезно, и те крупные ошибки, которые допущены были Жуковым, конечно, не от недопонимания, как он, выступая здесь говорил, это неверно, — говорил с трибуны начальник Генштаба маршал В.Д. Соколовский. — Дело заключается именно в линии поведения… Я хочу на ряде примеров доказать, что эта особая линия поведения вела к тому, чтобы армию прибрать к рукам в полном смысле этого слова и через армию, конечно, воздействовать тем или иным путем, я не хочу фантазировать, но воздействовать тем или иным путем, может быть, даже на Президиум ЦК, чтобы делалось по его, Жукова, желанию… (вот вам и аргумент в пользу версии о бонапартизме маршала. И из чьих уст — человека, которого Жуков не раз спасал, с кем завершал войну — Ю.Р.).

Если говорить о Жукове, как о человеке, то Жуков, как человек необычайно тщеславная и властная личность… Возьмите работу коллегии Министерства обороны… По существу коллегия Министерства обороны была ширмой, прикрываясь которой Жуков, что хотел, то и проводил. Коллегия существовала для того, чтобы собрать кого надо и кого не надо и отругать. Любой вопрос, который стоял на коллегии, должен был обсуждаться только в угодном тов. Жукову направлении, иных мнений на коллегии Жуков не терпел. По сути дела, Жуков заставил говорить только так, как он хотел. Какая же это коллегия?..

Я присоединяюсь к решению ЦК о снятии тов. Жукова с поста министра обороны, и вся армия поддерживает это решение. Поддерживаю я и те предложения, которые вносились здесь, чтобы исключить Жукова из членов Президиума и членов Центрального Комитета».

О «тенденции неограниченной власти и чувстве личной непогрешимости», которая присутствовала у Жукова как бы в крови, о «железных» объятиях, в которые он заключил ГлавПУ, всячески подавляя политические органы в армии и на флоте, говорили маршалы С.К. Тимошенко, И.С. Конев, А.И. Еременко.

Обвинения были явно надуманны. Георгий Константинович был убежденным коммунистом, хорошо знал, какую цементирующую роль играли армейские коммунисты (но не партийные функционеры) и на фронте, и в мирные будни. Он всегда отдавал должное высокому моральному духу солдата и офицера. Но в то же время он, прошедший несколько войн, отлично знал, что прямой зависимости между крепостью духа и, скажем, количеством политико-массовых мероприятий нет. Поэтому настойчиво выступал против все возраставшего формализма, бездумного наращивания числа штатных политработников, резонно считая, что более эффективным является другой путь — повышение роли и участия командного состава в воспитательном процессе. Как с учетом этого выглядит оценка Жуковым политработников, приведенная Сусловым и сопровождавшаяся репликами «позор» из зала: «…Привыкли за 40 лет болтать, потеряли всякий нюх, как старые коты»? Конечно, резко, но, по существу, во многом справедливо.

Из большого числа маршалов и генералов лишь маршал К.К. Рокоссовский оказался способным на объективность и сочувствие к своему товарищу и старому сослуживцу. «…Я также считаю себя в известной степени виновным, — говорил он. — И многие из нас, находящиеся на руководящих постах, должны чувствовать за собой эту вину. Товарищ Жуков проводил неправильную линию… и нашей обязанностью было, как членов партии, своевременно обратить на это его внимание… Я краснею, мне стыдно и больно за то, что своевременно не сделал этого… -»[241]

Что сказать, излишняя скромность никогда не была достоинством Георгия Константиновича. Хорошо знали о его склонности к импульсивным, волевым решениям. Еще и сегодня в армии нет-нет да вспомнят поистине легендарную «жуковскую тройчатку», в соответствии с которой подчас в мгновение ока решалась судьба офицера: снять с должности, разжаловать (то есть лишить воинского звания), уволить со службы (бывало, и без пенсионного обеспечения).

Все так, но ведь не за это в действительности сняли маршала. Еще три месяца назад его твердость и волевой напор приветствовались Хрущевым. «Спасай, Георгий, век тебя не забуду», — воззвал «дорогой Никита Сергеевич» к министру обороны, почувствовав, как уходит из рук власть, которую попытались перехватить Маленков, Молотов, Каганович.

Не излишняя властность Жукова, не грубость, тщеславие или стремление, пользуясь его же выражением, «подвосхвалить» себя стали основанием для политической расправы. «Водораздел» проходил совсем по другой линии — партийная элита почувствовала, что при такой личности во главе Министерства обороны, как Жуков — подлинном герое войны, авторитетном военном руководителе, человеке независимом, не склонном к компромиссам и политиканству, использовать армию в качестве орудия захвата и (или) удержания власти сложно. Если ЦК рассматривал армию как орудие борьбы за власть, как «орган подавления» любых действий, враждебных политическому режиму, то Жуков — как орудие защиты Отечества от внешней опасности. Столкнулись, таким образом, интересы государства, за которые ратовал Жуков, и интересы партийного руководства, которые отстаивал Президиум ЦК.

В этом состояла объективная основа глубоких подлинных, а не мнимых разногласий Жукова с партийной номенклатурой. Их углубление происходило к тому же на фоне все возраставших властных амбиций Хрущева, который чем дальше, тем активнее устранял с пути всех возможных конкурентов (за Жуковым из Президиума ЦК были удалены, напомним, Н.А. Булганин, Н.Г. Игнатов, А.И. Кириченко, М.Г. Первухин, Е.А. Фурцева и другие).

Из постановления пленума ЦК КПСС «Об улучшении партийно-политической работы в Советской Армии и Флоте»:

«Пленум ЦК КПСС отмечает, что за последнее время бывший Министр обороны т. Жуков Г.К. нарушил ленинские, партийные принципы руководства Вооруженными Силами, проводил линию на свертывание работы партийных организаций, политорганов и Военных советов, на ликвидацию руководства и контроля над Армией и Военно-Морским Флотом со стороны партии, ее ЦК и Правительства… т. Жуков Г.К. не оправдал оказанного ему партией доверия. Он оказался политически несостоятельным деятелем, склонным к авантюризму как в понимании важнейших задач внешней политики Советского Союза, так и в руководстве Министерством обороны.

В связи с вышеизложенным Пленум ЦК КПСС постановил: вывести т. Жукова Г.К. из состава членов Президиума и членов ЦК КПСС и поручил Секретариату ЦК КПСС предоставить т. Жукову другую работу».

Свое постановление пленум принимал уже в отсутствие маршала. После голосования за его вывод из состава руководящих органов стенограмма хладнокровно зафиксировала: «Тов. Жуков покинул зал».

Никакой работы Георгию Константиновичу никто не собирался искать. В следующем, 1958 г., его и вовсе отправили в отставку, хотя увольнение с военной службы Маршала Советского Союза шло вразрез с законом.

Лет десять спустя, уже и сам отправленный своими соратниками на пенсию, Н.С. Хрущев продолжал настаивать на том, что удаление Жукова с политической арены было вынужденным, ибо «постепенно накопились факты, которые нельзя было игнорировать без опасения подвергнуть страну перевороту типа тех, которые совершаются в Латинской Америке»[242]. Правда, факты, подтверждающие «бонапартизм» Жукова, как и на октябрьском пленуме, он не приводил. Бог ему судья.

А тогда, по горячим следам увольнения Георгия Константиновича в отставку, Никите Сергеевичу, как некогда Сталину, боязнь Жуковского авторитета и зависть к жуковской славе по-прежнему не давали покоя. И спецслужбы, как и прежде, приглядывали за отставным маршалом. От «слухачей», действительно, было «ни спрятаться, ни скрыться». 27 мая 1963 г. первому секретарю ЦК КПСС поступил следующий доклад:

«Сов. секретно

Товарищу ХРУЩЕВУ Н.С.

Докладываю Вам некоторые сведения, полученные в последнее время о настроениях бывшего Министра обороны Жукова Г.К.

В беседах с бывшими сослуживцами Жуков во всех подробностях рассказывает о том, как готовилось и проводилось заседание Президиума ЦК КПСС, на котором он был отстранен от должности Министра обороны, и допускает резкие выпады по адресу отдельных членов Президиума ЦК:

«Все это дело можно было по-другому отрегулировать, — говорил Жуков, — если бы я мог низко склониться, но я не могу кланяться. А потом, почему я должен кланяться? Я ни в чем не чувствую вины, чтобы кланяться. Все это приписано было конечно с известной целью…»

В разговоре с одним из своих сослуживцев по армии Жуков следующим образом отозвался о Малиновском Р.Я. (новый министр обороны. — Ю.Р.)

«…Это хитрый человек, он умеет подхалимничать. Он никогда против слова не скажет. «Слушаю». «Есть». Он свое мнение прячет далеко и старается угодить. А такие сейчас как раз и нужны…»

В другой беседе по поводу издания «Истории Великой Отечественной войны» Жуков говорил:

«…Лакированная эта история. Я считаю, что в этом отношении описание истории, хотя тоже извращенное, но все-таки более честное у немецких генералов, они правдивее пишут. А вот История Великой Отечественной войны абсолютно неправдивая.

Вот сейчас говорят, что союзники никогда нам не помогали… Но ведь нельзя отрицать, что американцы нам гнали столько материалов, без которых мы бы не могли формировать свои резервы и не могли бы продолжать войну… Получили 350 тысяч автомашин, да каких машин!.. У нас не было взрывчатки, пороха. Не было чем снаряжать винтовочные патроны. Американцы по-настоящему выручили нас с порохом, взрывчаткой. А сколько они нам гнали листовой стали. Разве мы могли быстро наладить производство танков, если бы не американская помощь сталью. А сейчас представляют дело так, что у нас все это было свое в изобилии.

Эта не история, которая была, а история, которая написана. Она отвечает духу современности. Кого надо прославить, о ком надо умолчать… А самое главное умалчивается. Он же (имеет-ся в виду Хрущев. — Ю.Р.) был членом Воєнного совета Юго-Западного направления. Меня можно ругать за начальный период войны. Но 1942 год — это же не начальный период войны. Начиная от Барвенкова, Харькова, до самой Волги докатился. И никто ничего не пишет. А они вместе с Тимошенко драпали. Привели одну группу немцев на Волгу, а другую группу на Кавказ. А им были подчинены Юго-Западный фронт, Южный фронт. Это была достаточная сила… Я не знаю, когда это сможет получить освещение, но я пишу все как было, я никого не щажу. Я уже около тысячи страниц отмахал. У меня так рассчитано: тысячи 3–4 страниц напишу, а потом можно отредактировать…»

По имеющимся у нас данным, Жуков собирается вместе с семьей осенью выехать на юг в один из санаториев МО. В это время нами будут приняты меры к ознакомлению с написанной им частью воспоминаний.

Председатель Комитета госбезопасности

В. Семичастный»[243].

Сильных мира сего очень напугала перспектива предстать в мемуарах Жукова в неприглядном свете. Получив записку Семичастного, Президиум ЦК поручил Л.И. Брежневу и еще двум высокопоставленным партийным чиновникам вызвать маршала «для предупредительного разговора», чтобы припугнуть его, заставить прекратить литературную работу. О впечатлениях отставного военачальника относительно разговора в ЦК высшее руководство узнало, как обычно, из материалов прослушивания КГБ.

Разговор оказался тяжелым. Но Жуков не поддался давлению «доброжелателей». Преодолевая болезнь, лист за листом продвигал рукопись к завершению. Ох, и отыгрались на ней, сокращая дни маршала, «специалисты» из ЦК и ГлавПУ. Анекдотическим выглядит «доброхотами» вставленный в рукопись эпизод о том, что, будучи в апреле 1943 г. в Новороссийске, представитель Ставки маршал Жуков испытал острую потребность «посоветоваться» с полковником Л.И. Брежневым. Встреча не состоялась, но единственно из-за служебного рвения бравого начальника политотдела 18-й армии, убывшего в этот момент на Малую Землю. Без этого эпизода, подсказали маршалу, рукописи свет не увидеть. «Умные люди поймут», — горько усмехнулся Жуков, ставя подпись под текстом со злополучным эпизодом.

Есть ли картина, способная более выразительно продемонстрировать истинное отношение политических геронтократов к национальному герою?

Хмурый дождливый рассвет вставал 24 июня 1945 г. над Москвой: словно природа вместе с людьми оплакивала миллионы павших в только что завершившейся войне. Куранты Спасской башни Кремля мерно отсчитывали секунды. Над Красной площадью, занятой парадными коробками, прозвучало: «Парад, смир-но-о!..» С десятым ударом от Мавзолея и Спасской башни устремились навстречу друг другу два всадника. Командующий парадом Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский — на вороном скакуне, принимающий парад Маршал Советского Союза Г.К. Жуков — на белом. К ним прикованы завороженные взоры присутствующих на площади (наверное, даже земного бога, стоявшего в тот момент на трибуне мавзолея). Дробь копыт резко оборвалась. В мгновенно наступившей тишине зазвучал рапорт командующего парадом.

И вот уже сопровождаемые мощными звуками сводного оркестра-гиганта, объединившего 1400 музыкантов, всадники направились к построившимся для парада войскам. Молодцеватые (каждому нет и пятидесяти), внушительные, посадка выдает врожденных кавалеристов. Это был их триумф — двух виднейших полководцев Великой Отечественной.

Вечером 25 июня в Кремле состоялся прием участников парада. В своей здравице Рокоссовский не смог — как это объяснимо — обойтись без возвышенного слога: «Командование парадом Победы я воспринял как самую высокую награду за всю свою многолетнюю службу в Вооруженных Силах».

Но каким же тернистым был путь к ней, этой награде…

Рабочее происхождение, образование и воспитание, начало трудового пути, казалось, совсем не располагали Константина Рокоссовского к военной карьере. «Родился в г. Варшаве в 1896 году в рабочей семье. Отец — рабочий машинист на Риго-Орловской, а затем Варшавско-Венской жел[езной] дороге. Умер в 1905 году. Мать — работница на чулочной фабрике. Умерла в 1910 году… Самостоятельно начал работать с 1909 года. Работал рабочим на чулочной фабрике в г. Варшаве (предместье Прага) до 1911 г. ис 1911 г. до августа 1914 г. работал каменотесом на фабрике Высоцкого в г. Гройцы Варшавской губернии. Окончил четырехклассное городское училище в 1909 г. в г. Варшаве (предместье Прага)», — так писал Рокоссовский о себе[244].

Его жизненный путь определила Первая мировая война. Призванный в первые же дни в 3-й драгунский Каргопольский полк, Рокоссовский прослужил в нем рядовым, а затем младшим унтер-офицером вплоть до октября 1917 г. С добровольного вступления в Красную гвардию начался его полувековой боевой путь в Советских Вооруженных Силах.

Повоевать, особенно на Восточном фронте против Колчака, довелось, что называется, через край. Константин Константинович был дважды ранен. За боевые отличия трижды удостоился ордена Красного Знамени. Он обладал отменной личной выучкой. Именно она выручила его при взятии станции Караульная, когда в бою Рокоссовский столкнулся с генералом Воскресенским, командиром одной из колчаковских дивизий. Генерал из пистолета тяжело ранил краскома в плечо, но Константин Константинович сумел, тем не менее, поразить противника сабельным ударом.

Командир эскадрона, кавалерийского полка, кавбригады — он не миновал ни одной должностной ступеньки, что для успеха последующей службы оказалось не менее важным, чем овладение теорией. А к учебе Рокоссовский, натура ищущая, творческая, тянулся всегда. В 1925 г. он окончил ККУКС — кавалерийские курсы усовершенствования командного состава в Ленинграде, а в 1929 г. — КУВНАС (курсы усовершенствования высшего начальствующего состава) при Военной академии им. М.В. Фрунзе.

«Константин Константинович выделялся своим почти двухметровым ростом. Причем он поражал изяществом и элегантностью, так как был необычайно строен и поистине классически сложен, — вспоминал его сокурсник Маршал Советского Союза И.Х. Баграмян. — Держался он свободно, но, пожалуй, чуть застенчиво, а добрая улыбка, освещавшая его красивое лицо, притягивала к себе. Эта внешность как нельзя лучше гармонировала со всем душевным строем Константина Константиновича, в чем я вскоре убедился, крепко, на всю жизнь сдружившись с ним»[245].

По словам самого Рокоссовского, на курсах он оказался под огромным впечатлением от рассказа одного из преподавателей-военспецов о немецком военном теоретике К. Клаузевице, одно время служившем в русской армии. И с тех пор стремление повседневно, усидчиво, настойчиво обогащать боевую практику глубоким изучением военной теории, образно говоря, к шашке приплюсовать Клаузевица не оставляло полководца, на какой бы ступени служебной лестницы он ни оказывался. Тем более что учеба в военной академии из-за репрессий и войны так и осталась для него мечтой, и только самообразование позволяло не отставать от требований времени.

В 1930-е гг. его рост шел последовательно — командир-комиссар 7-й Самарской кавалерийской дивизии, дислоцировавшейся в Минске (в ней командиром одного из полков служил Георгий Константинович Жуков), 15-й Отдельной Кубанской кавдиви-зии (Даурия), 5-го кавалерийского корпуса в Пскове. Еще в марте 1919 г. он вступил в ВКП(б), что в той политической действительности было важным условием служебного роста.

Г.К. Жуков так отзывался о своем тогдашнем командире: «Ко мне он относился с большим тактом. В свою очередь, я высоко ценил его военную эрудицию, большой опыт в руководстве боевой подготовкой и воспитании личного состава»[246].

О том, что принес ему тридцать седьмой год, сам Рокоссовский, по сути, нигде не писал, ограничившись буквально несколькими общими словами. В его автобиографии, датированной 4 апреля 1940 г., есть короткая фраза: «С августа 1937 года по март 1940 года находился под следствием в органах НКВД. Освобожден в связи с прекращением дела». За ней — испытания, которые сумели вынести немногие.

Прослужив в должности командира 5-го кавалерийского корпуса чуть больше года, Рокоссовский был неожиданно арестован и с 17 августа 1937 г. содержался во внутренней тюрьме УГБ НКВД Ленинградской области. Его наряду с командующим войсками Белорусского военного округа командармом 1-го ранга И.П. Беловым, комкорами И.К. Грязновым и Н.В. Куйбышевым оговорил командарм 2-го ранга М.Д. Великанов. Последнего органы НКВД «разрабатывали» на предмет причастности к военно-фашистскому заговору в РККА, не останавливаясь перед физическим воздействием на подследственного.

Попав в тюрьму, хлебнул лиха и Рокоссовский. «Били… Вдвоем, втроем, одному-то со мной не справиться! Держался, знал, что если подпишу — верная смерть», — поведал маршал на встрече со слушателями Военной академии им. М.В. Фрунзе в апреле 1962 г. [247] Во время пыток ему выбили девять зубов, сломали несколько ребер, отбили молотком пальцы ног. Чтобы морально сломить его, тюремщики, по некоторым сведениям, дважды инсценировали расстрел Константина Константиновича. Ночью его вывели вместе с другими заключенными, поставили у края вырытой ямы. Прогремел ружейный залп. Справа и слева упали. Самого Рокоссовского пули миновали. Какую же силу воли надо было иметь, чтобы не сломаться после всего этого.

По воспоминаниям генерала И.В. Балдынова, который находился в заключении вместе с Рокоссовским, Константин Константинович, возвращаясь в камеру после допросов, каждый раз упорно повторял: «Ни в коем случае не делать ложных признаний, не оговаривать ни себя, ни другого. Коль умереть придется, так с чистой совестью…»[248]

Военачальника обвиняли в связях с «врагами народа», а кому-то в вину ставили знакомство уже с ним самим. Об одном из таких случаев вспоминал маршал Г.К. Жуков. Вскоре после вступления в должность командира 3-го конного корпуса в 1937 г. ему пришлось встать на решительную защиту командира 27-й кавалерийской дивизии В.Е. Белокоскова, которого заподозрили в близких отношениях с объявленными «врагами народа» К.К. Рокоссовским, И.П. Уборевичем, Д. Сердичем.

22 марта 1940 г. Константина Константиновича освободили из-под стражи «в связи с прекращением дела». Исследователи сходятся во мнении, что свою роль сыграло настоятельное ходатайство командарма 1-го ранга (позднее — Маршала Советского Союза) С.К. Тимошенко перед И.В. Сталиным, которого он знал с Гражданской войны, а также Г.К. Жукова[249]. Имеется информация и о позитивной роли в этом деле маршала С.М. Буденного, правда, лишь с его собственных слов.

Обретя свободу, Рокоссовский вступил в командование 5-м кавалерийским корпусом в Киевском особом военном округе, то есть вернулся на должность, которую занимал еще в 1936–1937 гг. Сколько же времени прошло даром! За эти годы его бывший подчиненный Жуков вырос до генерала армии, командующего особым военным округом. А скольким потенциальным Жуковым и Рокоссовским вообще не довелось пережить 1930-е гг. И кто может сказать, какие стратегические потенции оказались похороненными в застенках и лагерях.

Рокоссовский встретил Великую Отечественную войну в должности командира 9-го механизированного корпуса КОВО. К началу боев корпус был почти полностью укомплектован личным составом, однако материальной части остро недоставало. «Несчастье заключалось в том, — вспоминал маршал, — что корпус только назывался механизированным. С горечью смотрел я на походе на наши старенькие Т-26, БТ-5 и немногочисленные БТ-7, понимая, что длительных боевых действий они не выдержат. Не говорю уже о том, что и этих танков у нас было не больше трети положенного по штату»[250]. Эта треть составляла около 300 танков.

В отличие от многих других высших командиров, растерявшихся в неразберихе начала войны, Рокоссовский с первых же минут проявил решительность и способность твердо управлять своими немногочисленными силами. Около 4 часов утра 22 июня 1941 г. дежурный доставил ему телефонограмму из штаба 5-й армии с предписанием вскрыть секретный оперативный пакет. Сделать это можно было только по распоряжению председателя Совнаркома СССР или наркома обороны, но комкор, узнав, что связь с Москвой и Киевом нарушена, взял ответственность на себя.

Хранившаяся в пакете директива предписывала немедленно привести корпус в боевую готовность и выступить в направлении Ровно, Луцк, Ковель. Быстро провели необходимую подготовку, затруднения возникли только с обеспечением автомашинами, горючим, боеприпасами. Командир корпуса приказал вскрыть находившиеся неподалеку склады с боеприпасами и автопарк. Формально он превышал свои полномочия, учитывая, что склады были центрального подчинения. Но в обстановке непрерывных налетов вражеской авиации, при отсутствии связи с вышестоящими штабами ждать разрешения было некогда да и не от кого, поэтому где расписками, а где и угрозой применения оружия сопротивление интендантов было сломлено. Зато корпус получил возможность для быстрого маневра.

В первый же день войска прошли свыше 50 км, а 131-я моторизованная дивизия (то есть пехота, посаженная на реквизированные автомобили) достигла Ровно, совершив 100-километровый марш. На следующий день 20-я и 35-я танковые дивизии также сосредоточились северо-западнее Ровно.

О том, насколько своевременными и единственно правильными были действия Рокоссовского, вспоминал бывший тогда начальником оперативного отдела штаба Юго-Западного фронта И.Х. Баграмян: «Подходил к концу третий день войны. На Юго-Западном фронте складывалась все более тревожная обстановка. Угроза, в частности, нависла над Луцком, где 15-й механизированный корпус генерала И.И. Карпезо нуждался в срочной поддержке, иначе танковые клинья врага могли рассечь и смять его. Ждали помощи и окруженные врагом вблизи Луцка части 87-й и 124-й стрелковых дивизий.

И вот когда мы в штабе фронта ломали голову, как выручить луцкую группировку, туда подоспели главные силы 131-й моторизованной и передовые отряды танковых дивизий 9-го мехкорпу-са, которым командовал К.К. Рокоссовский. Читая его донесение об этом, мы буквально не верили своим глазам. Как это удалось Константину Константиновичу? Ведь его так называемая моторизованная дивизия могла следовать только… пешком. Оказывается, решительный и инициативный командир корпуса в первый же день войны на свой страх и риск забрал из окружного резерва в Шепе-товке все машины — а их было около двухсот, — посадил на них пехоту и комбинированным маршем двинул впереди корпуса. Подход его частей к району Луцка спас положение. Они остановили прорвавшиеся танки противника и оказали этим значительную помощь отходившим в тяжелой обстановке соединениям»[251].

25 июня командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник М.П. Кирпонос приказал командующему 5-й армией генералу М.И. Потапову, в чье подчинение был передан корпус Рокоссовского, создать подвижную группу в составе 22,9 и 19-го мех-корпусов и нанести контрудар в общем направлении на Дубно. Навстречу им с юга наступали 4, 8 и 15-й механизированные корпуса. В районе Луцка, Ровно, Дубно, Броды развернулось крупнейшее танковое сражение, по числу задействованных в нем боевых машин большее, чем Прохоровское. С обеих сторон на участке шириной до 70 км столкнулось около 2 тыс. танков [252].

20-я танковая дивизия прорвалась к Дубно, но другие соединения развить ее успех оказались не в состоянии. Немцы пытались окружить ее. Выехав с группой офицеров штаба в расположение дивизии, Константин Константинович с высотки наблюдал движение из Дубно в сторону Ровно огромной колонны автомашин, танков и артиллерии противника. С юга к рубежу обороны советских войск подходили все новые колонны гитлеровцев. Что мог сделать командир корпуса, располагавший лишь небольшим количеством танков? Только опереться на артиллерию, тем более что немецкие войска из-за болотистой местности передвигались только по большим дорогам.

Комкор приказал командиру дивизии сосредоточить артиллерийский полк, вооруженный новыми 85-мм орудиями, в кюветах у шоссе, а частично — прямо на дороге Луцк — Ровно. «Немцы накатывались большой ромбовидной группой, — вспоминал полководец. — Впереди мотоциклисты, за ними бронемашины и танки. Мы видели с НП… что с ними стало. Артиллеристы подпустили фашистов поближе и открыли огонь. На шоссе образовалась чудовищная пробка из обломков мотоциклов и бронемашин, трупов гитлеровцев. Но наступавшие вражеские войска продолжали по инерции двигаться вперед, и наши орудия получали все новые цели».

К сожалению, сражение велось при больших издержках со стороны нашего командования: отсутствовала связь с вышестоящими штабами и соседями, соединения наносили удары разрозненно, без организованного взаимодействия родов войск и при неудовлетворительном снабжении горючим и боеприпасами. И тем не менее контрудар сумел на некоторое время задержать продвижение 1-й танковой группы Клейста.

Враг был вынужден довольно долго по тем временам топтаться на месте. Чуть позднее, так же умело сочетая усилия пехоты, артиллерии и небольшого количества танков, комбинируя их действия, Рокоссовский сумел нанести противнику серьезный урон уже под Новоград-Волынским. Он был награжден четвертым орденом Красного Знамени. Сам по себе факт награждения говорит о многом: ордена в первые месяцы войны давали очень скупо, генералам тем более.

В разгар боев под Новоград-Волынским, в ходе которых немцы пытались отбросить 9-й мехкорпус на северо-восток, что обеспечить продвижение к Киеву, Рокоссовский получил указание убыть в Москву. Приказом Ставки ВГК он был назначен командующим армией на Западном фронте и, таким образом, встал в ряды непосредственных защитников советской столицы.

Характерно, что в связи с расформированием механизированных корпусов из всех освобождавшихся командиров на более высокую должность командарма был отозван лишь он один. Это представляется лучшим свидетельством того, что в первых сражениях Великой Отечественной войны именно командир 9-го мехкорпуса проявил себя достойнее других.

16 июля Рокоссовский прибыл в Москву. Противник к этому времени высадил под Ярцево крупный воздушный десант и пытался окружить к западу и востоку от Смоленска 16-ю и 20-ю армии. Чтобы не допустить этого, Ставка спланировала контрудар, для нанесения которого создавались пять подвижных групп, каждая в составе нескольких танковых и стрелковых дивизий. Одну из групп для действий на главном, смоленско-вяземском направлении и должен был возглавить Константин Константинович.

Командующий фронтом маршал С.К. Тимошенко, ставя Рокоссовскому боевую задачу, предупредил, что предназначенные для него дивизии еще не прибыли, поэтому приказал подчинять себе любые части и соединения для организации противодействия врагу на ярцевском рубеже. Так прямо в процессе боев началось формирование соединения, в штабных документах именовавшегося группой генерала Рокоссовского, а в печати — «войсками командира Р».

Первой дивизией, встреченной на пути к Ярцево, оказалась 38-я стрелковая полковника М.П. Кириллова из 19-й армии генерала И.С. Конева. Ее Рокоссовский развернул восточнее Ярцево, уже захваченного противником. Вслед за стрелковым соединением в группе появилась 101-я танковая дивизия Героя Советского Союза полковника Г.М. Михайлова. Она насчитывала около 90 танков, из них всего семь тяжелых боевых машин, но и это при умелом использовании представляло определенную силу. Группа пополнялась также отходящими с фронта и выходящими из окружения отдельными подразделениями и даже одиночками.

«Узнав, что в районе Ярцево и по восточному берегу реки Вопь находятся части, оказывающие сопротивление немцам, люди уже сами потянулись к нам… — писал Рокоссовский. — Мне представляется важным засвидетельствовать это, как очевидцу и участнику событий. Многие части переживали тяжелые дни. Расчлененные танками и авиацией врага, они были лишены единого руководства. И все-таки воины этих частей упорно искали возможности объединиться. Они хотели воевать. Именно это и позволило нам преуспеть в своих организаторских усилиях по сколачиванию подвижной группы»[253].

В этих условиях многое зависело от личного примера командующего. В один из первых дней боев Рокоссовский с командующим артиллерией группы генералом И.П. Камерой проверял, как окопалась пехота. Неожиданно из-за гребня невдалеке расположенных высот появились густые цепи вражеских солдат, а затем и танки с черно-белыми крестами. Наши бойцы дрогнули: к лесу стали отходить сначала одиночки, а затем уже и группы. Что было делать генералам — кричать, грозить оружием? Нет, они встали во весь рост, на виду у всех — несуетливые, рослые, видимые со всех сторон. И это оказалось самым действенным средством против паники. Константин Константинович по этому поводу говорил, что напускная бравада и рисовка не отвечают правилам поведения командира, но порою необходимо встать выше правил.

Захватив Ярцево, соединения 3-й немецкой танковой группы стремились продвинуться по шоссе к Вязьме и одновременно развить наступление на юг к Ельне, в которую ворвались части 2-й танковой группы. Группа Рокоссовского получила приказ командующего фронтом на наступление. В условиях безраздельного господства вражеской авиации группа имеющимися силами сумела овладеть Ярцевом. В течение нескольких дней она отражала ожесточенные атаки танковых частей противника. 27 июля С.К. Тимошенко доносил в Ставку: «Ярцево твердо удерживается Рокоссовским».

На следующий день командующий группой сумел организовать контрудар, в отражение которого втянулись все части и соединения 3-й танковой группы Гота. 1 августа одновременным ударом группы войск Рокоссовского с востока и частей 16-й и 20-й армий с запада фронт окружения советских войск в районе Смоленска был прорван. Начались бои по обеспечению вывода этих войск из окружения.

Это был крупный успех. Гитлер — впервые во Второй мировой войне (!) — был вынужден отдать группе армий «Центр» приказ о переходе к обороне. И хотя обстановка в районе Смоленска продолжала оставаться сложной, стало ясно, что, как справедливо заметил полководец в своих мемуарах, гитлеровский план «молниеносной войны» затрещал.

После выхода наших войск из окружения группа Рокоссовского вошла в состав 16-й армии, а сам Константин Константинович был назначен ее командующим. Армия занимала оборону на 50-километровом фронте, перехватывая магистраль Смоленск — Вязьма. Все попытки противника прорвать оборону были пресечены, и на некоторое время он перешел к обороне.

Именно в ходе этих августовско-сентябрьских боев сложился коллектив руководителей, которые прошли с Рокоссовским большую часть войны — начальник штаба М.С. Малинин, начальник артиллерии В.И. Казаков, начальник бронетанковых и механизированных войск Г.Н. Орел. Секрет такого дружного, стабильного и работоспособного коллектива попытался раскрыть генерал-лейтенант Н.А. Антипенко, влившийся в него в качестве начальника тыла фронта на Брянском фронте: «К.К. Рокоссовский, как и большинство крупных военачальников, свою работу строил на принципе доверия к своим помощникам. Доверие это не было слепым: оно становилось полным лишь тогда, когда Константин Константинович лично и не раз убеждался в том, что ему говорят правду, и что сделано все возможное, чтобы решить поставленную задачу; убедившись в этом, он видел в вас доброго боевого товарища, своего друга. Именно поэтому руководство фронта было так сплочено и спаяно: каждый из нас искренне дорожил авторитетом своего командующего. Рокоссовского на фронте не боялись, его любили»[254].

Относительное затишье на фронте нарушилось с рассветом 2 октября: противник нанес сильный удар на центральном участке обороны 16-й армии. Его здесь ожидали, поэтому враг был отброшен с большими для него потерями. Казалось, ситуация контролировалась, из штаба фронта тоже никаких тревожных сигналов не поступало. А между тем гроза надвигалась. Удар 2 октября по 16-й армии не был ни случайным, ни единственным: именно на вяземском направлении немецко-фашистское командование начало генеральное наступление на Москву.

Вечером 5 октября командующий Западным фронтом генерал И.С. Конев приказал Рокоссовскому передать участок фронта с войсками командующему 19-й армией, а самому со штабом прибыть в Вязьму, принять пять стрелковых дивизий и организовать контрудар в направлении Юхнова. Однако обстановка менялась стремительно: в Вязьме никаких войск не оказалось, а штаб 16-й армии сам едва миновал удар гитлеровцев. В течение нескольких суток командующий вместе со штабом и присоединившимися в пути частями шли с боями по вражеским тылам, но все-таки пробились из окружения.

В районе Можайска Рокоссовский получил от нового командующего Западным фронтом генерала армии Жукова приказ: подчинив себе все войска, какие удастся обнаружить на месте, организовать оборону столицы на волоколамском направлении в полосе от Московского моря на севере до Рузы на юге. События развивались стремительно: 14 октября Константин Константинович прибыл в Волоколамск, а уже 16 октября враг нанес удар по левому флангу обороны армии.

Подчинённые Рокоссовскому войска надежно перекрыли Ленинградское и Волоколамское шоссе, по которым противник прежде всего стремился прорваться к Москве. В течение двух недель армия сдерживала значительно превосходившие силы врага. Командарм-16 создал на наиболее угрожаемых участках прочные противотанковые и артиллерийские очаги обороны, вынуждавшие врага прорывать все новые и новые позиции, применял имевшиеся у него танки не только против пехоты противника, но и — сосредоточенно — для борьбы с вражескими танками. Оба шоссе и танкоопасные направления между дорогами были заминированы, были также взорваны шлюзы Истринского водохранилища, что сильно замедлило продвижение танковой группы врага. Именно в составе 16-й армии добыли ратную славу воины стрелковых дивизий:

316-й генерала И.В. Панфилова и 78-й — полковника А.П. Белобородова, танкисты генерала М.Е. Катукова, кавалеристы генералов Л.М. Доватора и И.А. Плиева.

Правда, 27 октября под ударом многократно превосходящих сил врага, применившего 125 танков, пришлось оставить Волоколамск, но войска отошли на заранее подготовленный рубеж, по-прежнему перекрывая путь к столице.

На следующий день произошел эпизод, вызвавший крайнее возмущение Рокоссовского. В штаб армии прибыл генерал армии Жуков во главе специальной комиссии для расследования обстоятельств сдачи города. Константин Константинович был убежден, что никакой необходимости в подобном разбирательстве и примерном наказании виновных нет, и потому подчиненных в обиду не дал.

Надо сказать, что во время битвы под Москвой служебные отношения между двумя полководцами складывались уже иначе, чем раньше. Рокоссовский объяснял это так: «Главное, видимо, состояло в том, что мы по-разному понимали роль и форму проявления волевого начала в руководстве. На войне же от этого многое зависит»[255].

За этими размышлениями крылся принципиальный для понимания взаимоотношений Жукова и Рокоссовского эпизод, широко освещенный в литературе. Напомним, что когда бои приблизились к Истринскому водохранилищу, командующий 16-й армией предложил отвести вверенные ему войска за водоем и оборону организовать там. Само водохранилище, река Истра и прилегающая местность представляли, на взгляд Рокоссовского, прекрасный рубеж, заняв который заблаговременно, можно было организовать прочную оборону, притом небольшими силами — такими доводами обосновывал командарм свое предложение. Но Жуков категорически запретил это делать. Когда же Рокоссовский, будучи абсолютно уверенным в своей правоте, получил согласие на указанный маневр со стороны начальника Генерального штаба маршала Б.М. Шапошникова, командующий Западным фронтом свой запрет подтвердил самым категорическим образом. А затем состоялся очень тяжелый телефонный разговор. «.. Я вынужден был ему заявить, — говорил Рокоссовский о Жукове, — что если он не изменит тона, то я прерву разговор с ним. Допускаемая им в тот день грубость переходила всякие границы».

Столкнулись два характера, два взгляда на подобные критические ситуации. Как и Жуков, Рокоссовский не страдал отсутствием твердости, воли и целеустремленности. Но, настаивая на том, что высокая требовательность — необходимая и важнейшая черта военачальника, Константин Константинович тут же подчеркивал: железная воля должна непременно сочетаться с чуткостью к подчиненным, умением опираться на их ум и инициативу. При этом полководец не только декларировал этот принцип, но и непременно руководствовался им, умел поправить подчиненного, не задевая его самолюбия и щадя авторитет. Это, к слову, не мог не оценить и Жуков: «С Константином Константиновичем Рокоссовским… мы… хорошо знали друг друга. Ко мне он относился с большим тактом».

Георгий Константинович подчас и сам понимал, что его грубость излишня. К.К. Рокоссовский в одном из фрагментов, исключенных идеологическими цензорами из первого издания книги, описывает эпизод Московской битвы, когда танковые части противника на истринском направлении потеснили 16-ю армию. Рассерженный Жуков прибыл в ее штаб вместе с командующим соседней 5-й армией генералом Л.А. Говоровым.

— Что, опять немцы вас гонят? — с иронией спросил комфронтом. — Сил у вас хоть отбавляй, а вы их использовать не умеете. Командовать не умеете!.. Вот у Говорова противника больше, чем перед вами, а он держит его и не пропускает. Вот я его привез сюда для того, чтобы он научил вас, как нужно воевать.

В этом упреке было много несправедливого: против 5-й армии действовали только пехотные дивизии, а против 16-й — танковые.

Жуков вышел в соседнюю комнату, чтобы по телефону связаться со штабом фронта. Оттуда ему сообщили, что за время его отсутствия части 5-й армии отошли под ударами противника. Надо было видеть, как был взбешен Жуков. Он буквально ворвался в комнату, где находились генералы — хозяин и гость, и срывающимся голосом закричал:

— Ты что? Кого ты приехал учить? Рокоссовского?! Он отражает удар всех немецких танковых дивизий и бьет их. А против тебя пришла какая-то паршивая моторизованная и погнала на десятки километров. Вон отсюда на место! И если не восстановишь положение…

Видимо, поняв неуместность столь жестких упреков в адрес командарма-16, Жуков, как вспоминал Константин Константинович, «слегка, в сравнении со своими обычными нотациями, пожурил нас и сказал, что едет наводить порядок у Говорова»[256].

Войска генерала Рокоссовского выстояли. А затем в составе фронта перешли 5 декабря в контрнаступление. 16-й армии принадлежит честь освобождения важного железнодорожного узла Крюково, а затем городов Истры и Волоколамска. В эти дни армия и народ, наконец, узнали, кого советская печать в многочисленных публикациях прятала за псевдонимом «командир Р.». 13 декабря 1941 г. во всех центральных газетах были опубликованы фотоснимки Г.К. Жукова и командующих армиями Западного фронта с подписями.

Авторитет Константина Константиновича, как военачальника, был к этому времени настолько велик, что творил буквально чудеса. 21 января 1942 г. управление и штаб 16-й армии получили приказ сдать подчиненные войска соседним армиям, а самим перейти в район Сухиничей и принять в подчинение часть дивизий 10-й армии генерала Ф.И. Голикова. Последний действовал неудачно, и город был захвачен противником. Командующий фронтом приказал Рокоссовскому вернуть его назад, но при этом предупредил: ни на какие дополнительные силы командарм рассчитывать не должен.

На месте сил для наступления оказалось крайне мало. Тогда командующий прибег к военной хитрости: путем ложных радиопереговоров и перемещений войск была создана видимость, будто 16-я армия прибыла сюда в полном составе для развертывания широких наступательных действий. Замысел удался: немецкий генерал, не вступая в бой, сам отвел свою пехотную дивизию из Сухиничей.

Когда начальник штаба 16-й армии генерал Малинин доложил об этом Жукову, тот не поверил сообщению, потребовал личного доклада от самого Рокоссовского. Один военачальник поздравил другого с блестящим успехом, но тут же дал директиву наступательными действиями изматывать противника, не давать ему закрепляться. По мнению Рокоссовского, директива не учитывала ситуации, сложившейся на фронте: противник имел превосходство в силах, которое усугублялось морозами и многоснежьем. Наши части выматывались во много раз больше. Рокоссовский представил Жукову обстоятельный доклад о положении войск с предложением перейти к обороне, но прежний приказ о продолжении наступления был оставлен в силе.

В эти дни Константина Константиновича тяжело ранило. Осколок снаряда задел позвоночник и пробил легкое. Командарму сделали операцию в полевых условиях и эвакуировали санитарным самолетом во фронтовой сортировочный эвакогоспиталь, где было принято решение повторно прооперировать его.

По воспоминаниям главного хирурга госпиталя, поздно ночью ему позвонил А.Н. Поскребышев, помощник Сталина, поинтересовался состоянием здоровья полководца. А рано утром в госпиталь прибыл начальник Особого отдела НКВД Западного фронта Л.Ф. Цанава и недружелюбным тоном стал задавать вопросы, сознают ли врачи ответственность за жизнь Рокоссовского, все ли необходимое сделали? Через двое суток обнаружилась пропажа: из истории болезни генерала исчез вкладной лист, заполненный хирургом сразу после поступления командарма в госпиталь. Контрразведчики подстраховались, чтобы в случае печального исхода было против кого сфабриковать «дело». Но все обошлось. Через две недели Рокоссовский впервые встал с постели и начал передвигаться по госпитальной палате. А 28 мая 1942 г. он убыл на фронт.

Константин Константинович получил назначение на должность командующего войсками Брянского фронта. Но пробыл там недолго. Ему не раз приходилось общаться по телефону с И.В. Сталиным, и Верховный уловил из разговоров: Рокоссовский хотел бы более масштабной и динамичной деятельности. Так полководец оказался во главе Сталинградского фронта (в конце сентября 1942 г. он был переименован в Донской, а Сталинградским стал называться бывший Юго-Восточный фронт).

В предстоящем контрнаступлении Донскому фронту была отведена значительная роль: вместе с войсками Юго-Западного фронта предстояло окружить и уничтожить противника в малой излучине Дона. Войска генерала Рокоссовского полностью справились с поставленной задачей: прорвав глубоко эшелонированную оборону, они сковали противника и не позволили ему парировать мощные удары по флангам 6-й немецкой армии. 23 ноября соединения Юго-Западного и Сталинградского фронтов замкнули кольцо окружения, в котором оказалась 300-тысячная вражеская группировка.

Противник сопротивлялся фанатично. Сокращение фронта обороны позволило ему значительно уплотнить свои боевые порядки. Кроме того, он воспользовался инженерными сооружениями, созданными советскими войсками еще в период оборонительной фазы Сталинградской битвы. Нашим сильно поредевшим частям нечего было и думать, чтобы с ходу преодолеть сопротивление врага.

«При очередном разговоре по ВЧ я счел своим долгом доложить об этом Сталину, — писал Рокоссовский. — Затронул вопрос и о том, что целесообразнее было бы операцию по ликвидации окруженной группировки противника поручить одному фронту — Сталинградскому или Донскому — с подчинением ему всех войск, действующих под Сталинградом»[257].

Верховный, однако, не дал определенного ответа. Значительно больше внимание он уделял внешнему фронту окружения, чтобы предотвратить попытки немцев деблокировать окруженную группировку извне. Но постепенно и он согласился с предложением командующего Донским фронтом, которому, в конце концов, и была поручена ликвидация окруженного противника.

План операции «Кольцо» был предложен лично Рокоссовским и разработан при «деятельном участии», что посчитал необходимым особо отметить Константин Константинович, начальника Генштаба А.М. Василевского и представителя Ставки Н.Н. Воронова. Ударами по центру окруженной группировки с двух сторон предполагалось расчленить ее, а затем ликвидировать по частям. 27 декабря 1942 г. доработанный план был представлен в Ставку ВГК.

В новогоднюю ночь за скромным застольем, в котором, кроме командования фронтом и генерала Василевского, приняли участие прибывшие из Москвы командующий ВВС генерал А.А. Новиков и командующий Дальней авиацией генерал А.Е. Голованов, вроде бы даже не очень серьезно стали вспоминать исторические примеры, когда попавшему в тяжелое положение врагу предъявлялся ультиматум. На следующий день к делу подошли уже всерьез, общими усилиями текст ультиматума был составлен и отправлен в Москву. Сталин не только одобрил его, но и приказал за два дня до наступления вручить документ командующему 6-й германской армией Ф. Паулюсу. Всем добровольно прекратившим сопротивление гарантировалась жизнь. Но враг отказался от почетной капитуляции, более того — грубо нарушив общепризнанные нормы, открыл огонь по парламентерам. И тогда 10 января 1943 г. заговорило оружие.

Потребовались двадцать два дня напряженных боев, чтобы вынудить окруженных к капитуляции. В плен попали, по последним данным немецких историков, около 113 тысяч немецких солдат и офицеров, в том числе 22 генерала во главе с генерал-фельдмаршалом Паулюсом.

Заслуги Рокоссовского в Сталинградской битве были отмечены орденом Суворова I степени. Сталин, встречая в Кремле руководящий состав, не дал по-уставному доложить о прибытии, а пожимая руку, стал поздравлять с большим боевым успехом. «… Всех поздравил, пожал руку каждому из командующих, — рассказывал позднее главный маршал авиации А.Е. Голованов писателю Ф.И. Чуеву, — а Рокоссовского обнял и сказал: «Спасибо, Константин Константинович!» Я не слышал, чтобы Верховный называл кого-либо по имени и отчеству, кроме Б.М. Шапошникова, однако после Сталинградской битвы Рокоссовский был вторым человеком, которого И.В. Сталин стал называть по имени и отчеству. Это все сразу заметили. И ни у кого тогда не было сомнения, кто самый главный герой — полководец Сталинграда»[258].

Правда, годы спустя в определение истинного вклада каждого из командующих фронтами вмешалась политическая конъюнктура. Основные заслуги стали приписывать себе бывший командующий Сталинградским фронтом маршал А.И. Еременко и член военного совета фронта Н.С. Хрущев, ставший в сентябре 1953 г. первым секретарем ЦК КПСС. Позднейшему прославлению Хрущева, а вместе с ним и командования бывшим Сталинградским фронтом способствовала случайность: 4 февраля 1943 г. Рокоссовский был отозван в Москву и, естественно, не мог присутствовать на митинге, организованном в Сталинграде в связи с окончанием сражения и снимавшимся на кинопленку[259]. Из «высоких» лиц в нем принял участие член Политбюро ЦК ВКП(б) Н.С. Хрущев, запечатленный для истории. Фронтовая кинохроника пришлась как нельзя кстати, когда в 1963 г. широко отмечалось 20-летие победы на Волге.

Интересно, что факт замалчивания роли К.К. Рокоссовского в победе на Волге, в частности, со стороны командования 62-й армией, был отмечен даже особыми отделами. «Эти настроения проявились на митинге в Сталинграде 4 февраля, где о Рокоссовском просто не упомянули», — сообщал начальник 2-го отдела 3-го управления НКВД СССР комиссар госбезопасности 3-го ранга В.Н. Ильин в Управление особых отделов НКВД СССР 5 марта 1943 г.

…Новыми гранями сверкнуло полководческое мастерство генерал-полковника Рокоссовского в Курской битве. Его Центральный фронт занимал северный фас Курского выступа, где в июле разгорелось одно из крупнейших сражений Второй мировой войны. Еще ранней весной, загодя до решающих боев, Константин Константинович выдвинул идею о необходимости организовать прочную оборону выступа, предполагая, что именно на этом участке советско-германского фронта противник попытается перехватить инициативу, утраченную под Сталинградом. По просьбе прибывшей из Москвы комиссии он изложил свои соображения в специальной записке, где подчеркивал, что наиболее вероятным объектом летнего наступления врага станет именно Курская дуга. Поэтому он предлагал сосредоточить восточнее дуги мощные резервы, чтобы отразить вражеский удар и обеспечить своевременный переход наших войск в контрнаступление.

Эта идея оказалась созвучной предложениям представителя Ставки генерала армии Жукова, в результате Ставка приняла решение в районе Курска перейти к преднамеренной обороне. Рокоссовский в качестве наиболее угрожаемого направления определил основание орловского выступа. Именно здесь, по его мнению, группа немецких армий «Центр» планировала прорыв нашей обороны, и потому полководец стянул сюда свои основные силы — более 50 % стрелковых дивизий, 70 % артиллерии и 87 % танков и самоходно-артиллерийских установок. Это был осознанный риск, и, как показали дальнейшие события, Рокоссовский поступил правильно, прозорливо.

Оправданно рискнул он и непосредственно перед немецким наступлением. Взятые в ночь на 5 июля в плен немецкие саперы показали, что наступление назначено на три часа утра. До этого срока оставалось чуть более часа. Константин Константинович вместе с представителем Ставки Г.К. Жуковым находился на КП фронта и должен был без промедления решить, что делать? Если показания пленных верны, то следовало произвести артиллерийскую контрподготовку и тем самым нанести серьезный урон гитлеровским войскам, покидавшим укрытия и занимавшим исходное положение. А если нет?

Характерно, что в литературе приводятся различные, в том числе противоречащие друг другу, версии этого эпизода. Н.А. Антипенко пишет, что решение о немедленном открытии огня полководцы приняли совместно. И.Х. Баграмян утверждает, что представитель Ставки «доверил решение вопроса командующему». Сам Г.К. Жуков вспоминал, что на вопрос Рокоссовского, что делать — докладывать в Ставку или отдать приказ на проведение контрподготовки, ответил буквально следующее: «Время терять не будем, Константин Константинович. Отдавай приказ, как предусмотрено планом фронта и Ставки, а я сейчас позвоню Сталину и доложу о принятом решении». Его тут же соединили с Верховным, который принятое решение одобрил и приказал чаще его информировать.

Рассказанное Жуковым опроверг, однако, сам Рокоссовский, утверждая, что представитель Ставки уклонился от ответственности и предоставил решение этого вопроса ему[260].

Так или иначе, никто, кроме самого командующего Центральным фронтом, не знал всю цену переживаний, которыми сопровождался его выбор. В 2 часа 20 минут 5 июля советская артиллерия открыла огонь. Генерал Модель, командовавший 9-й армией, по которой пришелся этот удар, принял контрартиллерийскую подготовку за наступление Красной армии. Фашистскому командованию потребовалось два часа, чтобы восстановить хотя бы минимальный порядок и двинуть свои войска вперед.

Удар, тем не менее, получился мощный. Противник применил специально припасенные Гитлером к Курской битве тяжелые танки «тигр» и штурмовые орудия «фердинанд». Авиация наносила бомбовые удары на всю тактическую глубину обороны фронта. Но и при этом противнику удалось (да и то лишь на отдельных участках) вклиниться в нашу оборону на глубину всего в 8—12 километров. В ответ Константин Константинович принял решение нанести здесь контрудар силами находившегося в резерве 9-го танкового корпуса генерала С.И. Богданова. В ночь на 8 июля корпус, подтянутый на главное направление, помог стабилизировать положение.

В середине июля войска Рокоссовского перешли в контрнаступление против орловской группировки врага. За три дня они полностью восстановили положение, которое занимали до начала операции «Цитадель», а затем развили этот успех и во взаимодействии с Брянским фронтом и левым крылом Западного фронта разгромили орловскую группировку врага.

Наши войска устремились на запад. «Броском за Днепр» назвал этот этап действий сам полководец. Вот где сказались качества Рокоссовского как изощренного мастера наступления. До конца сентября вверенные ему соединения продвинулись на 300 километров, форсировали Днепр, Припять, Сож и захватили выгодные плацдармы для дальнейших действий. С октября 1943 г. фронт стал называться Белорусским. Войска и их талантливый командующий получили исключительно почетную задачу — начать освобождение Белоруссии.

Первым объектом действий фронта стал Гомель. Решение, которое принял Рокоссовский в борьбе за город, очень ярко характеризует глубину его оперативного мышления. Дело в том, что наши войска уже заняли плацдарм за Днепром напротив Гомеля и враг, блокируя его, сосредоточил там мощные силы. Избегая длительных кровопролитных боев, командующий фронтом решил скрытно вывести оттуда войска 65-й армии генерала П.И. Батова и вновь форсировать Днепр ниже по течению. Это было мастерское решение. Операция принесла быстрый успех, и 26 ноября первый областной центр Белоруссии Гомель был освобожден.

В конце февраля 1944 г., когда 3-я армия форсировала Днепр и захватила выгодный в оперативном отношении плацдарм, между ее командующим генералом А.В. Горбатовым и Рокоссовским произошел памятный инцидент. Не согласившись с решением командующего фронтом на продолжение наступления на Бобруйск, командарм пожаловался в Ставку.

Александра Васильевича Рокоссовский характеризовал как интересного человека, смелого и вдумчивого военачальника, страстного последователя Суворова, который, однако, понимал суворовские принципы — внезапность, стремительность, броски на большие расстояния с выходом во фланг и тыл противнику — подчас слишком прямолинейно, без учета характера современной войны и конкретно сложившейся обстановки. И жалоба Горбатова, казалось, лишь подтверждала такую оценку.

Как же отреагировал Рокоссовский на поступок подчиненного? Предоставим слово ему самому: «Поступок Александра Васильевича только возвысил его в моих глазах. Я убедился, что это действительно солидный, вдумчивый военачальник, душой болеющий за порученное дело. Так как ответа из Ставки не последовало, я сам решился, в нарушение установившейся практики, раскрыть перед командармом все карты и полностью разъяснить ему роль его армии в конкретной обстановке»[261].

Каждый ли военачальник способен на такое? Что же касается Горбатова, то он, по его собственному признанию, побаивался, что после этого у них с Рокоссовским испортятся отношения. «Но не таков Константин Константинович, — делал он вывод в книге мемуаров. — Командующий фронтом по-прежнему ровно и хорошо ко мне относился»[262].

…Многие не без основания утверждают, что внутренней красотой, душевными качествами Рокоссовского был покорен даже Сталин, совсем не склонный к сантиментам. В своих воспоминаниях генерал-лейтенант Н.А. Антипенко приводит рассказ самого Константина Константиновича о том, как в декабре 1943 г. он, находясь в Москве, был приглашен Верховным Главнокомандующим на ужин. Повод был более чем подходящий: и Сталин, и Рокоссовский родились в один и тот же день — 21 декабря.

«Было далеко за полночь с 20 на 21 декабря, — вспоминал маршал. — Присутствовали некоторые члены Политбюро. Обстановка за столом была самая непринужденная. Взяв меня за руку, Сталин отвел в сторону и тихо сказал: «Да, мы вас крепко обидели, товарищ Рокоссовский… Бывает… Ну что, извините…» (извинение, очевидно, относилось к факту довоенного ареста и тюремного заключения. — Ю.Р.). Потом мы возвратились к столу. Кто-то провозгласил тост за здоровье Сталина. Закусили. Встав из-за стола, Верховный подошел ко мне с полным бокалом хванчкары (его любимого вина), произнес тост в мою честь и стал чокаться со мной так, чтобы верхний край его бокала был бы не вровень с моим, а чуть пониже. Я знал этот грузинский обычай, выражающий особое уважение, и поспешил опустить свою рюмку ниже. Сталин повторил свой прием, опустив руку с бокалом еще ниже, то же сделал и я. В конце концов наши бокалы оказались на полу. Это всех рассмешило…» [263]

По некоторым воспоминаниям, вождь даже называл Рокоссовского «моим Багратионом». Было бы большой ошибкой, однако, думать, что все это давало основания для каких-то поблажек. Между Верховным и Константином Константиновичем случались, хотя и редко, размолвки. Когда в мае 1944 г. Рокоссовский приступил к разработке плана операции по освобождению южной части Белоруссии с последующим выходом в восточные районы Польши (в рамках предстоящей летом Белорусской стратегической операции), он пришел к нетривиальному выводу. Тщательное изучение местности, лесистой и болотистой, и особенностей обороны противника убедили его, что необходимо нанести не один, а два удара равной силы: один — из района Рогачева на Бобруйск, Осиповичи, другой — из района низовьев Березины на Слуцк.

Но на следующий день, 23 мая, на совещании в Кремле Сталин долго не соглашался с планом командующего 1-м Белорусским фронтом. По воспоминаниям маршала, ему дважды предлагали выйти в соседнюю комнату, чтобы продумать решение Ставки. Возвращаясь, приходилось с новой силой отстаивать свою позицию. И лишь убедившись, что командующий непоколебим в своей правоте, Верховный утвердил план операции в том виде, в котором он был представлен.

Начавшееся 24 июня наступление войск Рокоссовского было успешным. За пять дней боев, прорвав оборону врага на двухсоткилометровом фронте, они окружили и уничтожили бобруйскую группировку и продвинулись в глубину на сто с лишним километров. Так настойчивость Константина Константиновича перед лицом Верховного дала свои плоды. И оценена была по достоинству: с 29 июня 1944 г. на плечах Рокоссовского появились погоны Маршала Советского Союза.

Известный британский историк Б. Лиддел Гарт, сумел, сравнивая успехи фронта Рокоссовского и достижения союзников, незадолго до этого высадившихся в Нормандии, зримо показать принципиальную разницу между ними. «Совершив прорыв линии фронта непосредственно севернее Пинских болот, войска Рокоссовского продолжали развивать наступление со средней скоростью 32 км в сутки… Удары русских привели к общему краху системы германской обороны…» Союзные же войска на западном фланге нормандского плацдарма под командованием генерала О. Брэдли за три недели боев (заметим в скобках: против куда менее грозного противника) продвинулись, как подсчитал Лиддел Гарт, всего на 8—13 км[264].

Одним из самых драматичных в полководческой судьбе Рокоссовского событий стали боевые действия 1-го Белорусского фронта на варшавском направлении. После Белоруссии перед войсками лежала Польша.

Советские энциклопедические издания указывали, что маршал — русский, и место его рождения — Великие Луки. В содержавшемся же в следственном деле личном листке по учету кадров приводились иные сведения: место рождения — Варшава, национальность — поляк. И вот он — варшавский рабочий, тесавший камни, которые и по сей день покоятся в опорах моста Понятовского, добровольно вступивший рядовым в полк каргопольских драгун и вместе с ним вынужденный покинуть Польшу под напором германцев, вернулся сюда спустя тридцать лет во главе войск фронта для освобождения своей родины от фашистского ига.

В сентябре 1944 г., пройдя за 40 дней напряженных боев 700 километров, форсировав несколько рек, войска 1-го Белорусского фронта вышли к Висле. На ее западном берегу были захвачены три плацдарма, а на правом взята Прага — предместье Варшавы. В это время в польской столице, начиная с 1 августа, разгоралось антифашистское восстание.

Но продвижение советских войск в этот момент затормозилось, они не смогли прийти на помощь восставшим варшавянам. Причины этого — предмет многолетних споров военных историков.

Сам Рокоссовский объяснял сложившуюся ситуацию так: «Варшава мой родной город… Я в бинокль рассматривал город своей юности, где продолжал жить единственный родной мне человек — сестра. Но видел одни развалины. Войска были измотаны, понесли, конечно, немалые потери. Необходимо было получить пополнение, подвезти большое количество боеприпасов, создать резервы. Без этого ни о каком наступлении через Вислу не могло быть и речи. Но мы помогали восставшим всем, чем могли: с самолетов сбрасывали им так необходимые нам самим продовольствие, медикаменты, боеприпасы. За две недели было сделано пять тысяч вылетов. Высадили через Вислу крупный десант, но он успеха не имел и, понеся значительные потери, отошел на восточный берег»[265].

По признанию маршала, ни от руководителя восстания главнокомандующего Армии Крайовой генерала Т. Бур-Коморовского, ни от польского эмигрантского правительства никакой информации о готовящемся восстании не поступало. И в дальнейшем с их стороны не было попыток связаться с советским командованием и скоординировать совместные действия. Когда же Рокоссовский послал к Бур-Коморовскому для связи двух офицеров-парашютистов, он не пожелал их принять. На обратном пути офицеры погибли. Не пытался руководитель восстания связаться и с советским десантом. 2 октября гитлеровцы подавили восстание. Погибли 200 тысяч поляков, Варшава была полностью разрушена.

Отечественная историография солидаризировалась с маршалом, в ней вся ответственность за поражение восстания возлагалась на эмигрантское правительство в Лондоне и руководство Армии Крайовой и Варшаве, которое заранее не уведомило советское военное командование о выступлении, а позднее уклонялось от установления связи со штабом 1-го Белорусского фронта [266].

Правда, ряд западных, а в последние два десятилетия — и польских историков под лозунгом «очищения истории от лжи» стали открыто обвинять СССР в том, что он злонамеренно не захотел оказать помощь восставшим[267]. Главную причину они видели в политиканстве советского вождя. Введенные в последние годы в научный оборот документы позволяют выработать более объемный взгляд на эту сложную научную и моральную проблему. Сталин, бесспорно, вел свою партию в сложных международных играх вокруг Польши и ее будущего. Он одновременно то делал противоречивые заявления о согласии оказывать помощь восставшим, то отказывал союзникам в предоставлении по их просьбе советских аэродромов для посадки американских и британских самолетов, совершавших полеты на Варшаву.

Однако правда и то, что советские соединения в самом деле были изнурены предшествующими боями. За август 1944 г. потери 1-го Белорусского фронта составили почти 115 тысяч человек, из них 23 483 убитыми. На направлении действий 2-й танковой армии генерала А.И. Радзиевского была дана неверная оценка сил противника, в результате армия понесла значительные потери, и ее прорыв в Прагу, которая вновь находилась в руках врага, стал невозможен. Потерпели неудачу и попытки частей 1-й армии Войска Польского форсировать Вислу, чтобы захватить плацдармы непосредственно в Варшаве и установить боевой контакт с повстанцами[268].

Все это происходило на глазах Рокоссовского и, без сомнения, добавило ему рубцов на сердце. Не довелось ему и реабилитироваться перед самим собой, когда в Ставке, наконец, был утвержден его план наступательной операции, предусматривавшей освобождение Варшавы. Вновь, как это часто случалось в судьбе Константина Константиновича, в дело вмешалась большая политика.

12 октября 1944 г. состоялось решение Ставки, в соответствии с которым командование 1-м Белорусским фронтом Константин Константинович передал Г.К. Жукову, а сам принял войска 2-го Белорусского фронта. По признанию Рокоссовского, это было столь неожиданно, что он сгоряча даже спросил Сталина, чем объяснить такую немилость — перевод с главного направления на второстепенный участок? Полученный ответ: тот участок, на который его переводят, не относится к второстепенному, а входит в общее западное направление, на котором будут действовать войска трех фронтов — 2-й Белорусского, 1-го Белорусского и 1-го Украинского, не мог удовлетворить Рокоссовского, обида не только на вождя, но и на своего давнего сослуживца долго не оставляла его. По собственному признанию Георгия Константиновича, с тех пор их отношения были уже далеко не такими дружескими и сердечными, как раньше. Вину за это он возлагал на Сталина, который по мере приближения конца войны все больше «интриговал между маршалами — командующими фронтами и своими заместителями, сталкивая их лбами…»

На войска фронта, которым теперь предстояло командовать Рокоссовскому, возлагалась задача отсечь группировку, действующую в основной части Германии, от восточно-прусской. Начав наступление 14 января 1945 г., 2-й Белорусский фронт последовательно форсировал реки Нарев и Вислу и успешно продвигался на запад. Но через неделю в первоначальный план пришлось вносить коррективы: отстали войска 3-го Белорусского фронта (командующий генерал И.Д. Черняховский). Ставка сформулировала Рокоссовскому новую задачу — совместно с Черняховским окружить и уничтожить восточно-прусскую группировку противника.

Удар по Восточной Пруссии был организован в считаные дни — к 20 января. Войска 2-го Белорусского фронта таранным ударом пробили мощный укрепленный рубеж, построенный немцами еще до войны. Маршал ввел в прорыв 5-ю гвардейскую танковую армию, главные силы которой уже 26 января вышли к береговой полосе Балтийского моря и тем самым отрезали противнику пути отхода из Восточной Пруссии на запад.

Одновременно левофланговые армии фронта форсировали Вислу в нижнем течении и вступили в Восточную Померанию. Стремительность, с какой действовали войска Рокоссовского, трудно переоценить. Ведь вступив в противоборство с действовавшей в этом районе немецко-фашистской группой армий «Висла», состоявшей из более чем тридцати дивизий, в том числе восьми танковых, соединения 2-го Белорусского фронта сорвали коварный план врага, вознамерившегося ударить во фланг 1-го Белорусского фронта, войска которого вышли к Одеру.

Восточно-Померанская операция развивалась без всяких пауз, стремительно. Введя в сражение переданную в состав фронта 1-ю гвардейскую танковую армию, Рокоссовский еще раз продемонстрировал всю мощь своего полководческого таланта. Всеми своими действиями он подтверждал верность сформулированной им самим истины: «Каждый день, каждый час войны убеждал нас, командиров: нужен коренной перелом в нашем сознании, мышлении… решительный отказ от устаревших методов организации и ведения боя»[269]. Подвижными соединениями маршал рассек группировку врага на части и порознь уничтожил ее. Были освобождены крупнейшие порты и военно-морские базы на Балтике — Гдыня и Гданьск (Данциг).

Особенно крепким оказался второй «орешек». Чтобы избежать бессмысленных потерь, Константин Константинович, как в свое время под Сталинградом, направил гарнизону ультиматум с предложением сложить оружие. Но ответа не получил. И тогда одновременно с трех сторон начался планомерный штурм. 31 марта 1945 г. маршал Рокоссовский одним из первых среди советских военачальников «за искусное руководство крупными операциями, в результате которых были достигнуты выдающиеся успехи в разгроме немецко-фашистских войск», удостоился ордена «Победа».

В начале апреля 1945 г. Рокоссовского вызвали в Ставку, где ознакомили с планом участия войск его фронта в Берлинской операции. 2-й Белорусский фронт должен был наносить рассекающий удар севернее Берлина, обеспечивая тем самым правый фланг 1-го Белорусского фронта, и уничтожить силы врага севернее его столицы.

20 апреля войска фронта пошли вперед. Наступление началось с форсирования долины Одера. Река разделялась на два русла, каждое шириной от 100 до 250 метров. Разделявшая их пойма была изрезана протоками и каналами и почти сплошь затоплена водой. Эту почти пятикилометровую преграду солдаты метко называли не иначе, как «два Днепра, посередине Припять». Как взять ее? Навести мосты было практически невозможно, а для лодок и паромов глубины зачастую не хватало.

Верный своему принципу, командующий фронтом лично объехал войска, вместе с командирами провел рекогносцировку местности и наметил направление главного удара. «Мы решили форсировать его (Одер. — Ю.Р.) там, где имелись так называемые дамбы, — говорил Рокоссовский на военно-научной конференции в Северной группе войск в 1945 г. — Это решение явилось результатом личной рекогносцировки и оказалось правильным (решение по карте могло быть иным). Операция предстояла сложная, в известной мере рискованная, но при наличии наших артиллерийских средств мы могли на это пойти. В связи с этим еще раз подчеркиваю свою мысль, что ни одна река в современных условиях не является непреодолимым препятствием. Задача прорыва на р. Одер была выполнена, как мы ее наметили»[270].

Замысел операции, разработанный командующим 2-м Белорусским фронтом, предусматривал, что главный удар вдоль западного берега Одера нанесут на левом крыле фронта три общевойсковые армии. После прорыва обороны в сражение вводились три танковых, механизированный и кавалерийский корпуса. Продвигаясь в западном и северо-западном направлениях, они должны были изолировать 3-ю танковую армию противника от Берлина, оттеснить ее к Балтийскому морю и уничтожить.

Неимоверно сложно оказалось перебросить через пойму артиллерию и танки. Пехота вынуждена была буквально прогрызать оборону врага без поддержки тяжелой техники и ощущала помощь только с воздуха. Тем не менее всего за шесть дней боев рокоссов-цы приковали к себе и разгромили до десяти дивизий врага. Расчеты на помощь вражеского командования, державшего оборону против 1-го Белорусского фронта Жукова на Зееловских высотах, оказались тщетными: все резервы 3-й танковой армии противника были надежно скованы 2-м Белорусским фронтом.

А на втором этапе Берлинской операции эта армия и вовсе была охвачена войсками Рокоссовского. Ни к Берлину, ни на запад отойти она уже не могла. Уничтожая фашистские войска, соединения 2-го Белорусского фронта занимали один за другим порты на Балтике. Заключительная операция блестяще завершилась выходом на побережье, овладением островами Воллин, Узедом и Рюген, портом Свинемюнде.

3 мая 3-й гвардейский танковый корпус установил контакт с передовыми частями 2-й британской армии. Через командира корпуса генерала А.П. Панфилова командующий 21-й армейской группой английский фельдмаршал Б. Монтгомери пригласил советского маршала посетить его штаб-квартиру в Висмаре. Визит состоялся 7 мая, прошел в теплой и гостеприимной обстановке. Но все ожидания превзошел ответный прием 10 мая. Его было решено провести с традиционным русским гостеприимством.

«В почетный караул ставим кубанцев 3-го гвардейского кавалерийского корпуса Осликовского в конном строю, в полной казачьей форме… — вспоминал маршал. — Англичане долго провожали восхищенными взглядами лихо удалявшуюся конницу. После церемонии встречи гости были приглашены в большой зал, где умело и со вкусом был сервирован стол. Сидя за обильным столом (у англичан беседовать приходилось стоя), наши гости почувствовали себя еще лучше. Беседа приняла задушевный характер. Сам Монтгомери, сначала пытавшийся в очень деликатной форме ограничить время своего визита, перестал поглядывать на часы и охотно втянулся в общий разговор.

В заключение с концертом выступил наш фронтовой ансамбль… Этим мы окончательно покорили британцев. Каждый номер они одобряли такими неистовыми овациями, что стены дрожали. Монтгомери долго не мог найти слов, чтобы выразить свой восторг и восхищение»[271].

С разгромом фашистского блока государства-победители не торопились выводить свои войска из освобожденных от нацизма стран. Маршал Рокоссовский в 1945 г. возглавил Северную группу советских войск, которая дислоцировалась на территории Польши. В стране под давлением Москвы утверждался политический режим советского типа, что встречало поддержку далеко не всех политических и общественных сил. Борьба за будущее Польши приобретала все более острый характер.

В октябре 1949 г. Рокоссовский получил вызов к Сталину. Он приехал на «ближнюю» дачу, прошел на веранду, но никого не встретил. Через какое-то время из сада появился Сталин с букетом белых роз. Руки в царапинах: видно было, что он не срезал, а ломал колючие цветы.

— Константин Константинович, — обратился хозяин к гостю, — ваши заслуги перед Отечеством оценить невозможно. Вы награждены всеми нашими наградами, но примите от меня лично этот скромный букет!

От такой чести маршал, прямо сказать, опешил. А вождь между тем перешел к основной цели разговора.

— Обстановка такова, — сказал он, — что нужно, чтобы вы возглавили армию народной Польши… Я бы очень хотел, Константин Константинович, чтобы вы согласились, иначе мы можем потерять Польшу. Наладите дело — вернетесь на свое место.

Вождь хорошо знал своего маршала. Хотя Рокоссовского обуревали смешанные чувства, он ответил: «Я солдат и коммунист! Я готов поехать».

Что имел в виду советский лидер, говоря об опасности «потерять» Польшу? Есть, на наш взгляд, вполне обоснованное мнение, что огромное воздействие на него оказала независимая позиция И.Б. Тито, в результате чего произошел фактический разрыв Советского Союза с Югославией. Делегирование Рокоссовского в польское руководство было одной из тех мер, посредством которых Сталин намеревался предупредить поляков от подражания югославской «ереси».

Правда, назначение было обставлено таким образом, чтобы скрыть инициативу Москвы. 6 ноября 1949 г. на совместном заседании Государственного совета и Совета министров президент Польши Б. Берут выступил со следующим заявлением: «Принимая во внимание, что маршал Рокоссовский является поляком по нацио-нальносги и пользуется популярностью в польском народе, мы обратились к советскому правительству с просьбой, если это возможно, направить маршала Рокоссовского в распоряжение польского правительства, для прохождения службы в рядах Войска Польского.

Советское правительство, учитывая дружественные отношения, которые связывают СССР и Польшу… выразило согласие удовлетворить просьбу…»[272]

Достойно выйдя из испытаний войной, Константин Константинович принужден был теперь проходить чистилище большой политики, в которой он вольно и невольно становился орудием Кремля. По мнению современных исследователей, «назначение Рокоссовского, с точки зрения Москвы, могло не только резко усилить советский контроль в Войске Польском, но и внедрить «своего человека» в высший эшелон ПОРП», тем самым ослабить влияние на Б. Берута настроенных в реформистском духе членов политбюро Я. Бермана, Г. Минца и Р. Замбровского [273].

В ПНР Константин Константинович вошел в состав высшего государственного руководства. Все, что было обещано Сталиным, исполнилось: ему присвоили высшее воинское звание Маршал Польши, он получил назначение на должность министра национальной обороны, а с 1952 г. одновременно стал и заместителем председателя правительства. Кроме того, в 1950 г. полководца избрали членом политбюро ЦК ПОРП.

Тем не менее для многих поляков он оставался символом сталинского репрессивного режима. Рокоссовский жаловался на изоляцию, в которой он оказался в политбюро, на афронт, который устраивали ему сторонники репрессированного В. Гомулки, боясь усиления его роли в руководящих органах страны и влияния на Б. Берута.

Да и от общественности скрыть нажим Москвы в деле его назначения было невозможно. Деликатность ситуации состояла уже в том, что Рокоссовский пришел не на пустое место. Он сменил легендарного Михала Роля-Жимерского, маршала Польши, в годы войны командовавшего Армией Людовой — военной организацией, которая действовала в 1944–1945 гг. на оккупированной польской территории. Организация активно сотрудничала с советскими партизанскими отрядами, а с вступлением в Польшу частей Красной армии объединилась с 1-й польской армией в единое Войско Польское. Заслуги Роля-Жимерского оценил и Сталин: в 1945 г. польский военачальник был награжден советским орденом «Победа». И вот теперь он должен был уступить место посланцу Москвы.

Еще при подготовке перемещения Рокоссовского в Польшу советник МГБ СССР при управлении Министерства национальной безопасности С.П. Давыдов дал указание военной контрразведке Войска Польского, которое возглавлялось кадровыми офицерами МГБ СССР, установить негласное наблюдение за семьей Роля-Жимерского. Формально это делалось для того, чтобы исключить якобы готовившийся ее побег за границу, но в любом случае должно было служить компрометации маршала. Вероятнее всего, этот факт не был известен Константину Константиновичу, но и без того можно представить, каково было ему прийти на место столь заслуженного и популярного в народе военачальника.

«Маршалу двух народов» пришлось сразу включиться в процесс вытеснения из польской армии офицеров, пришедших туда еще до начала Второй мировой войны. Во исполнение решений IV пленума ЦК ПОРП и приказа Рокоссовского от 1 января 1950 г. было уволено свыше 9 тысяч таких офицеров, так что к моменту завершения маршалом его миссии в 1956 г. их доля составила всего 2,9 % от численности офицерского корпуса. На их место приходили сотни советских офицеров преимущественно польского происхождения, они занимали ответственные посты в соединениях, штабах военных округов и центральных органах военного управления. Среди них было много старых сослуживцев маршала, например, на пост заместителя министра национальной обороны был назначен генерал-полковник С.Г. Поплавский, советский генерал, Герой Советского Союза, на фронте командовавший стрелковым корпусом, а в 1944–1945 гг. — созданными в СССР 1-й, а затем 2-й армиями Войска Польского, которые входили в состав 1-го Белорусского фронта.

Политика — в том числе и скрытая, закулисная — политикой, но Константину Константиновичу предстояла и чисто профессиональная работа по строительству современной армии в ПНР. Ее масштабы генерал брони Ф. Сивицкий, бывший в 1980-е гг. начальником Генерального штаба Войска Польского, определил так: «Задачи, которые ставил маршал Рокоссовский Генеральному штабу, а также другим военным учреждениям, касались прежде всего количественного и качественного развития вооруженных сил, боевой подготовки, создания надежной мобилизационной системы, а также оперативного оборудования территории страны».

Именно в те годы была полностью модифицирована организационно-боевая структура армии. К моменту завершения Рокоссовским его миссии в Войске Польском имелись реорганизованные сухопутные войска, ракетные соединения, войска ПВО, авиации и военно-морского флота. Организационные изменения шли параллельно с напряженной боевой подготовкой войск, командиров и штабов, совершенствованием взаимодействия родов войск в рамках новой структуры вооруженных сил. Практически заново была создана система мобилизационных органов страны, интересам обороны подчинялась модернизация сети железных и автомобильных дорог, системы государственной связи. При активной помощи Советского Союза началось создание отечественной оборонной промышленности. В Войске Польском была заново сформирована система подготовки офицерских кадров: были открыты Академия Генерального штаба им. К. Сверчевского, Военно-техническая и Военно-политическая академии.

И на всем лежала печать интеллекта маршала Рокоссовского, его высокой организованности, редкого умения тактично побуждать подчиненных к качественному выполнению служебного долга. Уже через два года работы в ПНР он имел все основания заявить, что «никогда еще в Польше не было такой армии, как наше народное войско». Не случайно и в те годы, и много позднее объективность не позволяла польским историкам говорить о вкладе маршала в реформирование Войска Польского иначе как в позитивном плане.

Пастельные тона были бы, однако, неуместны при изображении его деятельности. Маршал не мог не понимать, что его пребывание в Польше не только было объективно полезно исторической родине, укрепляя боеготовность ее вооруженных сил, но и должно было сыграть свою роль в формировании из страны важного элемента просоветского «восточного блока». Он был убежденным строителем новой армии, необходимой для отражения внешней агрессии, и в то же время, как дисциплинированный солдат (хотя и с маршальскими погонами), вынужден был мириться с активной деятельностью в ПНР советских спецслужб.

В отличие от других стран Восточной Европы, в Польше армейская контрразведка (Главное управление информации — ГУИ) находилась в структуре Войска Польского и подчинялась министру национальной обороны. Но фактически она вышла из-под его контроля и, несомненно, по указанию Лубянки действовала независимо. Как писал К.К. Рокоссовский министру обороны СССР Н.А. Булганину в январе 1954 г., начальник военной контрразведки полковник МГБ СССР Д.П. Вознесенский «перестал… советоваться и докладывать по важнейшим вопросам», а «выходил» напрямую в политбюро ЦК ПОРП[274].

Конфликт между министром и начальником военной контрразведки возник еще за год до этого, в связи с чем Константин Константинович поставил на одном из заседаний политбюро ЦК ПОРП вопрос о переподчинении контрразведки Министерству общественной безопасности, хотя было бы более логичным с его стороны потребовать от Вознесенского соблюдения субординации и строгой подотчетности. По всей видимости, Рокоссовский хотел использовать сложившуюся ситуацию, чтобы избавиться от обязанности руководить службой, задачи и методы работы которой ему были не по душе.

Тогда внешне личный конфликт Рокоссовского и Вознесенского разрешился сохранением статус-кво, и лишь в 1955 г. ГУН было все-таки изъято из вооруженных сил и передано в структуру Министерства национальной безопасности.

Маршал мог бы многое рассказать о тех семи годах, что он провел в Польше. Но идеологические препоны, требовавшие хранить все в тайне, рухнули значительно позже его кончины. Лишь благодаря доктору исторических наук Ф.Д. Свердлову сохранились очень лаконичные воспоминания маршала.

«Мне предстояло произвести реорганизацию Войска Польского, укрепить его боеспособность, очистить от чуждых элементов, — рассказывал Константин Константинович. — Нельзя сказать, что весь офицерский корпус Вооруженных Сил Польши тепло принял меня. Часто во время приездов в дивизии из глубины построенных на плацах для встречи войск слышались одиночные, а иногда и групповые выкрики: «Уезжайте в Россию!», «Долой красного маршала!»

Константин Константинович подтвердил и слухи о случаях покушения на его жизнь: «В января 1950 г. при посещении артиллерийских частей в Люблине в меня стреляли из пистолета. Выстрел был произведен с большого расстояния, и пуля пролетела мимо. Стрелявшего не нашли. Через три месяца в Познани по моей машине дали автоматную очередь. Оказался раненым сопровождавший офицер, было разбито вдребезги заднее стекло, но я не пострадал. И на этот раз стрелявших не нашли.

Выступали против меня в основном бывшие участники Армии Крайовой и формирований «Национальных Вооруженных Сил». Поэтому работать в Польше было трудно»[275].

Трудно… Зная, насколько стоек всегда был маршал под ударами судьбы, по-особому воспринимаешь эти скупые признания.

В Архиве Президента РФ выявлены материалы, свидетельствующие о том, что с годами положение Рокоссовского мало менялось к лучшему. В октябре 1953 г. он жаловался советнику посольства СССР Д.И. Заикину, что ему, как «человеку Москвы», по-прежнему чинят большие препятствия в работе, и связывал это с влиянием Бермана, Минца и Замбровского на президента Берута. Результатом этой жалобы стала рекомендация, которую на встрече с Б. Берутом в Москве 28 декабря 1953 г. дали Н.С. Хрущев, Г.М. Маленков, В.М. Молотов и Н.А. Булганин. По мнению советских руководителей, следовало произвести перестановки в польском политбюро, чтобы устранить негативное влияние указанной выше «тройки», а также «привлечь Рокоссовского к более активной работе в политбюро и ввести его в новый состав политбюро». Рекомендации советской стороны были приняты, но серьезные взаимные претензии, которыми характеризовались отношения Рокоссовского с некоторыми членами политического руководства, в том числе с Берутом, этим не разрешились.

О последних месяцах работы Рокоссовского в Польше сохранились лишь отрывочные сведения. Очевидно, что он тяготился постом министра и пребыванием в Польше, не скрывал желания сменить свой статус, став, например, главным военным советником, что сделало бы срок его пребывания в стране более определенным.

Завершение его миссии было ускорено внутриполитическими процессами, активно шедшей десталинизацией польского общества, дополнительный импульс которой дал XX съезд КПСС. В этой обстановке личность Рокоссовского вызывала у все большего числа поляков острое неприятие, поскольку ассоциировалась с имперской политикой Москвы. Как писали Т. Конецки и И. Рушкевич, «в результате событий и изменений, происходивших в руководстве партии и правительстве, сложилась обстановка, в которой маршал счел необходимым, не без чувства горечи и обиды, выйти в отставку»[276].

Советская историография, освещая этот важнейший эпизод в судьбе полководца, по сути, ограничивалась лаконичной формулой: «В ноябре 1956 года он попросил польское правительство освободить его от занимаемых должностей в связи с ухудшением здоровья. Его просьба была удовлетворена»[277]. К сожалению, и сегодня некоторые авторы ограничиваются ее репродуцированием, хотя неоднозначность ситуации, в которой оказался Рокоссовский и которая потребовала от него много мужества, очевидна даже при наличии немногочисленных документов об этих событиях.

Его уход с поста министра национальной обороны не был добровольным, а стал прямым следствием политического кризиса в Польше. Под воздействием решений XX съезда КПСС сторонники реформ, объединившиеся вокруг вышедшего из заключения и реабилитированного В. Гомулки, выступали за широкую либерализацию польского общества, независимый от Советского Союза политический курс и, в частности, потребовали от руководства СССР отзыва советников из вооруженных сил и органов безопасности. Кризису способствовала и неожиданная смерть Б. Берута в марте 1956 г.

Конфликт между властью и обществом вылился в массовые волнения в Познани 28 мая 1956 г., сопровождавшиеся столкновениями их участников с подразделениями госбезопасности, внутренних войск и регулярной армии и гибелью более 70 человек. Наряду с другими должностными лицами ответственность за это, по крайней мере моральную, поляки возложили и на Рокоссовского.

Готовясь к VIII пленуму ЦК ПОРП в октябре 1956 г., сторонники Гомулки подчеркнуто, в нарушение многолетнего порядка, не стали согласовывать состав обновленных руководящих органов с советским руководством. Особенно вызывающим был предрешенный вывод маршала Рокоссовского из политбюро.

Чтобы сохранить былое влияние на польское руководство, в Варшаву выехала делегация КПСС во главе с Н.С. Хрущевым. Вопреки требованиям посла СССР в Варшаве П.К. Пономаренко, польские коммунисты не стали откладывать начало VIII пленума до завершения переговоров с ней. Это была, пожалуй, разумная предосторожность, ибо в зависимости от результатов польско-советского диалога пленум мог и вовсе не состояться. Тяжелые переговоры с руководством КПСС прошли 19 октября во второй половине дня, уже после утреннего заседания пленума. Их результаты отразила следующая рабочая запись заседания Президиума ЦК КПСС, заслушавшего информацию руководителя делегации о поездке в Варшаву: «Выход один — покончить с тем, что есть в Польше. Если Рокоссовский будет оставлен, тогда по времени потерпеть»[278]. Иначе говоря, московские руководители склонялись к тому, чтобы «покончить» с польскими реформаторами силой, в чем маршалу отводилась немалая роль.

В Варшаве заговорили о возможности государственного переворота. По всей видимости, не без основания. По приказу Рокоссовского некоторые части Войска Польского начали выдвижение к столице. 19 октября на большое совещание были собраны офицеры Варшавского округа, и в определенной ситуации не исключалась изоляция «ненадежных» элементов[279].

В соответствии с приказом министра обороны СССР маршала Г.К. Жукова Северная группа войск и Балтийский флот были приведены в повышенную степень боевой готовности. Во второй день работы VIII пленума, 20 октября, на Варшаву из Западной Польши начала выдвижение советская танковая дивизия (по польским источникам — две дивизии). Делегатам пленума, потребовавшим от министра национальной обороны объяснений, Рокоссовский заявил, что это «плановые маневры» советских войск, дислоцированных на территории страны. Подобное объяснение не удовлетворило участников пленума, и по их требованию танковая колонна была сначала остановлена, а позднее возвращена к месту постоянной дислокации.

В этот же день состоялись выборы политбюро ЦК ПОРП, Константин Константинович в его состав не вошел. Из 75 участников пленума за него подали голоса только 23 человека.

В Москве по мере обсуждения ситуации в Польше на заседании Президиума ЦК КПСС оценки становились все более трезвыми. Существенную роль здесь сыграла позиция Китая, который устами заместителя председателя ЦК КПК Лю Шаоци, наряду с руководителями других компартий приглашенного в Москву для обмена мнениями, решительно возразил против силового вмешательства в польские дела. А национальное восстание, вспыхнувшее 23 октября в Венгрии, и вовсе отодвинуло польский вопрос на второй план.

22 октября в письме, направленном в ЦК ПОРП и подписанном Н.С. Хрущевым, советская сторона выразила согласие на отзыв из Войска Польского офицеров и генералов Советских Вооруженных Сил[280]. В их числе был и маршал двух народов Рокоссовский. 13 ноября он подал в отставку со всех государственных постов ПНР и через два дня возвратился в Москву.

Внешне расставание было обставлено по всем нормам дипломатии. В письме, которое правительство ПНР направило в адрес маршала, говорилось: «С того момента, когда Вы по просьбе польского правительства приняли этот пост, Вы, не щадя сил, отдавали все свои знания и способности для наилучшего выполнения этих ответственных обязанностей. О положительных результатах Вашей работы свидетельствует укрепление обороноспособности нашей страны и поднятие как организационного уровня, так и оснащения и обучения Войска Польского, в чем весьма велик внесенный Вами вклад». Но от таких тяжеловесных и лишенных теплоты комплиментов становилось, пожалуй, еще горше.

По возвращении в СССР К.К. Рокоссовский был назначен заместителем министра обороны СССР Г.К. Жукова. Его сдержанная речь на октябрьском (1957 г.) пленуме ЦК КПСС, где был осуществлен, по существу, политический расстрел Г.К. Жукова, делает честь его человеческим качествам. Из большого числа маршалов и генералов, включая И.С. Конева, В.Д. Соколовского, Р.Я. Малиновского, А.И. Еременко, он оказался единственным, способным на объективность и сочувствие к своему товарищу и старому сослуживцу. «…Я также считаю себя в известной степени виновным, — говорил он. — И многие из нас, находящиеся на руководящих постах, должны чувствовать за собой эту вину. Товарищ Жуков проводил неправильную линию… и нашей обязанностью было, как членов партии, своевременно обратить на это его внима-ниє… Я краснею, мне стыдно и больно за то, что своевременно не сделал этого…»[281]

Власть предержащих такая позиция удовлетворить не могла. Рокоссовский почти сразу же был понижен в должности и направлен командовать войсками Закавказского военного округа. Потом, правда, Н.С. Хрущев остыл и вернул его на прежнюю должность. В апреле 1962 г. полководца отставили уже окончательно, определив в группу генеральных инспекторов Министерства обороны.

Для Рокоссовского бездеятельность была невыносима. Поэтому главным его делом теперь стала книга воспоминаний. Писалась она, по воспоминаниям близких, трудно, а подчас и мучительно. Как и другие военачальники, взявшиеся за перо, Константин Константинович столкнулся с необходимостью считаться с политической конъюнктурой. Недаром с горечью делился он с А.Е. Головановым: «Мы свое дело сделали, и сейчас мы не только не нужны, но даже мешаем тем, кому хочется по-своему изобразить войну».

Когда рукопись вчерне была готова, естественно, встал вопрос о названии. Маршал деликатно, но твердо отклонил десятка два вариантов, показавшихся ему излишне пафосными, выспренними, и остановился на том, который лег на обложку книги, — «Солдатский долг».

Всю жизнь этот долг заключался для него в том, чтобы воевать лучше противника и побеждать его. Ему удалось сказать свое неповторимое слово в военном искусстве, выработать свой неповторимый полководческий почерк.

Однако по ряду причин и политического, и военно-научного характера изучение полководческого искусства Рокоссовского, как, впрочем, и большинства других советских полководцев, по-настоящему не осуществлено до сих пор. Многое, увы, упущено безвозвратно за шесть десятков лет, минувших после Победы. И все же было бы несправедливым проигнорировать плодотворные попытки раскрыть особенности его полководческого почерка.

Начать с того, какие факторы и лица оказались определяющими в формировании профессионального уровня Рокоссовского?

Командарм 65-й армии генерал армии П.И. Батов, с 1942 г. воевавший под началом Рокоссовского, обратил внимание на след, который оставила «продолжительная служба Константина Константиновича в коннице Красной армии». Причем это выражалось как в узком смысле — умелом использовании подчиненных ему кавалерийских корпусов генералов Л.М. Доватора, В.В. Крюкова, М.П. Константинова и И.А. Плиева в Московской битве, при освобождении левобережной части Днепра, в Белорусской операции и при освобождении Польши, так и в смысле широком. Именно с опытом кавалерийского начальника Батов, на наш взгляд, обоснованно связывал такие полководческие качества Рокоссовского, как «привязанность к активным и неожиданным для противника действиям», динамизм, искусное применение маневра, рациональное использование резервов[282].

Генерал армии Д.Д. Лелюшенко, может быть, первым связал рост полководческого мастерства Рокоссовского с положительным влиянием Маршала Советского Союза Г.К. Жукова, указав на конкретные качества полководца — «умение учитывать при принятии решения условия местности, время года и суток, сильные и слабые стороны противника, а также наиболее рационально использовать имеющиеся силы и средства, нанося удары там, где враг их не ожидал»[283].

Наконец, современный исследователь генерал армии М.А. Гареев в качестве главной отличительной черты полководческого таланта Рокоссовского называет «удивительную способность глубоко и всесторонне проникать каждый раз в суть конкретно сложившейся обстановки за противника, свои войска, условий местности и других условий и, исходя из этого, находить соответствующие решения и действия»[284].

Своеобразие полководческого почерка маршала, без сомнения, предопределялось его незаурядными личными качествами. Тот же П.И. Батов отмечал, что «редкая личная храбрость, необыкновенное человеческое обаяние удачно сочетались в нем с творческим и трезвым умом, энергией, решительностью, требовательностью».

Следует признать заблуждением довольно распространенное мнение, будто Рокоссовский отличался чрезмерной мягкостью и чуть ли не застенчивостью. В том-то и секрет именно ему присущего полководческого стиля: такт и внимание к окружающим Константин Константинович, как никто другой, удачно сочетал с требовательностью, взыскательностью и волевым напором. Стоит напомнить один из его приказов еще в бытность в начале 1930-х гг. командиром 15-й Отдельной Кубанской кавалерийской дивизии: «Обращая внимание всего начсостава на решительное искоренение случаев грубости и нетактичности по отношению к подчиненным, одновременно обращаю внимание и на недопустимость каких-либо послаблений воинской требовательности к подчиненным. Командир должен быть требовательным, настойчивым и решительно, до конца проводящим свою волю, направленную на укрепление боеспособности армии» [285].

С годами характер полководца лишь обретал дополнительную крепость. Об этом свидетельствовал случай, происшедший в ходе Восточно-Прусской операции. Командование 50-й армии упустило из виду момент, когда на сопредельной стороне противник снял и перебросил на другой участок фронта часть сил. Это потребовало от командования фронтом преждевременного ввода в бой соседней армии. Самой же 50-й армии пришлось форсированно догонять врага. Рокоссовский, хотя и ценил былые доблести заслуженного военачальника, каким был генерал-полковник И.В. Болдин, за такое упущение все же снял его с должности командарма.

С несвойственной ему в обычной обстановке резкостью он пресекал панику, дезорганизующую войска и обрекавшую их на заведомое поражение. «Всех, замеченных в проявлении трусости и паникерстве, взять под особое наблюдение, а в необходимых случаях, определяемых обстановкой, применять к ним все меры пресечения… вплоть до расстрела на месте», — такое категорическое требование встречаем в его приказе войскам Брянского фронта[286].

Вместе с тем, по единодушному признанию знавших его, одной из прекрасных черт К.К. Рокоссовского было то, что он, как писал П.И. Батов, «в самых сложных условиях не только умел оценить полезную инициативу подчиненных, но и вызывал ее своей энергией, требовательностью и человеческим обхождением с людьми».

С этой точки зрения трудно согласиться с приводимым в литературе категоричным мнением генерала армии А.В. Горбатова о том, что командующий фронтом таки свел с ним личные счеты за жалобу в Ставку ВГК, когда представлял в Москву наградные материалы по итогам битвы за Днепр[287]. К такому выводу генерал, если верно переданы его слова, пришел на основании того, что и возглавляемая им армия, и он сам были якобы обделены наградами и почестями за форсирование Днепра и освобождение Минска. Но эти резоны, как представляется, не выдерживают серьезной критики: представления к наградам действительно подписывались Рокоссовским, но решение принималось Сталиным. И кто знает, по каким соображениям он решил не награждать командующего 3-й армией за форсирование Днепра? Известно, например, что в свое время не был отмечен государственной наградой за победу под Москвой Г.К. Жуков. Так что возлагать всю ответственность на Рокоссовского, вероятно, оснований нет. Да и очень уж выпадает этот случай из всего того, что известно об отношении полководца к подчиненным.

Благородство поступков не изменило ему и тогда, когда пришла пора подвести итоги ратного пути. Надо признать, что «Солдатский долг» Рокоссовского выгодно отличается от многих мемуаров выдержанностью, откровенностью, в них даже предвзятому человеку трудно найти отступления от истины, тем более злонамеренные. Честно воюя, маршал имел полное моральное право отстаивать историческую истину, что называется, невзирая на лица. Причем, в отличие от многих своих коллег, предпочитавших в спорных ситуациях апеллировать к партийным органам и творить неправду втайне от общественности, К.К. Рокоссовский действовал открыто.

Так, прочитав в одном из номеров «Военно-исторического журнала» воспоминания Г.К. Жукова о Курской битве, он пришел к выводу, что со стороны коллеги-маршала допущены тенденциозность и неверное освещение событий. То ли запамятовав, то ли по злонамеренной подсказке кого-то из литзаписчиков, Георгий Константинович взялся утверждать, будто план оборонительной операции на Центральном фронте, в отличие от Воронежского, разрабатывался не командованием в целом, а лично начальником штаба фронта и им же был представлен в Генеральный штаб. План «был представлен в Ставку военным советом фронта… — писал Рокоссовский. — К этому еще добавлю, что для окончательной отработки упоминаемого плана обороны войск Центрального фронта я был вызван в Ставку и лично докладывал свои соображения Верховному главнокомандующему Сталину и после некоторых уточнений этот план был им утвержден».

Заключая письмо, содержавшее и иные претензии к рецензируемой публикации, маршал специально оговорился, что к обращению в редакцию его побудили участники Курской битвы, которые, как и он сам, недоумевают, для чего Г.К. Жукову потребовалось искажать истину, «приписывая себе то, чего не было»[288].

Письмо в редакцию «Военно-исторического журнала» не было, как иногда утверждают, следствием какой-то давней натянутости в отношениях двух военачальников. Константин Константинович боролся за истину с той же последовательностью, с какой отстаивал свои убеждения всегда, невзирая на лица.

Простота и доступность, редкое обаяние и такт, с которыми Константин Константинович подходил одинаково и к рядовому солдату, и к Верховному Главнокомандующему, исключают пафос, вроде бы естественно напрашивающийся, когда речь заходит о фигурах его масштаба. И все же, когда представляешь, сколько испытаний прошел этот человек, в скольких жизненных перипетиях побывал и при этом остался верным своим принципам, цельным, последовательным, человечным, не можешь не обнажить голову перед его светлой памятью.

«Товарищам Маленкову, Хрущеву, Молотову, Ворошилову, Кагановичу, Микояну, Первухину, Булганину и Сабурову. Дорогие товарищи, со мной хотят расправиться без суда и следствия, после 5-дневного заключения, без единого допроса, умоляю Вас всех, чтобы этого недопустили, прошу немедленно вмешательства, иначе будет поздно. Прямо по телефону надо предупредить.

Дорогие т-щи настоятельно умоляю Вас назначить самую ответственную и строгую комиссию для строгого расследования моего дела, возглавить т. Молотовым или т. Ворошиловым. Неужели член Президиума ЦК не заслуживает, того, чтобы его дело тщательно разобрали, предъявили обвинения, потребовали бы объяснения, допросили свидетелей. Это со всех точек зрения хорошо для дела и для ЦК. Почему делать, так к[а]к сейчас делается, посадили в подвал, и никто ничего не выясняет и не спрашивает. Дорогие товарищи, разве только единственный и правильный способ решения без суда и выяснения дела в отношении Члена ЦК и своего товарища после 5-суток отсидки в подвале казнить его.

Еще раз умоляю Вас всех, особенно т.т. работавших с т. Лениным и т. Сталиным, обогащенных большим опытом и умудренных в разрешении сложных дел т-щей Молотова, Ворошилова, Кагановича и Микояна. Во имя памяти Ленина и Сталина, прошу, умоляю вмешаться и незамедлительно вмешаться и Вы все убедитесь, что я абсолютно чист, честен верный Ваш друг и товарищ, верный член нашей партии.

Кроме укрепления, мощи нашей Страны, и единства нашей Великой партии у меня не было никаких мыслей.

Свой ЦК и свое Правительство, я не меньше любых т-щей поддерживал и делал все, что мог. Утверждаю, что все обвинения будут сняты, если только это захотите расследовать. Что за спешка и при том, очень подозрительная.

Т. Маленкова и т. Хрущева прошу не упорствовать разве будет плохо, если т-ща реабилитируют.

Еще и еще раз умоляю Вас вмешаться и невинного своего старого друга не губить.

Ваш Лаврентий Берия»[289].

Это письмо еще за неделю до этого всесильный Л.П. Берия написал 2 июля 1953 г. в Президиум ЦК КПСС из подземного бункера штаба Московского округа ПВО, куда был помещен после ареста прямо на заседании президиума Совета министров СССР. Мы приводим его без всякой правки, с полным сохранением орфографии. И делаем это не случайно. Письмо выдает не только и не столько слабую грамотность Берии, сколько — и прежде всего — его крайнее смятение, психологический надлом и банальный страх за свою жизнь. Ему ли — сталинскому обер-палачу было не знать, с какой легкостью, без всякого разбирательства запечатывали уста не только рядовым людям, но и высшим руководителям, как только они становились неугодными «дорогим товарищам», в том числе и «работавшим с т. Лениным и т. Сталиным». И именно поэтому он молит срочно вмешаться, назначить любую самую строгую комиссию, но только отозваться, не позволить расправиться с ним втихомолку, в гулкой тиши застенков. В этом была какая-то мистическая справедливость: палач наконец-то ощущал на своей шкуре то, на что щедро обрекал тысячи и тысячи ни в чем неповинных людей…

Однако мы забежали далеко вперед. Аресту «Лубянского маршала» предшествовали в его бурной жизни немало событий, на которых следует остановить внимание. Не только интересно, но и важно понять, как формировалась эта личность, причудливым образом сочетавшая в себе как самые мрачные стороны сталинщины — чуть ли не наиболее репрессивного режима в XX веке, так и первые прорывы к обществу, свободному от тоталитаризма, репрессий, страха.

Лаврентий Берия был на двадцать лет моложе своего покровителя и соплеменника Сталина. Он родился в 1899 г. в селении Мерхеули близ Сухуми, в бедной крестьянской семье. Уже после Октябрьской революции окончил в Баку строительно-техническое училище, а затем два курса политехнического института. В РКП(б) вступил в 1919 г.

Почти с самого начала сознательной жизни Берия оказался связанным с органами госбезопасности. Года два поработав в Грузии и Азербайджане скромным служащим таможни, в 1921 г. он был сразу назначен заместителем начальника секретно-оперативного отдела Азербайджанской ЧК, а вскоре и начальником этого отдела — заместителем председателя АзЧека. Через два года его переводят в Тбилиси, где он продолжает быстро расти по службе, становясь сначала председателем ГПУ Грузии, а затем и всего Закавказского ГПУ.

Чем объяснить его бурный карьерный рост? Безусловно, Берия был очень энергичным, пробивным, напористым человеком. Одаренным весьма изощренным практическим умом. Однако с молодости лишенным четких нравственных ориентиров, трусливым и подлым. Берия не только хорошо знал человеческие слабости, но и умело их эксплуатировал на пользу себе. В нем причудливо сочетались льстец-низкопоклонник и властолюбивый тиран.

Повторимся: эти черты были заметны в нем не только на вершине властной пирамиды, но и в дни молодости. Когда летом 1920 г. он попал в тюрьму Кутаиси, то, по отзывам других заключенных, вел себя трусливо, отказывался подчиняться решению парторганизации об объявлении голодовки, благодаря которой, кстати, политзаключенные были высланы в Азербайджан, где и освобождены. В практической работе показал слабость, неумение подбирать людей, зато проявил явный уклон к карьеризму. На более ответственной работе использован быть не может, делали вывод товарищи Берии по заключению.

Добавим, что с 1920-х гг. за ним тянулся шлейф небезосновательных слухов даже о прямом предательстве — службе в мусаватистской контрразведке (мусаватисты — члены существовавшей в Азербайджане до 1920 г. националистической партии «Мусават» («Равенство»), боровшейся против советской власти). На суде он пытался этот факт опровергнуть, ссылаясь на то, что внедрился в контрразведку по партийному заданию, однако его доводы были признаны неосновательными.

Но вот что интересно: уже в наши дни в Архиве Президента РФ обнаружен документ, свидетельствующий о том, что работа Берии в мусаватистской контрразведке, по-видимому, была все же официально санкционирована. Это — письмо заместителя наркома тяжелой промышленности СССР И.П. Павлуновского, датированное 25 июня 1937 г. (в середине 1920-х гг. он был председателем Закавказского краевого ГПУ) на имя Сталина:

«В 1926 г. я был назначен в Закавказье Председателем Зак. ГПУ. Перед отъездом в Тифлис меня вызвал к себе Пред. ОПТУ т. Дзержинский и подробно ознакомил меня с обстановкой в Закавказье. Тут же т. Дзержинский сообщил мне, что один из моих помощников по Закавказью т. Берия, при муссоватистах работал в муссоватской контрразведке. Пусть это обстоятельство меня ни в какой мере не смущает и не настораживает против т. Берия, так как т. Берия работал в контрразведке с ведома ответственных тт. закавказцев и что об этом знает он, Дзержинский и т. Серго Орджоникидзе.

По приезде в Тифлис, месяца через два я зашел к т. Серго и передал ему все, что сообщил мне т. Дзержинский о т. Берия. Т. Серго Орджоникидзе сообщил мне, что действительно т. Берия работал в муссоватской контрразведке, что эту работу он вел по поручению работников партии и что об этом хорошо известно ему, т. Орджоникидзе, т. Кирову, т. Микояну и т. Назаретяну. Поэтому я должен относиться к т. Берия с полным доверием, и что он, Серго Орджоникидзе, полностью т. Берия доверяет…

Года два тому назад, — сообщал далее Павлуновский, — т. Серго как-то в разговоре сказал мне, а знаешь, что правые уклонисты и прочая шушера пытается использовать в борьбе с т. Берия тот факт, что он работал в муссоватской контрразведке, но из этого у них ничего не выйдет. Я спросил у т. Серго, а известно ли об этом т. Сталину. Т. Серго Орджоникидзе ответил, что об этом т. Сталину известно и что об этом и он т. Сталину говорил»[290].

Но даже подозрения в службе силам контрреволюции (а как видно из письма, прошлое Берии в 1930-е гг. была предметом закулисной политической борьбы) не помешали Лаврентию Павловичу расти по службе в ЧК как на дрожжах. Он, очевидно, довольно быстро понял, какую реальную роль в Стране Советов играют и будут играть органы безопасности. В условиях перманентной чрезвычайщины, постоянно педалируемого властями тезиса о враждебном капиталистическом окружении, «вредительстве» и тотальном проникновении шпионов именно в этих органах легче всего было отличиться, оказаться замеченным, выделиться. Не случайно еще в феврале 1922 г. Берия писал: «Что касается работы в ЧК, меня таковая поглощает и желательно бы было для основательного изучения российских методов работы в органах ЧК командировать для работы в Центральную ВЧК»[291].

Буквально эта мечта тогда не сбылась, таланту быстро растущего чекиста нашли применение в Закавказье. Однако его хорошо знали в Москве, он был, как установил доктор исторических наук

B. Ф. Некрасов, близок к Г.Г. Ягоде и Н.И. Ежову, называл их в неофициальных письмах «дорогой Генрих» и «дорогой Коля».

В 1931 г. едва переваливший за 30-летний рубеж Лаврентий был переведен в партийные органы, став сразу первым секретарем Закавказского крайкома ВКП(б), а после разделения Закавказской федерации на три республики — первым секретарем ЦК КП Грузии. Такая ротация кадров — из спецслужб в партийные органы и наоборот — была в СССР обыденной практикой.

Главная беда, однако, состояла в том, что в 1930-е гг. перемешивались не только кадры, но и стиль, методы, приемы работы этих двух инстигутов власти. Именно на партийную организацию Грузии, ее народ в первую очередь обрушились репрессии, и руководил ими быстро приобретавший репутацию «верного ученика товарища Сталина» первый секретарь ЦК Берия.

Два «горных орла» были знакомы давно. Берия обеспечивал охрану вождя, когда тот приезжал на юг отдохнуть. По мнению бывшего помощника генсека А.Н. Поскребышева, высказанному, правда, уже тогда, когда «лубянский маршал» находился в заключении, «т. Сталин был страшно возмущен теми мерами, которые применял Берия во время поездок т. Сталина на юг и в другие места. Вместо того чтобы организовать поездку без привлечения внимания публики, меры, принимаемые Берия, давали противоположные результаты. Выставление усиленной охраны по пути следования поезда и в местах отдыха т. Сталина, приостановление железнодорожного движения во время следования поезда и очистка автомобильной трассы во время поездок на юг приводили к тому, что все население в этих районах знало, что это едет т. Сталин. Вместо конспирации получалась самая широкая огласка. Тов. Сталин потребовал отмены этих мероприятий и строго предупредил Берия, что он примет суровые меры наказания».

Более того, Сталин якобы «категорически отказался от его услуг. Тогда Берия переменил свою тактику и стал приспосабливать время своего отдыха к поездкам т. Сталина»[292].

Натяжки в словах бывшего помощника вождя видны, как говорится, невооруженным глазом. В чем Поскребышев действительно прав, так это в том, что первый секретарь ЦК компартии Грузии имел благоприятную возможность общаться с «хозяином» в непринужденной обстановке, поднимать свою репутацию и исподволь подрывать доверие к другим руководителям, включая членов Политбюро.

В 1934 г. на XVII съезде партии Берия вошел в состав ЦК ВКП(б), что означало серьезный шаг на пути к вершине власти. Но по-настоящему он обратил на себя благосклонное внимание Сталина, как принято считать, в 1935 г. Именно тогда вышла в свет брошюра «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье» с его именем на титульном листе. Эта небольшая книжка стала предшественницей знаменитого «Краткого курса» истории ВКП(б), заявив о беспрецедентной роли Сталина в развертывании революционного движения в регионе. Для упрочения культа личности Иосифа Виссарионовича она оказалась незаменимой, и вождь по достоинству оценил усилия Берии.

Усилия, как выяснилось впоследствии, литературного вора. На самом деле книжка была подготовлена заведующим отделом ЦК КП Грузии Е.Ф. Бедней, а первый секретарь ЦК лишь приписал себе ее авторство. На судебном процессе в 1953 г. Берия показал: «Бедия и другие лица составили книгу, а я по ней сделал доклад, затем эта книга была издана под моим авторством. Это я сделал неправильно»[293].

Неправильно… Каково! Подсудимый словно не знает, что Бедия был вскоре после происшедшего арестован как участник контрреволюционной организации и расстрелян.

Если даже находясь на скамье подсудимых, Лаврентий Павлович не пожелал покаяться, то уж находясь при власти, он тем более не задумывался над судьбой тех, на чьих костях зарабатывал репутацию в глазах Сталина, играя на его тщеславии. И это было по достоинству оценено. В августе 1938 г. произошла новая кадровая рокировка: Берия отправился в Москву первым заместителем наркома внутренних дел СССР, чтобы уже через четыре месяца возглавить наркомат.

Почти сразу Лаврентий Павлович стал кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б), заместителем председателя Совнаркома СССР. Он оказался похитрее, поизощреннее своих предшественников на посту наркомвнудела, а, стало быть, и более нужным Сталину, чем Ягода и Ежов.

В первую очередь Берия умело воспользовался некоторым отрезвлением Сталина и его ближайшего окружения, понявших, в какую пропасть может затянуть (и их в том числе) волна репрессий. «Наверху» было сочтено необходимым маховик бессудных расправ притормозить, а чтобы отвести всякую ответственность от вождя и его клевретов, прибегли к привычной мере: жертвы списали на «врагов народа», якобы пробравшихся в органы НКВД. Берии выпала редкая удача предстать перед общественным мнением эдаким орудием справедливости. И он этот шанс не упустил.

17 ноября 1938 г. по предложению комиссии, созданной ЦК ВКП(б) для проверки деятельности НКВД, в которую вошли начальник управления кадров ЦК Г.М. Маленков и новоиспеченный заместитель наркома Берия, было принято совместное постановление ЦК и СНК СССР «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». В нем, как и в еще одном постановлении «О порядке согласования арестов» (1 декабря 1938 г.), шла речь о необоснованности массовых арестов, осуждался глубоко укоренившийся упрощенный порядок расследования, при котором следователь ограничивался получением от обвиняемого признания своей вины, признавался факт фальсификации органами НКВД многих дел. Постановления запрещали производство каких-либо массовых операций по арестам и выселению, было предписано производить аресты только по постановлению суда или с санкции прокурора.

Казалось, возвращалась справедливость. На местах была прекращена деятельность судебных «троек». Не только прекратились массовые репрессии, но и была проведена довольно широкая реабилитация. В одном лишь 1939 г. было освобождено более 830 тысяч человек. К началу Великой Отечественной войны получили свободу свыше 13 тысяч военных, среди которых были будущие Маршалы Советского Союза К.К. Рокоссовский, генерал армии А.В. Горбатов, генерал-лейтенант Л.Г. Петровский и другие.

Тем не менее невозможно забыть, какую зловещую роль в судьбе многих высокопоставленных военных сыграл Берия. Он, например, как заместитель Ежова лично проводил первые допросы маршала В.К. Блюхера. Не удовлетворившись их результатами, дал команду своим подчиненным подвергнуть подследственного пыткам «по полной программе».

О том, как истязали легендарного героя Каховки и Волочаевки, показывала одна из заключенных, содержавшаяся в камере вместе с бывшей женой маршала — Г.А. Кольчугиной-Блюхер: «Из бесед с Кольчугиной-Блюхер выяснилось, что причиной ее подавленного настроения была очная ставка с бывшим маршалом Блюхером, который, по словам Кольчугиной-Блюхер, был до неузнаваемости избит и, находясь почти в невменяемом состоянии, в присутствии ее, а также двух других его бывших жен, наговаривал на себя чудовищные вещи и просил, чтобы Кольчугина-Блюхер и остальные бывшие его жены все это подтвердили. Я помню, что Кольчугина-Блюхер с ужасом говорила о жутком, растерзанном виде, который имел Блюхер на очной ставке, бросила фразу: «Вы понимаете, он выглядел так, как будто побывал под танком»[294].

И вот по злой иронии судьбы тот же самый человек, который выступал палачом, теперь «восстанавливал» социалистическую законность. Таких парадоксов в судьбе нашего героя было немало…

В самом Наркомате внутренних дел Берия провел чистку от ежовских кадров. Были арестованы и расстреляны заместители наркома М.П. Фриновский и Л.М. Заковский, нарком внутренних дел Казахстана С.Ф. Редене, некоторые из следователей, непосредственно фальсифицировавшие дела на крупных политических процессах — Н.Г. Николаев-Журид, З.М. Ушаков-Ушамирский, В.С. Агас.

Но вот что характерно: следователи были расстреляны за фальсификацию, но приговоры по фальсифицированным делам оставались в силе, и дела не пересматривались. Уже это свидетельствовало, что «оттепель» не была столь уж значительного масштаба, широковещательно обнародованные меры носили скорее косметический характер и в основном были направлены на то, чтобы замести следы истинных вдохновителей политических процессов. А борьба с «врагами народа» продолжала оставаться важнейшей задачей «органов».

О том, как «соблюдалась» законность уже после воцарения Берии, дает представление жалоба, написанная в январе 1940 г., накануне расстрела, известным всей стране режиссером В.Э. Мейерхольдом на имя прокурора СССР А.Я. Вышинского: «Меня клали на пол лицом вниз, жгутом били по пяткам, по спине; когда сидел на стуле, той же резиной били по ногам. Следующие дни, когда эти места ног были залиты обильными внутренними кровоизлияниями, то по этим красно-синим-желтым кровоподтекам снова били этим жгутом, и боль была такая, что казалось, на больные чувствительные места налили крутой кипяток (я кричал и плакал от боли). Руками меня били по лицу… Следователь все время твердил, угрожая: «Не будешь писать, будем бить опять, оставим нетронутыми голову и правую руку, остальное превратим в кусок бесформенного окровавленного тела»[295].

Издевательства над арестованными не были лишь «отрыжкой» порядков, установленных при Ежове. Действовать именно так, а не иначе своих подручных наставлял лично Берия, что подтвердилось в ходе судебного процесса над ним. Он и сам не брезговал лично участвовать в выколачивании нужных показаний, для чего в приемной наркома хранились резиновые палки и другие приспособления для избиения узников.

Как и прежде, стоны несчастных не могли пробиться из-за толстых стен теперь уже бериевских застенков, а пропаганда делала свое дело, вещая о напряженной работе партии по преодолению ежовщины. В результате общественное сознание с благодарностью связывало меры по восстановлению законности, не замечая их косметического характера, с именами Сталина и Берии.

Последний же, очистив место от ежовцев, активно рассаживал свои кадры. Вместе с патроном из Закавказья перебрались многие его подчиненные. Многолетний помощник Берии, заведующий отделом ЦК КП(б) Грузии В.Н. Меркулов был назначен первым заместителем наркома внутренних дел СССР, заместитель наркома внутренних дел Грузии Б.З. Кобулов — начальником следственной части союзного наркомата, его младший брат А.З. Кобулов, бывший наркомом внутренних дел Абхазской АССР, стал первым заместителем наркома, но уже Украины, заведующий отделом ЦК компартии Грузии С.С. Мамулов — заместителем начальника, начальником секретариата НКВД СССР, нарком внутренних дел Грузии С.А. Го-глидзе — начальником УНКВД Ленинградской области, начальник «Колхидстроя» Л.Ф. Цанава — наркомом внутренних дел Белоруссии. Заместитель председателя СНК Грузии В.Г. Деканозов был вначале определен на должность заместителя начальника ГУГБ НКВД СССР, а затем заместителем наркома иностранных дел и по совместительству направлен в Берлин полпредом. Именно с их именами впоследствии оказались связаны массовые преступления.

Берия гораздо более чутко, чем его предшественники, улавливал различные устремления в «верхах». Так, Сталин не желал сокращения того потенциала дешевого труда, без которого не могла существовать советская экономика и который предоставлялся ГУЛАГом. Зная об этом, наркомвнудел превратил вверенное ему ведомство в крупнейший производственный наркомат. Силами заключенных, а их к началу Великой Отечественной войны в лагерях и колониях было более 2,3 млн человек, прокладывались судоходные каналы, строились аэродромы, железные и шоссейные дороги, возводились крупнейшие производственные комбинаты, добывалось золото, качалась нефть, заготавливался лес, производились снаряды и обмундирование.

Только за 1941–1944 гг. наркомат сдал в эксплуатацию группу авиационных заводов в районе г. Куйбышева и авиазавод в г. Омске, три доменные печи общей мощностью 980 тыс. т чугуна в год, 16 мартеновских и электроплавильных печей производительностью 445 тыс. т стали, прокатные станы общей производительностью 542 тыс. т проката, угольные шахты и разрезы общей производительностью 6790 тыс. т угля, 3573 км новых железных и 4700 км шоссейных дорог. В интересах воюющей армии было построено 612 оперативных аэродромов и 230 аэродромов с взлетно-посадочными полосами[296].

При Берии появилась и новая форма «организации труда» ученых и инженеров. НКВД сосредоточил в своих руках работы по созданию образцов новой военной техники. В феврале 1939 г. в Болшево появилась первая «шарашка» — Особое техническое бюро, преобразованное позднее в СКБ-29. Заключенные — а это были крупнейшие отечественные конструкторы авиационной техники А.Н. Туполев, В.М. Петляков, В.М. Мясищев, С.П. Королев и многие другие — работали там над новейшими образцами техники. Такая форма «организации» труда ученых и конструкторов стала в те годы весьма популярной в НКВД.

Заслуги Берии в развитии пенитенциарной системы были отмечены присвоением ему в январе 1941 г. звания генерального комиссара государственной безопасности. Но настоящие лавры «Лубянского маршала» были еще впереди…

Первое военное утро Берия встретил в сталинском кабинете, куда был вызван наряду с узким кругом высших руководителей. Советский лидер выглядел растерянным: Гитлер все-таки перехитрил его. А ведь до самого последнего момента казалось — все наоборот. Веру вождя в собственную проницательность активно питали многие его приближенные, в том числе Берия. Чего стоил хотя бы доклад наркома, датированный 21 июня 1941 г.: «Я вновь настаиваю на отзыве и наказании нашего посла в Берлине Декано-зова, который по-прежнему бомбардирует меня «дезой» о якобы готовящемся Гитлером нападении на СССР. Он сообщил, что это «нападение» начнется завтра… Но я и мои люди, Иосиф Виссарионович, твердо помним Ваше мудрое предначертание: в 1941 г. Гитлер на нас не нападет!..»[297]

Правда, позднее ни незадачливый прогнозист, ни его адресат постарались об этом никогда не вспоминать.

С образованием Государственного Комитета Обороны Берия стал заместителем председателя, то есть Сталина. В годы войны эти два человека сблизились необычайно. Лаврентию Павловичу вождь поручал самые секретные и деликатные миссии.

Так, именно он осенью 1941 г. проводил зондаж настроений германского командования: не согласится ли Гитлер на своего рода второй Брестский мир? На судебном процессе 1953 г. обвинение вменило эти действия в вину бывшему наркому внутренних дел, который якобы действовал из изменнических побуждений за спиной вождя. Однако, по свидетельству маршала Г.К. Жукова, такую задачу — прозондировать настроения немцев через болгарского посла — перед Берией поставил не кто иной, как Сталин. Генсек пытался получить хотя бы недолгое перемирие за счет крупных территориальных уступок.

Через 12 лет в ходе следствия Берии было предъявлено обвинение в попытке сближения с врагом. Подследственный подтвердил, что по заданию Сталина он действительно пытался через третьи страны прощупать почву, на каких условиях Гитлер готов был прекратить войну. В связи с этим в приговоре появилась запись, что в 1941 г. Берия пытался втайне от советского правительства установить связь с главой фашистской Германии, предлагал уступить чуть ли не треть территории СССР — Украину, Белоруссию, Прибалтику, Карельский перешеек, Бесарабию, Буковину[298]. Но если говорить напрямую, это обвинение висело в воздухе, не подкрепленное ни единым доказательством.

Война войной, но борьба с «врагами народа» продолжала оставаться «святым» делом для наркома внутренних дел. В октябре 1941 г. он отдал письменное распоряжение о расстреле без суда 25 высокопоставленных военных деятелей, арестованных по списку, который составили Меркулов и Кобу-лов. В этот список были включены член ЦК ВКП(б) начальник Управления противовоздушной обороны Наркомата обороны СССР, Герой Советского Союза генерал-полковник Г.М. Штерн, кандидат в члены ЦК командующий войсками Прибалтийского военного округа генерал-полковник А.Д. Локтионов, заместитель наркома обороны и начальник Разведывательного управления Герой Советского Союза генерал-лейтенант И.И. Проскуров, начальник ВВС дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант Я.В. Смушкевич, начальник Главного управления ВВС РККА Герой Советского Союза, генерал-лейтенант авиации П.В. Рычагов и другие.

Все они по сфабрикованным материалам были ложно обвинены в принадлежности к военному заговору и проведении антисоветской, террористической деятельности. Во время нахождения под стражей арестованные подвергались нечеловеческим пыткам и истязаниям, однако ложных показаний на себя не давали. А если иногда дух и ослабевал, находили возможность заявить о применявшихся к ним пыткам.

Так, генерал-полковник Штерн, не выдержав избиений, на допросе 27 июня 1941 г. показал, что являлся участником военно-заговорщической организации и агентом немецкой разведки, однако в конце протокола допроса, куда были занесены эти показания, собственноручно написал: «Все вышеизложенное я действительно показывал на допросе, но все это не соответствует действительности и мною надумано, т. к. никогда в действительности врагом, шпионом и заговорщиком я не был».

Генерал-полковник Локтионов в заявлении прокурору 16 июня 1941 г. писал: «Я подвергаюсь огромным физическим и моральным испытаниям. От нарисованной перспективы следствия у меня стынет кровь в жилах. Умереть, зная, что ты не был врагом, меня приводит в отчаяние… Я пишу последние слова — крик моей души: дайте умереть честной смертью в труде за интересы моей Родины — Советского Союза. Умоляю свое правительство — спасите жизнь. Я не виновен в измене Родине. Бывший ген. полковник Локтионов»[299].

Шла война, шла для нашей страны трагически. А опытнейших военных, которые так пригодились бы на фронте, гноили в тюрьме. Вывезенные в г. Куйбышев, 28 октября 1941 г. они по преступному предписанию Берии были без суда расстреляны. Впоследствии подручными Берии Б.З. Кобуловым и Л.Е. Влодзимирским и бывшим прокурором СССР В.М. Бочковым были составлены заключения, в которых несчастных ложно обвинили в различных преступлениях.

Вместе с военными был расстрелян и член партии с 1902 г. М.С. Кедров, бывший при Дзержинском членом президиума ВЧК и коллегии ОГПУ. Он располагал данными о прошлом Берии, и с его стороны Лаврентий Павлович опасался разоблачений. Это заставило наркома внутренних дел пойти на чудовищное преступление: с Кедровым расправились, несмотря даже на то что он, в отличие от товарищей по несчастью, предстал перед судом, да еще каким — Верховным и был оправдан. Берия проигнорировал прямое указание суда о немедленном освобождении старого чекиста из-под стражи.

В особо острые моменты войны Сталин поручал наркому и задания, связанные непосредственно с фронтовыми делами. В 1942–1943 гг. Берия несколько раз выезжал на Северный Кавказ. Задачи ему ставились разные: от организации обороны кавказских перевалов и недопущения немцев в Закавказье до выселения проживавших там малых народов.

Вот какой обмен репликами состоялся в 1953 г. в ходе суда между маршалом И.С. Коневым, генералом К.С. Москаленко и подсудимым:

«Москаленко: Вы признаете, что, будучи на Кавказе, вы всячески саботировали выполнение порученной директивы Ставки Верховного командования об организации жесткой и прочной обороны перевалов Кавказского хребта?

Берия: Я утверждаю, что это обвинение не соответствует действительности.

Конев: Почему вы, имея в своем распоряжении более 120 тысяч человек войск НКВД, не дали их использовать для обороны Кавказа?

Берия: Я утверждаю, что недостатка в войсках там не было. Перевалы были закрыты. Я считаю, что мы провели большую работу по организации обороны Кавказа… Я раньше не говорил, почему я не давал войск НКВД для укрепления обороны Кавказа. Дело в том, что предполагалось выселение чеченцев и ингушей».

В конце концов, в приговоре было записано, что в 1943 г. подсудимый в изменнических целях пытался открыть врагу перевалы Главного Кавказского хребта, что «должно было по преступному замыслу заговорщиков привести к иностранной оккупации Закавказья, и передать в руки империалистических государств бакинскую нефть»[300]. По оценке профессионального юриста А.В. Сухомлинова, эти ничем не подкрепленные формулировки — откровенная глупость.

Но, добавим от себя, глупость с далеко идущими расчетами. Трескучие фразы о неких планах Берии способствовать империалистической оккупации Закавказья должны были скрыть вопрос выселения народов, которые суд «дипломатично» обошел.

Горстки бойцов стояли насмерть на перевалах, сдерживая превосходящего по силам противника, а против мирного населения была брошена целая армия — 19 тысяч оперативных работников НКВД, НКГБ и «Смерш» и 100 тысяч военнослужащих внутренних войск. «За образцовое выполнение специального задания правительства» (читай: выселение в восточные районы СССР 650 тысяч чеченцев, ингушей, калмыков и карачаевцев) Берия был удостоен полководческого (!) ордена Суворова 1-й степени. А в июле 1945 г. сей «полководец» украсил свои тучные плечи погонами Маршала Советского Союза.

К слову, Сталин прекрасно знал, что представляет собой Берия. Собственно говоря, он вырастил руководителя советских спецслужб именно таким, каким хотел. А.А. Громыко вспоминал более чем выразительный эпизод на Ялтинской конференции союзников в 1945 г. Во время обеда, который советская делегация давала в честь американцев и англичан, президент Ф. Рузвельт, имея в виду Берию, обратился к Сталину с вопросом:

— Кто этот господин, который сидит напротив посла Громыко?

Видимо, прежде чем сесть за стол, Лаврентий Павлович не представился Рузвельту. Сталин без тени усмешки ответил:

— A-а! Это же наш Гиммлер. Это — Берия[301].

Что тут добавишь к такой оценке не в бровь, а в глаз?..

Наряду с полицейскими, а то и палаческими функциями Берии поручались и дела, которые сыграли важнейшую роль в обеспечении победы Советского Союза в войне с Германией и в более позднем противостоянии с блоком западных стран. В первую очередь это относится к его организующей миссии в создании ядерного оружия.

Во время Второй мировой войны советская разведка, в основном сосредоточенная в рамках руководимого Берией ведомства, располагала за рубежом огромной сетью и действовала весьма эффективно. Только в Вашингтоне и Нью-Йорке сбором различной информации научно-технического характера занимались не менее 5 тысяч человек. «Работники 1-го (Разведывательного) Управления НКВД — НКГБ проделали значительную работу по организации разведывательной сети за границей, — обозревая период с июня 1941 г. по ноябрь 1944 г., докладывал Берия Сталину. — За это время выведено за кордон на нелегальную работу 566 человек, завербовано 1240 агентов-осведомителей, добыто агентурным путем 41 718 различных разведывательных материалов, в том числе большое количество документальных. Из полученных по линии технической разведки 1167 документов реализовано отечественной промышленностью 616»[302].

Историки имеют все основания утверждать, что деятельность советской разведки «в сфере атомного шпионажа существенно ускорила осуществление отечественной ядерной программы» [303]. Первые сведения о работах на Западе в ядерной области разведка добыла еще в начале 1942 г. Берия неоднократно докладывал Сталину о ходе осуществления проекта «Манхэттен» (по созданию американской ядерной бомбы), об осуществлении Энрико Ферми управляемой ядерной реакции, других работах американских ядерщиков. Резидентуры НКГБ и ГРУ Генерального штаба Красной армии в США, Канаде, Мексике направляли в Москву огромный объем информации.

Для координации усилий различных ведомств по добыче ядерных секретов союзников в НКГБ по инициативе Берии в феврале 1944 г. была создана так называемая группа «С» (позднее — отдел) во главе с генерал-майором П.А. Судоплатовым. Уже к концу 1946 г. для советских разведорганов перестали быть секретом важнейшие конструктивные особенности американского ядерного устройства, детали первого взрыва на полигоне в Аламогордо, система охраны, биографические данные многих ученых, занятых в проекте. О чем говорить, если святая святых — схема и описание устройства первой американской ядерной бомбы оказались в Москве всего через 12 дней после завершения ее сборки.

При этом источниками информации выступали не только члены советских резидентур, но и непосредственные участники работ по «Манхэттенском проекту» Клаус Фукс и Бруно Понтекорво, Сэвилл Сакс и Теодор Холл. Не исключено, что ряд ценнейших сведений был получен непосредственно от руководителей американской ядерной программы Роберта Оппенгеймера и Энрико Ферми. А ведь информация широким потоком шла еще и из Великобритании, где на советскую разведку работала знаменитая ныне «кембриджская пятерка» — Дональд Маклейн, Гай Берджесс, Ким Филби, Энтони Блант и Джон Кэрнкросс.

В декабре 1946 г. Берия пошел на необычный и, на первый взгляд, малообъяснимый шаг. Он приказал заморозить все американские источники информации и переключиться на источники британские. Историк В.В. Позняков не сомневается, что это решение было согласовано со Сталиным и преследовало несколько соображений. Это — и необходимость обрубить «концы», которые после измены нескольких важных фигурантов могли бы вывести американских контрразведчиков на всю нашу агентурную сеть, занятую сбором информации о разработке и производстве ядерного оружия. И стремление не допустить компрометации ведущих американских ученых, которые рассматривались в качестве важнейшего политического потенциала, могущего до поры до времени связать властям США руки борьбой за мир и ограничение использования ядерного оружия. К тому же замораживание агентурных сетей в США компенсировались усилиями Клауса Фукса и «кембриджской пятерки».

Тот же Фукс, вернувшись после войны из США в Великобританию, обосновался в главном центре британских ядерных исследований Хэруэлле. До середины 1949 г. он передал советскому резиденту массу ценнейшей информации не только о британской, но и американской программах: к примеру, основные теоретические разработки по водородной бомбе, данные о проведенных на атоллах Бикини и Эниветок испытаниях урановой и плутониевой бомб.

Берия ревниво следил за тем, чтобы никто не вмешивался в его прерогативы. На этой почве у него даже возник конфликт с представителем СССР при ООН А.А. Громыко. Получив от американцев приглашение направить группу наблюдателей на испытание бомбы в районе атолла Бикини, Громыко откомандировал туда двух подчиненных ему сотрудников Комиссии ООН по атомной энергии, но с явно разведывательным заданием. Когда Берия узнал об этом, он потребовал от заместителя председателя Совета министров Молотова указать Громыко на недопустимость использования его сотрудников для сбора сведений, которые их напрямую не касаются[304].

В этом был свой немалый резон: самодеятельность в столь секретном деле, как военная и техническая разведка, недопустимы, особенно если учесть, какие ощутимые удары получили наши разведорганы по окончании войны. Элизабет Бентли, которая длительное время играла роль связной между нью-йоркской резидентурой НКГБ, советскими агентами в различных американских учреждениях и компартией США, и шифровальщик резидентуры ГРУ в Оттаве Игорь Гузенко раскрыли западным спецслужбам более 120 человек, работавших на НКГБ и ГРУ.

В США, Канаде и Великобритании были разоблачены несколько агентов, в том числе супруги Розенберг, Клаус Фукс, Ален Мэй, а несколько позднее также — Д. Маклэйн («Гомер») и Р. Абель («Марк»).

Положение осложнилось еще больше после того, как в 1946 г. по инициативе Молотова и при одобрении Сталиным началась перестройка структуры советской разведки. Берия был отстранен от ее дел, утратив пост министра внутренних дел. Одновременно лишились должностей практически все руководители МГБ и ГРУ периода войны. В марте 1947 г. Первое главное управление МГБ и ГРУ Генштаба были сведены в Комитет информации во главе с Молотовым, который был призван аккумулировать всю развединформацию и координировать ее сбор и анализ. Сюда же вошел и отдел «С» Судоплатова.

Однако, поскольку перестройка советских разведорганов осуществлялась не столько по деловым, сколько по карьерным соображениям и отражала ни на минуту не прекращавшуюся борьбу в политической элите за власть, на практике Комитет информации своего назначения не выполнил. Да и Молотов в качестве куратора спецслужб оказался куда менее результативен, чем Берия. В 1951 г. Сталин принял решение вернуться к прежней системе, и вся оперативная разведка вновь стала компетенцией ГРУ и ПГУ МГБ.

Уже это обстоятельство ставит под большое сомнение слова Поскребышева о том, что Сталин якобы был остро недоволен деятельностью Берии на ниве руководства разведкой. В своей не произнесенной на июльском пленуме ЦК 1953 г. речи бывший помощник вождя, явно подыгрывая доминировавшему в «верхах» настроению, сообщал: «Тов. Сталин характеризовал его так: Берия развалил разведку, и ни в коем случае нельзя ему доверять этот участок работы. Тов. Сталин крепко ругал себя за то, что согласился с предложенной Берия кандидатурой Абакумова в качестве руководителя МГБ… В целом тов. Сталин характеризовал Берия так: Берия мнит себя большим политическим деятелем, но он не годится на первые роли, ему можно лишь доверить участок хозяйственной работы»[305].

Многое заставляет усомниться в искренности Поскребышева. Надо все-таки иметь в виду, что Берия при всех его преступных наклонностях на практике проявил себя крупным организатором и довольно эффективно действующим руководителем разведорганов, человеком динамичным, интересовавшимся существом дела, а не формальным соблюдением неких процедур. Законченного же бюрократа Молотова даже представить на этом месте трудно, не то что ожидать от него позитивных результатов.

Разведывательная информация, добытая в западных странах, использовалась в интересах советской ядерной программы. В августе 1945 г. Лаврентий Павлович был назначен ее руководителем. Фактически же он стал во главе работ по созданию в СССР атомного оружия еще в годы войны. Государственный Комитет Обороны поручил ему, заместителю председателя Совета министров СССР с 1944 г., «наблюдение за развитием работ по урану» в соответствии с принятым 3 декабря 1944 г. постановлением ГКО о лаборатории И.В. Курчатова.

Сталин, бесспорно, учитывал при этом как немалые организаторские способности Берии, так и огромные возможности подчиненной ему системы НКВД. С 20 августа 1945 г. при Государственном Комитете Обороны, а с его упразднением — при Совете министров СССР действовал Специальный комитет под его председательством. На комитет возлагалось «руководство всеми работами по использованию внутриатомной энергии урана». С марта 1953 г. ему было поручено руководство всеми специальными работами «по атомной промышленности, системам «Беркут» и «Комета», ракетам дальнего действия».

Забегая вперед, скажем, что 26 июня 1953 г. — в день ареста Берии — Спецкомитет был ликвидирован, а его функции, аппарат и подведомственные предприятия и организации переданы в только что образованное Министерство среднего машиностроения СССР.

В октябре 1949 г. «за организацию дела производства атомной энергии и успешное завершение испытаний атомного оружия» Лаврентий Павлович получил благодарность ЦК и Совета министров СССР. Его наградили орденом Ленина и присвоили звание лауреата Сталинской премии первой степени.

Правда, позднее и эту сторону деятельности Берии его «дорогие товарищи» по высшему руководству пытались дискредитировать. «…Известно, что Берия ведал специальным комитетом, занятым атомными делами, — говорил на июльском пленуме ЦК Г.М. Маленков. — Мы обязаны доложить пленуму, что и здесь он обособился и стал действовать, игнорируя ЦК и правительство в важнейших вопросах работы специального комитета. Так, он без ведома ЦК и правительства принял решение организовать взрыв водородной бомбы. Надо ли говорить о значении этого факта».

Попытки обособления Берии в решении атомной проблемы пытался подтвердить и министр среднего машиностроения СССР В.А. Малышев: «Сейчас же стали известны факты, что он обманывал Центральный Комитет, что за спиной ЦК и правительства, пользуясь своим положением председателя Спецкомитета, единолично проводил и подписывал важнейшие государственные решения, решения большой государственной важности… Мы начали копать архивы и обнаружили, что он подписал целый ряд крупных решений без ведома ЦК и правительства, например, о плане работ на 1953 год по очень важному конструкторскому бюро, работающему над конструкцией атомных бомб… Он скрыл и единолично подписал целый ряд других решений, которые будут стоить многих сотен миллионов рублей, решений по специальным вопросам»[306].

Возможно, Берия и в самом деле пытался стать монополистом в атомной проблеме, хотя трудно представить, как этого можно было добиться в условиях «коллективного руководства». Совсем не исключено, что он стремился уберечь столь тонкую сферу, связанную с научным прорывом в неизвестное, от некомпетентного вмешательства партийных чиновников, умевших только «руководить». Незавидная послевоенная судьба разведорганов была ему в этом стремлении лишним аргументом.

Более семи лет Берия оставался на посту наркома НКВД. С преобразованием наркомата в министерство в начале 1946 г. он передал дела С.Н. Круглову, при этом сам еще более упрочил свои позиции в системе власти. Став заместителем председателя Совета министров СССР, он курировал МГБ и МВД. Тогда же он стал членом Политбюро ЦК, теперь уже не только фактически, но и формально войдя в самое ближайшее окружение вождя.

Как всякий политик, занимавший крупный пост и не исключавший для себя в будущем роль лидера страны, Лаврентий Павлович, где только можно, сколачивал собственную команду. Так, он всемерно искал пути к расширению своего влияния в среде высших военных. В 1948 г. ему удалось посадить в кресло начальника Генерального штаба Советских Вооруженных Сил генерала армии С.М. Штеменко.

Дело обстояло следующим образом. Маршал А.М. Василевский, который совмещал две должности — начальника Генштаба и первого заместителя министра Вооруженных Сил, попросил освободить его от первой из них. Взамен предложил кандидатуру генерала армии А.И. Антонова, который в тот момент был его первым заместителем по Генштабу. Александр Михайлович высоко отозвался об Антонове, и его главный довод состоял в том, что Антонов успешно справлялся с обязанностями начальника Генштаба в годы войны (1944–1945 гг.), был награжден полководческим орденом «Победа», которым удостоили всего 11 советских военачальников.

Однако когда такое предложение прозвучало на заседании Политбюро, Сталин возразил, предложив назначить Штеменко, бывшего тогда начальником Оперативного управления Генштаба. Эту кандидатуру вождю, по мнению Василевского, подсказал как раз Берия, хорошо узнавший Штеменко во время командировок на Кавказ в 1942 и 1943 гг.

Сталин пошел на это назначение, но он же и снял Штеменко с этого поста в 1952 г., как только заподозрил слишком большое влияние Берии на армейские дела. Информатор Лаврентия Павловича и, возможно, его «агент влияния» в недрах руководства Вооруженными Силами был снят с должности и отправлен начальником штаба — первым заместителем главнокомандующего Группой советских оккупационных войск в Германии.

Как вспоминал генерал В.Ф. Мернов, служивший в штабе ГСВГ начальником оперативного управления, Берия почти каждый вечер звонил Штеменко, успокаивал его и твердо обещал, что он возвратится в Генеральный штаб. И действительно, сразу после смерти Сталина генерал Штеменко вновь оказался там в должности первого заместителя начальника. Но всего через три месяца его могущественный покровитель пал, и 29 июня 1953 г. Штеменко опять сняли с должности, к тому же понизив в воинском звании на две ступени.

Более того: Главная военная прокуратура предъявила ему обвинение в том, что он информировал Берию по вопросам, составляющим государственную тайну, в частности о дислокации, составе и предназначении войск. Бывший начальник Генштаба признал, что беседы такого рода с Берией действительно велись, но поскольку подобная информация в органах госбезопасности и без того имелась от прикомандированных к каждой части уполномоченных, то от обвинений в разглашении военной и государственной тайны Штеменко удалось отбиться.

Тем не менее обвинение в близости к поверженному сановнику сработало, хотя в своем письме на имя Н.С. Хрущева от 21 июля 1953 г., обнаруженном автором в архиве бывшего Общего отдела ЦК КПСС, генерал утверждал, что он «абсолютно не причастен к антипартийным и антигосударственным действиям подлейшего преступника Берии»[307].

Но в первую очередь сталинского фаворита заботила, конечно, прочная опора в органах безопасности и внутренних дел. К кадрам, расставленным еще с 1938–1939 гг., добавлялись новые, обязанные своим выдвижением ему и только ему. Тем более что с кончиной Сталина Берия добился нового объединения МВД и МТБ в одно министерство и вновь занял кресло министра внутренних дел СССР.

Как показывал на судебном процессе Гоглидзе, в марте 1953 г. назначенный начальником Третьего управления МВД СССР, Берия «полностью игнорировал прежний порядок назначения на руководящие посты работников по согласованию назначений с ЦК КПСС. Под видом слияния аппарата двух министерств были удалены почти все работники, прибывшие на работу в центральный аппарат из партийных органов в 1951–1952 годах, на руководящие посты были назначены люди, ранее уволенные из органов МТБ — МВД, и лица, освобожденные по указанию Берии из-под стражи… Берия недвусмысленно подчеркивал, что он прекратил ежовщину, придя на пост наркома внутренних дел в 1938 году, и теперь в 1953 г. прекращает игнатовщину, как бы не отличающуюся от ежовщины». Иначе говоря, он преодолевал «наследие» профессионального партийного работника, члена Президиума ЦК С.Д. Игнатьева, который возглавлял МГБ в 1951–1953 гг.

Раньше, под влиянием решений июльского пленума ЦК 1953 г., историки толковали эту меру однозначно: мол, тем самым Берия готовил базу, чтобы возвысить «органы» над партийными структурами, подмять последние под себя, подчинить. Как знать? Возможно, дело обстояло значительно проще: министр опять-таки следовал своим курсом и вытеснял из органов безопасности дилетантов, единственное достоинство которых состояло в том, что на работу их присылали партийные комитеты.

Однако вернемся к началу марта 1953 г., ставшему точкой отсчета последнего возвышения Берии и одновременно финиша жизненного пути. 5 марта оказалось последним днем правившего страной 30 лет Сталина. Умирал он страшно, в мучениях от удушья. По воспоминаниям его дочери Светланы Аллилуевой, все присутствовавшие члены Президиума ЦК, учитывая деликатность обстановки, вели себя подобающим образом. «Только один человек вел себя почти неприлично — это был Берия. Он был возбужден до крайности, лицо его, и без того отвратительное, то и дело искажалось от распиравших его страстей. А страсти его были — честолюбие, жестокость, хитрость, власть, власть…

А когда все было кончено, он первым выскочил в коридор, и в тишине зала, где стояли все молча вокруг одра, был слышен его громкий голос, не скрывавший торжества: «Хрусталев! Машину!»

Это был великолепный современный тип лукавого царедворца, воплощение восточного коварства, лести. Лицемерия, опутавшего даже отца — которого вообще-то трудно было обмануть»[308].

Берия отправился в Кремль, чтобы — не исключено — первым заглянуть в сейф вождя. В борьбе за власть, которая неминуемо должна была развернуться между членами бюро Президиума ЦК КПСС, содержавшиеся там документы могли стать серьезным оружием.

К этому времени первый передел власти уже произошел. За час до смерти Сталина состоялось совместное заседание пленума ЦК КПСС, Совета министров СССР, президиума Верховного Совета СССР, на котором были решены важнейшие организационные вопросы. Берия выдвинул кандидатуру Г.М. Маленкова на пост главы правительства с освобождением его от обязанностей секретаря ЦК КПСС. В ответ Маленков предложил объединить два министерства — МГБ и МВД в одно — Министерство внутренних дел СССР и назначить Берию министром внутренних дел и своим первым заместителем. Первыми заместителями председателя Совета министров стали также В.М. Молотов, Н.А. Булганин и Л.М. Каганович. Было признано необходимым, чтобы секретарь ЦК и первый секретарь МК и МГК Н.С. Хрущев «сосредоточился на работе в Центральном Комитете КПСС». Он стал, таким образом, первым по счету, но пока еще не по фактическому влиянию секретарем ЦК, ибо заседания Президиума ЦК вел не он, а Маленков. Именно кому-то из них троих — Маленкову, Хрущеву или Берии предстояло стать главным преемником Сталина. Кому конкретно — это должно было выясниться в результате яростной, хотя и чаще незримой борьбы.

Лаврентий Павлович вступил в схватку с хорошо подготовленного плацдарма. Как первый заместитель главы правительства и министр объединенного Министерства внутренних дел СССР он сосредоточил в своих руках огромную власть, непосредственно курируя работу управлений, занимавшихся охраной членов высшего руководства, кадров, разведкой и контрразведкой в армии, а также следственной части, контрольной инспекции, секретариатов МВД и Особого совещания. Ему подчинялась комендатура Московского Кремля. Благодаря широкой сети органов внутренних дел он был хорошо информирован о положении дел на местах, через них он контролировал и обстановку. Под своим началом он сосредоточил огромную массу людей с оружием: даже до объединения с МГБ один лишь аппарат Министерства внутренних дел составлял почти 375 тыс. человек.

С легкой руки Хрущева, Маленкова и примкнувшим к их лагерю участникам июльского пленума ЦК 1953 г., «разоблачившего» Берию, общественное сознание до сих пор крепко убеждено, что после смерти Сталина лишь он один вынашивал планы захвата власти в партии и государстве и потому его устранение — благо для страны, более того — подвиг партийной верхушки. На самом деле к высшему посту стремились также Хрущев и Маленков, но боязнь Берии заставила конкурентов временно объединиться, чтобы устранить министра внутренних дел, имевшего на каждого члена высшего руководства соответствующие досье и могущего в любой момент вмешаться в перераспределение власти.

Что же касается Лаврентия Павловича, то он вряд ли заблуждался насчет истинного отношения, которое питали к нему советские люди. И все-таки надеялся стать лидером страны? Каким же образом?

Опубликованные лишь в последние годы документы, увидевшие свет от его имени или благодаря его инициативе, заставляют думать о нем, как о несостоявшемся… реформаторе. Берия сразу же перехватил политическую инициативу у своих коллег по Президиуму ЦК КПСС, выдвинул, по существу, целую программу преобразований в области прав человека, экономики, социальной жизни, международной политики. Слова, сказанные им с трибуны мавзолея во время похорон Сталина, о необходимости гарантировать каждому гражданину СССР дарованные ему Конституцией права личности, как ни могло показаться странным, стали сразу же воплощаться в жизнь.

И этой своей наступательностью и энергией он сильно испугал Маленкова, Хрущева и иже с ними. У последних, безусловно, вызывала нарастающие опасения его самостоятельная позиция по многим вопросам, волевой напор, готовность и способность (в случае отказа в поддержке) и самому провести задуманное в жизнь.

С другой стороны, до чего же была доведена страна, если реформатором и правозащитником выступал палач?

Но как бы то ни было, Берия проявил недюжинную энергию, настойчивость и последовательность, реализуя одному ему ведомую программу перемен. Прежде всего он предпринял шаги по развенчанию культа личности Сталина, преодолению наиболее вопиющих, преступных проявлений тоталитарной власти.

Наибольший резонанс получила проведенная по его инициативе широкая амнистия осужденных, вылившаяся в «холодное лето» 1953 года. 26 марта он направил Маленкову записку, в которой обосновывал необходимость широкой амнистии. Документ, помимо всего прочего, дает яркую картину положения в ГУЛАГе. К указанному моменту в исправительно-трудовых лагерях и колониях содержались более 2,5 млн человек, причем «из общего числа заключенных количество особо опасных государственных преступников (шпионы, диверсанты, террористы, троцкисты, эсеры, националисты и др.), содержащихся в особых лагерях МВД СССР, составляет всего 221 435 человек».

В записке говорилось, что значительная часть заключенных была осуждена за преступления, не представляющие серьезной опасности для общества. Например, в числе тех, кто имел срок до 5 лет, было немало осужденных впервые и за преступления, не повлекшие тяжких последствий (самовольный уход с работы, должностные и хозяйственные преступления, мелкие кражи, хулиганство, мелкая спекуляция и др.). Половина из всего контингента ГУЛАГа (более 1 млн 241 тыс. человек) составляли те, кто был осужден, начиная с 1947 г., когда начали действовать указы об усилении уголовной ответственности за хищения государственного и общественного имущества и за кражи личной собственности. В этом случае виновные осуждались на «исключительно длительные сроки» (выражение самого Берии). Содержание столь большого количества заключенных, в том числе женщин, подростков, престарелых и больных людей, делал вывод автор записки, не вызывалось государственной необходимостью[309].

С учетом этого обстоятельства он предложил принять указ президиума Верховного Совета СССР об амнистии. Под нее должны были попасть около 1 млн человек. Категории заключенных, которых предлагалось освободить, криминогенную обстановку в обществе вроде бы не должны были усугубить, поскольку это были осужденные на срок до 5 лет; осужденные независимо от срока наказания за должностные, хозяйственные и некоторые воинские преступления; женщины, имеющие детей до 10 лет, и беременные женщины; несовершеннолетние в возрасте до 18 лет; пожилые мужчины и женщины, а также больные. В то же время амнистия не распространялась на осужденных на срок свыше 5 лет и привлеченных к ответственности за контрреволюционные преступления, бандитизм, крупные хищения социалистической собственности и умышленное убийство.

И тем не менее после того, как указом от 27 марта 1953 г. амнистия вступила в силу, общество вздрогнуло. Среди фактически покинувших лагеря и колонии более 1,18 млн человек оказалось немало рецидивистов, наводивших ужас на население. Этому способствовало и снятие паспортных и режимных ограничений в крупных городах, за исключением Москвы, Ленинграда, Владивостока, Севастополя и Кронштадта. Подвело исполнение указа, хотя сама необходимость амнистии в стране, пережившей десятилетия беззакония, была очевидной.

По инициативе Берии было пересмотрено так называемое мингрельское дело. Незадолго до описываемых событий в ноябре 1951 г. и марте 1952 г. ЦК ВКП(б) принял постановления о якобы раскрытой в Грузии мингрельской националистической организации, возглавляемой секретарем ЦК КП(б) Грузии Л.И. Барамией. Дело оказалось насквозь дутым, инспирированным, по некоторым данным, против самого Лаврентия Павловича. Несмотря на то что многие республиканские работники были арестованы, Сталин проявлял острое недовольство. Вызывая на доклад министра госбезопасности, вождь настойчиво повторял ему: «Ищите большого мингрела»…

10 апреля 1953 г. по представлению министра внутренних дел Президиум ЦК КПСС дал «добро» на реабилитацию осужденных по этому делу и принял постановление «О нарушении советских законов бывшими Министерствами государственной безопасности СССР и Грузинской ССР».

В этом ряду усилий Берии стоит и реабилитация так называемых врачей-вредителей. Суть этого до сих пор для многих малоизвестного дела состояла в следующем. Еще в 1940-е гг. в поле зрения МГБ попал профессор 2-го Медицинского института Я.Г. Этингер. За антисоветские высказывания он был в ноябре 1950 г. арестован. Его дело вел старший следователь МГБ М.Д. Рюмин, который выдвинул против Этингера и некоторых его коллег-врачей обвинения в буржуазном «еврейском национализме», о чем доложил тогдашнему министру госбезопасности В.С. Абакумову.

Кого-то уволили с работы, кого-то арестовали, Этингер в марте 1951 г. умер в тюрьме. Минуло несколько месяцев, и дело, казалось, потеряло всякую перспективу. Однако не удовлетворенный этим Рюмин, желая сделать быструю карьеру, решил действовать по примеру своих предшественников конца 1930-х гг. и, по сути, сфабриковал «дело». 2 июня он направил Сталину письмо, в котором обвинил своего шефа Абакумова в том, что тот будто бы сознательно скрыл от правительства сведения о «террористических устремлениях» Этингера. Последний якобы признался в применении вредительских методов при лечении бывшего секретаря ЦК ВКП(б) А.С. Щербакова.

Донос возымел действие. Абакумов с целым рядом подручных был арестован, на его место назначили Игнатьева, которому ЦК дал секретную директиву «вскрыть существующую среди врачей группу, проводящую вредительскую работу против руководителей партии и правительства». Непосредственная реализация директивы была возложена на Рюмина, возглавившего следственную часть по особо важным делам МГБ СССР, а потом и ставшего заместителем министра.

Тот рьяно принялся за дело. За решетку попали крупнейшие специалисты-медики, в том числе профессор П.И. Егоров — начальник Лечебно-санитарного управления Кремля, профессор В.Н. Виноградов, личный врач Сталина и других членов политического руководства, профессора М.С. Вовси, М.Б. Коган и другие. В числе их «жертв», кроме Щербакова, стали уже называться А.А. Жданов, М.И. Калинин[310]…

Берия в своей записке Маленкову 1 апреля 1953 г. многих подробностей, о которых сказано выше, разумеется, не приводил и со сталинской политикой антисемитизма происшедшее не связывал. Но, даже преследуя цель дискредитировать бывшее руководство МГБ, от истины в целом все же не уклонился. Министр внутренних дел сделал однозначный вывод, что все это дело «о врачах-вредителях» от начала и до конца было вымыслом Рюмина.

«Нужно отметить, — сообщал Берия, — что в Министерстве государственной безопасности он нашел для этого благоприятную обстановку. Все внимание министра и руководящих работников министерства было поглощено «делом о врачах-вредителях». Заручившись на основе сфальсифицированных следственных материалов санкцией И.В. Сталина на применение мер физического воздействия к арестованным врачам, руководство МГБ ввело в практику следственной работы различные способы пытки, жестокие избиения, применение наручников, вызывающих мучительные боли, и длительное лишение сна арестованных». Позорное «дело о врачах-вредителях», столь нашумевшее в нашей стране и за ее пределами, делал вывод Берия, нанесло большой политический вред престижу Советского Союза[311].

Отзываясь на его записку, Президиум ЦК КПСС уже 3 апреля 1953 г. решил согласиться с предложением МВД о полной реабилитации и освобождении из-под стражи врачей и членов их семей, арестованных по «делу о врачах-вредителях», в количестве 37 человек, а также о привлечении к уголовной ответственности работников бывшего МГБ СССР, особо изощрявшихся в фабрикации этого провокационного дела. Ввиду серьезных ошибок, допущенных Игнатьевым в бытность министром госбезопасности, было признано невозможным оставить его на посту секретаря ЦК КПСС.

Принятое постановление вместе с письмом Берии и постановлением специальной следственной комиссии МВД СССР было разослано всем членам ЦК КПСС, первым секретарям ЦК компартий союзных республик, крайкомов и обкомов КПСС. Так в партийном аппарате широко узнавали об инициативах Лаврентия Павловича, что, конечно же, соответствовало его намерениям прослыть реформатором.

4 апреля 1953 г. он вообще, что называется, превзошел самого себя, поставив подпись под приказом, отменявшим людоедские решения ЦК ВКП(б) 1937 г. и 1939 г., которыми органам НКВД разрешалось применение физического воздействия на подследственных. Благодаря его страстному желанию насолить бывшему руководству МГБ стало фактом официальное признание вопиющих извращений советских законов. То, о чем раньше говорили лишь шепотом, было признано официально: «компетентные органы» широко прибегали к арестам невинных граждан, разнузданной фальсификации следственных материалов, широкому применению различных способов пыток — жестокому избиению арестованных, круглосуточному применению наручников при вывернутых за спину руках, длительному лишению сна, заключению арестованных в полуобнаженном виде в холодном карцере. «Такие изуверские «методы допроса» приводили к тому, — писал Берия, — что многие из невинно арестованных доводились следователями до состояния упадка физических сил, моральной депрессии, а отдельные из них до потери человеческого облика».

Министр внутренних дел впредь категорически запретил применение к арестованным каких-либо мер принуждения и физического воздействия и потребовал при производстве следствия строго соблюдать нормы уголовно-процессуального кодекса. В тюрьмах — Лефортовской и внутренней МВД — ликвидировались организованные руководством бывшего МГБ СССР помещения для применения к арестованным физических мер воздействия, а все орудия, посредством которых осуществлялись пытки, уничтожались. Берия предупредил подчиненных, что впредь за подобные нарушения к строжайшей ответственности, вплоть до предания суду, будут привлекаться не только непосредственные виновники, но и их руководители.

Следует отметить, что Президиум ЦК КПСС специальным постановлением одобрил «проводимые тов. Берия Л.П. меры по вскрытию преступных действий, совершенных на протяжении ряда лет в бывшем Министерстве госбезопасности СССР, выражавшихся в фабриковании фальсифицированных дел на честных людей, а также мероприятия по исправлению последствий нарушений советских законов».

К этим мерам органично примыкает и отмена Военной коллегией Верховного суда СССР — по инициативе МВД — приговора по так называемому авиационному делу, в соответствии с которым в 1946 г. были осуждены нарком авиационной промышленности А.А. Шахурин, командующий ВВС Советской армии А.А. Новиков и ряд других лиц.

Проведенная по указанию Берии проверка показала, что бывший начальник Главного управления контрразведки «Смерш» Абакумов (позднее — министр госбезопасности) и его подчиненные М.Т. Лихачев и В.И. Комаров в апреле 1946 г. сфабриковали обвинения в адрес Шахурина, Новикова и других лиц, привлеченных по делу: те якобы умышленно наносили вред авиации Советской Армии, поставляя на вооружение самолеты и моторы с большим браком или серьезными конструктивными и производственными недоделками. На основании сфальсифицированных материалов Абакумов оклеветал этих лиц в глазах Сталина и добился разрешения на их арест.

В застенках арестованным довелось испить чашу страданий до дна. Тем более что они оказались важными фигурами в более масштабной игре — против секретаря ЦК Маленкова, отвечавшего в годы Великой Отечественной войны за авиационную промышленность. Интриганам удалось подорвать доверие Сталина к Маленкову, который был снят с поста секретаря ЦК и попал, правда, временно, в опалу. А Шахурин и его товарищи по несчастью Военной коллегией были осуждены к лишению свободы на разные сроки.

Теперь же, после официального обращения Берии, приговор в отношении осужденных по этому делу был отменен, и уголовное дело на них за отсутствием состава преступления прекращено. По ходатайству министра внутренних дел все незаконно осужденные были восстановлены в партии, им вернули воинские звания, государственные награды, в том числе Главному маршалу авиации Новикову — две «Золотые Звезды» Героя Советского Союза, генерал-полковнику авиации Шахурину — звезду Героя Социалистического труда.

Ложным будет представление, будто Берия шел триумфальным маршем. Привыкшие за долгие годы лишь слепо исполнять приказы вождя большинство его сподвижников просто боялись смелых, неординарных шагов в политике. Неприятие партийным аппаратом многих мер по восстановлению законности проявлялось сплошь и рядом. Берии, например, с трудом удалось убедить коллег по Президиуму ЦК КПСС в необходимости опубликовать в «Правде» специальное коммюнике о полной реабилитации лиц, арестованных по делу «врачей-вредителей». Грешить правители были всегда готовы, а вот каяться, да еще публично, никак не желали.

Вот как проговорился по этому поводу на июльском пленуме секретарь ЦК КПСС Н.Н. Шаталин: «Надо сказать, что все это на нашу общественность произвело тягостное впечатление. Ошибка исправлялась методами, принесшими немалый вред интересам нашего государства. Отклики за границей тоже были не в нашу пользу»[312].

К слову, после июля 1953 г. снятый было за усердие в деле «врачей-вредителей» с поста секретаря ЦК Игнатьев вновь был возвращен на свой пост: месть Президиума ЦК падшему «Лаврентию» оказалась, как видно, сильнее продекларированной милости к невинно пострадавшим медикам.

Случались вещи и похуже. Министерство внутренних дел СССР подготовило и направило на имя Маленкова и Хрущева представление с предложением амнистировать всех осужденных внесудебными органами, прежде всего «тройками». Другим представлением предлагалось ограничить компетенцию Особого совещания при министре (тоже внесудебного органа чрезвычайного назначения, служившего инструментом массовых репрессий) правом заключения в лагерь сроком до 10 лет. Однако при обсуждении этого вопроса на заседании Президиума ЦК КПСС Хрущев, придравшись к формальности, при поддержке Молотова и Кагановича выступил категорически против.

Берия вынужден был отозвать свое предложение. В июне он, посчитав момент более удобным, представил проект постановления вообще об отмене Особого совещания. К слову, с подобной инициативой он выступил еще в октябре 1945 г., тогда, правда, она не встретила понимания у Сталина. Да и на сей раз реализация предложения не была легкой: помешал арест его автора. Все же в сентябре 1953 г. Особое совещание было упразднено.

Некоторые предложения Берии вообще были реализованы намного позже. Так, он первым поднял вопрос о положении спецпереселенцев, считая необходимым создать специальную комиссию из представителей партийных, советских и административных органов для изучения условий их труда, быта и отдыха. Эта острейшая проблема нашла разрешение лишь в 1955–1956 гг., когда народы, подвергнутые насильственному переселению в районы Сибири и Казахстана, были реабилитированы и получили право проживать на своей исторической родине. И вновь гримаса истории: о положении спецпереселенцев громче всех заговорил тот, кто за десять лет до этого руководил их депортацией.

А еще одно предложение Берии — приступить к коренному пересмотру всех дел, связанных с так называемыми контрреволюционными преступлениями, и реабилитировать осужденных по этим делам — и вовсе стало реальностью в нашей стране лишь со второй половины 1980-х гг.

В сто дней, разделивших момент последнего взлета Берии и его низвержение, его записки в ЦК и президиум Совета министров СССР следовали чуть ли не ежедневно. Документы свидетельствуют о его грандиозных планах также по реформированию экономики, в частности, путем реорганизации системы ГУЛАГа и прекращения строительства многих объектов, где использовался труд заключенных. А выполняемый ими объем строительных работ был поистине огромен. Сметная стоимость объектов капитального строительства, которое осуществлялось организациями Министерства внутренних дел, составляла примерно 105 млрд рублей. На 1953 г. план капитальных работ был утвержден в сумме 13,34 млрд рублей.

21 марта Берия высказал конкретные предложения, направленные на сокращение нерациональных затрат из государственного бюджета. Принятые правительством, эти предложения воплотились в следующие строки постановления: «Учитывая, что строительство ряда гидротехнических сооружений, железных, шоссейных дорог и предприятий, предусмотренное ранее принятыми постановлениями правительства, не вызывается неотложными нуждами народного хозяйства, Совет министров постановляет:

1. Прекратить строительство следующих объектов:

а) гидротехнических сооружений — Главный Туркменский канал; самотечный канал Волга — Урал; Волгобалтийский водный путь; гидроузлы на нижнем Дону; Усть-Донецкий порт;

б) железных и автомобильных дорог — железная дорога Чум — Салехард — Игарка, судоремонтные мастерские, порт и поселок в районе Игарки; железная дорога Комсомольск — Победино; тоннельный переход под Татарским проливом; железная дорога Апатиты — Кейва — Поной; железная дорога Варфоломеевка — Чугуевка — бухта Ольга; железная дорога Чугуевка — Сергеев-ка; железная дорога Архангельск — Ручьи — Мезень; железная дорога Красноярск — Енисейск; железная дорога Петропавловск-на-Камчатке — Усть-Большерецк; автомобильная дорога Усть-Болыперецк — Озерновский рыбокомбинат; автомобильные дороги на Кольском полуострове, в Архангельской и Мурманской областях и на побережье Балтийского моря;

в) промышленных предприятий — Кировский химический завод; Черногорский завод искусственного жидкого топлива; Араличевский завод искусственного жидкого топлива; верфь металлического судостроения в Осетрово».

Прекращение или полный отказ от строительства этих объектов общей сметной стоимостью 49,2 млрд рублей, сооружавшихся главным образом руками заключенных, позволяли в одном лишь 1953 г. сэкономить для народного хозяйства 3,46 млрд рублей.

По инициативе министра внутренних дел было осуществлено мероприятие, необходимость которого в современной России осознали лишь в 1998 г.: постановлением Совета министров СССР от 18 марта 1953 г. в Министерство юстиции был передан ГУЛАГ — исправительно-трудовые лагеря и колонии. МВД также освободилось от строительных главков, передав их тем министерствам, в интересах которых до этого использовался труд заключенных, в том числе от таких гигантов, как Дальстрой, Спецстрой, Енисейстрой, Средазгидрострой, Главгидроволгобалтстрой, Гидропроект и другие. После этого оно располагало только оперативным аппаратом, а также лагерями, где содержались особо опасные преступники и осужденные военные преступники из числа военнопленных.

Историк В.Ф. Некрасов считает, что тем самым Берия разгружал МВД от суетной и грязной работы. Мол, если он поставил перед собой такую крупную цель, как руководство страной, зачем ему во вверенном министерстве «балласт» в виде многочисленных строек и заключенных[313]. Такой взгляд представляется слишком облегченным. Судя по всему, Лаврентий Павлович хорошо понимал, насколько непроизводителен труд заключенных, и впредь строить на нем экономику — значило бы заводить ее в тупик.

Не случайно он замахнулся на святая святых советской экономики, с 1920-х гг. немыслимой без использования дешевого труда заключенных. В одном из своих последних документов, внесенном 16 июня 1953 г. на рассмотрение Президиума ЦК КПСС, он предложил «ликвидировать сложившуюся систему принудительного труда ввиду экономической неэффективности и бесперспективности».

…Неполные четыре месяца, отведенные судьбой лубянскому реформатору, заканчивались. Он энергично пробивал через неповоротливую, сконструированную под единоличную волю Сталина партийно-государственную машину свои многочисленные предложения, а за его спиной уже вовсю сговаривались «товарищи» из Президиума ЦК.

По признанию Маленкова, вопрос о необходимости устранить Берию возник после заседания Президиума ЦК 12 июня, на котором обсуждались его очередные записки. Инициаторами сговора, судя по всему, выступали Маленков и Хрущев. Они индивидуально провели беседы со всеми членами Президиума. В поддержку устранения «лубянского маршала» сразу выступили Молотов, Булганин, Каганович. Чтобы уломать Ворошилова, явно опасавшегося провокации, потребовалось вмешательство Молотова. Вначале не был согласен на полное устранение Берии и Микоян, предлагая использовать его на хозяйственной работе. Он, как и Ворошилов, не видел никаких признаков заговора со стороны министра внутренних дел.

Верили ли в него сами Маленков и Хрущев? Вряд ли. Думается, они просто испугались потеряться на фоне своего куда более энергичного коллеги, прямо-таки пульсировавшего реформаторскими начинаниями, обнаружить свою никчемность. Взаимные счеты, личные властные амбиции они пока отставили в сторону. Каждый из них мобилизовал силы того лагеря, который представлял, — структуры государственной власти и партийный аппарат, чтобы сначала устранить общего для них обоих конкурента, а потом уж схватиться друг с другом. В конце концов, удалось уломать всех членов Президиума ЦК.

26 июня 1953 г. во время заседания президиума Совета министров СССР (которое было объявлено заседанием Президиума ЦК КПСС, так как присутствовали все его члены) Берия был арестован. Арест произвела группа военных во главе с заместителем министра обороны маршалом Г.К. Жуковым. До наступления темноты теперь уже бывшего министра внутренних дел продержали в Кремле, пока не сменили охрану, а затем перевезли на гауптвахту столичного гарнизона. На следующий день из опасения, что люди, верные Берии, могут попытаться освободить его, было выбрано новое место содержания — бункер на территории штаба Московского округа ПВО.

Здесь Берия, добившись бумаги и карандаша, лихорадочно нацарапал письмо «товарищу Маленкову»:

«Дорогой Георгий.

Я был уверен, что из той большой критики на президиуме я сделаю все необходимые для себя выводы и буду полезен в коллективе. Но ЦК решил иначе, считаю что ЦК поступил правильно. Считаю необходимым сказать, что всегда был беспредельно предан партии Ленина — Сталина, — своей родине, был всегда активен в работе. Работая в Грузии, в Закавказье, в Москве МВД, Совете министров СССР и вновь в МВД все, что мог отдавал работе, старался подбирать кадры по деловым качествам, принципиальных, преданных нашей партии товарищей. Это же относится к Специальному комитету, Первому и Второму главным управлениям занимающихся атомными делами и управляемыми снарядами. Такое же положение Секретариата и помощников по Совмину. Прошу Товарищей Маленкова Георгия, Молотова Вячеслава, Ворошилова Клементия, Хрущева Никиту, Кагановича Лазаря, Булганина Николая, Микояна Анастаса и других пусть простят, если и что и было за эти пятнадцать лет

большой и напряженной совместной работы. Дорогие товарищи желаю всем Вам больших успехов за дело Ленина-Сталина, за единство и монолитность нашей партии, за расцвет нашей Славной Родины.

Георгий, прошу, если это сочтете возможным семью (жена и старуха мать) и Сына Серго, которого ты знаешь не оставить без внимания.

Лаврентий Берия»[314].

Письмо, надо признать, недостаточно грамотное: таковы уж были «особенности» орфографии и пунктуации его автора. Но в нем все же нет проявлений какого-то особенного страха или смятения. Возможно, первому заместителю премьера и министру внутренних дел думалось, что «посадили» его для острастки — подержат в заключении, попугают и выпустят. Ведь не при Сталине же. Да и Президиум ЦК поддержал немало из того, что он, Берия, предлагал по восстановлению норм законности.

Но даже изощренный ум Лаврентия Павловича не позволил ему предвидеть, каких «собак» навешают на него вчерашние коллеги и конкуренты. А те, откровенно говоря, постарались от души. Берия — ни много ни мало — был объявлен агентом иностранных разведок.

Многолетний секретарь ЦК А.А. Андреев, фигура, к слову, бесцветная, способная лишь безропотно выполнять указания вождей, будь то Сталин или Хрущев, говорил с трибуны июльского пленума о Берии, не утруждая себя поиском доказательств: «Он безусловно был международным агентом империалистов… Возможно, что на него делали ставку как на диктатора фашистского типа. И я думаю, что из этого мерзавца надо вытянуть все жилы (совсем не исключено, что оратор придавал своим словам вовсе не иносказательный, а буквальный смысл. — Ю.Р.), чтобы была ясная картина его отношений с заграницей, кому и как он служил… Ясно, что он имел тщательно разработанный, конечно, не им одним, а продиктованный его хозяевами план ликвидации советского строя в нашей стране»[315].

Что стояло за этими и им подобными обвинениями, насколько они были обоснованными — помогают сегодня представить лишь недавно опубликованные документы из архивов Президента РФ и ФСБ.

Так, одним из серьезнейших обвинений, выдвинутых против Берии, было «умаление авторитета И.В. Сталина и попытка поставить органы МВД над партией». Докладывавший на июльском пленуме Маленков предъявил ему обвинения в том, что тот контролировал членов Президиума ЦК КПСС силами приставленной к ним охраны, следил за их передвижениями, прослушивал телефонные разговоры. «Нечего и доказывать, что такие действия Берия являются враждебными в отношении партии. Ясно, что Берия преступно замыслил поставить МВД над партией, замыслил поставить ЦК и Правительство под контроль МВД».

Председатель Совмина не мог не понимать, что у участников пленума, да и у населения страны в целом, обязательно возникнет недоумение, почему же в таком случае с заговорщиком Берией не только не разобрались раньше, но и поддерживали многие его предложения постановлениями Президиума ЦК и правительства. Следовало предвосхитить подобные вопросы, заранее заглушить возможную критику. Но как? Ведь Маленков не мог в открытую сказать, что такова была и есть логика борьбы за власть. Каждый из членов высшего руководства дожидался, пока определится расстановка сил и выявится главный конкурент, а уже потом осторожно переходил к поиску союзников. Ясно, что в одиночку составить конкуренцию Берии никому не было под силу.

Не мог Маленков сказать и о том, что арест был осуществлен в нарушение требований тогдашнего законодательства. Это был самый настоящий заговор руководящего партийного органа против одного из своих членов. Налицо были все признаки заговора: строгая конспирация, закулисные переговоры, формирование вооруженной группы, предназначенной для осуществления ареста.

Что же заявил оратор, отвечая на свой же вопрос, почему Президиум ЦК не пресек действия Берии раньше? Как бывало чаще всего, растяжимо: «На этот счет надо сказать следующее. Прошло 3, около 4 месяцев после смерти т. Сталина. Надо было всем увидеть его как нарушителя, подрывника единства нашего ЦК. Надо было сплотиться, чтобы единодушно, я подчеркиваю — вполне единодушно, решить вопрос о Берия. Когда мы в Президиуме ЦК все убедились, с кем имеем дело, мы созвали заседание Президиума ЦК и в присутствии Берия предъявили ему обвинения»[316].

Итак, Берия преступно замыслил поставить МВД над партией? Действительно, он выступил против многих канонов, утвердившихся в практике партийного руководства. Но было ли это криминалом? Ему, например, претило вмешательство партийных органов во все сферы социальной и хозяйственной жизни, к тому же далеко не всегда компетентное, однако, неизменно категоричное. По свидетельству Хрущева на июльском пленуме ЦК, Лаврентий Павлович стоял за четкое разграничение функций партийных и советских органов: «Пусть Совмин все решает, а ЦК пусть занимается кадрами и пропагандой». Факт подобных «криминальных» разговоров подтвердил и Каганович, один из заместителей главы правительства: «Подлец Берия не раз говорил: ЦК должен заниматься только пропагандой и частично кадрами — к этому он сводил роль ЦК. А для нас, старых большевиков, ЦК — это партийное, политическое и экономическое руководство всей жизнью партии, страны и государства».

Чтобы наглядно показать членам высшего руководства страны вред от некомпетентного вмешательства партийных органов в хозяйственную жизнь, министр внутренних дел дал указание подчиненным ему органам собрать на местах соответствующий материал. Такое приказание — собрать и донести в МВД сведения о национальном составе руководящих кадров партийных органов от парткома колхоза до обкома включительно, а также о недостатках их работы на предприятиях, в колхозах и т. д. — от министра внутренних дел Украины П.Я. Мешика получил и начальник управления МВД по Львовской области Т.А. Строкач. По словам докладчика на июльском пленуме Маленкова, именно информация Строкача, переданная в ЦК КПСС через первого секретаря Львовского обкома партии З.Т. Сердюка, заставила ЦК «по-новому, другими глазами смотреть на его (Берии. — Ю.Р.) деятельность». Это было расценено как попытка поставить органы МВД над партией, вывести их из-под партийного руководства.

Одним из первых Берия заговорил и «о культе личности Сталина». Да, это известный парадокс: человек, который одним из первых закладывал этот культ, первым же на него и ополчился. Что ж, вновь повторимся: такова наша история. Он первым, уже на похоронах генсека, отказался от вождистской риторики. По его инициативе периодическая печать прекратила прежние безудержные славословия в адрес вождя.

Каганович с трибуны июльского пленума негодовал: «Начал он атаку на партию с атаки на Сталина… Он оскорблял, изображал Сталина самыми неприятными, оскорбительными словами. И все это подносилось под видом того, что нам нужно жить теперь по-новому. Надо сказать, что кое-чего он добился. Сталин постепенно стал сходить со страниц печати»[317].

Осуждая эти действия, члены высшего руководства, по крайней мере не все из них, были искренни. Ведь через короткий промежуток времени Хрущев сам развернул критику культа личности Сталина, и это записывалось ему в заслугу. Усилия же Берии в этом направлении расценивались как все то же покушение на «монолитное» организационное и идейное единство партии и ее руководства.

Его особая позиция по послевоенному устройству Германии, путям разрешения кризиса в советско-югославских отношениях и другим вопросам внешней политики стала еще одним сильнейшим раздражителем для членов послесталинского руководства.

По информации заграничных резидентур МВД, Берия хорошо знал, насколько провальным оказался избранный в ГДР курс на ускоренное, форсированное строительство социализма. Население голосовало против в буквальном слове ногами: только в январе 1951 — апреле 1953 гг. в Западную Германию бежали 450 тысяч человек, в том числе многие тысячи коммунистов. В Москве становилось все более очевидным, что без советских штыков режим рано или поздно рухнет.

В конце мая 1953 г. Молотов как министр иностранных дел вынес вопрос о положении в ГДР на заседание президиума Совета министров СССР. Суть его предложения состояла в том, чтобы не проводить там форсированную политику строительства социализма.

Взявший слово Берия не просто возразил против акцента на прилагательное «форсированный», но и в целом оценил курс на строительство социализма в ГДР как ошибочный. По его мнению, гораздо важнее для СССР иметь единую мирную Германию, даже с буржуазным строем. В этом случае она выступала бы естественным союзником Советского Союза в борьбе против американского экспансионизма в Западной Европе.

Разразившееся уже в июне самое настоящее восстание в Берлине, Ростоке, Лейпциге и других городах, которое удалось подавить только силой, показало, кто из участников того обсуждения был дальновиднее. Граница между Западной и Восточной Германией на десятилетия стала не только «передовым рубежом социализма», но и источником постоянной международной напряженности. А Западная Германия, в отличие, скажем, от Франции, оказалась надежно прикованной, как любили выражаться партийные публицисты, к колеснице американского империализма.

Берия попытался нормализовать также отношения с Югославией, испорченные из-за резкой реакции Сталина на отказ Тито идти в фарватере советской политики. После смерти советского диктатора мало что изменилось: югославские руководители по-прежнему рассматривались как наймиты англо-американского империализма. Говоря словами Молотова, «было решено установить с Югославией такие же отношения, как и с другими буржуазными государствами, связанными с Североатлантическим агрессивным блоком: послы, официальные телеграммы, деловые встречи и пр.».

Берия же, используя возможности подчиненных спецслужб, сделал попытку продвинуться значительно дальше. Он вступил в конфиденциальную переписку с А. Ранковичем — заместителем председателя Союзного исполнительного веча Югославии. Позднее следствие приобщило к делу Берия записку, приготовленную для специального эмиссара, отправлявшегося в Белград: «Пользуюсь случаем, чтобы передать Вам, товарищ Ранкович, большой привет от товарища Берия, который хорошо помнит Вас. Товарищ Берия поручил мне сообщить лично Вам строго конфиденциально, что он и его друзья стоят за необходимость коренного пересмотра и улучшения взаимоотношений обеих стран. В связи с этим товарищ Берия просил Вас лично информировать об этом товарища Тито, и если Вы и товарищ Тито разделяете эту точку зрения, то было бы целесообразно организовать конфиденциальную встречу особо на то уполномоченных лиц. Встречу можно было бы провести в Москве, но если Вы считаете это почему-либо неприемлемым, то и в Белграде. Товарищ Берия выразил уверенность в том, что об этом разговоре, кроме Вас и товарища Тито, никому не станет известно». Арест помешал реализации задуманного.

«Но разве не ясно, — вопрошал на пленуме по этому поводу Молотов, — что означает эта попытка Берия сговориться с Ранковичем и Тито, которые ведут себя как враги Советского Союза? Разве не ясно, что это письмо, составленное Берия втайне от настоящего Правительства, было еще одной наглой попыткой ударить в спину Советского государства и оказать прямую услугу империалистическому лагерю? Одного этого факта было бы достаточно, чтобы сделать вывод: Берия — агент чужого лагеря, агент классового врага».

«Берия безусловно был связан с международной империалистической разведкой как крупный их агент и шпион… — вторил Каганович. — Это линия агента империализма, выполнявшего заказ международных держав — предать нашу Родину в руки империалистов».

Еще одним аргументом в устах членов Президиума ЦК КПСС, обвинявших Берию в намерениях взгромоздиться над партией, стали его шаги в сфере национальной политики. В конце мая 1953 г. по представленным им материалам Президиум ЦК принял постановления «О политическом и хозяйственном состоянии западных областей Украинской ССР» и «О положении в Литовской ССР». В них признавалось, что политическое положение в регионах, лишь накануне Великой Отечественной войны вошедших в состав СССР, оставалось неудовлетворительным. Главное — там нелегально продолжало действовать националистическое движение. С подачи Берии партийные и советские органы обвинялись в увлечении такими формами борьбы с подпольем, как массовые репрессии и чекистско-войсковые операции. С 1944 г. в западных областях Украины разным видам репрессий подверглось до 500 тысяч человек, в Литве — более 270 тысяч, то есть 10 процентов населения.

В то же время проводимые хозяйственные, политические и культурные меры слабо сказывались на улучшении жизни населения, а то и ущемляли его интересы. Например, в Литве коллективизация проводилась насильственными методами, разрушалось налаженное хуторское хозяйство. В кадровой политике центральные власти проводили русификаторскую политику. Стало общепризнанной практикой, когда руководящие партийные и советские посты в этих регионах занимали выходцы из России.

Берия предложил, а Президиум ЦК закрепил своим постановлением реализацию ряда мер. Было выдвинуто обоснованное требование смелее выдвигать на руководящую работу национальные кадры. (Берия своей властью начал этот процесс с органов МВД союзных республик.) Должна была расшириться сфера применения национальных языков, в том числе в преподавании учебных дисциплин в средних и высших учебных заведениях. Особое внимание следовало уделить привлечению на сторону советской власти национальной интеллигенции. Берия даже попытался наладить контакты с представителями западноукраинской интеллигенции, находящимися в эмиграции.

Министр внутренних дел и в подготовке этих предложений опирался на подчиненные органы, что вызвало дополнительный гнев со стороны партийных функционеров. При этом он требовал приводить вопиющие факты и делать категоричные выводы. Технологию подготовки докладной записки по Литве уже после ареста Берии раскрыли привлеченные к этой работе руководящие работники МВД Литвы Кондаков, Мартавичюс и Гайлявичюс, хотя не исключено, что они подыгрывали общему настрою: «Докладная записка была весьма самокритичная… но Берия она не удовлетворила. Он обвинил нас в сокрытии действительного положения в Литве. Берия обругал нас самой низкопробной бранью, пригрозил и заставил переделать в угодном ему духе, то есть раздуть состояние действующего националистического подполья и руководящих центров, католического духовенства, показать их массовыми, стройно организованными и централизованными, находящимися вне поля нашего зрения. Что касается националистического подполья, такого положения у нас в республике нет, но мы вынуждены были так это подполье описать, как хотелось Берия».

На июльском пленуме предложения Берии, касавшиеся национального вопроса, были охарактеризованы как вредительские, а принятые по его запискам постановления ЦК — отменены. «Возьмем вопросы Латвии, Литвы, Западной Украины. Теперь для нас ясно, что это была, безусловно, попытка нанести удар ленинско-сталинской национальной политике и морально-политическому единству советского народа», — эту оценку Булганина зал встретил репликами: «Правильно». Однако участники высокого собрания не могли не признать назревший характер проблемы дружбы народов, поэтому прибегали к различного рода маневрам, чтобы затушевать роль Берии в ее постановке. Например, первый секретарь ЦК КП(б) Литвы А.Ю. Снечкус заявил, что первым относительно необходимости выдвижения национальных кадров высказался не кто иной, как Маленков.

Словом, выдвинутых против Берии обвинений набрался целый букет. 1 июля 1953 г. арестованный направил Маленкову еще одно, на сей раз весьма обстоятельное письмо, в котором попытался объясниться по большинству претензий, предъявленных ему на заседании президиума Совета министров СССР 26 июня, во время которого он был арестован.

«Дорогой Георгий!

В течение этих четырех тяжелых суток для меня, я основательно продумал все, что имело место с моей стороны за последние месяцы… и подверг свои действия самой суровой критике, крепко осуждая себя. Особенно тяжело и непростительно мое поведение в отношении тебя, где я виноват на все сто процентов. В числе других товарищей я тоже крепко и энергично взялся за работу с единственной мыслью сделать все, что возможно и не провалиться всем нам без товарища Сталина и поддерж[ать] делами новое руководство Ц.К. и Правительства. В соответствии с имеющимися указаниями Ц.К. и Правительства, укрепляя руководство МВД и его местных органов, МВД внесло в ЦК и Правительство по твоему совету и по некоторым вопросам по совету т. Хрущева Н.С. ряд заслуживающих политических и практических предложений, к[а] к то: по реабилитации врачей, реабилитации арестованных по т. к. называемому менгрельско[му] национальному центру в Грузии и возвращение неправильно сосланных из Грузии, Об амнистии, о ликвидации паспортного режима, по исправлении искривлении линии партии допущенной в национальной политике и в карательных мероприятиях в Литовской ССР, Западной Украине и западной Белоруссии, но совершенно справедлива твоя критика, критика т-ща Хрущева Н.С. и критика других товарищей на Президиуме ЦК; с последним моим участием, на мое неправильное желание вместе с решениями ЦК разослать и докладные записки МВД. Конечно, тем самым в известной мере принизили [значение] самых решений Ц.К. и, что создалось недопустимое положение, что МВД, как будто исправляет Центральные Комитеты Коммунистической] партии Украины, Литвы и Белоруссии, тогда к[а] к роль МВД ограничивался только выполнением указаний ЦК КПСС и Правительства..

Я в нач[а] ле говорил, что я перед тобой виноват, что не сумел себя поставить, к[а] к я это был обязан сделать, это самая не простительная ошибка. Тем более, это очень досадно, что мы дружно, честно по партийному работали в течении многих лет и тяжелых и грозных военных и восстановительный период нашей страны. Все ценное в моей жизни связано [с] совместной работе с тобой».

Берия напоминал Маленкову о совместной работе в Государственном Комитете Обороны во время войны, командировках на фронты, в Комитете при СНК СССР по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации. «Особо должен отметить нашу совместную активную многодетную работу в Специальном Комитете при Совете министров по созданию атомного оружья а позже по системы «Комета» и «Беркут»… — писал он. — К[а] к тебе хорошо известно, а последнее время и — т-щу Булганину Н.А., организации контролируемые Специальным К[оми]тетом, Первое и Второе Главные управления и их предприятия и Научно технические силы, лаборатории, конструкторские бюро и институты представляют колосальнейшее достижение, это гордость нашей Страны. Я тебе вскольз[ь] докладывал, и поручил составить для Правительства подробный доклад о состоянии наших атомных дел. Уже в этом году должны произвести несколько взрывов, в том числе одной модели сверхмощной равной 250–300 тысяч тон[н] тротила.

По «Беркуту» испытания закончены удачно. Теперь все дело обеспечить производство в серии и соответствующими кадрами и в этой области делается очень много соответствующими министерствами. Главное на основе «Кометы» и «Беркута» есть колоссальные возможности дальнейших улучшений в области управляемых снарядов к[а] к в смысле точности, так и по скорости и дальности. Специальный доклад готовится для правительства. Эти оружья надо двигать в период, это настоящее будущее которым надо воружить армию нашей Страны. США и Англия придают этому исключительное значение. Повторяю все это, достигнуто потому, что этого хотела Партия и Правительство, но хотел сказать и тут мы совместно работали…

У меня всегда была потребность с тобой посоветоваться и всегда для дела получалось лучше. Я видел в лице, тебя старшего, опытного партийного деятелья большого масштаба, талантливого, энергичного и неутомимого, прекрасного друга и товарища… И когда не стало Товарища Сталина я незадумываясь назвал тебя, также, к[а] к и другие товарищи Председателем Правительства и что считал и считаю это единственно правильной. В дальнейшем, я еще больше убедился в этом, что именно ты успешно поведешь вместе с руководящим колективом ЦК и Правительство. Поэтому, моя трагедия в том, что как я уже выше говорил, на протяжении свыше десяти лет были настоящими большевистскими друзьями, работали с душой на самых различных сложных условиях работы были в сложных переплетах и никто не расстроил нашу дружбу, столь ценную и необходимую для меня а теперь исключительно по моей вине, потерял все что связывало нас».

В этом же письме узник обращался и к другим членам высшего руководства, напоминая каждому — Молотову, Ворошилову, Хрущеву, Кагановичу, Микояну об эпизодах совместной работы, заверяя их в своем неизменном уважении, благодаря за критику в свой адрес. Вот — для примера — лишь фрагмент, обращенный к Хрущеву: «Никита Сергеевич! Если несчитать последнего случая на Президиуме ЦК где ты меня крепко и гневно ругал с чем я целиком согласен мы всегда были большими друзьями я всегда гордился, тем, что ты прекрасный большевик и прекрасный товарищ и я не раз тебе об этом говорил, когда удавалось об этом говорить, говорил и т-щу Сталину. Твоим отношением я всегда дорожил»[318].

Посидев несколько дней в подвале и имея контакт только с охраной, Берия, возможно, стал подозревать, что с ним могут поступить так же, как это делалось со многими сталинскими узниками: ликвидируют без суда — и поминай как звали. На это настраивали даже условия заключения, о которых он упомянул здесь же: «Т-щи прошу извинения, что пишу не совсем связно и плохо в силу своего состояния, а также из-за слабости света и отсутствия пенснэ (очков)». Поэтому в письме он бесконечно каялся и убеждал, что еще может быть полезен: «Куда хотите, на какую угодно работу, самую маленькую пошлите присмотритесь, я еще могу верных десять лет работать и буду работать всей душой и со всей энергией. Говорю от всего сердца, это неверно, что раз я занимал большой пост я не буду годен для другой маленькой работы, это ведь очень легко проверить в любом крае и области, совхозе, колхозе, стройке и умоляю Вас не лишайте меня быть активным строителем, [на] любом маленьком участке славной нашей Родины и вы убедитесь, что через 2–3 года я крепко исправлюсь и буду Вам еще полезен. Я до последнего вздоха предан нашей любимой Партии и нашему Советскому Правительству» (в письме, как и в предыдущих случаях, сохранены все особенности текста Берии — орфография, стилистика, использование прописных и строчных букв, пунктуация. — Ю.Р)

Эти покаянные объяснения не помогли. Начавшийся уже на следующий день и продолжавшийся до 7 июля 1953 г. пленум ЦК КПСС лишил Берию всех постов, исключил из партии и передал дело для проведения расследования в Верховный суд СССР.

Расследование совершенных им преступлений продолжалось полгода, этой работой руководил Генеральный прокурор СССР Р.А. Руденко. Вместе с Берией судили его давних выдвиженцев: Меркулова — министра Госконтроля СССР, Деканозова — министра внутренних дел Грузинской ССР, Кобулова — заместителя министра внутренних дел СССР, Мешика — министра внутренних дел Украины, Гоглидзе — начальника 3-го управления МВД СССР, Влодзимирского — начальника следственной части по особо важных делам МВД СССР.

С 18 по 23 декабря 1953 г. дело рассматривал чрезвычайный орган, не предусмотренный Конституцией — Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР в составе: председательствующего — Маршала Советского Союза И.С. Конева, членов: председателя ВЦСПС Н.М. Шверника, первого заместителя председателя Верховного суда СССР Е.Л. Зейдина, генерала армии К.С. Москаленко, секретаря Московского обкома КПСС Н.А. Михайлова, председателя Совета профсоюзов Грузии М.И. Кучавы, председателя Московского городского суда Л.А. Громова и первого заместителя министра внутренних дел СССР К.Ф. Лунева.

Берия категорически отмел всяческие подозрения о связях с иностранными разведками. Отрицал он и то, что его действия после смерти Сталина были направлены на захват власти. «Особой скромностью я не отличался — это факт, — признавал он. — Я действительно влезал в другие отрасли работы, не имеющие ко мне никакого отношения, это тоже верно… то, что я старался себя популяризировать — это было. Что касается моих бонапартистских вывихов, то это неверно…»

В своем последнем слове он заявил: «Я уже показал суду, в чем я признаю себя виновным. Я долго скрывал свою службу в мусаватистской контрреволюционной разведке. Однако я заявляю, что, даже находясь на службе там, не совершил ничего вредного.

Полностью признаю свое морально-бытовое разложение Многочисленные связи с женщинами, о которых здесь говорилось, позорят меня как гражданина и как бывшего члена партии.

Признавая, что, вступив в связь с… (далее следует имя несовершеннолетней. — Ю.Р.) я совершил преступление, отрицаю факт насилия.

Признаю, что я ответствен за перегибы и извращения социалистической законности в 1937–1938 гг., но прошу суд учесть, что контрреволюционных антисоветских целей у меня при этом не было. Причина моих преступлений в обстановке того времени.

Моя большая антипартийная ошибка заключается в том, что я дал указание собирать сведения о деятельности партийных организаций и составить докладные записки по Украине, Белоруссии и Прибалтике. Однако и при этом я не преследовал контрреволюционных целей.

Не считаю себя виновным в попытке дезорганизовать оборону Кавказа в период Великой Отечественной войны.

Прошу Вас при вынесении приговора тщательно проанализировать мои действия, не рассматривать меня как контрреволюционера, а применить ко мне те статьи Уголовного кодекса, которые я действительно заслуживаю»[319].

23 декабря 1953 г. суд вынес свой приговор. В нем Берия обвинялся в том, что он сколотил враждебную Советскому государству изменническую группу заговорщиков, которые ставили своей целью использовать органы внутренних дел против Коммунистической партии и советского правительства, поставить МВД над партией и правительством для захвата власти, ликвидации советского строя, реставрации капитализма и восстановления господства буржуазии. Для этого они якобы установили связь с иностранными разведками. Специальное судебное присутствие приговорило Берию и его ближайших сотрудников, названных выше, к расстрелу. К слову, они были осуждены на основании антиконституционного закона от 1 декабря 1934 г., который служил юридическим оправданием сталинских репрессий.

Сегодня с высоты прожитых страной после 1953 г. лет большинство обвинений — связь с иностранными спецслужбами, грезы о восстановлении в СССР капитализма и т. п. представляются абсолютной чепухой, не нашедшей Ни малейшего документального подтверждения. А вот о том, к чему Берия действительно имел прямое отношение — сталинским репрессиям, по сути, ничего сказано не было: святость образа вождя никто тогда поставить под сомнение еще не решился. Разговор, по существу, свелся к личным уголовным наклонностям бывшего министра внутренних дел и его соучастников. Это было правдой, но далеко не полной.

Да и с заговором против «коллективного руководства» не очень выходит. Против воли организаторов июльского (1953 г.) пленума ЦК КПСС, его материалы, полностью опубликованные лишь в 1999 г., свидетельствуют, что заговор был. Но не со стороны Берии. Наоборот, Хрущев, Маленков и ряд других деятелей, имена которых здесь звучали неоднократно, осуществили заговор против него самого. Обвинения, выдвинутые против Лаврентия Павловича, были во многом надуманны и имели целью во что бы то ни стало скрыть острую борьбу за освободившийся после Сталина трон. Да простит читатель: здесь невольно возникает аналогия с пауками в банке. По существу, в преддверии хрущевских разоблачений культа личности Берии приписали все грехи прошлого режима.

Партийная элита все это долго скрывала. Постановление июльского пленума было впервые опубликовано лишь в 1991 г. По горячим же следам 10 июля 1953 г. в «Правде» появилось лишь краткое информационное сообщение, из которого советские люди узнали, что еще вчера верный ученик и соратник товарища Сталина на самом деле — враг народа. 24 декабря «Правда» опубликовала сообщение «В Верховном суде СССР», в котором излагались факты, «установленные» судом, и говорилось о расстрельном приговоре в отношении обвиняемых. «Приговор приведен в исполнение», — информировала газета.

23 декабря председатель Специального судебного присутствия маршал Конев отдал письменное распоряжение коменданту присутствия генерал-полковнику Батицкому немедленно по вынесении приговора привести его в исполнение в отношении осужденного Берии. Это распоряжение было исполнено в 19.50 того же дня лично Батицким в присутствии генерального прокурора Руденко и члена присутствия генерала армии Москаленко. Приговор в отношении других шести осужденных был приведен в исполнение в 21.20.

О подлинных, а не вымышленных преступлениях Берии и его сподручных Фемида высказалась 29 мая 2000 г., когда встал вопрос о возможности (или точнее — невозможности) их реабилитации как гипотетических жертв политических репрессий (осуждены с многочисленными нарушениями закона, к тому же неконституционным органом).

Наконец-то в этом деле, кажется, поставлена точка. Берия, Меркулов, Кобулов и Гоглидзе, говорится в определении Военной коллегии Верховного суда РФ, «являлись теми руководителями, кто организовал на государственном уровне и лично проводил массовые репрессии в отношении собственного народа. А поэтому Закон «О реабилитации жертв политических репрессий» распространяться на них, как виновников террора, не может»[320].