Северный Кавказ на протяжении всей истории в качестве своеобразного моста связывал переднюю Азию с причерноморскими степями и всей Юго-Восточной Европой. С раннеметаллической эпохи кавкасионы Северного Кавказа устанавливают культурно-экономические и военно-политические отношения с народами древнейших восточных цивилизаций, а со II тысячелетия до нашей эры — с племенами Европейского Юго-Востока. В результате вхождения в состав российского государства и вступления в культурный диалог с его народами, в первую очередь с русскими, с их языком и культурой, Северный Кавказ обрёл черты той общности, которые позволяют говорить о нём как об историко-культурном, а не только как о экономико-географическом регионе. Русское присутствие и влияние в этом регионе является неотъемлемой частью истории, политики, культуры всего Северного Кавказа на протяжении нескольких столетий. Но обо всём по порядку.

Сразу следует оговориться, что представленное ниже краткое историческое изложение вхождения Северного Кавказа в состав государства российского носит ярко выраженный интерпретационный характер. Ибо автор данных строк придерживается позиции о том, что никакой «объективной истории» в принципе не существует. А все имеющиеся изложения исторических событий есть не что иное, как интерпретации и субъективный подбор нужных фактов, соответствующих позиции повествующего, эпохе, политическому или идеологическому заказу, а также необходимости вписать излагаемый исторический фрагмент в общий контекст повествования. Отсюда вытекает заведомая предвзятость, не предусматривающая, в этой связи, какой-либо критики со стороны приверженцев иных интерпретаций и версий излагаемых событий.

В XI веке в многообразный состав народов и довольно развитых на тот момент культур Северного Кавказа вливаются движущиеся с севера и северо-запада славяне. Именно к этому времени начинают устанавливаться первые взаимоотношения части племён Северного Кавказа с восточнославянскими племенами и Русью. В арабских и персидских источниках X–XII веков содержатся не только сведения о самих русах, но также об их походах на Кавказ и их участии в местных междоусобицах. Одновременно с этим в ещё только формирующуюся аристократию Киевской Руси вливаются аланы, адыги и тюрки. Важную роль во всех сферах взаимоотношений Руси с народами Северного Кавказа начинает играть Тмутараканское княжество, расположенное на Таманском полуострове, территории Восточного Крыма и, что так же весьма возможно, особенно если рассматривать период XI века, на нижнем Прикубанье. В этой связи население Тмутараканского княжества изначально было полиэтничным. В его состав входили как русы, так и касоги, хазары, греки и армяне[9].

В XVI веке приток русских, как уже окончательно сложившегося полиэтничного на основе преимущественно восточнославянских, финно-угорских и тюркских племён народа, принявшего православие и создавшего государство имперского типа, из разных районов Московского царства на Терек усиливается. Смешиваясь с местными жителями — представителями традиционных северокавказских этносов и народов, переселенцы составили ядро общин гребенских и терских казаков. Собственно, само казачество изначально представляло собой служилое сословие, возникшее на основе освобождённых от полевых работ наиболее крепких мужчин, призванных обеспечивать безопасность. Становление казачьих поселений, таким образом, складывалось на основе казачьего служилого сословия и семей казаков, возникавших преимущественно путём взятия в жёны представительниц северокавказских этносов. Таким образом, формирование такого социального явления, как терское и гребенское казачество, происходило на основе интеграции русских переселенцев в кавказскую среду, при этом со значительным включением в эти изначально военизированные казачьи образования местных этнических, религиозных и социальных слоёв, в том числе из местных этносов[10]. С учётом нормативного обмена жёнами между представителями казачьих и традиционных кавказских родов не удивительно и то, что ряд вайнахских, аварских и других известных северокавказских фамилий ведут свою родословную от русских.

С появлением русских на Северном Кавказе, между ними и коренными этносами налаживаются устойчивые взаимоотношения, основанные на боевом содружестве и взаимной экономической заинтересованности. Казаки совместно с горцами участвуют в защите пограничных рубежей против персидских, турецких и крымско-татарских вторжений. Всё это способствует укреплению взаимоотношений казаков с коренными народами[11]. С ростом численности русского населения начинается строительство русских городов, которые становятся центрами обмена хозяйственными и культурными навыками. Русские, среди которых со второй половины XVII века становится всё больше старообрядцев, бегущих от церковной реформы на окраины Империи, активно мигрируют на Терек.

Процесс взаимного проникновения культур становится взаимообратным, благодаря чему княжеская и боярская элита Московского царства принимает в свой состав горские и тюркские элементы. Например, князья Черкасские, занимавшие выдающееся место в Боярской Думе, — есть прямые выходцы из черкесского народа[12]. Произошло это в тот момент, когда в 1558 году верховный князь Кабарды Темрюк Идарович стал вассалом царя Ивана IV. Его дочь Кученей, в крещении Мария, стала женой Ивана IV после смерти первой жены русского царя Анастасии Захарьиной. Сын Темрюка — Салтанкул, принявший в крещении имя Михаил, — один из видных опричников времён правления Ивана Грозного. Вот именно от него и его братьев и пошёл род русских князей Черкасских. При этом сравнительно небольшая концентрация горцев в русской элите неизбежно вела к их ассимиляции. На самом же Северном Кавказе взаимообогащение традиционной русской и северокавказских культур происходило в хозяйственно-бытовой сфере. Именно продуктом такого антропологического и культурного синтеза и становится терско-гребенское казачество[13], которое начинает играть посредническую роль своего рода интерфейса в цивилизационно-культурном диалоге Российского государства и народов Северного Кавказа.

Принятие культурных особенностей имело и прикладной характер. Так, в военной области казаки ценили кабардинское оружие, конское снаряжение. По утверждению историка Михаила Александровича Караулова, военное воспитание, игры, скачки, выправку и все приёмы наездничества казаки заимствовали также у кабардинцев[14]. Черкесская одежда, первоначально заимствованная казаками стихийно, впоследствии в силу её удобства была узаконена и стала форменной для терского и кубанского казачьего войска. Заимствуя у кавказцев форму одежды, казаки прекрасно понимали, что таковая возникла не по произволу, но является следствием векового боевого и жизненного опыта, благодаря чему она столь удобна в походных условиях. «Приняв за образец боевое снаряжение от горцев, наше кавказское казачество, — пишет историк Михаил Павлович Арнольди, — находясь при одинаковых военных потребностях со своими соседями, — не отставало от них в военных стремлениях, так и в исправности своего боевого снаряжения. Щегольство лошадьми, одеждою, сбруею и оружием у казаков дошло, наконец, до того, что они в этом отношении перещеголяли черкесов»[15]. Однако, по мнению Назира Мустафаевича Будаева, черкесская одежда для казачества является вполне традиционной, если посмотреть на истоки казачества с другой стороны и принять в качестве отправной точки то, что изначально казаки являлись частью тюркского мира.

Поселившись по берегам Сунжи и Терека, казаки не затрагивали политических и хозяйственных интересов горских народов, что обеспечивало благоприятные условия для развития дружественных связей. Этому способствовали и складывающиеся весьма успешно экономические отношения между казаками и местными народами. А начало торговых отношений между казаками и горцами можно отнести ещё к XVI веку, то есть ко времени, когда на Тереке вообще появились первые русские поселения. Как свидетельствуют множественные исторические источники, первые акты обмена были результатом случайных встреч горцев с их новыми соседями — гребенскими казаками. Но вскоре обмен товарами стал для тех и других в известной степени потребностью и приобрёл характер более регулярных связей, преобразовавшихся в обширную и взаимовыгодную торговлю.

На этом, весьма удовлетворяющем обе стороны фоне, происходит и взаимный обмен хозяйственным опытом, бытовой культурой. В быт, материальную и духовную культуру русских начали проникать самые разнообразные элементы культуры народов Северного Кавказа. Учитывая специфику рельефа и климатические особенности, русским пришлось осваивать новые сроки посева и уборки, выводить новые породы скота, приспособленные к местным природно-климатическим условиям. Среди отдельных особенностей следует отметить то, что русские освоили винокурение, выращивание марены, изучили металлообработку по старинным традициям кавказских народов. В то же время русские и другие переселенцы из центральных регионов Российской Империи способствовали развитию на Северном Кавказе садоводства и огородничества, внедрению самых современных на тот момент строительных навыков и технологий[16].

Со временем широкое распространение получили добрососедские отношения, включающие такие новые для русских формы свойства. Среди них следует отметить, например, куначество, представляющее собой обычай, согласно которому двое мужчин, принадлежавших к разным родам, вступали в настолько тесные дружеские отношения, что эти отношения по своему смыслу становились близки к отношениям кровнородственным. А это, в свою очередь, делало для них вопросом чести оказывать друг другу помощь и защиту. Ещё одной формой свойства между русскими и представителями кавказских народов стало аталычество — кавказский обычай, согласно которому ребёнок вскоре после своего рождения переходит на некоторое время для воспитания в другую семью, а затем, по истечению определённого времени, возвращается к своим родителям. Так же активно развивались и непосредственные родственные связи между русскими и кавказскими родами. Казаки, в силу того, что изначально представляли исключительно мужское население, через женщин роднились с местными народами, ассимилируя вливающиеся в их среду кавказские этнические элементы, в результате чего появился особый генотип — гребенской казак. Гребенская же казачка — жена казака, таким образом, во множестве случаев была именно местного, горского происхождения. Кубанский историк Фёдор Андреевич Щербина отмечал, что «…русская казачья вольница на Тереке и отчасти на Дону в первые времена своего существования буквально-таки добывала жён на Кавказе»[17].

В установлении мирных добрососедских отношений между горцами и казаками немалую роль играли беглецы из среды кавказских народов. Часто горские крестьяне, бежавшие от своих землевладельцев не в силах выдерживать тяжёлый труд и лишения, находили у казаков приют, хороший приём, волю и возможность трудиться на себя[18]. Естественно, что в русских крепостях и казачьих городках с их смешанным русско-кавказским населением взаимное проникновение различных элементов культуры и быта было более интенсивным и стабильным, нежели в аграрной среде, на широких просторах предгорий, где случались и стычки.

Поначалу стихийное освоение русскими отдельных территорий Северного Кавказа на ранних этапах не приводило к серьёзным столкновениям между горцами и выходцами из центральной России. Но начиная с XVIII века правительство начало форсированное и целенаправленное освоение Северного Кавказа, что привело к возникновению принципиально новых условий взаимодействия столь различных культур, а ускоренное и массовое переселение большого количества русских на Кавказ, сопровождавшееся принудительной, порой довольно грубой русификацией, осложняло постепенную адаптацию друг к другу русских и кавказцев. Однако и в этих условиях общение русских переселенцев с горцами не прекращалось. Даже во время Кавказской войны на бытовом и межродовом уровне продолжало развиваться хозяйственное и культурное взаимодействие русских с коренными народами[19]. Несмотря ни на что, укреплялось экономическое сотрудничество между русским и местным населением, росла торговля, а развитие товарно-денежных отношений вовлекало горцев в общероссийскую экономику. В целом на протяжении нескольких столетий терско-гребенское казачество развивало отношения с северокавказскими народами во взаимопомощи и куначестве, в результате чего, например, сложились мирные традиции разрешения споров, что делало военные конфликты и столкновения кратковременными, не носившими истребительного характера.

С 20-х годов XVIII века, после Каспийского похода Петра I в 1722 г., начинается интеграция Северного Кавказа в состав Российской империи, особенно активно развивавшаяся со второй половины XVIII века. Российская империя, столкнувшись с уникальной этнической пестротой Северного Кавказа[20], переходит от политики углубления союзно-культурных отношений к политике более интенсивной интеграции Кавказа в Российское государство. В частности, к повсеместному установлению здесь российской администрации, а также к поддержке переселения на Северный Кавказ христианских народов — русских, включая малороссов, грузин и армян, но также и не христианских — ногайцев, калмыков, туркмен и других. В результате столь активных миграционных процессов в какой-то момент на Кавказе сложилось чересполосное проживание народов, а также некоторое количество смешанных поселений на территории нынешних Чечни и Дагестана. На южные склоны Кавказа продолжили переселяться северокавказские народы, преимущественно осетины, адыги, карачаевцы и чеченцы. Происходят изменения в положении казачества. Донское и терско-гребенское казачество теряет свой «вольный статус» и указами Петра I полностью превращается в теперь уже государственное военно-служилое сословие. Одновременно с этим на Северный Кавказ переселяют казаков с Дона и Волги и проводят ряд административных преобразований. В итоге в 30-е годы на Северном Кавказе создаётся новая казачья структура — Терское Кизлярское войско, в среде которого было значительное количество представителей, в том числе и северокавказских этносов.

Во второй половине XVIII века Россия пытается форсировать присоединение Северного Кавказа, активно используя при этом именно казачество. Начинается создание кавказских линий, которые заселяются терско-гребенскими казаками, а также переселенцами с Дона, Волги, Днепра. В 1787 г. из переселённых запорожцев было создано Черноморское казачье войско, которое вместе с казаками правой части Кавказской линии составили кубанское казачество. Столь активные действия по принудительной интеграции Северного Кавказа в общую, преимущественно русскую, культурную среду Российской Империи постепенно спровоцировали переход к, в значительной степени, военным методам присоединения Северного Кавказа, что обострило отношения местных народов с казаками. А это, в свою очередь, вылилось в обоюдные набеги и нападения.

Спровоцированное в итоге такими резкими и неаккуратными действиями обострение отношений Российской Империи с большей частью народов Северного Кавказа в конце XVIII — первой половине XIX века и вылилось в Кавказскую войну, длившуюся с 1817 по 1864 годы. Военные действия стимулировали этническую мобилизацию на Северном Кавказе, идеологическую оболочку которой составил суфизм — мистико-аскетическое течение в исламе, призванное консолидировать народы Северного Кавказа на новой духовно-идеологической основе[21].

В первой половине XIX века, в самый разгар Кавказской войны ускорилось заселение степного Предкавказья русскими, в том числе малоросскими переселенцами, включая казачество. Несмотря на непривычный климат, моровые болезни, военные действия и трудности перемещения большого количества людей на столь значительные расстояния, численность переселенцев в этот период стабильно росла. Из Предкавказья новые жители продвигались вглубь Кавказа вслед за перемещением в ходе военных действий кавказских укреплённых линий. Эти линии в основном состояли из полиэтничных, основанных российскими властями укреплений и крепостей, среди которых особо выделялись: Баталпашинское укрепление — нынешний Черкесск, крепость Грозная, укреплённые населённые пункты Нальчик, Петровское — ныне Махачкала, Майкоп, Новороссийск, Ейск и другие. После окончания Кавказской войны в 1864 году власти предложили черкесам Причерноморья принять российское подданство. Тем, кто отказался, была предложена альтернатива — переселиться в Османскую империю, куда уехало, по разным оценкам, до 200 тыс. черкесов и порядка 100 тыс. чеченцев, в основном те, кто не готов был к примирению. Остальные приняли подданство Российской империи. Эти меры значительно стабилизировали ситуацию, сгладив последствия войны. К слову, многие из уехавших, позже узнав о произошедших изменениях, просили принять их обратно, на что получили отказ.

В конечном итоге формировавшаяся на Северном Кавказе государственная взаимосвязанность русского и коренного начал способствовала установлению геополитического и цивилизационного равновесия. Присутствие в регионе русского государства со всеми его атрибутами, а также наличие воинского сословия по границам региона в виде казачества сделало Северный Кавказ непривлекательным для внешних завоевателей. Присутствие русских стабилизировало регион, уравновесив большое количество мелких внутренних противоречий, хотя и достигалось это, учитывая особенности того периода, не всегда мирными средствами. И всё же общая линия солидаризации как традиционных народов и этносов, так и укоренившихся здесь казаков с Российским государством при всех обстоятельствах оставалась неизменной. Укрепление на Северном Кавказе русского присутствия способствовало, таким образом, преодолению разобщения и многовековой вражды этнических сообществ, их консолидации и объединению в пределах единого государства[22].

При всей болезненности Кавказской войны и её негативных последствий, среди которых огромные потери с обеих сторон, присоединение Северного Кавказа к России имело непреходящее историческое значение. Освобождение рабов, крепостных крестьян, учёт в юридической практике российской администрации жизненно важных для народов Кавказа норм права при всех противоречиях, издержках и злоупотреблениях, в целом способствовали сохранению и воспроизводству традиционных этносов Северного Кавказа, вошедших в состав Российской Империи. С другой стороны, в регионе создавались механизмы как для их надэтнической консолидации, так и для интеграции отдельных представителей традиционных народов, в случае их желания, в экономическую и социокультурную систему России[23]. Теперь у каждого местного жителя, имеющего соответствующие устремления, появлялась возможность интегрироваться в научную, культурную или политическую элиту Империи. Власти Российской Империи нейтрально относились к этничности подданных, которые стремились стать частью высшей прослойки российского общества. При этом довольно тщательно регулировали религиозные отношения, так как они всегда были, в случае отклонения от традиционных норм и устоев, катализатором конфликтов и усобиц, если речь шла о больших пространствах, заселённых различными народами и этносами, коим и являлся Северный Кавказ.

Во второй половине XIX — начале XX веков происходит активное встраивание в северокавказскую культуру российского просвещения и русской культуры, затронувшей в предыдущий период лишь часть горской элиты, принявшей прорусскую ориентацию. Структура горской культуры усложняется: наряду с традиционалистским ядром развиваются образование, наука, литература, искусство и другие области культуры, пришедшие из России[24] и ограничившие восточное культурное влияние на Северный Кавказ. В это же время развиваются и встречные процессы. Элементы северокавказской традиционной культуры достаточно быстро включаются в универсальную систему российской культуры и гармонично адаптируются к ней. При поддержке государства и российской общественности происходит становление этнической горской интеллигенции. В социокультурную систему интегрируется также «российский ислам»[25]. Начинается процесс становления нового пласта русско-кавказской культуры, охватившей как элитные и часть средних слоев горского общества, так и широкие слои русского населения Северо-Кавказского края. При этом основная масса горцев, сохранявших свою изначальную этническую культуру, религиозные обычаи и сложившиеся веками традиции, оставалась вне воздействия золотого века русской культуры, и это было их осознанным выбором. Хотя тенденция достаточно органичного сближения в среде элит и интеллигенции, как культурной, так и научной, была неоспоримой.

Вместе с развитием культурного взаимодействия начинает складываться модель исторического партнёрства народов в составе России. Это особенно важно для общей интеграции региона в социокультурной, политической и иных областях, находящих отклик внутри кавказской этносферы. Кавказоведение становится одним из наиболее интенсивных направлений развития российской науки[26]. Как, впрочем, наблюдается и обратный процесс: интерес русского научного сообщества к истории, культуре и традиции северокавказских этносов, реализующийся в виде активного изучения и развития научной мысли в этом направлении.

Обе революции — февраля и октября 1917 года и гражданская война едва не привели к гибели российской государственности и потере Кавказа. Были утрачены многие социокультурные достижения прошлых десятилетий. В рамках советской государственности начался грандиозный социальный эксперимент, который на Северном Кавказе, как и по всей стране, обернулся и величайшими достижениями, и грандиозными трагедиями: разгромом традиционных конфессий, расказачиванием, разрушением структуры этнического социального устройства — этноцентрума, если характеризовать его в терминах этносоциологии.

В то же время была модернизирована экономика, проводилась целенаправленная работа по ликвидации неграмотности, что сопровождалось идеологизированной модернизацией культуры этносов Северного Кавказа, а по сути их культурным размыванием. Велась работа по формированию этнических кадров теперь уже советской интеллигенции. Основная роль в этом процессе принадлежала русским специалистам. Создаются краеведческие общества, НИИ, библиотеки, музеи, которые с началом сталинской эпохи в истории СССР проводили активное изучение своих областей и народов, чего не было предусмотрено жёсткой ортодоксией ленинского периода, принудительно перемалывавшего традиционные этносы и народы в политические нации, прогоняя их через чистилище так называемой «национальности».

В годы Великой Отечественной войны серьёзный ущерб был нанесён социокультурному потенциалу всех республик Северного Кавказа. Тяжелейшие последствия для развития культуры народов Северного Кавказа имели репрессии отдельных кадров и депортация некоторых народов и этносов, среди которых оказались греки, немцы, чеченцы, ингуши, карачаевцы и балкарцы. Впрочем, через Великую Отечественную войну ни один народ СССР не прошёл без потерь, и в первую очередь русский народ, возложивший на себя основную тяжесть как ведения войны, так и тылового обеспечения фронта. Жертвы, понесённые русскими, не сопоставимы ни с какими другими народами ни в абсолютных, ни в относительных величинах.

Тем не менее историческая память некоторых северокавказских этносов о репрессиях, накладываясь на постоянно раздуваемые воспоминания о Кавказской войне и её последствиях, дали кумулятивный эффект в этническом самосознании и стали в какой-то момент идеологическим механизмом не только этнокультурной, но и этнополитической мобилизации, подаваемой как необходимое условие выживания этносоциумов. По сей день радикальные этнонационалисты Северного Кавказа возлагают ответственность за эти трагедии на русских, хотя именно русские в численном отношении стали также и главной жертвой репрессий.

В послевоенные годы так называемая национально-культурная политика в СССР была направлена на формирование метанациональной общности — новой исторической формации — советского народа. Государственная политика по отношению к народам, особенно в послесталинский период, строилась на единой идеологии, на доминировании подходов по унификации социально-политического многообразия этносов, хотя по остаточному от сталинской эпохи принципу этносы, умышленно неверно определяемые понятием «национальность», всё же признавались субъектами культуры.

К 1980-м годам Юг России превратился в высокоразвитый социокультурный регион. В каждой республике, крае и области действовали университеты, а всего в регионе насчитывалось около пятидесяти вузов. Научный потенциал был представлен 8 научными учреждениями АН СССР, более чем 70 научно-исследовательскими институтами, где было занято порядка 40 тысяч научно-педагогических работников, среди которых было 1200 докторов и около 15 тысяч кандидатов наук. В регионе работало 10 членов АН СССР. Высокого уровня и всеобщего признания достигла художественная культура Северного Кавказа как органичная часть советской культуры. При этом жёстко регулируемый идеологизированный процесс развития советской унифицированной по отношению к традиционным этносам культуры оказывал нивелирующее влияние на традиционную культуру. У русского же населения русская и советская культура стали почти синонимами.

В конце 1980-х — начале 1990-х годов общий кризис социалистической идеологии, составлявшей мировоззренческую основу системной целостности метанациональной общности советского народа и его культуры, привёл к сегментации постсоветского культурного пространства, которое становится мозаичным, многосоставным, состоящим из типологически различных культурных систем, наложенных при этом на искусственно отстроенные политические формы так называемых «национальных республик».

Некогда единое культурное пространство региона сегментируется на: традиционного типа северокавказскую культуру, состоящую из многочисленных этнотрадиционных культур; близкую к ней по ценностной системе исламскую культуру; русскую, включая казачью, традиционную культуру; остаточную «советскую» культуру и постсоветскую «массовую» озападненую культуру. Все они находятся в состоянии латентной и открытой конфликтности[27].

Системный баланс культур, сложившийся на Северном Кавказе за романовский, а потом и советский периоды, оказался разрушен, что привело к всеобщему кризису не только советской идентичности, но и русской. Стремясь подтолкнуть Россию к модернизации на основе американизации или европеизации, к новой принудительной смене социокультурного кода, культурная политика федеральных властей, а также деятельность либеральных СМИ были направлены на дискредитацию всего, что было связано с Российской империей и СССР. Такая политика лишь углубляла кризис русского самосознания, создавала образ русской культуры как вторичной, якобы ретранслирующей европейские культурные модели, что в полиэтничном государстве не могло не иметь негативных последствий.

Процессы глобализации, а также кризис русской идентичности привели к возобновлению многоканальности воздействия на регион. Прежде всего воздействия восточного, в первую очередь арабского, культурного влияния. На этой основе была актуализирована этническая, религиозная и, что стало наиболее разрушительным, политическая накачка северокавказской самоидентификации горских народов в формате культурно-цивилизационной оппозиции России.

В какой-то момент стала очевидна тенденция к ослаблению доминантной роли русской культуры на Северном Кавказе и нарастанию борьбы за замещение её западной массовой культурой, а также различными исламистскими суррогатами. Северный Кавказ, особенно Дагестан, Чечня, Ингушетия, постепенно начал приобретать в цивилизационно-культурном отношении всё более сущностные восточные черты, замещая архаичную, традиционную ментальность, которая и так была ослаблена за советский период привнесёнными извне исламизированными культурными кодами арабской цивилизации. Тем не менее отношения между двумя ведущими конфессиями — Православием и традиционным Исламом — даже в самые сложные периоды продолжали сохранять миролюбивый характер[28], основанный на отказе от политики взаимного прозелитизма. Чего не скажешь о том же арабском мире, где исламисты не только жёстко насаждают свою веру, но и, зачастую, уничтожают христиан, стирая с лица земли их святыни. В итоге с ослаблением как советского, так и русского культурного влияния, в условиях глубокого системного кризиса на Северном Кавказе, получили распространение нетрадиционные, политизированные течения ислама, такие как ваххабизм или салафизм[29].

Нынешние этнокультурные процессы на Северном Кавказе характеризуются неустойчивостью, противоречивостью взаимодействия традиционалистской, «фундаменталистской» и модернизационной альтернатив. Всё это может стать культурной легитимацией как ослабления, так и укрепления позиций России на её южных рубежах в условиях всё нарастающих вызовов глобализации и геополитических трансформаций на Кавказе. В этих непростых условиях главным фактором укрепления единства России, а также сохранения интегрированности в её составе Северного Кавказа, вновь становится русский народ, который на протяжении веков консолидировал один из самых полиэтничных регионов мира.

В настоящее время в Северо-Кавказском федеральном округе проживает более 9 млн человек. Из них русские — 2,7 млн человек, что составляет порядка 30 % всего населения СКФО, и большинство из них, что очевидно, проживает в Ставропольском крае. Для сравнения, в ЮФО до выделения из его состава СКФО, проживало 23,1 млн человек, из которых более 15 млн были русские, в том числе малороссы и белорусы. К ним прибавлялись представители других славянских народов — поляки, болгары, а также другие народы, которые вместе с русскими составляли более 66 % от общей численности населения.

Не менее важный фактор интеграции Северного Кавказа — Русская Православная Церковь, которая всегда формировала и отстаивала высшие ценности, выработав при этом конструктивные формы взаимоотношений на Северном Кавказе с другими традиционными религиями, в первую очередь с традиционным для Кавказа исламом. Православные епархии поддерживают конструктивные взаимоотношения с духовными управлениями мусульман, часто выступают с совместными заявлениями и акциями, направленными на противостояние экстремизму, терроризму, разжиганию межэтнических и межконфессиональных противоречий[30]. Однако на фоне разрушения советской системы без новой идеологической основы привести столь сложный регион к долговременному равновесию и системному согласию будет довольно сложно. Идеологический вакуум выбивает почву из-под ног у тех, кто пытается сегодня на системном уровне противостоять привносимой извне и действующей в интересах Запада арабской исламизации Северного Кавказа. В то время как традиционный ислам под воздействием такого мощного натиска отступает. Как высказывается на этот счёт известный российский учёный чеченского происхождения, главный научный сотрудник Комплексного научно-исследовательского института имени Х. И. Ибрагимова РАН Вахит Акаев: «Что мы сегодня строим, я не понимаю. Социализм мы уже не строим. Индустриализации у нас нет, мы остановились. Скорее у нас произошёл откат от тех позиций в индустриализации, которых мы достигли в годы Советской власти, мы уступили, ушли. И что у нас сейчас есть? Постиндустриальное общество? Какое общество мы строим? Мы даже теоретический ответ пока не получили. Это должно быть стратегическим вопросом для государства, для теоретиков, для учёных, для социологов, для философов. Но ответа нет. Теории нет. Поэтому мы и шарахаемся, начинаем друг на друга стрелки переводить, искать виновных. Но кому это выгодно? Нам? Простому русскому человеку, или сельскому жителю Чечни? Традиции надо сохранять, углублять эти традиции, укреплять. Русские потеряли эти традиции, но традиционный русский человек, воспитанный на православии, нам близок»[31].

Таким образом, восстановить системное единство северокавказской культуры и её синтез с российской культурой возможно лишь с опорой на традиционные факторы. Только в этом случае есть все возможности возродить складывавшийся последние два века баланс культур на Северном Кавказе. Русская культурная традиция никогда не ставила своей задачей полную ассимиляцию традиционных этносов. Мало того, только в России все они сохраняют самобытность своих традиций и культур, религиозных и нравственных стандартов. Только сохранение целостности России, укрепление её влияния и присутствия на Кавказе способны сохранить многообразие этносов и культур нашей страны, вот уже два века развивающихся в единстве и взаимообогащении.

Исследование многочисленных исторических документов доказывает, что «покорение Кавказа» не было самоцелью русских. И уж тем более русская миссия на Северном Кавказе не заключалась в простой «колонизации» и «порабощении» коренных этносов этого региона, на чём довольно часто в последнее время, при поддержке западных советчиков, спекулируют некоторые кавказские этнонационалисты. Приведённые в данной части исторические факты показывают, что Северный Кавказ был важным транзитным полем для продвижения русских в Закавказье, а также в Среднюю Азию. Однако к этому добавляются и сугубо идеалистические мотивы продвижения на Южный Кавказ. В первую очередь выполнение миротворческих функций и защита угнетаемых, а именно — спасение Грузии, сохранение территориальной целостности грузинского государства и его православной идентичности[32]. Хотя, бесспорно, в продвижении России на Южный Кавказ присутствовали и геополитические мотивы, связанные с усилением влияния в регионе. В какой-то момент Российская Империя обозначила и свои прикладные цели: наладить стратегические отношения с Ираном, Турцией и Афганистаном, чтобы вытеснить своего основного на тот момент стратегического оппонента — Англию — со всего южного пространства евразийского континента. В перспективе ставилась задача выйти к границам северо-западной Индии, с которой Россия намеревалась наладить торговые и политические отношения[33].

И всё же системное участие России в делах Кавказского региона, о чём уже было сказано выше, начинается не ранее конца XVIII — начала XIX века. В этот период в состав Российской Империи добровольно входят земли современной Грузии — царства Картли-Кахетия, Имеретинское царство и Мингрелия, а также ряд предгосударственных образований на территории современного Дагестана и Азербайджана. Главной формальной задачей России в Закавказье в это время становится обеспечение территориальной целостности грузинских царств и защита их религиозной идентичности, ибо в тот момент Грузия находилась под постоянным давлением не только со стороны Османской империи и Персии, но и со стороны развивавшей свои интересы в регионе Англии. Таким образом, централизованное военное появление русского фактора на Кавказе было связано именно с оборонным противостоянием западному вектору, распространившему своё влияние в Азии, а лежащий на пути в Закавказье Северный Кавказ стал на тот момент дорогой к миру на Кавказе в целом. Такое положение дел начисто отметает все версии антироссийских сил, позиционирующих Россию в качестве агрессора и «тюрьмы народов».

Изложенные выше тезисы подтверждаются не только современниками и ближайшими по времени своего творчества к происходящим событиям историографами, утверждавшими, что «Россия была призвана объединить земли грузинского царства»[34]. Миссию формирования территориальной целостности Грузии, приведшую Россию и на Большой Кавказ, и в Закавказье, фиксирует также русская философская школа. Так, например, Данилевский постулировал тот факт, что «мелкие христианские царства ещё со времён Грозного и Годунова молили о русской помощи и предлагали признать русское подданство. Но только император Александр I в начале своего царствования, после долгих колебаний согласился, наконец, исполнить это желание, убедившись предварительно, что грузинские царства, донельзя истомлённые вековой борьбой с турками, персиянами и кавказскими горцами, не могли вести долее самостоятельного существования и должны были погибнуть или присоединиться к единоверной России»[35]. Следует заметить, что на момент вхождения Грузии в состав Российской Империи, население её составляло всего порядка 30 тысяч семей, что в принципе ставило под вопрос сохранение народов Грузии как таковых.

Упоминание о миротворческой миссии России фигурирует даже в историографии, явно ориентированной на откровенно западную эпистему[36]. Так, например, в одной из работ, финансировавшейся американским Фондом Д. и К. Макартуров, можно, тем не менее, встретить цитирование точки зрения, гласящей о том, что «центральной идеей присоединения [Россией] Грузии было спасение единоверного народа»[37]. То есть даже враждебная, антироссийская историография не может настолько жёстко подтасовать факты, чтобы сознательно и полностью проигнорировать миротворческую, спасительную роль России на Кавказе. В противном случае она потеряет всякую содержательность и будет основываться лишь на политических мифах. Всё это говорит о том, что необходимость помощи братскому — по принципу единой веры — православному народу, помощь в сохранении его идентичности были именно теми мотивами, которые и привели Россию на Кавказ.

Появление России на Северном Кавказе и в Закавказье, безусловно, стало вызовом для Османской империи и Персии, которые конкурировали между собой за влияние в регионе. Следствием этого появления стали русско-турецкая (1806–1812), русско-персидская (1804–1813)[38], а также русско-персидская (1826–1828)[39] и русско-турецкая (1828–1829) войны, в ходе которых к России были присоединены Северный Кавказ, Северный Азербайджан, черноморское побережье от устья Кубани до Абхазии, что отрезало выход к морю черкесам, а также упрочены позиции в Грузии и Армении. Всё это, несомненно, сделало Россию ведущей державой на Кавказе. Однако неверно было бы трактовать успехи России в Закавказье как инициативное развитие экспансионной модели на базе закрепления в грузинском регионе, так как эта экспансия была предопределена рядом мощных факторов.

Во-первых, следует учитывать интересы Англии во всём азиатском регионе. Английские стратегические и экономические устремления диктовали активную колонизационную политику, особенно в индийском северо-западном регионе. И для того, чтобы обеспечить относительную безопасность своего «начинания», английской стороне нужно было сначала ликвидировать присутствие России в Закавказье, так как Англия всерьёз опасалась, что через Иран Россия сможет выйти к границам Индии и тем самым помешать её планам там. Таким образом, антироссийская позиция Англии была продиктована необходимостью зафиксировать Закавказье в качестве непреодолимого препятствия для России, а также в качестве собственной сырьевой колониальной базы, обеспечивающей её дальнейшее продвижение в Индию. Поэтому-то на тот момент самой актуальной задачей Англии была попытка объединить Иран, Афганистан и Турцию в борьбе против России[40]. Не просто сохранить колониальный статус этих стран, но использовать их для вытеснения России с Кавказа. Именно поэтому России необходимо было отвечать на угрозу, коль скоро Иран и Турция выступили флагманами этого удара. Против этих стран, подстрекаемых Англией, применялись вынужденные защитные меры, которые вытекали из необходимости сохранить свои позиции в регионе.

Во-вторых, значительным аргументом, подталкивающим Россию к активному ответу, был уже упоминавшийся религиозный фактор. Крупный исследователь восточной политики России — царский генерал Николай Фёдорович Дубровин, археограф, накопивший массу ценного фактическо-дискриптивного материала, говорил, например, о том, что «причины русско-иранской войны 1804–1813 лежат в религиозной сфере: борьба за Эчмиадзинское патриаршество, вмешательство обеих стран в религиозные дела жителей Эриванского ханства, стремление России “освободить Даниила”»[41]. Вот те глубинные причины, которые, по его мнению, немало повлияли на эскалацию конфликта между Персией и Россией.

Важным является и тот момент, что ещё во время ведения боевых действий на Кавказе начинается процесс осмысления русской миссии в этом регионе на очень высоком уровне. Фактически русские исследователи подошли вплотную к тому, чтобы констатировать геополитическую предопределённость выхода России к побережьям тёплых южных морей, а именно к Индийскому океану. Естественно, что в тот момент степень научности их доказательной базы, в отличие от современных геополитических выкладок, подтверждающих их фактическое наблюдение, ещё вызывала кое-какие вопросы. Так, например, российский военный историк, публицист, генерал-майор Ростислав Андреевич Фадеев писал в 1860 году: «При явном ослаблении Турции и Персии, спор за их наследство станет спором европейским и будет обращён против нас, потому что все вопросы о западном влиянии или господстве в Азии не терпят раздела; соперник там — смертелен для европейского могущества. Чьё бы влияние или господство ни простиралось на эти страны (между которыми были земли без хозяина, как например весь кавказский перешеек), оно стало бы во враждебные отношения к нам… Если бы горизонт России замыкался к югу снежными вершинами Кавказского хребта, весь западный материк Азии находился бы совершенно вне нашего влияния и при нынешнем бессилии Турции и Персии не долго дожидался бы хозяина или хозяев. Если этого не случилось и не случится, то только потому, что русское войско, стоящее на Кавказском перешейке, может охватить южные берега этих морей, протянувши руки в обе стороны»[42]. Фактически Фадеев геополитически сконцентрировал и оформил идею того, что Кавказ — это форпост борьбы России с «зашедшей с тыла Европой». И такая картина, безусловно, была бы идеальным образом реализации русской миссии на Кавказе, если бы северный его регион, формально входивший, но не подчинявшийся Российской Империи, не стал географическим барьером между равнинами Предкавказья и Закавказьем. Именно этот регион и должна была освоить Россия, наладить с ним диалог, для того чтобы не оставлять в опасности свой южный тыл. Если бы северокавказские этносы осознавали весь масштаб этой стратегической задачи России, то они, безусловно, должны были бы согласно этой логике прекратить набеги на отныне российские земли, что было важно хотя бы для контроля над Северным Азербайджаном. Также они должны были бы перестать подрывать безопасность тыла русской армии и начать работать над установлением гармоничных отношений с русскими[43]. В общем, Северный Кавказ продвигал Россию в направлении Средней Азии посредством утверждения в Каспийском море, а это, в свою очередь, в перспективе имело целью наладить равноправное торговое сотрудничество с Индией. Что, впрочем, было для неё гораздо предпочтительнее, нежели жёсткий диктат и эксплуатация со стороны Англии[44]. Без приведения народов Северного Кавказа под стратегический контроль, без противодействия попыткам восстановления «набеговой» экономики, выматывания сил российской армии, ставившей своей целью не столько завоевание Северного Кавказа, сколько продвижение в Закавказье, воплощение этих геополитических планов России ставилось под угрозу.

В советский период, вплоть до начала 1960-х годов, численность русских на Кавказе росла практически повсеместно[45]. Усилия русских по превращению Кавказа в один из индустриально-развитых и культурно-аграрных регионов России нельзя недооценить. Русская инженерно-техническая интеллигенция и рабочие создали на Кавказе мощный индустриальный потенциал, способствовали освоению природных ресурсов, преподаватели помогли ликвидировать неграмотность и создать развитую систему среднего и высшего образования, учёные организовали научно-исследовательские учреждения, музеи, заповедники и так далее. Русские участвовали в реализации программ по культурному строительству, развитию литературы, «национальных» театров, киноискусства, создания системы здравоохранения и тому подобное[46]

Сегодня же ситуация на всём Кавказе серьёзно отброшена в своём развитии назад, а предостережения русского генерала Ростислава Фадеева о том, что «если бы горизонт России замыкался к югу снежными вершинами Кавказского хребта, весь западный материк Азии находился бы совершенно вне нашего влияния», стали сегодня явью. Россия больше не контролирует пространство, находящееся за Кавказским хребтом. Миссия России на Кавказе отброшена назад. Мало того, существующие тенденции заставляют говорить о том, что российская государственность стоит на грани потери теперь уже и Северного Кавказа. Отток русского населения из региона, полное отсутствие государственной стратегии, всё большая утрата военного контроля, административного и культурного влияния в регионе приводят к неутешительным прогнозам. Статистика показывает, что за три десятилетия, прошедших с момента распада СССР, численность русского и славянского населения в «национальных республиках» катастрофически снизилась[47]. Основные причины очевидны — превышение смертности над рождаемостью и вынужденная миграция в связи с деиндустриализацией Северного Кавказа, угрозой безопасности и психологическим дискомфортом. Потеря прежнего, высокого социального статуса, вытеснение русских из властных и других влиятельных, престижных и доходных сфер — всё это самым прямым образом сказывается на оттоке русских, а значит, и на сворачивании русской миссии на Кавказе.

Уход государства от решения проблем славянских народов — в экономической, социальной, культурной, политической сферах — способствует исходу русского населения из «национальных республик», консервирует кризисное состояние экономики, межэтническую напряжённость, провоцирует возникновение всё новых вызовов государственной безопасности и целостности России[48], что подробнее будет описано в Главе 2 данной книги. Между тем, даже несмотря на потерю своих основных позиций, русские всё ещё остаются одним из гарантов межэтнической стабильности и экономического роста, о чём подробнее будет сказано в Главе 3. Пока же ясно одно: Кавказ без русских может означать лишь Россию без Кавказа.

Проблема сокращения численности русского населения Северо-Кавказского региона России время от времени с той или иной степенью озабоченности озвучивается руководством страны. Так, на заседании Совета по содействию развитию институтов гражданского общества и правам человека[50] Дмитрий Медведев призвал неправительственные организации подключиться к предотвращению оттока русских из республик Северо-Кавказского федерального округа. «Отток русских из республик Северного Кавказа для ряда территорий стал серьёзнейшей проблемой, мешающей полноценному социально-экономическому развитию», — заявил Медведев[51]. Однако, к сожалению, до сих пор системного подхода к решению данной проблемы так и не выработано. Отдельные программы, принятые в 2000-х годах в некоторых республиках, не дали ощутимого практического результата. Среди них стоит отметить такие программы, как: «Возвращение и обустройство русскоязычного населения, ранее проживавшего в Республике Ингушетия, на 2004–2010 годы»[52]; «Возвращение и обустройство русского и русскоязычного населения, ранее проживавшего в Чеченской Республике на 2008–2010 годы»; «Республиканская целевая программа развития национальных отношений в Дагестане на 2008–2010 годы»[53]. Между тем масштаб негативных последствий «русского исхода» для самого Северного Кавказа весьма внушителен, а динамика оттока русских с Северного Кавказа после присоединения указом Дмитрия Медведева Ставропольского края к СКФО только возросла. Поистине «медвежьей услугой» русским Северного Кавказа стало данное решение.

В одном из интервью замминистра юстиции РФ, бывший президент Чечни Аллу Алханов[54] признал, что сокращение численности русских в республиках Северного Кавказа является источником повышения уровня социальной напряжённости в этих субъектах. Говоря о проблеме вынужденного переселения русских с Кавказа, Алханов указал на недопустимость ущемления прав граждан в регионах России по этническому признаку, признав, что такие нарушения имеют место. В этой связи он высказал идею о том, что защита прав русских на Кавказе должна стать одним из приоритетных национальных проектов, а именно пятым нацпроектом в дополнение к четырём ранее предложенным. Вместе с тем одной из основных мер по предотвращению оттока русских Алханов назвал обеспечение их достойного представительства в органах местного управления.

Впервые сокращение численности русских на Северном Кавказе было отмечено уже с начала 1960-х годов. Толчком к этому послужило возвращение чеченцев и других депортированных в период Великой Отечественной войны этносов после реабилитации 1957 года. 9 января 1957 года председатель президиума ВС СССР Климент Ворошилов подписал Указ «О восстановлении Чечено-Ингушской АССР в составе РСФСР» со значительным расширением её территории за счёт присоединения трёх равнинных районов поймы реки Терек, входивших ранее в Ставропольский край — Надтеречного, Шелковского и Наурского — общей площадью 5,2 тыс. квадратных километров. Текст Указа гласил о том, что «в целях создания необходимых условий для национального развития чеченского и ингушского народов» представителям этих народов разрешается вернуться на прежнее место жительства. Однако процесс переселения очень быстро вышел из-под контроля. Только за 1957 год в автономную республику прибыло свыше 200 тысяч человек, что существенно превышало цифры, предусмотренные четырёхлетним планом переселения. Это создавало серьёзные проблемы с трудоустройством и обеспечением жильём. К тому же — массовое приобретение оружия, круговая порука, убийства на почве кровной мести, изнасилования, нападения на жителей республики, представляющих другие народы, — всё это серьёзно дестабилизировало обстановку и повлекло за собой резкий рост уголовных преступлений среди молодёжи. За 9 месяцев 1957 года в Грозном было совершено 22 убийства. Органами милиции привлечено к уголовной ответственности 285 человек. В первой половине 1958 года по сравнению с аналогичным периодом 1957 года в целом по ЧИ АССР количество убийств увеличилось в 2 раза, а случаев разбоя и хулиганства, повлекших за собой тяжкие телесные повреждения, в 3 раза. По всей республике обыденным явлением стали ссоры из-за домов и приусадебных участков, скандалы и групповые драки с применением холодного и огнестрельного оружия. Так, например, в конце 1957 года в Грозном начали распространяться антирусские листовки, были зафиксированы и нападения чеченской молодёжи на учащихся ремесленных училищ и офицеров Советской Армии. «Дела совсем плохие, — писала одна из русских жительниц Чечни своей родственнице в другой регион России, — приезжают чеченцы, творят всё, что только вздумается, бьют русских, режут, убивают, ночью поджигают дома. Народ в панике. Многие уже уехали, а остальные собираются». И действительно, в результате запугивания, при полном попустительстве республиканских властей в течение 1957 года за пределы ЧИ АССР выехали 113 тысяч русских, осетин, аварцев, малороссов и граждан, принадлежащих к другим народам и этносам[55]. В целом же массовое возвращение чеченцев и ингушей происходило до 1963 года.

Однако некоторые исследователи того периода связывают начавшийся отток главным образом с исчерпанием возможностей экстенсивного развития региона, мощный старт которому был задан на первых этапах советского государственного строительства. С этого же времени дают о себе знать предпосылки, позже оформившиеся в явные этнократические тенденции в искусственно созданных в первые годы советской власти «национальных» образованиях. Так, автор доклада «Современные миграции на Кавказе в контексте процессов этнической концентрации» Александр Искандарян отмечает: «Ещё с советского времени на Кавказе началась кристаллизация будущих этнократий. Внутри советского общества вызревали некие зачатки будущих национальных государств, подспудно происходило формирование государственных языков, элитных групп и идеологий, шла этническая гомогенизация населения. Этот процесс, прошедший бурный и кровавый период и продолжающийся по сей день, абсолютно уникален в истории Кавказа»[56]. Сам этот процесс стоит обозначить как искусственную политизацию традиционных этносов и народов.

Одним из первых тревожных сигналов в этом отношении стали чеченские волнения 1958 года, произошедшие сразу после хрущёвской реабилитации и имевшие явную этническую природу. В августе 1958 года в течение трёх дней происходили массовые столкновения в Грозном и его окрестностях, которые были спровоцированы убийством русского. Эти события уже тогда наглядно продемонстрировали, что политизация этносов как фактор присутствует в советской действительности и его игнорирование сулит самые тяжкие последствия. С этого же момента отмечается постепенное сокращение доли русского населения Чечено-Ингушетии, которое к 1970 году составило 14,5 %[57]. Но наиболее интенсивное вытеснение русских с Кавказа, в результате которого численность русских стремительно пошла на убыль, началось с конца 1970-х годов. По мнению главного научного сотрудника Комплексного научно-исследовательского института имени Х. И. Ибрагимова РАН Вахита Акаева, связано это было с тем, что процесс индустриального развития, и, как следствие, экономического роста начал стагнировать. «Чеченцев в Грозном было в 2,5 раза меньше, чем русского населения. 401 тысяча населения была по переписи к 1989 году, из них 250 тысяч было русских, 101 тысяча была чеченцев, 19 тысяч было ингушей, а остальных — незначительно. Миграция русских из Чечни началась тогда, когда добыча нефти в Чечено-Ингушетии в целом упала с 23 млн тонн в год до 8 млн тонн. С оттоком русских начался спад. Именно поэтому в Чечено-Ингушетии первыми руководителями республики никогда не ставился чеченец. Когда избрали чеченца Завгаева — это послужило сигналом для начальников, номенклатуры, которые подчинялись центру — номенклатуре ЦК КПСС. В Грозном функционировали предприятия союзного значения, и эти люди [которые там работали] потихонечку стали перемещаться в другие места, там находить себе работу, а за ними потянулись и другие. Война же довела ситуацию до логической концовки. В итоге промышленность полностью уничтожили», — отмечает Вахит Хумидович[58].

По официальным данным, в период с 1979 по 1989 года численность русского населения на Северном Кавказе уменьшилась на 187 тыс. человек, что представляло примерно одну пятую исходной численности русских в регионе[59]. Однако действительно переломной ситуация стала после распада СССР. То, что начало происходить на Северном Кавказе с конца 1980-х и достигло пика в 1990-е, — продолжается до сих пор. Если в период с середины 1960-х до конца 1980-х речь шла о сокращении русского населения Северного Кавказа в среднем на единицы процентов в год, то в последующий период сокращение числа русских, прежде всего за счёт миграции, приобретает массовый характер. На сегодня русские являются тем народом, чья миграция с Северного Кавказа наиболее массова. Именно русские преобладают в составе вынужденных переселенцев и беженцев — 58,7 % на Северном Кавказе и 69,9 % по России в целом[60].

Современные социологические опросы показывают, что в среднем треть опрошенных из числа русского населения по сей день склонны к отъезду из республик Северного Кавказа. Так, 31 % русских жителей Нальчика (Кабардино-Балкария) хотят уехать в другой российский регион, в то время как среди кабардинцев и балкарцев таких только 9 %. Во Владикавказе о желании покинуть Северную Осетию заявляют 17 % русских и 9 % осетин, в Майкопе — 28 % русских и 1 % адыгейцев. Значительная часть русских считает складывающиеся в регионе межэтнические отношения неудовлетворительными. В Ингушетии так считает половина из оставшихся русских и только 9 % ингушей. В Карачаево-Черкесии — четверть русских, 8 % карачаевцев и 11 % черкесов.

Помимо прочего, русское население Северного Кавказа открыто говорит об ограничении своих прав. В Ингушетии об этом говорят 57 % русских и 25 % ингушей; в Чечне — 40 % русских и 21 % чеченцев; в Кабардино-Балкарии — 29 % русских, 9 % кабардинцев и 21 % балкарцев; в Дагестане — 17 % русских и 13 % дагестанцев. Во Владикавказе о неравенстве для разных этносов в возможности получения высшего образования заявили 54 % опрошенных русских и 25 % осетин; в Грозном — 40 % русских и 17 % чеченцев; в Назрани — 43 % русских и 16 % ингушей; в Нальчике — 54 % русских, 56 % балкарцев и 25 % кабардинцев. Об этническом неравенстве при трудоустройстве заявляют 56 % русских в Карачаево-Черкесии; в Чечне — 79 %; в Кабардино-Балкарии — 73 %; в Адыгее — 68 %. О связи своего этнического происхождения с тяжелым материально-экономическим положением заявляют 18 % русских Карачаево-Черкесии, 20 % русских Дагестана. Две третьих русских Северного Кавказа заявили о неравенстве по этническому признаку в вопросе о возможности быть избранным или назначенным на руководящие посты, а более 13 % назвали себя жертвами унижения или оскорбления на основании своей русской или православной идентичности[61].

Следует сразу оговориться: речь здесь идёт именно о ситуации на российском Северном Кавказе, хотя описанные тенденции и сходны с теми, что проявляют себя и в бывших советских республиках. Что, впрочем, даёт повод говорить и об административном устройстве РФ — как одном из факторов, способствующих отчуждению Северного Кавказа от России в результате постепенного превращения когда-то номинальных «национальных республик» в подобия суверенных национальных государств. В некотором смысле тот факт, что за обозреваемый период наша страна в результате распада СССР изменила свой административно-территориальный статус, является лишь формальным выражением «центробежных» политических тенденций, идущих рука об руку с описываемыми демографическими процессами.

За последние два десятилетия миграционные процессы на Северном Кавказе стали носить ярко выраженный этнический характер. Для оценки масштабов анализируемых явлений возьмём в качестве базовых временные периоды с 1989 по 1999 и с 1999 по 2002 гг. Выбор этих дат обусловлен следующими соображениями: 1989 — год последней всесоюзной переписи населения, в ходе которой была составлена наиболее подробная и достоверная демографическая статистика и зафиксирован этнический баланс в различных сферах жизни региона. Одновременно этот год является пограничным с точки зрения развития процессов политической дестабилизации в стране. С этого момента миграционный отток русского населения, фиксируемый и по материалам предыдущих переписей, дополнился фактором естественной убыли населения: в среднем по региону именно в конце 1980-х — начале 1990-х показатель естественного прироста русского населения пересёк нулевую отметку и ушёл в минус[62].

Начиная с 1989 года происходит безвозвратный выезд русского населения практически из всех республик, входящих в состав Северо-Кавказского экономического района, за исключением Республики Адыгея. Наибольший выход русских, за исключением Чечни, за период с 1989 по 1999 годы наблюдался из Республики Дагестан, откуда выехал каждый пятый русский житель. В остальных — от 3,9 до 5,7 % выехавших за этот период[63].

Следующая точка — 1999-й — является годом введения режима контртеррористической операции в Чечне — начала «второй чеченской кампании». К этому моменту практически полностью завершилась грандиозная по масштабам и последствиям моноэтнизация Чечни и Ингушетии, сопровождавшаяся геноцидом русского населения — о чём подробнее будет сказано ниже, — а также дерусификация Дагестана. В 2002 году была проведена очередная перепись населения, по результатам которой можно достоверно судить о положении дел в области российской демографии.

Итак, в период с 1989 по 1999 год русское население сократилось в целом по Чечено-Ингушетии с 23 % до, примерно, 1–5 %. Здесь следует оговориться, что если начальная цифра непосредственно соответствует данным переписи, то оценки на 1999 год носят приблизительный характер и выведены путём сопоставления данных различных источников. С уверенностью можно утверждать, что к началу 2000-х Чечню покинули не менее девяти из десяти проживавших там на момент 1989 года русских. Количество же русских, населявших соседнюю Ингушетию, сократилось примерно в 13 раз[64]. «Наибольшим был исход русских с территории бывшей Чечено-Ингушской АССР. В итоге двух чеченских войн обе республики превратились в этнически гомогенные регионы — их покинули 293,8 тыс. человек. По сути, то же самое — без всякой войны — происходит и в других республиках. Так, по данным Госкомстата, Карачаево-Черкесскую республику во второй половине 1990-х годов покинуло не менее 20 тыс. человек, что составляет 10,7 % от общего числа русских в КЧР. Более 22 тыс. человек — около 9 % от общего числа русского населения — выехало из относительно спокойной Кабардино-Балкарии в 2005–2007 гг.»[65].

Причиной тому становятся истории, подобные той, что произошла 25 июля 2004 года в станице Солдатской Прохладненского района КБР. С наступлением темноты со стороны соседнего кабардинского села Карагач в Солдатскую въехали три автомашины, в которых находились мужчины-кабардинцы. Высунувшись из окон, они громко выкрикивали ругательства и угрозы в адрес прохожих, пытались схватить и затащить в машину русскую девушку, затем избили бейсбольными битами троих парней-подростков. Около 23 часов гости из Карагача подъехали к дому атамана станицы Солдатская Сергея Штыри, который тогда был заместителем главы администрации станицы и депутатом станичного совета. В это время на лавочке возле домовладения Штыри сидели его дочь с молодым человеком из соседнего дома, а также племянник и племянница Штыри — все возраста 17–19 лет. Одна из автомашин, ВАЗ-2106, подъехала прямо к воротам. Две другие остановились на дороге примерно в 5 метрах от первой. Находившиеся там кабардинцы выглядывали из окон машин, но не выходили.

Из машины ВАЗ-2106 вышли трое кабардинцев возраста 30–35 лет, у одного из них в руках была бейсбольная бита, а у другого — то ли металлический прут, то ли монтировка, — в темноте трудно было различить. Они подошли к подросткам и потребовали, угрожая физической расправой, чтобы дочь Штыри села к ним в машину, прямым текстом заявив, что хотят её изнасиловать, сопровождая требование высказываниями угроз в адрес подростков и русских вообще. Суть угроз сводилась к тому, что русских надо убивать и насиловать, потому как они не имеют права жить «в Кабарде» и должны с этой земли бежать. Подростки пригрозили, что вызовут милицию, на что мужчины ответили: «Убьём вас и вашу милицию». После чего мужчины-кабардинцы, а именно так они себя и позиционировали, попытались схватить дочь атамана Штыри, но она увернулась и успела забежать через калитку домой. Разбудив спящего отца, она в слезах рассказала о том, что происходит на улице. В это время кабардинец, державший в руках биту, угрожая оставшимся у лавочки подросткам, не давал им зайти в дом.

Увидев, что атаман Штыря с женой вышли из дома, мужчины-кабардинцы поставили машину передней частью к калитке, ярко осветив двор домовладения фарами, и громко включили музыку. После того, как Штыря потребовал, чтобы мужчины уехали от его дома, в его адрес посыпались угрозы. Сергей Штыря зашёл в дом и вновь вернулся, но уже со своим охотничьим ружьём, на которое у него имелось разрешение. Увидев его с ружьём в руках, мужчины направились во двор, продолжая выкрикивать угрозы и подбадривая друг друга словами о том, что атаман стрелять не будет: «Это наша земля. Мы вам устроим вторую Чечню. Вас, русских, надо убивать. Мы объявляем войну. Вы будете платить нам дань за проживание в Кабарде» и т. д. Один из мужчин замахнулся на Штырю битой, а тот, в свою очередь, выставил вперёд приклад ружья, чтобы отбить удар. Однако из-за того, что его слепил свет фар, Штыря защититься не смог и удар битой пришёлся ему по голове. Удар оказался сильным. Теряя сознание, Штыря не удержался на ногах и, падая, выстрелил из ружья в машину, при этом пуля попала в переднее крыло машины. Жена Штыри сумела защитить мужа от второго удара — удар битой пришёлся ей в плечо по касательной. Увидев, что на шум и звук выстрела из домов стали выходить люди, нападавшие предпочли покинуть место происшествия и уехали в сторону села Карагач, населённого кабардинцами.

После произошедшего инцидента жена Штыри и соседи безуспешно пытались вызвать милицию — в дежурной части РОВД никто не отвечал на звонки, а в дежурной части города Прохладного линия была занята. Участковый станицы Солдатской в это время находился на усилении. Тогда жена Штыри позвонила в дежурную часть Прохладненского отдела ФСБ и сообщила о случившемся. Примерно через 40 минут автомашина с нападавшими вернулась в Солдатскую с «группой поддержки» — с ними прибыли на машинах 15–16 мужчин-кабардинцев. Однако, увидев, что возле дома Штыри собралось человек 60–70 станичников, приехавшие кабардинцы после невнятных угроз высказали предложение о том, что «это дело надо замять». В это время неподалёку остановилась машина ДПС Прохладненского РОВД, из которой вышли сотрудники милиции, тоже, как и «гости» станицы, кабардинцы. Они подошли к нападавшим и стали с ними приветливо здороваться и обниматься. Когда жена Штыри потребовала, чтобы милиционеры предприняли какие-то меры, те ответили: «Мы дэпээсники, вмешиваться не имеем права». После этого случая атаман оказался в травматологическом отделении городской больницы с диагнозом «сотрясение головного мозга, перелом теменной кости».

Возмущённые произошедшим, жители станицы провели сход, состоявшийся 28 июля 2004 года в Солдатской, на который был приглашён глава администрации села Карагач Хасан Мамхегов. Выслушав жалобы казаков на участившиеся случаи избиений, убийств, похищений и изнасилований русских кабардинцами, Мамхегов с издёвкой сказал: «Ну что поделать, если у вас такие девушки красивые. Я и сам, проезжая по станице, еле-еле себя сдерживаю, чтобы не похитить молодую казачку»[66].

Весной 2006 года в столице Кабардино-Балкарии Нальчике забили камнями сначала группу болельщиков «Спартака», потом фанатов ЦСКА. Причём камнями закидали обычных болельщиков, пришедших на матч с женами и детьми. Два болельщика «Спартака» из Пятигорска рассказали, что даже не смогли попасть на стадион: «Мы приехали на машине, запарковались. Пошли брать билеты. По пути к кассам нам раз десять предложили: “Русский, пойдём драться!”, “Русский, отойдём, будем тебя резать”. Ладно бы это была местная малолетняя гопота. Нет, на футбол там ходят только взрослые мужики. На парковке нашу машину окружила толпа. Выбили стекло. Валеру, товарища моего, пытались вытащить из машины. Не получилось, он вцепился в руль, я в него. Тогда просто стали тыкать в него ножом. Разрезали глубоко плечо и шею, хорошо, не задели артерию. Под крики “Русские, убирайтесь с Кавказа!” мы уехали. После этого очень интересно читать в газетах о борьбе с “русским фашизмом”»[67].

Два приведённых эпизода являются типичными в череде множества подобных ситуаций и инцидентов, многие из которых ещё будут описаны далее. В целом же за период с 1999 по 2013 годы количество русского населения всего Северного Кавказа сократилось с 25,6 % до 19 %. Конечно, Чечня и Ингушетия заметно выдаются на фоне общей картины. Однако не следует забывать, что в остальных республиках российского Кавказа процесс дерусификации продолжается до сих пор, в то время как в Чечне и Ингушетии он к 1999-му году практически завершился. Это значит, что в случае непринятия неотложных мер «выравнивание» ситуации в СКФО по «чеченской планке» является лишь вопросом времени.

По данным Госкомстата, за межпереписной период с 1989 по 2002 год доля русского населения Дагестана сократилась с 9,2 % до 5 %; Карачаево-Черкесии — с 42 % до 33,65 %; Кабардино-Балкарии — с 32 % до 25 %; Северной Осетии — с 30 % до 23,4 %; Адыгеи — с 68 % до 64,5 %. Всего же с 1989 по 2002 год численность русского населения в республиках Северного Кавказа уменьшилась на 30 %. По самым скромным прикидкам, Карачаево-Черкесскую Республику за последние пять лет покинули более 20 тысяч человек, Кабардино-Балкарию за тот же период — более 30 тысяч. На территории Ингушетии русских почти не осталось — чуть более одного процента населения республики. Ещё в середине 1990-х русские в Дагестане составляли 12 процентов, теперь же их осталось всего около 4 %. Чечню за этот же период покинуло, по разным подсчётам, от 300 до 400 тысяч русских[68]. При этом важно отметить, что миграционный прирост населения во всех без исключения перечисленных субъектах осуществлялся в указанный период исключительно за счёт представителей титульных этносов[69].

Похожие данные приводит и директор южного филиала РИСИ Эдуард Попов, ссылаясь в том числе и на данные переписи: на 2002 год в Чечне, без учёта федеральной группировки, проживало 20 тысяч человек, а в Ингушетии — 5–6 тысяч человек русского населения. Хотя по Ингушетии ряд учёных приводит другие цифры — не более 2 тысяч человек. В обеих республиках остались в основном доживать свой век представители старшего поколения, которым не к кому ехать. В Дагестане к 2002 году количество русских сократилось со 166 до 121 тысячи, включая 7 тысяч военнослужащих федеральной группировки. Наибольшая доля оттока русского населения приходится на Махачкалу — около 45 %, и северный регион Дагестана — Кизлярский и Тарумовский районы, хотя казачье население проживает здесь со второй половины XVI века[70].

Переходя к анализу причин описанной ситуации, можно выделить несколько факторов, прямо или косвенно влияющих на отток русского населения с Северного Кавказа. Если в случае вооружённых этнотерриториальных конфликтов мы можем с уверенностью говорить о вынужденном характере перемещения местных жителей, то, рассматривая фазу «тления» или относительного мира, говорить о естественной миграции в большинстве случаев всё же не приходится. Ввиду разбираемых ниже обстоятельств, вполне можно говорить о стрессовом, или добровольно-принудительном характере миграции. В числе причин она объединяет в себе целый их спектр — от экономических до политических — явным образом связанных с наличием признаков зачастую сознательного формирования условий неблагополучия для проживания конкретных групп населения. В нашем случае речь идёт о так называемых «не титульных» народах внутри национальных республик Северного Кавказа, в первую очередь русских.

Геноцид русского населения. Итак, рассмотрим интересующие нас причины по порядку. Первая из них связана с этно-территориальными конфликтами на Северном Кавказе. Естественно, что данный фактор является определяющим при анализе ситуации не только в самих «горячих точках», но и на прилегающих к ним территориях. К тому же часто такие конфликты имеют «тлеющий» характер, а их жертвами продолжают оставаться представители мирного населения. Важно отметить также, что наиболее интенсивное сокращение русских в Чечено-Ингушетии приходится не на период военной кампании 1995–1996 годов, а как раз на период так называемого «хасавьюртовского мира». Так, бывший мэр города Коврова Владимирской области Ирина Владимировна Табацкова, часто бывающая в Чечне у родственников, рассказывает о смерти своей родной тёти, проживавшей в тот период в Грозном: «Мою тетю убили в собственной квартире в 1996 году в Грозном после того, как генерал Лебедь подписал так называемый “хасавьюртовский мир”. Вот именно в тот момент к ней в квартиру пришли люди. Она жила на улице Розы Люксембург, дом 2, квартира 26. Дом моей тёти Нади находился в престижном районе, в нём все квартиры были разрушены, но несколько квартир остались невредимыми, в том числе та, в которой жила моя тётя. К ней в квартиру зашли вооружённые люди и расстреляли в неё два автоматных рожка. Потом завернули тело в ковёр и выкинули со второго этажа на улицу»[71].

Данный период характеризуется парадоксальной ситуацией, при которой легально принадлежность Чечни к России была закреплена, но при этом, по сути, была легитимизирована внеправовая политика этнодоминации чеченцев на территории республики. В течение этого периода тысячи русских были не только насильственно изгнаны с мест своего проживания, но и лишены собственности или просто убиты.

Применение термина геноцид в отношении ситуации с русским населением, сложившейся в Чеченской, и отчасти Ингушской республиках в период с 1991 по 1999 годы, обосновано тем, что убийства русских в означенный период на данных территориях фактически стали факторами статистической убыли русского населения. И это наряду с миграционным оттоком и отрицательным естественным приростом. Напомним, что согласно конвенции ООН «О предупреждении преступления геноцида и наказании за него» от 1948 года геноцидом являются «действия, совершаемые с намерением уничтожить, полностью или частично, какую-либо национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую»[72]. Причём к разряду таких действий относятся не только непосредственно убийства, но и причинение тяжких телесных повреждений или умышленное создание невыносимых жизненных условий лицам по указанным групповым признакам. Сложность состоит в том, что факты геноцида на протяжении означенного периода не только не учитывались статистически, но сознательно замалчивались, в том числе и усилиями федерального центра, не заинтересованного в том, чтобы экстремальная острота этнической напряжённости на российском Кавказе стала фактом общественного сознания. При этом ряд примеров в их сопоставлении с общим контекстом позволяет быть уверенным в том, что политика уничтожения русских имела систематический характер. Вот лишь несколько свидетельств на этот счёт, взятых из открытых источников:

В. Кобзарев, проживал в Грозненской обл.: «7 ноября 1991 года трое чеченцев из автоматов обстреляли мою дачу, я чудом остался жив»[73].

В. Назаренко, проживал в г. Грозном: «В г. Грозном жил до ноября 1992 г. Дудаев потворствовал тому, что против русских открыто стали совершаться преступления, и за это из чеченцев никто не нёс наказания. Неожиданно исчез ректор грозненского университета, а через некоторое время его труп случайно нашли закопанным в лесу. С ним поступили так, потому что он не хотел освобождать занимаемую им должность»[74].

Б. Ефанкин, проживал в г. Грозном: «В мае 1993 года в моём гараже на меня напали вооружённые автоматом и пистолетом двое чеченских парней и пытались завладеть моей машиной, но не смогли, т. к. она находилась в ремонте. Стреляли у меня над головой. Осенью 1993 года группа вооружённых чеченцев зверски убила моего знакомого Болгарского, который отказался добровольно отдать свою автомашину “Волга”. Подобные случаи носили массовый характер. По этой причине я выехал из Грозного».

О. Шепетило, 1961 г.р.: «В г. Грозном проживала до конца апреля 1994 г. Работала в ст. Калиновская Hаурского p-на директором музыкальной школы. В конце 1993 г. я возвращалась с работы из ст. Калиновская в г. Грозный. Автобуса не было, и я пошла в город пешком. Ко мне подъехала машина “Жигули”, из неё вышел чеченец с автоматом Калашникова и, угрожая убийством, запихнул меня в машину, отвёз на поле, там долго издевался надо мной, изнасиловал и избил».

Д. Гакуряну, проживал в г. Грозном: «В ноябре 1994 года соседи-чеченцы угрожали убийством с применением пистолета, а затем выгнали из квартиры и поселились в ней сами».

Маргарита Сергеевна, проживала в Петропавловском районе Грозного: «В 1997-м у мамы сердце не выдержало. К нам соседи всё ходили: “Продайте дом и уезжайте, пока силой не отобрали”. Мама не смогла перенести моральные страдания. Спустя год, в 1998, мужа на улице средь бела дня расстреляли. Хотели отобрать машину, но он стал защищаться. Так его избивали сначала долго, а после расстреляли из пистолета. На глазах у маленького сына…» и т. д.[75]

8 октября 1999 года в станице Мекенская местный житель-чеченец целенаправленно совершил убийство 34 русских жителей станицы, включая женщин, стариков и детей, а также одного турка-месхетинца. Ахмед Ибрагимов таким образом хотел заслужить право находиться в рядах ваххабитов. Как рассказал об этом начальник временного пресс-центра МВД РФ Анатолий Платонов: «Ваххабиты — они стояли здесь лагерем — предложили совершить ему геройский поступок для того, чтобы они могли принять его в ряды боевиков и он мог уйти с ними. Он шёл по улице и убивал всех, кого только видел. Среди убитых были близкие, знакомые, которые нянчили его детей, соседи по его дому». Ещё до прихода федеральных сил местные жители-чеченцы сами расправились с преступником — приковали цепями к решётке и забили ломами. Мулла запретил хоронить его тело на кладбище[76].

Справедливости ради надо сказать, что хотя и в гораздо меньших масштабах, и с гораздо меньшим количеством убийств, но такая тенденция сохранялась и на протяжении 2000-х: «Летом 2006 года от нападений и поджогов пострадало более десяти русских семей на территории Республики Ингушетия, убита заместитель главы администрации Сунженского района Галина Губина, которая занималась реализацией программы возвращения русских в республику. В ночь на 16 июля 2007 года в центре станицы Орджоникидзевская Сунженского района было совершено убийство 55-летней учительницы Людмилы Терёхиной и двух её детей. Во время похорон жертв этого убийства 18 июля 2007 года произошёл взрыв, ранения получили более десяти человек»[77]. Подобных примеров множество, нет смысла их все здесь перечислять, так как значительная их часть зафиксирована в различных открытых источниках, в том числе в докладе «Северный Кавказ: русский фактор»[78].

Политизация этнического самосознания на Северном Кавказе. Следующим фактором, выделяемым в числе основных и имеющим прямое отношение к вытеснению русских представителями титульных этносов северокавказских республик, наиболее активно проявившимся в стрессовой политической ситуации, стало такое масштабное явление, как подъём этнического самосознания. Проявляясь на культурном и информационном уровне, подъём этнизма породил явление, которое доктор социологических наук, профессор Ростовского государственного педагогического университета Галина Сергеевна Денисова в своём выступлении на конференции «Проблемы миграции и опыт их урегулирования в полиэтническом Кавказском регионе» в Ставропольском государственном университете обозначила как «Русский исход в северокавказском дискурсе»[79]. В частности, по утверждению Денисовой: «Знакомство с достаточно обширной региональной публицистической и научно-публицистической литературой позволяет выявить несколько переплетающихся сюжетов дискурса по проблеме исхода русских: 1. рассмотрение имперского прошлого исторического взаимодействия русского народа и кавказских этносов, лейтмотивом которого является идея необходимого материального возмещения со стороны государства утрат, понесённых кавказскими народами. Здесь возникает оппозиция — сильный милитаризированный имперский (советский) центр и гордые, свободные, насильственно подчинённые, но не смирившиеся народы; 2. критическое отношение к советскому опыту строительства экономики в северокавказских республиках; 3. противопоставление повседневной, строго регламентированной культуры быта кавказцев и маргинального в культурном отношении, деградирующего русского населения».

На сегодняшний день данная тема уже стала объектом внимания целого ряда специалистов. Так, кандидат исторических наук Владимир Маирбекович Гатеев также обращает внимание на то, что «усилия различных националистических идеологов отдельных народов Северного Кавказа способствуют искажённому восприятию частью коренного населения России и русских. Националисты, сторонники чеченских сепаратистов и “ура-патриоты” Северного Кавказа, пытаются представить регион не как составную часть Российской Федерации, а как “особую территорию”, где экономические, политические, культурные ценности всей полиэтничной и поликонфессиональной страны противоречат фундаментальным основаниям культур северокавказских народов»[80].

Уже упоминавшийся здесь бывший мэр города Коврова Ирина Табацкова также свидетельствует о том, что разделение понятий «Чечня» и «Россия» происходит постоянно и на всех уровнях: «В Червлённой был случай. Мы с мужем решили перекусить. А были в шортах, лето, жарко. Подошёл местный вояка, весь перепоясанный всякими браунингами американского производства, и говорит: “Вы где находитесь?” Мы отвечаем: “В Червлённой”. — “Это вам Чечня, а не Россия”. Я говорю: “Удивительно, а я думала, что Чечня — это и есть Россия”»[81]. Далее Табацкова рассказывает об инциденте со своим сыном: «Они думают, что мама сейчас выложит деньги. Вместо денег я им выложила корочку и сказала, что устрою им международный скандал, если мне сейчас сына не вернут в машину. Они: — Вы нарушаете наши порядки, у нас здесь Чечня, а не Россия. Это у них любимая поговорка». Здесь следует обратить внимание, что речь идёт о событиях 2009 года, и таких примеров множество[82].

Продолжение активной политизации местной «самостийности» новоявленными «почвенниками» способствует, в терминах кандидата исторических наук, доцента Ростовского-на-Дону государственного педагогического института Галины Денисовой, — «расширению межэтнической дистанции», что в пределе приводит к «накоплению потенциала межэтнической напряжённости»[83]. Незамысловатые концепты, производимые такого рода авторами, служат апологией развитию собственной государственности, что на деле способствует лишь регрессии административно-хозяйственных форм, утверждая чуждость советско-модернизационного «тягла» традиционно ориентированному на извлечение естественно-природной ренты хозяйственному менталитету местных кланов: «Тем самым профессиональная деятельность представителей почвеннического направления этнических интеллектуальных кругов направлена на разрушение достигнутых в советский период результатов модернизации кавказских социумов», — пишет Галина Денисова[84]. Однако происходит это не за счёт восстановления традиции, что является элементом гармонизации межэтнических отношений и стабилизации общества в целом, а за счёт накачки политических форм, что всегда приводит к напряжённости и конфликтам. Востребованность такого дискурса автор доклада объясняет потребностью в «компенсаторно-защитной реакции на те проблемы, с которыми столкнулись северокавказские республики в ситуации “шоковой терапии” 1990-х годов». Вывод же темы в сферу политического дискурса служит обоснованием для шантажа федерального центра со стороны местных элит. Для самих же публицистов-«почвенников» его востребованность даёт возможность «утвердить свою значимость в этнической культуре, затушёвывая профессиональную неконкурентоспособность»[85].

Итак, отдельные деятели культуры и массовой информации способствуют формированию негативного отношения к русскому фактору в жизни кавказских этносов, представляют русскую культуру и способы управления, привнесённые русскими, в качестве глубоко чуждых местным культуре, традициям и менталитету. Активно внедряется идея «нашей земли» в противовес идее принадлежности к единой российской государственности. Всё это способствует формированию особого ментального фона, на котором разворачиваются уже гораздо более «осязаемые» моменты означенного «подъёма» этничности и представляющие его наиболее грубые и деструктивные политические формы.

Особую угрозу в этом смысле несёт в себе проект «Великая Черкесия». Уже сейчас многие представители «национального» черкесского движения безо всякого стеснения говорят о том, что политическая автономия — первый шаг к независимости, выходу из состава России и созданию суверенного государства. Разработкой этого проекта занимался целый «Черкесский институт», финансирующийся из-за рубежа. Кроме того, обращает на себя внимание НПО «Всемирное Адыгское Братство» (ВАБ) со штаб-квартирой в Лос-Анджелесе и представительством в Нальчике. Один из черкесских идеологов, Ахмат Исмагьил, являющийся автором выпущенной в 1996 году книги «Кавказская война», прямо заявляет о необходимости «…освободить Кавказ от России»[86].

Проявляясь на административном уровне, этот «подъём» порождает колоссальную диспропорцию в степени представленности «нетитульных» народов в органах республиканского и местного уровней власти, а также органах правопорядка. Характерным примером данной тенденции является изменение избирательного законодательства, предпринятое в 2000-м году в республике Адыгея. Это тем более вызывающий акт, если учесть, что на сегодняшний день Адыгея — единственный субъект Северного Кавказа, где русское население является численно преобладающим — 64,5 % на 2002 год[87]. Согласно принятому порядку формирования Совета представителей республиканского парламента, города Майкоп — 75 % из 154,6 тыс. человек — русские[88] и Адыгейск — русских — 19 % из всего 14,5 тыс. жителей[89], получили в этом органе равное представительство. Уже на этом примере можно себе представить примерные масштабы диспропорции в представительстве русских республики по сравнению с адыгами. Менее вопиющая, но в целом аналогичная ситуация характерна и для остальных национальных республик. Причём далеко не всегда вытеснение «нетитульных» народов из сферы управления сопровождается попытками правовой легализации этого процесса. Как правило, всё сводится к обыкновенной, негласной протекции, где решающим фактором становится пресловутая клановость.

Неблагоприятной для русского населения в плане подъёма этнического самосознания черкесов является и ситуация в Карачаево-Черкесии, где русское население также оказалось в сложном положении. Об этом говорится в обращении Регионального общественного движения «Русь» к Дмитрию Медведеву: «В последние годы в нашей республике ситуация значительно ухудшилась и положение русских продолжает усугубляться. С молчаливого согласия руководства республики вольготно чувствуют себя националистически настроенные лица, которые своими псевдонаучными трудами и экстремистскими высказываниями негативно настраивают свою молодёжь против других народов. На бытовом уровне идёт выдавливание русских с мест их компактного проживания. В Карачаево-Черкесии раньше насчитывалось более 50 населённых пунктов, где компактно проживали русские люди. Сейчас таких населённых пунктов в десять раз меньше», — утверждают авторы документа. «У русской молодёжи сегодня в КЧР нет будущего. Для неё существует негласный запрет на работу в казначействе, налоговой инспекции, КРУ[90], счётной палате и других фискальных органах республики. Большая часть выпускников школ уезжает учиться и работать за пределы республики. Сегодня в высших учебных заведениях Карачаево-Черкесии учится менее 5 % русских, которые после их окончания не могут устроиться работать по специальности», — гласит текст обращения.

Экономические причины оттока русских. Проявляясь в экономике и обуславливая «выдавливание» русских из производственной и коммерческой сфер, фактор этнизации выступает как составная часть более обширной темы, касающейся экономической ситуации в регионе. А она является, как известно, откровенно плачевной. На сегодняшний день все субъекты, входящие в СКФО, дотируются из федерального бюджета. В целом по Северному Кавказу фиксируется самый высокий уровень безработицы и самый низкий прожиточный уровень в стране. При анализе данной ситуации в её связи с изменением этно-демографического баланса принципиально важно учитывать роль русского населения Северного Кавказа как главного источника профессиональных кадров для высокотехнологичных и высокоорганизованных хозяйственных отраслей, сферы науки и образования. По разным оценкам, русские до сих пор составляют до 80 % от общего числа занятых в этих сферах жителей Северного Кавказа[91]. Соответственно, укрепление этномонополий на производство автоматически влечёт за собой усугубление описанных выше тенденций, порождая архаизацию, а в ряде случаев и отмирание целых отраслей промышленности и хозяйства. Характерный пример тому: когда-то весьма объёмный ВПК Дагестана — на сегодняшний день почти полностью остановленный.

Проблема трудоустройства представителей нетитульных народов и этносов остро стоит, например, в той же Адыгее. Как утверждает председатель Союза славян Адыгеи Нина Коновалова, руководящие кадры в республике занимаются преимущественно адыгейцами. «Это же во многом относится к правоохранке и юстиции. Перекос очень большой в этническом плане. Беда здесь в том, что получают должности и возможности далеко не лучшие», — уверена Коновалова[92]. Впрочем, по её словам, вслух об этом не говорится, происходящее видно по результатам: «…при таком принципе получается, что адыги в четыре раза талантливее, чем вся остальная молодёжь, что все остальные намного глупее», — отмечает председатель «Союза славян Адыгеи»[93].

В то же время по парадоксальной, на первый взгляд, логике — чем меньше русских остаётся на Кавказе, тем всё более уверенно проявляет себя тренд на «национализацию» всех сфер общественной жизни представителями титульного этноса или народа. Тем, в итоге, тяжелее и неуютнее становится жизнь остающихся русских, и, соответственно, тем сильнее становится и их мотивация к тому, чтобы уехать «на Север». Как справедливо отметил директор Южно-Российского независимого института социальных исследований Олег Цветков, «за титульную “государственность” русские голосуют ногами»[94].

В качестве характерного примера, подтверждающего описанную тенденцию, можно привести вопиющий случай того, как директор одного из предприятий города Прохладный был силовым образом отстранён и заменён на кабардинца. Данный эпизод был рассказан одной из сотрудниц предприятия корреспонденту Северо-Кавказского новостного агентства: «Начинала я свой опыт работы с “Республиканской базы снабжения”. Директор базы Третьяков создавал это предприятие своим трудом и горбом. В какой-то момент мы стали замечать, что в павильон директор стал заходить не один, а ещё с тремя людьми характерной внешности. Выяснилось, что некий Дешев хочет заполучить часть лакомого куска предприятия. Третьяков, будучи всегда весёлым человеком, стал мрачным. В офисе тем временем шла активная подготовка ещё одного кабинета руководителя, напротив кабинета Третьякова. Так появился ещё один “директор”. Вскоре на дом, в котором проживал Третьяков со своей семьёй, напали вооружённые люди в масках. Его сильно били, заставляли подписать документы, оставить всё предприятие и уйти. Оказалось, что Дешев хочет уже не кусок, а полное царство. Дома в то время находились жена и дети. Юля, дочь Третьякова, получила перелом руки, Роман сотрясение мозга и долгое лечение в больнице. Больше всех досталось Виктору Григорьевичу. У него были отбиты почки, предстояло долгое лечение в больнице. Вскоре он появился у нас, это был сплошной синяк. Глаза отёкшие, красные, страшно было смотреть, и это — после лечения, что же было до этого — представить не реально. Он собрал нас всех и сказал, что уезжает со своей семьёй, и нашим директором будет Дешев. Понять его тоже можно, если уже подняли руку на его семью, тут уже и выбора нет»[95].

В целом в Кабардино-Балкарии, где и произошёл данный случай, проблема вытеснения русских из экономического сектора республики стоит также довольно остро. Об этом, в частности, свидетельствовали представители казачества на встрече с тогдашним полпредом в СКФО Александром Хлопониным и на тот момент главой КБР Арсеном Каноковым. Так, начальник штаба Октябрьского станичного общества Майского района Евгений Урядов поднял вопрос о рабочих местах, о невозможности найти работу. Его выступление дополнил кандидат исторических наук, заместитель атамана Терско-Малкинского казачьего округа Эдуард Бурда, который заявил, что «и при наличии учёной степени невозможно найти работу ни в Майском, ни даже в Нальчике»[96].

Не всё ладно и в земельных вопросах. Так, советник главы КБР по казачьим вопросам Михаил Клевцов неоднократно подвергал критике земельные переделы, происходящие на казачьей земле, когда у казаков, истинных хозяев земли, местные чиновники отбирают наиболее плодородные участки и передают её в аренду, а то и в субаренду пришлым арендаторам. В частности, фирме «Агроплюс» были сданы в аренду на 49 лет земли бывшего колхоза «Красная Нива» станицы Котляревской[97].

Естественно, что жертвами процесса прогрессирующей этнизации республик Северного Кавказа становятся не только русские, но вообще все «нетитульные» этносы, их населяющие. В Северной Осетии имел место скандал вокруг книги директора Северо-Осетинского института гуманитарных и социальных исследований (СОИГСИ) Залины Владимировны Кануковой «Диаспоры в Осетии: исторический опыт жизнеустройства и современное состояние. Монография. СОИГСИ им. В. И. Абаева», в которой все группы, проживающие ныне в Республике Северная Осетия — Алания, кроме осетин, объявляются диаспорами[98]. Таким образом, в данном контексте встаёт ещё и вопрос ответственности русских как государствообразующего народа за судьбы всех остальных нетитульных этносов, оказавшихся не «в своих» республиках. Разумеется, объективный процесс целенаправленного вытеснения русских из занимаемых ими социальных ниш в подавляющем большинстве случаев носит нелегальный характер. Примеры, подобные приведённому выше — касательно изменений в избирательных законодательствах, — представляют собой попытки легализации такого вытеснения. Однако очевидно, что в целом ряде сфер такая легализация не представляется возможной. Таким образом, в этих сферах процесс давления на русское население носит характер прямого нарушения прав. Эти нарушения колеблются в широком диапазоне — от убийств и грабежей, широко практиковавшихся в 1990-е, особенно в периоды боевых действий, до искусственного создания бюрократических препон при попытке русских открыть своё дело или расширить производство, устроиться на работу, получить социальные гарантии, купить или даже хотя бы сохранить за собой имеющуюся жилплощадь.

Политический ислам. Следующим важным фактором тревоги для русского населения Кавказа, провоцирующим его отток, является активизация политического ислама, так называемого исламизма — сектантских версий исламской традиции. Некоторые исследователи придают этому фактору самостоятельное значение, другие более склонны рассматривать его как одно из проявлений того же этнизма и даже называют исламизм «камуфляжем» национализма. Однако при этом нельзя отрицать того, что в дискурсе ряда экстремистских организаций, по крайней мере на уровне декларации, религиозно-доктринальный компонент явно превалирует над национал-сепаратистским. В первую очередь это касается всевозможных проектов построения на территории Кавказа независимой псевдотеократии или включения этой территории в ещё более обширное образование теократического толка. Яркий пример тому «Кавказский Имарат», чей лидер Доку Умаров одновременно с провозглашением создания «Имарата» сложил с себя полномочия президента непризнанной Чеченской Республики Ичкерия, или проект «Великая Черкесия». Сюда же стоит отнести и идеи включения Кавказа в проект так называемого «Исламского государства» (ИГИЛ).

В любом случае политический ислам ревизионистского — в противоположность традиционному — толка является дополнительным фактором, усугубляющим отчуждение русского населения Кавказа от местных социальных процессов и вовлечённых в них этносов. Не говоря уже о том, что террористическая активность исламистских боевиков создаёт общий стрессовый фон, способствующий оттоку не только русских, но и представителей кавказских народов и этносов из «опасных» регионов. Те же русские, которые всё же остаются, не имея иной, в первую очередь, собственной, православной идентичности, вынуждены, дабы снять с себя социальное давление представителей титульных этносов, преимущественно исламского вероисповедания, мимикрировать под местное население — либо внешне, либо даже принимая ислам. Так, например, немногочисленное русское население, сохранившееся в Чечне, стремительно «чеченизируется», сообщает источник Северо-Кавказского новостного агентства в Грозном. «Я видел этих русских. Они очеченились. И больше на чеченов похожи, чем сами чеченцы», — рассказал собеседник агентства. Что же касается православных верующих, проживающих в столице республики, то, по словам источника, местный православный приход насчитывает не более 20 человек. «По праздникам, как они сами утверждают, собирается человек 50»[99]. Это отчасти подтверждается словами Ирины Табацковой, посетившей на Пасху 4 апреля 2010 года город Грозный: «За исключением собственно празднования Пасхи, всю последующую пасхальную неделю православный храм Грозного был закрыт».

На сегодняшний день русское православное население полностью вытеснено из общественной жизни Чеченской республики. Как пишет газета «Комсомольская правда», «немногочисленное русское население Чечни вытеснено из политической, социальной и городской жизни республики». Чечня «…Освободилась от русских. Русские вытеснены не только с этнографических территорий расселения чеченцев, они изгнаны с исконных казацких земель — равнин по левому берегу Терека. Русскоговорящие граждане устранены из политической, социальной и даже городской жизни. В республике установлен полный чеченский контроль»[100].

К причинам, способствующим формированию негативного фона, провоцирующего отток русского населения, можно отнести и многочисленные факты насильственного удержания на Северном Кавказе русских с их физическим принуждением к бесплатному труду. Подобные факты также весьма многочисленны. Так, в Адыгее курды-рабовладельцы с декабря 2008 года по июль 2009 года насильно удерживали в своём домовладении в селе Верхне-Назаровское Красногвардейского района и заставляли бесплатно работать на своём приусадебном участке жителя станицы Ладожская Усть-Лабинского района Краснодарского края Владимира Вишну[101].

Фактическим рабством, продолжавшимся с февраля 2007 года по август 2009, закончилась поездка жителя Владикавказа Андрея Грузинцева на заработки в Дагестан. Заработки обернулись более чем двухгодичным «рабством», так как там он работал по принуждению под страхом смерти и побоев. Всё это время Грузинцев числился в розыске как без вести пропавший. Уже потом, в родной Северной Осетии, он будет рассказывать о целом кладбище в Дагестане, где захоронены «русские рабы». В итоге Грузинцеву удалось сбежать. Пешком, без документов он добрался домой. Однако дома у него возник конфликт с участковым милиционером Шамилем Исхаковым, оказавшимся представителем одного из дагестанских этносов, который периодически допускал высказывания типа «вас, русских, я ненавижу!». Об этом говорится в заявлении Грузинцева на имя председателя правления «Славянского союза Осетии» Владимира Писаренко от 27 января 2010 года. Грузинцев также отмечает, что подобные высказывания «оскорбляли и унижали» его «достоинство, как человеческое, так и национальное». Пользуясь страхом и подавленным состоянием Грузинцева, Исхаков и, по имеющейся информации, другие сотрудники ОМ № 2 УВД по городу Владикавказу заставляли его работать на себя практически бесплатно. В итоге мужчина, будучи очень хорошим паркетчиком, сделал паркет почти всему отделению. А 20 января 2010 года решением Мирового судьи судебного участка № 23 Затеречного МО города Владикавказа «за публичное оскорбление участкового уполномоченного Исхакова Ш. М.» Грузинцев был осужден к исправительным работам с удержанием 15 % из заработка. Как утверждает сам пострадавший, «Исхакова я не оскорблял. Все признательные показания в суде и милиции я дал под давлением Исхакова», который возил Грузинцева «…в прокуратуру, расположенную на улице Пушкинской, где я подписал документы, с текстом которых меня не ознакомили. Адвокат, назначенный мне государством, Савлаева З. Ц., заставила меня подписать признательные документы, угрожая мне большим штрафом до 40 000 рублей». При этом обращает на себя внимание то, что характеристику с места жительства на Грузинцева писал не кто иной, как участковый Исхаков, несмотря на то, что по закону он, являясь стороной заинтересованной, не имел права этого делать. Однако судья не принял этот факт во внимание и постановил «…признать Грузинцева Андрея Викторовича виновным в совершении преступления, предусмотренного ст. 319 УК РФ, и назначить ему наказание в виде шести месяцев исправительных работ в местах, определяемых органом местного самоуправления по согласованию с органом, исполняющим наказание в виде исправительных работ, с удержанием 15 % из заработка осуждённого в доход государства». Соответствующий документ подписал мировой судья Е. М. Доев. Апелляционная жалоба, которую написал Грузинцев, осталась без внимания[102].

Неблагоприятную обстановку создают и эпизоды, подобные оспариванию законности строительства храма Христа Спасителя на территории Нижне-Архызского историко-культурного музея-заповедника главным государственным инспектором Росохранкультуры по Кабардино-Балкарской и Карачаево-Черкесской республик Биясланом Атабиевым. «Земли историко-культурного назначения незаконно изъяты и переданы распоряжением главы администрации Зеленчукского района в бессрочное пользование Русской православной церкви», — уверен Атабиев. С этим категорически не согласен глава Зеленчукского района Николай Беланов: «Всё это законно, там идут работы». Его поддерживают и представители епархии: «Епархия не клуб самоубийц, чтобы строить храм без разрешения. Это невозможно — всё строительство, землеотводы ведутся на законных основаниях», — заявил пресс-секретарь Ставропольской и Владикавказской епархии РПЦ Евгений Бронский. Он также отметил, что проблема в том, что на месте строительства храма «хотели сделать шашлычные»[103].

Неприязненное отношение со стороны властей не лучшим образом сказывается на моральном состоянии русского населения в «национальных республиках», особенно там, где русские составляют большинство населения. Одним из подобных примеров является решение президента Адыгеи Аслана Тхакушинова о нецелесообразности привлечения казаков к охране общественного порядка. В частности, глава Адыгеи заявил, что «Федеральное законодательство не предполагает обязательного привлечения казачества к государственной службе, а предоставляет такую возможность органам исполнительной власти», — констатировал он в ходе встречи с активом республиканской общественной организации «Адыгэ Хасэ», отметив, что «связи с реальной возможностью обострения межнациональных отношений в республике привлечение членов Майкопского отдела Кубанского казачьего войска к государственной службе и наделение казачества функциями по охране общественного порядка мы считаем нецелесообразным»[104]. Всё это происходило в пику тому, что полномочный представитель президента в СКФО, на тот момент Александр Хлопонин, напротив, неоднократно высказывался в пользу того, чтобы привлекать казачество к охране общественного порядка. В частности, полпред президента заявлял, что «казаки должны стать помощниками государственных силовых ведомств в деле укрепления законности и борьбы с террором в северокавказском регионе. Это требует большой и разноплановой совместной работы, которая пока ведётся неудовлетворительно. Казаки практически не представлены в местных органах власти, их туда почти не допускают, зачастую из-за противодействия местных элит»[105]. Сам полпред не раз публично обещал поддержку казачьим обществам, отмечая, что «…впервые за двадцать лет своего существования правительство РФ обратило внимание на казаков, и это неслучайно, ибо русское население и казаки являются тем стабилизирующим ядром, которое не даёт разгореться пожару на Северном Кавказе»[106].

Следует отметить и некорректное поведение выходцев из некоторых моноэтнических республик, как в других республиках СКФО, особенно там, где преимущественно проживает русское население, так и в Ставропольском крае, где русские составляют большинство. К числу подобных примеров можно отнести акт вандализма в отношении памятника «Вечный огонь» у входа в детский парк на ул. Кирова города Моздока, который был совершён двумя выходцами из села Знаменское Чеченской Республики в ночь с 18 на 19 июня 2010 года. Во время ночной прогулки по городу им помешал памятник павшим, на который они залезли, а потом опрокинули. Как заявил глава городской администрации Георгий Адамов, пытаясь объяснить мотивы действий молодых людей: «Внутри своей республики они себя ведут почтительно, разумно, в соответствии с кавказскими традициями. У нас же зафиксировано много фактов хулиганского, вызывающе негативного, пренебрежительного к моздокчанам отношения, что явно противоречит кавказским традициям. В городской администрации, — продолжил Адамов, — введена практика извещения наших коллег-соседей, представителей власти поселений Чеченской Республики, о фактах недостойного поведения их граждан». А председатель Совета ветеранов Моздокского района Юрий Соколов высказал мнение старшего поколения: «То, что случилось, — это уже результат происходившей и продолжающейся в Моздокском районе ночной вакханалии. Это не просто хулиганские действия неразумных “горячих” юношей. Экстремистские надписи на стенах зданий, автомобильная “джигитовка” на площади, у административных зданий, раскуроченные скамейки, фонари в скверах, в парке, на улицах, снятые флаги, вандализм в отношении памятников — количество бесчинств идёт по нарастающей». В свою очередь прокурор Моздокского района Михаил Лапотников заявил: «Я часто, по долгу службы и просто как гражданин, бываю в разных городах. Но чтобы люди, особенно на Кавказе, так себя вели в гостях — нецензурная брань, стрельба…»[107]

Ещё одним примером вызывающего поведения, сказывающегося на общей атмосфере, можно считать эпизод, в котором кавказский народный танец «Лезгинка» стал причиной для ареста его исполнителей. Эксцентричные танцоры сопровождали свои па оскорблениями в адрес жителей Ставрополя, в центре которого происходило действие. 12 танцоров получили по 10 суток ареста за нецензурные выражения в отношении горожан и приставания к прохожим[108]. В целом же жители Ставропольского края после присоединения к СКФО уже не раз высказывали тревогу в связи с ухудшающейся социальной обстановкой, что многие связывают с увеличившимся потоком приезжих из «национальных республик» Северного Кавказа, большинство из которых — представители титульных этносов республик СКФО. Наибольшее беспокойство у жителей Ставрополья, вызывает «поток мигрантов с Кавказа, которые принесли с собой межнациональные конфликты, теракты и высокий уровень преступности»[109]. Как говорится в обращении жителей Ставрополья к руководству России, «жителям края пришлось вспомнить уже позабытое было со времён боевых действий на Северном Кавказе чувство страха за свою жизнь и за жизни своих близких. На территории края в период с мая 2010 г. по сентябрь 2010 г. было проведено три крупных теракта, в которых пострадали несколько десятков человек, есть погибшие, — пишут авторы обращения. — В то же время в крае ухудшилась криминогенная обстановка, вырос уровень преступности и количество конфликтов между местной и приезжей молодёжью, настроенной крайне агрессивно по отношению к местному населению. Всё это может привести к ещё большему оттоку русского и другого христианского населения из Ставропольского края, что в перспективе может негативно сказаться на возможностях нашего региона по выполнению своей главной, на протяжении последних столетий, миссии — быть форпостом России на Северном Кавказе. В сложившейся обстановке мы призываем руководство страны провести ряд мероприятий, направленных на снижение миграционного давления на регион и создать условия, при которых уменьшится миграция местного населения за пределы региона»[110].

По утверждению многих экспертов, занимающихся исследованием миграционных вопросов, русское население активно уезжает со Ставрополья из-за отсутствия рабочих мест, а на их место приезжают представители северокавказских этносов. Так, проживающий в Пятигорске председатель Славянского союза Ставрополья Станислав Богословский считает, что «очень сильно провоцирует отток русского населения напряжённость на рынке труда. Работы нет, наша местная молодёжь заканчивает институты и устремляется в южные русские города — Тамбов, Липецк, Воронеж, Курск, Орел, Белгород, ну и конечно Москва и Санкт-Петербург», — утверждает он, также отмечая, имея в виду жителей Ставрополья, что «…для всех русских сейчас один из ежедневных вопросов — куда уехать?». По его словам, едут люди как из Пятигорска, ставшего столицей СКФО, так и из других населённых пунктов — «…из Минвод, и дальше из тех районов, которые ближе в сторону Чечни — Степновский район, Курской район, Курская, Котляревская, Галюгаевская». Вместе с тем наблюдается миграция в регион выходцев из других субъектов СКФО — представителей северокавказских этносов. «Сейчас идут такие разговоры, как кого-то на квартиру люди возьмут, сразу начинается — “Уезжайте, здесь столица Северного Кавказа, уезжайте к себе в Россию, это не ваша земля!” Особенно это часто говорят чеченцы, ингуши и дагестанцы», — рассказал Богословский[111].

В подтверждение слов эксперта можно привести эпизод, произошедший в июле 2010 года в Ставрополе, когда мужчина, находясь в общественном месте, стал выражать неприязнь к русским, их образу жизни, культуре, традициям. Кроме того, злоумышленник грозил расправой над русским народом в присутствии посторонних граждан, мотивируя свои высказывания принадлежностью территории города Ставрополя представителям других кавказских народов и этносов. По данному факту было возбуждено уголовное дело о преступлении экстремистской направленности по части 1 статьи 282 Уголовного кодекса России — возбуждение ненависти и вражды, а также унижение человеческого достоинства[112].

Все описанные выше эпизоды притеснения русских на Северном Кавказе обозначают тенденцию, к сожалению сохранившуюся и в настоящее время. Можно, конечно, всякий раз пытаться отрицать, как выражаются представители местных властей, «межнациональный характер» приводимых конфликтов, и даже запрещать СМИ упоминать «национальность» преступников, однако это нисколько не ведёт к разрешению причин возникновения подобных конфликтов, но лишь загоняет проблему ещё глубже, что грозит, рано или поздно, серьёзным нарывом. Как утверждает координатор рабочей группы Общественной Палаты по межэтнической межконфессиональной медиации Николай Иванович Григорьев, этноконфликты основаны именно на факторе этничности, её обострённого, утрированного проявления — «там межличностного конфликта нет вообще, а точнее, он носит вторичный или третичный характер. И если для того, чтобы разрешить межэтнический конфликт, вы будете разрешать межличностный конфликт, вы ни черта не разрешите»[113].

Так, например, грандиозными драками, в которых есть погибший, госпитализированные, со стрельбой и раненым милиционером, закончились два визита представителей кабардинского этноса из Аргудана и г. Терека в станицу Котляревскую Кабардино-Балкарской республики в 2009 году. Инцидент быстро «замяли», и внятной оценки произошедшему дано не было, сообщил Северо-Кавказскому новостному агентству житель города Майский Евгений Кузьмиченко. Что же касается самого Майского, то ночные организованные визиты хулиганов туда из соседних районов давно перестали быть дружественными. Подробности автор излагает в своей статье под названием «Майский район и город деградируют»[114]. Также в статье автор указывает на экономическое ущемление прав русского населения в Кабардино-Балкарии: «…в процессах приватизации русские уступали выходцам из других городов и районов. Предприятия стали переходить в руки представителей титульного этноса». Вместе с тем, как считает автор статьи, «…присутствие русского населения в регионе — это не только важный геополитический фактор, но и фактор стабильности и экономического развития региона»[115]. С Евгением Кузьмиченко согласен и кандидат исторических наук, заместитель атамана Терско-Малкинского казачьего округа Эдуард Бурда. Учёный считает, что «Майский район потихоньку уничтожают», а проблемы русского населения в КБР растут, как снежный ком: «Русские боятся отпускать своих детей в Нальчик. Они готовы потратиться, но отправить детей в Краснодар или Ставрополь, чем в свою столицу, лежащую всего в 40 километрах от дома. Отучившись же за пределами республики, русские назад уже не едут. Наш университет забил тревогу: “Нет русских студентов!” Посылают целые агитбригады в русские школы Майского и Прохладненского районов: “Русские абитуриенты! Приезжайте учиться в Нальчик!” А русские не едут… Мы, Майский колледж, университету давали хоть какой-то процент русских среди студенчества. У нас учились прохладяне, майчане, русские ребята из Нарткалы и Терека — городов, райцентров КБР. Сейчас этого нет. Закрыли лицей — русских студентов не стало»[116].

Схожее мнение высказал и атаман Майского районного отдела Павел Кармалико, который на встрече с тогдашним полпредом в СКФО Александром Хлопониным заявил, что «на территории Майского района нет ни одного русского руководителя, а выходцы с других районов, которые скупили за бесценок предприятия, всю прибыль уводят в свои районы»[117].

Избиение школьников в селе Янтарное. 7 апреля 2010 в селе Янтарное Прохладненского района Кабардино-Балкарии кабардинская молодёжь с кастетами напала на русских школьников при попустительстве участковых уполномоченных, этнических кабардинцев. Во время массовой драки кабардинцы избили русских школьников[118], о чём сообщил начальник штаба Янтарненской казачьей общины Александр Павловский. Драка началась на стадионе «Школьный» после футбольных соревнований. «Кричали [алтудские] — “если не проиграете — порежем и побьём”. Ну, наши выиграли, вот их за это и избили так». <…> «Затем группа кабардинцев, около 30 человек, стали ходить по стадиону и по территории школы, нападать на русских ребят школьного возраста и избивать их». <…> «Алтудские — молодые люди 20 лет и старше, многие из которых — учащиеся техникумов, избивали кастетами ребят 14–16 лет. Кабардинцы специально приехали подраться, это уже далеко не первый подобный случай» — сообщил Александр Павловский[119].

Сразу после инцидента местная жительница Ольга Викторовна Мизикина, 1974 года рождения, заявила, что кабардинцы избили её сына Валеру и её племянника. Сын от ударов потерял сознание: «Избили детей ни за что. Их били кастетами, зубы повыбивали. На шее синяки и всё на свете»[120]. Позже Валера рассказал, что кабардинцы «просто подошли и начали драться с нами после матча». Ольга Мизикина своего сына сразу увезла в районную больницу. Однако на этом ситуация не завершилась. В тот же день мать кабардинца, избившего сына Мизикиной, звонила ей и угрожала убийством и физической расправой, если она заявит в правоохранительные органы. В итоге были серьёзно избиты шесть человек, все они — русские. По информации Павловского, «…один пацан чуть живой, девять зубов выбили»[121]. Ещё 18 человек также пострадали. Что же касается кабардинцев, то, как отмечает Павловский, никто из них не пострадал: «Они взрослые, с кастетами. Один ударит — он падает, а другие бьют ногами»[122].

«Поведение наведывающихся в село кабардинцев вызывает у местных жителей только раздражение. Как ночь — на машинах гоняют так, что тормоза свистят. Днём то же самое. Если заехали — опасно пройти, так гоняют. Драка на стадионе вызвала недовольство школьников. Ученики бунтуют, требуют, чтобы этого пацана, кабардинца из Алтуда, который подвёл к драке, вообще из школы убрали» — сообщил Павловский[123]. По итогам инцидента пресс-служба МВД по КБР разослала официальное сообщение для СМИ о том, что участковые Янтарного, кабардинцы Мазлоев и его помощник Шириев, никак не отреагировавшие на произошедшее, были отстранены от работы[124]. Однако в тот же день был разослан ещё один официальный пресс-релиз, в котором практически полностью дезавуировалась предыдущая информация, хотя сам факт избиения и был признан. В новом пресс-релизе же говорилось о том, что жители Янтарного возмущены публикациями, рассказывающими о драке, фотографии избитых детей были смонтированы, а слова Павловского — «вымысел»[125]. Также в тексте местные казаки были названы «цыганами», «самозванцами», дословно в следующей формулировке — «в селе с весны несколько человек, трое из которых цыгане, образовали объединение, назвав его “казачьим”. Эта группа, не неся никакой ответственности, постоянно извращает происходящие в селе и районе события. При этом их так называемый “атаман” выехал куда-то на север страны на заработки»[126].

Попытка изнасилования тринадцатилетней девочки в Майском. 10 июля 2010 года в кабардино-балкарском городе Майском военнослужащий российской армии, служащий в Чечне, уроженец Терского района, кабардинец Асланбек Дашоков осуществил попытку изнасилования 13-летней девочки Веры С. Как рассказала мама пострадавшей: «Дочь с бабушкой и с братиком шли по улице. Между кафе “Карина” и “Три толстяка” неизвестный парень подбежал к дочери, обнял её за грудь и стал целовать. После этого он пытался её повалить. Моя мама была шокирована и в этот момент его оттолкнула. Дочка забежала ко мне в кафе и стала мне кричать: “Мама, вызывай милицию, за мной гонятся!” Было светло, по улице шло много людей, поэтому я не придала этому значения. Тут же два человека стали стучать в закрытую дверь кафе. В это время ещё один ударил по стеклу, разбил его, в результате чего они открыли дверь, и зашли в кафе. Тот, который за ней гнался, ударил меня, разбив лицо до крови, повалил дочь на стол и стал над ней издеваться. Женщины-официантки стали кричать. У меня текла кровь, долго не могла остановить кровотечение. Моя дочь, также истекающая кровью, выбежала, он за ней. На окровавленном полу остался сотовый, его потом сдали в милицию. Подъехала милиция, я сообщила его приметы. Милиция поехала в сторону, куда он побежал. Через некоторое время мне позвонили и сообщили, что он лежит на улице Энгельса, 61/4. Подойдя к этому месту, я увидела стоящую женщину, она была в крови. По её словам, неизвестный мужчина её ударил, когда она вышла подышать свежим воздухом, показала на него, лежащего на земле. Мы вызвали скорую, дочке оказали экстренную медицинскую помощь. Дочь так опухла от побоев, что мы не могли её помыть. Она сильно плакала, мы думали, что она сходит с ума. В помещении кафе на столе, полу, на стенах — всё было обильно забрызгано кровью. Дочь долго ещё находилась в стрессе, всего боялась, ожидая мести этого человека».

Очевидцы инцидента, которые просили не упоминать их имён, поскольку тоже опасались мести со стороны Дашокова, так описывали увиденное: «Мы втроём с дочерью и мужем шли по дороге. В кафе “Карина” были слышны крики. Из этого кафе вышел неизвестный, на которого мы не обратили внимания. Он подошёл к мужу и ударил его головой по лицу, разбил мужу очки, губу, стал кричать: “Извиняйся за то, что живёшь на моей земле!” Муж хотел дать ему сдачи, но я и моя дочь удержали его, подумав, что в кафе остались его друзья. Боялись побоища. Этот человек пошёл по улице. Навстречу ему шли девочка, бабушка и мальчик. Этот человек стал обнимать девочку, повалил её на траву. Девочка вывернулась и побежала в соседнее кафе к матери. Дальше он ворвался в кафе через разбитую дверь, ударил в лицо мать, схватил девочку, повалил на стол, стал задирать ей юбку. Кто-то его сзади ударил по голове, и девочка вырвалась. Люди вызвали милицию. Девочка была вся в крови». Сотрудники кафе «Карина» также рассказали, что Асланбек разбил три пивных кружки, ходил по стеклу, окровавил ноги. На пьяного он не был похож.

Позже данный инцидент прокомментировал начальник отделения дознания ОВД по Майскому району майор милиции Аслан Бирсов: «10 июля в Дежурную часть поступило сообщение, что в кафе “Три толстяка” происходит драка. Сразу же были направлены экипаж ОВО и экипаж ДПС. Задержан уроженец села Красноармейское, проживающий по улице Магистральной, 2, Терского района Асланбек Дашоков, 1982 года рождения, военнослужащий. В ОВД был доставлен он и его друг Алим Х., 1976 года рождения, непричастный к драке. В ходе медицинского освидетельствования было установлено, что данные лица находились в средней стадии алкогольного опьянения. Также поступило заявление от гражданки Марины С., что известное лицо пыталось изнасиловать её дочь, 1997 года рождения. Асланбек Дашоков причинил телесные повреждения ей самой и её дочери. По данному факту собран материал, лицо установлено, задержано. В кафе во время драки находился ещё гражданин Р., который оказал помощь матери и дочери. Материалы вместе с данными экспертизы были отправлены в военную прокуратуру в Чеченскую республику, так как Асланбек Дашоков является военнослужащим, проходящим службу в Чечне». По словам местных жителей, после попытки изнасилования в Майский несколько раз приезжали молодые люди на машинах и в вечернее время выкрикивали в адрес прохожих: «Мы вам здесь устроим, русские свиньи!»[127]

Избиение за отказ в сигарете. В Адыгее трое студентов, этнические адыги, 6 октября 2009 года избили русского жителя Майкопа. Преступление было совершено ими поздним вечером. Пострадавший отказал молодым людям в сигарете, в ответ на что они стали его оскорблять и избивать, выражая при этом пренебрежительное отношение к его русскому происхождению. Нападавшие оказались учащимися Майкопского государственного технологического колледжа при Адыгейском госуниверситете и Майкопского государственного технологического университета. Все они приехали учиться из Карачаево-Черкесии и проживали в столице Адыгеи временно[128].

Массовой дракой с применением травматического оружия между жителями села Вольное Кошехабльского района и аула Ходзь в Адыгее закончилась попытка «выбрать себе девочку» работником МВД из аула Ходзь Нальбия Костокова. Как сообщили жители села, 25 июня 2010 года две 11-классницы и трое парней постарше, все русские, живут в Вольном, — отмечали выпускной, когда к ним подъехала машина. В ней было три адыга с Ходзя, один из которых оказался сотрудником МВД, одетым «по гражданке». Он, как рассказали позже участники событий, и начал приставать к девушкам, «типа, тёлки, поехали с нами в Ходзь, мы вас там будем по кругу пускать», — сообщает очевидец. Возникла словесная перепалка, при этом присутствующие поблизости сотрудники милиции при исполнении — события происходили прямо у отделения милиции — смотрели на всё это и смеялись. После этого одна из девушек побежала к отцу и пожаловалась, а тот, в свою очередь, собрал ребят из Лабинска. Стороны встретились за мостом на Вольном, что и закончилось массовой дракой, в результате которой зачинщик, Нальбий Костоков, скончался в больнице[129].

Подобные случаи регулярно происходят и на территории Ставропольского края. Так, 6 июня 2010 года в Пятигорске двое представителей кавказских этносов начали приставать к дочери одного из казаков, в результате чего возник конфликт, закончившийся дракой. «Остановив автомашину, в которой находился обидчик, казаки стали выяснять отношения с водителем и пассажиром», — рассказал источник агентства «Интерфакс»[130].

Конфликт в Зеленокумске. Другой эпизод, в котором также принимали участие чеченцы с одной стороны и казаки с другой, произошёл также на территории Ставропольского края и закончился масштабными столкновениями с применением травматического и огнестрельного оружия. В результате попытки изнасилования девушки-казачки восемь человек были ранены, при этом один — тяжело. В городе Зеленокумске Ставропольского края этнические чеченцы попытались силой усадить несовершеннолетнюю девушку в свою машину. Группа молодых казаков — жителей города Зеленокумска — решила заступиться за пожаловавшуюся им на действия чеченцев девушку, однако получили «отпор» из салона автомобиля из травматического и огнестрельного оружия. После этого на месте происшествия собралось около 100 человек, однако милиционерам удалось убедить их разойтись по домам. С раненными казаками встретился представитель местного казачества: «У троих ноги простреляны, в спину ранен один, один тяжёлый — проникающее ранение, пулевое в печень, возможно, из автомата», — заявил он. После произошедшего ситуация в районе оставалась напряжённой. В Зеленокумск были стянуты дополнительные силы МВД. Около православного центра «Ковчег» начали собираться люди с целью выяснить у правоохранительных органов, как будет расследоваться инцидент и что готовы предпринять местные власти, чтобы случившееся не повторилось[131]. Желание отслеживать ход расследования со стороны местных жителей было вполне обоснованным, так как двое чеченцев, Аюп и Магомед Гафаровы, которые были задержаны по горячим следам по подозрению в участии в вооружённом конфликте, вскоре были отпущены и стали проходить по делу как свидетели. «Их отпустили, потому что они стреляли из травматического оружия [а не огнестрельного]. Дело возбуждено по статье 115 части 2 УК РФ — умышленное причинение лёгкого вреда здоровью. А она не предусматривает арест», — пояснил решение властей начальник отдела собственной безопасности РОВД Советского района Валерий Воробьёв. При этом, по словам Воробьёва, старший брат Аюпа и Магомеда, Иса Гафаров, находится в СИЗО под арестом. «Он стрелял из огнестрельного оружия, у пострадавших серьёзные ранения, поэтому его не выпустили», — уточнил Воробьёв.

Как выяснилось позже, 15-летняя Екатерина Чернова со своей одногруппницей Олей пошли гулять и по дороге встретили знакомых Ольги — 29-летних чеченцев Беслана и Сухрапа. Молодые люди были на машине и предложили девушкам покататься. Потом Ольгу отвезли домой, а Катю парни привезли к себе домой. Они выволокли её из машины и затащили в дом, после чего Сухрап оставил Беслана с Катей наедине. Беслан силой стащил с девушки брюки и нижнее бельё. «Когда он отвлёкся, я быстро натянула на себя одежду и выбежала из дома, — рассказывает Катя. — Парни догнали меня на машине, затолкали в авто и повезли обратно. И тогда я выпрыгнула на ходу, ободрала себе весь бок». Девушка обратилась за помощью к местному казачеству. По словам начальника РОВД Советского района Ставропольского края Юрия Новикова, «…ничего бы этого не случилось, если бы девочка написала заявление в милицию. Мы бы все меры приняли. Но она почему-то этого не сделала. Вот результат. Будем разбираться. Подозреваемые задержаны»[132]. Однако многим русским жителям Северного Кавказа известно, что обращение в милицию зачастую заканчиваются ничем. Особенно в так называемых «национальных республиках» СКФО, где подавляющее большинство сотрудников составляют представители титульных этносов. Как утверждает атаман Ставропольского казачьего войска Дмитрий Стригунов, девушка всё же «обратилась в милицию, но там не придали этому серьёзного значения». Только после этого она и была вынуждена обратиться к казакам. Обвинение в попытке изнасилования было выдвинуто в отношении жителя Чечни, который подозревался ещё и в угрозах в адрес пострадавшей. «В ходе следствия установлено, что обвиняемый после неудавшейся попытки изнасилования угрожал потерпевшей убийством в случае, если она сообщит о произошедшем в правоохранительные органы», — говорится в заявлении СК РФ[133].

Подобные случаи на Ставрополье не редкость. Массовая драка между казаками и выходцами из Дагестана произошла возле кафе в селе Степное Ставропольского края. В результате инцидента пострадали четыре человека, среди которых были представители обеих сторон. Во время драки использовались палки и металлические пруты. В урегулировании конфликта участвовали сотрудники милиции, представители местной администрации, казачьи атаманы и представители дагестанской диаспоры[134].

В целом количество правонарушений, совершённых выходцами с Северного Кавказа на Ставрополье, за последние два года увеличилось. Это констатируют как члены Совета при губернаторе края по вопросам межэтнических отношений, так и аппарат полномочного представителя президента РФ в Северо-Кавказском федеральном округе, а также начальник Главного управления внутренних дел по краю. При этом, как отмечают стороны, государственные ведомства не намерены замалчивать конфликты и преступления, происходящие в регионе на межэтнической почве[135].

По мнению тогдашнего губернатора Ставрополья Валерия Гаевского, «надо не давать экстремистам поднять носу. И тем, кто ведёт себя на грани фола — тоже. Имею в виду вызывающее поведение приезжей молодёжи, трудовых и прочих мигрантов. Надо заставить всех уважать традиции земли, на которой находишься, коренных жителей, и уважать закон», — сказал он, в частности отметив, что Ставрополье является полиэтничным регионом[136].

И всё же, несмотря на все усилия властей, преступления осуществляются и против самих представителей власти, причём некоторые из них нельзя однозначно квалифицировать как акты притеснения в отношении русского населения. Например, ситуацию, когда в результате пожара погибла глава администрации села Иргаклы Степновского района Ставропольского края Любовь Кокарева. Предположительно пожар стал результатом поджога. В сгоревшем доме также было найдено тело её брата[137]. В ночь смерти Любови Кокаревой кто-то срезал со здания муниципалитета два флага — российский и ставропольский.

Факты притеснения русского населения продолжают копиться. Достаточно лишь бегло перечислить события последних нескольких лет.

Кабардино-Балкария[138]. О притеснениях русских Северо-Кавказскому новостному агентству рассказала девушка, попросившая не называть её имени и живущая в данный момент в Москве. Свой рассказ она начинает словами: «Я человек простой, и за моей спиной нет определённой защиты. Да и к тому же в Кабардино-Балкарии продолжают жить мои родственники, близкие мне люди. Но всё же мне не безразлично то, что там происходит. Прожив всю жизнь там, я в некоторой степени смирилась с безразличием и наплевательским отношением к русскому народу. Подавляющее большинство русских также мирится с этим, только потому, что надо продолжать как-то жить. В моей жизни часто приходилось сталкиваться с угрозами и натиском кабардинцев»[139].

2 марта 2010 года в районном центре Кабардино-Балкарской республики городе Майском совершено нападение на казачьего хорунжего Сергея Анатольевича Коптева. Избивавшие выкрикивали: «Русские свиньи! Вас давно пора убивать!»[140] 9 апреля 2010 года — произошёл конфликт между учащимися русской станицы Солдатская и села Карагач, где проживают преимущественно кабардинцы. 11 апреля того же года около 21–00 произошло нападение на русских жителей станицы Александровской Майского района Кабардино-Балкарии. Нападавшие приехали из Терского района, населённого кабардинцами, на двух машинах. 13 апреля житель Терского района задержан за изнасилование школьницы из Александровской. По подозрению в совершении изнасилования учащейся 8 класса МОУ СОШ № 9 станицы Александровская задержан житель села Хамидия Терского района, 1984 года рождения[141].

20 сентября 2010 года в собственном доме убит руководитель Союза казаков города Тырныауза Кабардино-Балкарии Василий Сибиряткин, принимавший активное участие в общественной жизни города и, по всей видимости, находившийся в хороших отношениях с местной администрацией. Сибиряткин скончался от огнестрельных ран в результате нападения[142].

4 ноября 2010 года в Чегемском районе в багажнике автомобиля «Ока» были обнаружены тела двух русских жителей столицы Кабардино-Балкарии Нальчика — Вячеслава Кирилюка и Владислава Ревазова. Погибшие были пенсионерами 1941 и 1946 годов рождения. В ходе осмотра также было установлено, что изначально потерпевшие были избиты, а затем убиты из огнестрельного оружия неустановленного образца. Один из убитых получил ранение в грудь и височную область, второй — два ранения в голову[143].

Листовки провокационного содержания были обнаружены в Нальчике незадолго до того, как в Москве произошёл теракт в аэропорту Домодедово 24 января 2011 года. Буквально на всех жилых домах у каждого подъезда висела листовка с призывом принять ислам и законы шариата, либо уехать из республики, «пока не стало хуже»[144].

4 февраля 2011 года стало известно о том, что женщина обманным путём, представившись работником социальной службы, завладела деньгами в сумме 150 тысяч рублей, принадлежавшими пожилому нальчанину, русскому 1924 года рождения, участнику Великой Отечественной войны[145].

13 апреля того же года ОВД по Майскому району по подозрению в изнасиловании школьницы, ученицы 8-го класса, задержан житель Терского района. По словам матери пострадавшей, парень по имени Артур посадил её дочь в машину и увез в г. Нальчик, где совершил в отношении потерпевшей насильственные действия сексуального характера[146].

Погром на родовом казачьем кладбище станицы Александровская Майского района Кабардино-Балкарии устроили неизвестные в августе 2011 года. Злоумышленники осквернили и повредили около 15-ти памятников, надгробий, поломали кресты[147].

Факт «выдавливания» из больницы врачом-кабардинцем русских сотрудников был установлен в городе Прохладном, что существенно сказалось на качестве медицинской помощи, оказываемой населению[148].

На окраине города Тырныауз в результате спецоперации 8 октября 2011 года ликвидирован предполагаемый соучастник убийства атамана тырныаузской казачьей общины Василия Сибиряткина, лидер тырныаузского бандподполья Рустам Бенигеров[149].

Ветеран Великой Отечественной войны, 90-летний Георгий Могилко был зверски убит 15 апреля 2013 года в своём доме в Нальчике. Перед смертью мужчину связали и жестоко избили. Имевшаяся наличность — 10 тысяч рублей — осталась лежать в прикроватной тумбочке, китель с воинскими наградами — висеть в шкафу[150].

Массовая драка в станице Солдатской. Массовая драка[151] между кабардинской и казачьей молодёжью произошла 1 мая 2011 года в станице Солдатская, и случай этот — далеко не единичный. Жители и этой, и других станиц констатируют, что подобные инциденты в Кабардино-Балкарии не редкость. В этой череде можно вспомнить и конфликт в Янтарном[152], случай, когда участковые не сочли нужным вмешаться в избиение местных школьников, инцидент в Александровской[153], где местные власти, вместо того чтобы расследовать ЧП и привлечь виновных к ответственности, нагнали в станицу ОМОН и стали выяснять, кто «слил» информацию в СМИ. А в 2004 году станица Солдатская подверглась нападению агрессивной молодёжи из населённого пункта Карагач[154]. И это далеко не полный список происшествий такого рода, имевших место быть в разные годы в КБР. Вот и происшествие в Солдатской не стало исключением. Правоохранительные органы даже не стали возбуждать уголовное дело. По словам очевидцев, конфликт спровоцировали подростки из кабардинского села. Получив отпор, они по телефону вызвали подмогу[155]. «Дети 1 мая решили организовать шашлыки, в итоге чего и произошла массовая драка. Я видела, как по нашей улице к этому месту устремилось семь машин. По другой улице тоже ехали машины из Карагача. К месту драки с кольями бежали наши ребята и женщины. Я звонила в милицию, и мне сообщили, что наряд послан», — рассказала местная жительница Татьяна Болгова.

«Нам позвонили и сообщили о драке. Муж схватил кол и побежал. Я поехала туда на велосипеде. Дерущихся было много, человек 100. Потом милиция подтянулась, на автобусе ОМОН привезли. Драки часто бывают, но такая грандиозная произошла впервые», — сообщила Елена Емельяненко, также проживающая в Солдатской. При этом, хотя повод конфликта вполне мог быть и бытовой, настоящая причина произошедшего гораздо серьёзнее. «Мне уже восьмой десяток. Езжу в Карагач, общаюсь со своими сверстниками. Никогда от них плохого слова не слышал. А от кабардинской молодёжи только и слышим: это наша земля, земля казаков за Доном», — утверждает Николай Шевкопляс. Необходимо при этом обратить внимание на то, что станица Солдатская расположена на левом берегу реки Малка. То есть в той части Прохладненского района, которая никогда не входила в состав кабардинских земель. Глава администрации станицы Солдатской Олег Коновалов сразу же поспешил заявить, что «пострадавшие в драке не зафиксированы, обращений в полицию не было». Чиновница уверена, что проблему можно решить путём создания подразделения ОВД, и даже готова для него выделить помещение. А вот глава Карагача Анзор Ашабоков уверен: «Произошла обычная сельская драка на бытовой почве. Среди жителей Карагача два пострадавших». При этом он отказался признать то, что 30–35-летние карагачцы избивали 15–16-летних солдатчан: «Начиная с 50–60-х годов прошлого века между молодёжью станицы Солдатская и села Карагач происходят драки. Я не хочу сказать, что молодые люди из Карагача не виноваты. Но дело в том, что карагачцы после драки никогда не пишут заявления в милицию. А солдатчане 10 заявлений подали». Учитывая, что это — позиция госчиновника, а не частного лица, слова эти не могут не удивлять. То есть, получается, речь в данном случае идёт вовсе не о том, какую правовую оценку следует дать случившемуся и кто виноват в том, что вспыхнула потасовка, а о том, что не правы молодые люди, обратившиеся в правоохранительные органы. «Разбирательство в любом случае должно было проводиться, даже если никто не написал заявления, — полагает президент Московской коллегии адвокатов «Антикризисный Центр» Владимир Гаглоев. — На место выезжал ОМОН, каждый ОМОНовец потом писал рапорт. В таких случаях необходимо установить, что произошло, кто виноват и так далее. Решение не возбуждать уголовное дело по факту произошедшего — политическое. Сотрудник правоохранительных органов на месте никогда бы не принял такого решения. Видимо, кто-то из вышестоящего руководства предпочёл “замять” данное происшествие и сделать вид, что в Кабардино-Балкарии всё в порядке».

В конце мая 2011 года несколько дней в Кабардино-Балкарии провела рабочая группа Общественной Палаты РФ, возглавляемая Максимом Шевченко. Посетив разные населённые пункты КБР, рабочая группа прибыла в село Карагач, встретившись с общественностью села. Собрались в основном женщины и пенсионеры. Главы администраций Карагача и Солдатской Анзор Ашабоков и Олег Коновалов подняли актуальную тему драк между молодёжью этих населённых пунктов. При этом Коновалов отметил, что всегда именно карагачская молодёжь приезжает в Солдатскую, и никогда наоборот. Присутствовавший на встрече глава правительства КБР Иван Гертер заявил, что драки между молодёжью Карагача и станицы Солдатской были, есть и будут, пояснив, что это «вполне естественное явление».

Следует пояснить, что в станице Солдатской имеется станичное казачье общество — реестровые казаки, которые в данной ситуации хранят молчание, не пытаясь найти выход из сложившейся ситуации. Атаман Терско-Малкинского окружного казачьего общества Николай Любуня в личной беседе с источником пояснил, что они — реестровые казаки — подчиняются местной и республиканской власти и им «была дана команда — не вмешиваться».

Насилие над русской девочкой в Нартане. История, произошедшая в кабардино-балкарском населённом пункте Нартан[156], до сих пор будоражит население республики и вызывает немало споров. Напомним, что историю русской девочки Насти, регулярно подвергавшейся групповым изнасилованиям представителями одного из титульных этносов, предало огласке[157] выходящее в столице КБР Нальчике издание — «Газета Юга», № 26 от 30 июня 2011 года. При этом следует отметить, что Нартан время от времени фигурирует[158] и в новостных сводках в связи с террористической активностью[159].

По информации «Газеты Юга», жительница Курской области Наталья, временно проживающая в Чегемском районе Кабардино-Балкарии, обратилась к прокурору республики и министру внутренних дел по КБР в связи с групповыми изнасилованиями её 14-летней дочери Анастасии Толкачёвой, в итоге закончившимися беременностью девочки. Впоследствии, по словам анонимного источника, девушка сделала аборт. Наталья приехала к родителям в конце марта 2011 года, а уже с 1 апреля её дочь-подросток пошла в сельскую школу. В середине мая она стала задерживаться после уроков. Однажды, когда девочка не пришла ночевать, Наталья позвонила по 02. Стражи порядка посоветовали ей обратиться к участковому, который обещал зайти, но не зашёл.

Через некоторое время девочка вернулась домой, но вскоре к дому, где живёт Наталья с дочерью, стали приезжать машины. Мать понимала, что с девочкой что-то происходит, однако Настя предпочла отмолчаться. «Молодые люди были наглые и угрожали мне расправой, если дочь к ним не выйдет. Я позвонила в милицию. Там ответили: “Записывайте номера машин, мы разберёмся”. Я так и делала, но милиция к нам не приезжала», — рассказала женщина.

Вскоре матери всё же удалось выяснить, что Анастасию неоднократно насиловали. «Её запугали тем, что убьют всю нашу семью, если она не будет к ним выходить. Когда она стала спрашивать, за что, они объяснили: ты русская». В ходе последовавшего расследования следственные органы полностью проигнорировали признаки пунктов «а» и «в» статьи 282 Уголовного Кодекса РФ: «Действия, направленные на возбуждение ненависти либо вражды, а также на унижение достоинства человека либо группы лиц по признакам пола, расы, национальности […] совершённые с применением насилия или с угрозой его применения […] организованной группой», — гласит УК РФ, в котором предусматривается наказание для совершивших такого рода правонарушения в виде штрафа «…в размере от ста тысяч до пятисот тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода осуждённого за период от одного года до трёх лет, либо лишением права занимать определённые должности или заниматься определённой деятельностью на срок до пяти лет, либо обязательными работами на срок от ста двадцати до двухсот сорока часов, либо исправительными работами на срок от одного года до двух лет, либо лишением свободы на срок до пяти лет». По словам анонимного источника, на мать девочки было оказано давление с целью исключить данный мотив действий преступников и свести историю к разряду обычных бытовых инцидентов.

В ходе следствия школьница рассказала, что её вывезли в цех на территории села, где насиловали 15 человек. Настю били битой и привязывали рядом с собакой. «Она долгое время не говорила мне правду: стыдилась, всё время плакала. И лишь со временем мне удалось узнать подробности этого кошмара. Девочка на нервной почве сгрызла себе все ногти», — рассказывала Наталья. Когда девочка перестала выходить к молодым людям, они стали звонить на телефон матери. «Они угрожали мне. Когда я выходила и просила их уехать, выражались матом и предлагали заменить дочь. Мне пришлось снова звонить в милицию, но там бросали трубку», — сообщила мать Насти.

По данному факту следственным отделом по Чегемскому району следственного управления Следственного комитета Российской Федерации по Кабардино-Балкарской Республике было возбуждено уголовное дело по признакам преступлений, предусмотренных частью 3 статьи 131 УК РФ — «изнасилование» и частью 1 статьи 134 УК РФ — «половое сношение с лицом, не достигшим шестнадцатилетнего возраста». Обвинение было предъявлено трём жителям Нартана, все они решением Чегемского районного суда Кабардино-Балкарии были арестованы. Всего же фигурантов в этом деле оказалось около 15 человек. «А ведь у этих извергов есть семья, родные, близкие. Где были они, когда их отпрыски совершали своё постыдное деяние, нарушающее все принятые нормы морали и этики? И почему сегодня мы не слышим с их стороны осуждения того, что совершили их сыновья? Или, быть может, они были сосредоточены на том, как разными способами избавить их от законной кары? Если так, то хочу определённо заявить — это пустое занятие. Даже если законность окажется посрамлена, Всевышний Господь совершит Свой неподкупный суд над совершившими зло. Делом чести для жителей Нартана должно стать порицание насильников и помощь жертве преступления», — заявил Епископ Пятигорский и Черкесский Феофилакт.

Как позже сообщила «Газета Юга», после расследования Настя была помещена в реабилитационный центр для несовершеннолетних, оказавшихся в трудной жизненной ситуации, однако через три дня она простыла и попала в больницу. Мать девочки направила заявление уполномоченному по правам ребёнка в России Павлу Астахову. О том, что детский омбудсмен поручил разобраться в ситуации, женщина узнала из СМИ. «Но ко мне никто не обращался. Все отчитываются о проделанной работе, а я читаю — и мне печально», — заявляет Наталья. Вместе с тем детский омбудсмен по КБР Светлана Огузова, к которой обратились корреспонденты «Газеты Юга», комментировать происшествие отказалась. Впрочем, «крайнего», как это часто бывает в таких ситуациях, всё же нашли. По словам матери, служебное расследование в МВД закончилось тем, что наказали девушку-инспектора подразделения по делам несовершеннолетних. «Проверки пришли к выводу: — я не обращалась в милицию. В Чегемском РОВД говорят, что выезжали по моему звонку. А куда они могли выехать, если даже ни разу адреса не спросили? Участковому звонила много раз, он не брал трубку, поэтому эти звонки не попали в распечатку», — утверждает женщина.

Тем временем окружение Натальи считает, что женщина не должна была «выносить сор из избы», предавать огласке это «позорное» событие. Всё время, пока шло следствие, на неё оказывалось психологическое давление. Родственники, возможно боясь мести со стороны односельчан, выгнали её с дочерью из дома. «Как мне дальше здесь жить?.. Все проблемы из-за Насти», — сказал дядя девочки. «Люди в основном осуждают нас, они считают, что виноваты мы — я и моя дочь, — рассказала мать потерпевшей. — По их мнению, мы всё придумали, чтобы заработать на этом денег. Такого, мол, быть не может, просят нас забрать заявление». По её словам, отец одного из насильников просил простить его сына, который не многим старше пострадавшей: «К нам приезжал отец одного мальчика, которому 16 лет. Мальчик перешёл сейчас в 11 класс. Отец просил простить его сына, предлагал финансовую поддержку».

21 июля 2011 года в здании администрации Нартана прошёл сход жителей села. Матери обвиняемых в половом сношении с 14-летней девочкой требовали предъявить обвинение пострадавшей: «Она сама ходила и предлагала себя всем. Какой мужчина устоит? Ни 15-летний, ни 50-летний. Несовершеннолетняя? Какой мужчина, прежде чем переспать с девушкой, спрашивает её возраст?» После такого подозреваемые во время дачи показаний стали отрицать свою вину. «Они говорят, что моя дочь сама этого хотела», — говорит Наталья. Когда ей рассказали, что происходило на сходе, она заявила о том, что «там не было никакой правды»: «Получается, что она сама взяла их и повела куда-то. Но ей 14 лет, а им 20 и больше. Поговорите с психологом из реабилитационного центра — могла ли девочка такое сделать».

Позиция родственников арестованных её не удивила: «Ко мне приезжали и предлагали деньги в обмен на то, что мы заберём заявление. Я отказалась. И тогда состоялся этот сход». Шокирующим оказалось то, что на сход приехал брат Натальи, который поддержал выступавших: «Для меня его поступок — загадка. Хотя… Родители разрешили мне продать пустующий дом в селе — я хотела купить себе жильё в Белгородской области. Уже нашла покупателей. И тут вмешался брат… Видимо, всё дело в финансах. Он хотел, чтобы я побыстрее уехала отсюда… Но нас не отпускают: идёт следствие. И жить в селе нельзя и идти некуда…»

Брат матери пострадавшей русской девочки как-то проговорился, что боится за свою безопасность, потому и стал фактически на сторону насильников. Несмотря на давление со стороны местных жителей и своих родственников, женщина решила не сдаваться. В этом её поддержал и муж, от которого она уехала к родителям в Нартан. Корреспонденту «Газеты Юга» он заявил, что в курсе происходящего: «Наши отношения — это наши отношения. Но когда дело касается ребёнка… Те, кто это сделал, должны понести наказание. Если бы с вашим ребёнком такое сотворили, вы бы по-другому думали?»

Эта дикая история стала предметом обсуждения не только в СМИ, но и в русскоязычной блогосфере. В частности, пользователь ЖЖ ami_kron в своей заметке «Вечный позор Нартана, или Село педофилов» сравнивает события, произошедшие в данном населённом пункте, с сюжетом известного фильма режиссёра Ларса фон Триера «Догвилль», в котором приезжая молодая девушка также стала жертвой произвола жителей небольшого городка. «Прочитав, как в кабардино-балкарском селе Нартан издевались над 14-летним ребёнком, я вспомнил о Догвилле. Ларс фон Триер прав: обыватель — самая страшная и омерзительная из всех скотин. Он всегда выбирает слабого. Он всегда жесток, потому что жестокость — обратная сторона трусости. Он всегда двуличен, карикатурно набожен и уверен в своей нравственной непогрешимости», — написал блогер, отмечая, что портрет одного из юных насильников можно увидеть на сайте школы Нартана № 2 среди лучших учеников, «…которых так подло опозорила маленькая девочка, не захотевшая по-тихому сойти с ума или удавиться». История с городком Догвиллем закончилась очень плохо. Для самого города, не для девочки. Всех его жителей убили, а сам Догвилль — сожгли. «На каждом жителе этого села теперь будет висеть родовое проклятье», — написал в связи с событиями в Нартане блогер ami_kron.

Данная история имела своё продолжение[160]. 18 октября 2011 года появилась новость о том, что Настя и другая русская девушка, 14-летняя Ангелина Ерошенко, бесследно пропали 2 октября 2011 года из Центра социальной помощи в столице Кабардино-Балкарии городе Нальчике. Девушек разыскивали общественные организации, их фотографии были размещены в Интернете. Озвучивалась версия, что Анастасию «…похитили бывшие насильники или их родственники по мотиву мести». Впоследствии девушки нашлись. Обстоятельства их исчезновения огласки не получили.

Дагестан. Согласно заявлению в ОВД по Новолакскому району, четверо русских мужчин содержались в рабстве на территории кирпичного завода, будучи обманным путём привезёнными в Дагестан, в селение Чапаево. Освобождены 8 апреля 2010 года[161].

9 апреля 2010 года неизвестный бросил бомбу во двор русской православной церкви[162]. 17 апреля в Дагестане освобождена 27-летняя жительница хутора Бурнацкий Новоаннинского района Волгоградской области А. Ефремова, которая насильно удерживалась в кафе «Халал», расположенном на 213-м километре федеральной автодороги «Астрахань — Махачкала». По словам потерпевшей, хозяин кафе — 51-летний житель селения Кочубей Тарумовского района Дагестана И. Исрапов — отобрал у неё паспорт и против её воли с июля 2009 года по февраль 2010-го заставлял работать в заведении поваром[163].

21 апреля 2010 года в селе Красный Восход Кизлярского района Дагестана был убит атаман Кизлярского районного казачьего общества Пётр Стаценко. Труп 56-летнего атамана был обнаружен в его машине. Обследовав место преступления, оперативники местного ОВД обнаружили там 10 гильз и 5 пуль калибра 7,62 мм[164].

В дагестанском городе Кизляр по вине врачей в результате неправильно оказанной помощи при переломе пятилетнему русскому мальчику ампутировали правую руку. По словам отца, все попытки родителей обращаться к руководству больницы и в местные органы здравоохранения были блокированы, а местные представители центральных СМИ отказались осветить этого факт, ссылаясь на «запрет властей»[165].

5 октября 2010 года было осуществлено нападение на Дениса Янченко, курирующего молодёжное направление в казачьей общине дагестанского города Кизляра. Дениса Янченко избили и порезали лицо ножом.

29 января 2011 года огласку получила информация о том, что стройка вплотную подступила к старому, но действующему русскому кладбищу в столице Дагестана Махачкале. Строительство шло буквально в метре от могил, в котлованы чудом не вываливалась гробы с останками, а балконы в строящихся домах нависали над надгробными плитами. Старый забор кладбища со стороны стройки был снесён. На этом же кладбище лежат и солдаты Великой Отечественной войны[166]. Информация о строительстве на русском кладбище появилась в СМИ в середине августа 2013 года. На старинном, существующем с дореволюционных времён, христианском кладбище Махачкалы городские чиновники разрешили строительство жилых домов и офисных зданий. На кладбище в основном покоятся армяне, грузины, русские, греки, евреи, есть специальные участки захоронений времён Великой Отечественной войны, а также погибших советских солдат в Афганистане.

Между тем по закону ни одно жилое здание не может быть построено ближе, чем на 300 метров от участков, представляющих историческую ценность, будь то кладбище или городской парк. Есть и решение Верховного суда Дагестана о сносе домов с кладбища, однако чиновники больше любят «договариваться», чем соблюдать закон: застройщики не только проигнорировали решение суда, но и в срочном порядке завершили строительство и даже успели заселить жителей[167].

Учительница русского языка 62-летняя Фазина Ибрагимова была изнасилована и убита 7 марта 2013 года в дагестанском селении Курах. Её нашли мёртвой в луже крови с многочисленными ножевыми ранениями в собственном доме[168].

Фанаты «Анжи» напали на автобус с болельщиками «Ростова», возвращавшимися с матча в Махачкале. Инцидент произошёл вечером 2 августа 2013 года после встречи двух команд на стадионе в Махачкале, закончившейся со счетом 0:1 в пользу гостей. После матча болельщики «Ростова» решили искупаться в море. К ним подошли 12 подростков и забросали камнями их автомобиль, никто серьёзно не пострадал, один из болельщиков получил лёгкое сотрясение, остальные получили лишь ушибы[169].

Хроники современного рабства. Рядовой Андрей Попов вернулся в августе 2011 года домой и заявил, что более 10 лет находился в рабстве в Дагестане. Военнослужащий сам пришёл в полицию, чтобы написать заявление о том, что стал жертвой похищения, однако был арестован и отправлен в изолятор временного содержания города Ершова по обвинению в дезертирстве[170]. Согласно информации портала «Правые новости», использование труда похищенных в центральной России русских рабов на кирпичных заводах в Дагестане является массовым явлением. В частности, 4 августа появилась информация о ещё одном найденном мужчине — «это Владимир из Саратовской области Новобурасского района, села Тепловка. Он был сильно избит на одном из кирпичных заводов Каспийска. Как он попал в регион, не помнит»[171].

Проблема трудового рабства приобрела довольно острый характер в отдельных регионах. Основная причина этого — высокий уровень безработицы и социальная незащищённость широких слоев населения, вынуждающая людей в поисках работы и лучшей доли перебираться в крупные города, где многие становятся жертвами обмана со стороны профессиональных вербовщиков на работу, которая оказывается самым настоящим рабством.

Наиболее широкое распространение трудовое рабство получило в республиках Северного Кавказа, где долгие годы продолжалась ожесточённая война и где похищение людей с целью получения выкупа или использования в качестве дешёвой рабочей силы перестало быть чем-то из ряда вон выходящим.

В настоящее время на частных предприятиях Дагестана, в особенности на кирпичных заводах и фермах-кошарах, продолжают трудиться за еду сотни людей, изначально желавших поправить уровень своего материального благосостояния, а в результате оказавшихся в плену у хитрых и безжалостных «хозяев», не гнушающихся торговлей людьми в далеком от рабовладельческого строя XXI столетии.

К сожалению, федеральные органы не уделяют этой проблеме достаточно внимания, поэтому нелёгкий труд по поиску и освобождению трудовых рабов лёг на плечи общественных активистов, в частности из движения «Альтернатива», которым руководит Олег Мельников. По словам координатора организации по республике Дагестан Закира Исмаилова, только за 2013–2015 года из рабства было освобождено свыше 200 человек[172].

В августе 2013 года из рабства в дагестанском ауле освобождён 23-летний парень из Ржева Тверской области, выпускник детдома Евгений Скородумов. В рабство молодой человек попал в 2009 году, когда поехал на заработки в Волгоград. На вокзале его задержали сотрудники милиции, которые сами же затем и продали его хозяину из Дагестана. Парню пришлось работать на ферме сначала в Ростовской области, затем в Дагестане. Каким-то чудом Евгению удалось выйти на связь с координаторами «Альтернативы», которые его освободили и помогли вернуться во Ржев[173].

8 сентября 2013 года из рабства на кирпичном заводе в Каспийском районе Дагестана освобождены 34-летний уроженец Нового Уренгоя Вадим Кучербаев и семейная пара из Мордовии — 32-летний Сергей Вешкин и 33-летняя Олеся Кучумова. Вешкин и его подруга отправились в августе на заработки в Москву. На Казанском вокзале к ним подошли вербовщики, пообещавшие высокооплачиваемую работу в Дагестане. По прибытии в республику оказалось, что их продали хозяину кирпичного завода за 15 000 рублей и теперь они должны были отрабатывать эту сумму. Повезло паре случайно. Их освободили активисты «Альтернативы» вместе с Вадимом Кучербаевым, которого с июня 2013 года разыскивала мать. Вадим пропал в Екатеринбурге, куда поехал учиться на сливщика нефтеперерабатывающего предприятия. В августе ему удалось связаться с родными и указать своё местонахождение[174].

В сентябре 2013 года из рабства на кирпичном заводе, расположенном где-то «рядом с Абхазией», сумел бежать Валерий из Рязани. Мужчина пробыл в плену год. Попал на завод он в сентябре 2014 года в Краснодаре. По рассказу самого пленника, вербовщики предложили ему работу в Чечне. Когда Валерий отказался, ему вкололи снотворное. Очнулся он уже в рабстве. Работать приходилось от заката до рассвета, пленников часто оскорбляли и избивали. Покинуть территорию завода мужчине удалось чудом только спустя год. Скитаясь, он добрался до Ставрополья, где ему оказали помощь местные жители[175].

18 октября 2013 года координатором «Альтернативы» по Дагестану Закиром Исмаиловым был освобождён 50-летний житель Мордовии Алег Фетхуллов. К активистам движения по освобождению людей из трудового рабства обратилась жена Фетхуллова. В августе 2013 года он отправился на заработки в Москву, где и попал в руки вербовщиков, предложивших высокооплачиваемую работу в Дагестане. Так он оказался на кирпичном заводе под Каспийском, где больше месяца бесплатно батрачил на рабовладельцев[176].

2 декабря 2013 года волонтёры «Альтернативы» освободили из трудового рабства четверых человек: двоих россиян из Башкирии, Владимира, гражданина Украины, а также гражданина Белоруссии. Пленники находились на кирпичном заводе в Кумторкалинском районе Дагестана. Отмечается, что рабовладельцы «купили» их у вербовщиков за 18 000 рублей. Предпринимаемые попытки побега из рабства заканчивались неудачно. Пленников сильно били[177].

2 января 2014 года с этого же кирпичного завода в Кумторкалинском районе Дагестана был освобождён Вадим из Владимирской области, пробывший в рабстве около полугода[178].

В январе 2014 года из трудового рабства в Дагестане бежал гражданин Кыргызстана Александр Бурейко. В плен к рабовладельцам он попал в 2008 году, когда прибыл на заработки в Россию. Вербовщики обещали ему хорошую работу и зарплату в 15 000 рублей ежемесячно. По прибытии в Дагестан у пленника отобрали документы. Всё это время Бурейко пришлось трудиться в каторжных условиях за еду. За попытку бегства с предприятия хозяева жестоко карали. Тем не менее Александр с группой товарищей по несчастью решился на побег. Не без помощи добрых людей ему удалось добраться до Москвы и выйти на связь с родственниками. 20 февраля 2014 года мужчина обратился в посольство Кыргызстана, где ему выдали временные документы и оплатили билет на самолет до Бишкека[179].

В феврале 2014 года из трудового рабства на фермерском хозяйстве в Дербентском районе Дагестана сбежал Михаил Анисимов 1995 года рождения. Пройдя пешком более 100 километров, он добрался до Махачкалы, где ему оказали помощь сотрудники благотворительного фонда «ИНСАН» и движения «Альтернатива»[180].

В апреле 2014 года из рабства в Дагестане освобождён Николай Мосунов. В плену мужчина находился три года[181].

8 июня 2014 года волонтёры «Альтернативы» отправили домой освобождённого ранее из рабства на кирпичном заводе в Дагестане Юрия Федярова — жителя города Шумерля, Чувашия. В плену он пробыл около года. Попал в Дагестан по традиционной схеме — прибыл на заработки в Москву, где был обработан вербовщиками, которые пообещали неплохой заработок в южной республике. По прибытии в Дагестан у Юрия отобрали документы и заставили «отрабатывать» заплаченную за него сумму в 20 000 рублей[182].

26 июня 2014 года из рабства освобождены граждане Белоруссии Андрей Харитонов 1987 года рождения и Артём Петров 1995 года рождения, а также россиянин Андрей Наседкин 1990 года рождения. Все трое попали в рабство после того, как отправились на заработки в Москву. Вербовщики предложили подработать в Дагестане, затем напоили чаем со снотворным. Очнулись пленники уже на кирпичном заводе, будучи проданными хозяевам предприятия[183].

3 июля 2014 года координаторы «Альтернативы» по Дагестану совместно с сотрудниками полиции освободили из рабства на кирпичном заводе в селении Ясная Поляна Кизлярского района 7 человек — шестерых мужчин-россиян и одну женщину — гражданку Украины, родом из Одессы. Имена и местожительство четверых пленников: Ирек Хайрутдинов 1965 года рождения, уроженец Нурлатского района республики Татарстан, Роман Езерский 1979 года рождения, проживает в посёлке Колышлей Пензенской области, Игорь Овчинников 1984 года рождения, житель Волгодонска Ростовской области, а также Михаил Леонтьев 1973 года рождения, посёлок Снегири Истринского района Подмосковья[184].

11 июля 2014 года из трудового рабства на кирпичном заводе в селе Тухчар Новолаксийского района республики Дагестан освобождены трое — Сергей Сычёв, Олег Рожков 1992 года рождения, житель Кемеровской области, и Владимир Иванов 1994 года рождения, уроженец подмосковных Мытищ[185].

21 июля 2014 года на странице движения «Альтернатива» ВКонтакте появилась информация об освобождении ещё одного узника кирпичного завода в Дагестане — жителя Кировской области Сергея Колдыбаева. Попал мужчина в рабство по такой же схеме, как и многие его товарищи по несчастью, поддавшись на уговоры вербовщиков[186].

22 июля 2014 года из трудового плена на Каспийском кирпичном заводе освобождены двое граждан России — липчанин Александр Заседателев и житель Тверской области Андрей Евстигнеев, а также гражданин Белоруссии — уроженец Могилевщины Игорь Демьянов[187].

Грандиозная операция по освобождению трудовых рабов была проведена координатором движения «Альтернатива» по Дагестану Закиром Исмаиловым при содействии правоохранительных органов 27 июля 2015 года на кирпичном заводе в посёлке Кирпичный Каспийского района, принадлежащем некоему Магомеду Раджабову.

Началось все с того, что один из пленников — гражданин Белоруссии Валерий Шумилов — сумел передать информацию о пребывании в рабстве своей сестре. На этом же заводе находились и другие трудовые рабы. Всего в ходе операции по освобождению завод покинули 17 пленников — 12 россиян, 3 граждан Белоруссии, 2 — граждане Украины.

Активисты «Альтернативы» потребовали от правоохранителей привлечь хозяина кирпичного завода Раджабова к уголовной ответственности по статье 127 УК РФ — «Незаконное лишение свободы». Работа предприятия, использовавшего рабский труд, была остановлена. Основной проблемой оказалось то, что многие бывшие узники не горели желанием писать заявления в полицию на рабовладельцев, так как это потребовало бы от них остаться в Дагестане на всё время следствия[188].

5 августа 2014 года из трудового рабства в Каспийском районе Дагестана были освобождены четыре человека: граждане Белоруссии Алексей Зубряков и Александр Клименко, иркутянин Евгений Соловьёв и житель Донбасса Пётр Боровик[189]. 23 августа того же года из трудового рабства был вызволен житель города Алапаевск Свердловской области Иван Щепотин. В рабстве Щепотин пробыл около двух лет. Попал в плен он после разговора с вербовщиками на площади трёх вокзалов в Москве. Сначала Иван находился на кирпичном заводе в районе Дербента, где у него отобрали документы. Через полтора года ему удалось сбежать. Добравшись до границы с Калмыкией, он был остановлен сотрудниками полиции, которые вместо помощи сдали его на кошару в районе населённого пункта Артезиан на границе Калмыкии и Дагестана. Хозяин кошары Чингис Наранов имел крепкие родственные связи с местными полицейскими, что позволяло держать раба в постоянном страхе: убежишь — будешь пойман и пойдёшь под суд якобы за хранение наркотиков. В течение трёх месяцев Щепотину пришлось с рассвета до полуночи пасти хозяйских овец. В какой-то момент Ивану удалось связаться с волонтёрами, после чего он был освобождён[190].

10 сентября 2014 года с кирпичного завода в Карабудахкентском районе Дагестана был освобождён житель Башкирии Руслан Мазитов, пробывший в трудовом рабстве с марта 2014 года. Попал в плен Мазитов, как и другие его товарищи по несчастью, познакомившись на московской площади трёх вокзалов с вербовщиками, обещавшими ежемесячную зарплату в 7000 рублей. По сравнению с другими освобождёнными из трудового рабства Мазитову повезло. Вызванный в РОВД города Каспийска хозяин завода «компенсировал» мужчине пребывание на заводе «зарплатой» в 10 000 рублей[191].

12 сентября 2014 года из трудового рабства в селении Ново-Гапцах Дербентского района Дагестана были освобождёны гражданин Белоруссии из Гомеля Александр Любанец и московский предприниматель Станислав. Любанец попал в Дагестан после беседы с вербовщиками на Белорусском вокзале в Москве. Те предложили выпить, мужчина согласился. Очнулся уже в Махачкале. Станислава, прибывшего в южную республику по своим делам, кинул партнёр по бизнесу, фактически «продав» его на кирпичный завод за 18 000 рублей. Пробыли в рабстве пленники по полгода[192].

В сентябре 2014 года с кирпичного завода в селении Касумкент под Дербентом сумел сбежать гражданин Белоруссии, житель Бреста Василий Зубик. Ему удалось добраться до Махачкалы, где добрые люди посоветовали обратиться в мусульманский благотворительный фонд ИНСАН. В трудовом рабстве Зубик оказался после знакомства с вербовщиками на Курском вокзале российской столицы[193]. Примерно тогда же с кошары в Ногайском районе Дагестана была освобождена семейная пара из Магнитогорска — Игорь Каширин и Алёна Губарева. В июне 2014 года они попали в поле зрения вербовщиков на пресловутой площади трёх вокзалов в Москве, после чего оказались в южной республике. Проработав на кирпичном заводе около месяца, Каширин и Губарева сбежали, но неудачно. В результате они оказались на кошаре, где им через некоторое время удалось раздобыть сотовый телефон и выйти на связь с родственниками[194].

В конце сентября дагестанскими правозащитниками был отправлен в Москву уроженец Мурманской области Сергей Хливной, который находился на принудительных работах в Дагестане с прошлого века. По его словам, он совершал несколько побегов, но его вновь обращали в рабство — и он не мог покинуть Дагестан. Хливной попал в рабство в 1996-м году, когда он работал в речном пароходстве Мурманска. После распития алкоголя с дагестанцами он отправился в Дагестан, где попал на принудительные работы на кирпичном заводе. Впоследствии он предпринимал несколько попыток сбежать, но его каждый раз возвращали на место из-за отсутствия документов. В 1996–1997 годах мать и брат Сергея Хливного неоднократно подавали заявление об его пропаже в милицию, но «поиски» всякий раз заканчивались безрезультатно[195].

8 ноября 2014 года из рабства на кирпичном заводе под Кизляром был освобождён житель Карелии Владимир Шумов, пробывший в плену около двух месяцев[196]. В середине ноября 2014 года из трудового рабства на кирпичном заводе в селении Ново-Гапцах в Дербентском районе Дагестана был освобождён житель города Мичуринска Тамбовской области Виктор Матвеев. Вербовщики сманили его «на работу» в южную республику прямо на площади родного города, пообещав «море, воздух, горы, водку, высокую зарплату». В трудовом рабстве Виктор пробыл около двух месяцев. Мужчина довольно быстро сообразил, что попал в ловушку, поэтому утаил от «хозяев» свой паспорт[197].

7 декабря 2014 года из рабства был освобождён Герман Рагимов, пробывший в плену целых 14 лет и сменивший несколько мест бесплатного труда. Попал в Дагестан он вместе со своим одноклассником в 2000 году. Парням обещали хорошую высокооплачиваемую работу. В течение двух недель они батрачили на кирпичном заводе под Каспийском, откуда вскоре сбежали, после чего оказались в селении Карабудахкент, где, чтобы прокормиться, вынуждены были работать на нового хозяина. В 2002 году глава села забрал из населённого пункта одноклассника Германа, после чего тот пропал без вести. Рагимову же пришлось и далее работать за еду, терпя ко всему прочему регулярные побои и издевательства. В 2006 году он сбежал из Карабудахкента, после чего оказался у новых рабовладельцев. На последнем месте «труда» в селении Кочубей мужчина пробыл два года[198].

В начале декабря 2014 года волонтёрами «Альтернативы» из трудового рабства в Дагестане был освобождеён житель города Саянск Иркутской области Алексей Васюта 1987 года рождения. Васюта проработал на кирпичном заводе под Каспийском более двух месяцев. В лапы вербовщиков он попал на Белорусском вокзале столицы. Двое мужчин, один из которых был славянской внешности, другой — выходец с Кавказа, пообещали Алексею работу в 300 метрах от моря с зарплатой 15 тысяч рублей и 12-часовой рабочий день. По прибытии в Дагестан оказалось, что батрачить придётся за еду по 15 часов в сутки[199].

Похожая история случилась и с другим «кавказским пленником» Антоном Бетехтиным, с той лишь разницей, что в Дагестан его сманил ранее знакомый ему человек, пообещавший парню «за месяц заработать на “приору”». В плену Антон пробыл четыре месяца, несколько раз был сильно избит[200].

Трое граждан России — Владимир Голиков, Руслан Каримов и Владимир Качалов оказались на одном из кирпичных заводов в Каспийском районе Дагестана 30 марта 2015 года. Ребята, которым изначально обещали чуть ли не золотые горы в виде высокой и стабильной зарплаты, довольно быстро сообразили, что стали жертвами обмана со стороны циничных преступников и фактически попали в рабство. В тот же день они пустились в бега. На их беду тесно связанный с хозяином-рабовладельцем местный участковый вернул их обратно на завод. Тогда Голиков, Каримов и Качалов вышли на связь с координатором движения «Альтернатива» по республике Дагестан Закиром Исмаиловым. Уже 3 апреля все трое смогли покинуть оказавшуюся негостеприимной южную республику и уехали в Москву[201].

Житель Чувашской республики Сергей Григорьев сумел освободиться из трудового рабства в Дагестане и выехать на родину. Попал в южную республику Григорьев в июне 2014 года, когда прибыл из Чувашии на заработки в Москву. В районе Казанского вокзала к нему подошли вербовщики, которые предложили мужчине отправиться на работу в Дагестан на один из кирпичных заводов в районе Каспийска, пообещав при этом весьма солидную для провинциалов зарплату в 40 000 рублей. После этого ему предложили выпить. Как оказалось, в алкоголь был добавлен клофелин. Очнулся Григорьев уже на пути в Дагестан, где вместо нормальной работы он фактически оказался в трудовом рабстве и вынужден был батрачить за копейки, которые уходили на еду. Сбежать с кирпичного завода Григорьеву удалось только в конце сезона. Перебиваясь небольшими заработками в частных хозяйствах, Сергей сумел накопить деньги на самый дешёвый сотовый телефон и связаться с родными, которые при содействии волонтёров в начале апреля 2015 года помогли Григорьеву покинуть Дагестан и выехать домой[202].

Житель украинского Житомира Александр Дунской полгода провёл в трудовом рабстве на территории республики Дагестан, а затем ещё несколько месяцев вынужден был скитаться по Махачкале без денег и документов, пока не оказался в больнице с окончательно подорванным здоровьем. Случайно попавший в Дагестан, поддавшись на уговоры и увещевания вербовщиков, мужчина оказался непригоден к тяжёлым работам ни на кирпичном заводе, ни в фермерском хозяйстве. Перепроданный несколько раз одним хозяином другому, Александр, в конечном итоге, был выброшен рабовладельцем как ненужная вещь на улицу в Махачкале. Вынужденный зимой ночевать на открытом воздухе, Александр довольно быстро угодил в больницу с обморожением конечностей. Через две недели Дунского выписали, но затем история вновь повторилась. Лишь благодаря одной сердобольной медсестре мужчина смог выйти на связь со своей мамой, которая немедленно прилетела в Махачкалу из сибирского Братска и перевезла потерявшего здоровье Александра из Махачкалы в Москву[203].

Освобождены житель Чувашии Николай Николаев и уроженец Саратовской области Сергей Еркин. Решившие подзаработать в столице, мужчины стали жертвами обмана со стороны вербовщиков, предложивших высокооплачиваемую работу на кирпичном заводе в Дагестане. В фактическом трудовом рабстве на территории республики Николаев пробыл около года, а Еркин — два года[204].

Житель Калининграда Андрей Зиньков 1990 года рождения отправился в Москву на заработки. На площади трёх вокзалов парень попался на удочку вербовщиков, пообещавших высокооплачиваемую работу и стабильный доход в Дагестане. По прибытии в далёкую южную республику стало ясно, что Зинькова ждёт отнюдь не хорошая и доходная работа. Фактически парень оказался в трудовом рабстве на одной из ферм-кошар. Попытки сбежать от рабовладельцев заканчивались побоями. Тем не менее Андрею каким-то чудом удалось выбраться с кошары. К сожалению, удача покинула его. Пытаясь уехать в сторону Ставрополя, парень попал к другим эксплуататорам, на один из кирпичных заводов под Кизляром[205].

Координатор общественного движения «Альтернатива» по республике Дагестан Закир Исмаилов в интервью журналистам «Дагестанской правды» рассказал о деятельности организации, которая занимается поиском и освобождением людей, попавших в трудовое рабство. Напомню: по словам Исмаилова, только за полтора года при содействии Движения из трудового рабства в Дагестане было освобождено свыше 200 невольников из различных регионов России. Активист поведал корреспондентам о существовании целой преступной схемы, связанной с привлечением наёмных работников на кирпичные заводы Дагестана. Специальные вербовщики чаще всего действуют в Москве на площади трёх вокзалов, куда ежедневно на заработки в столицу приезжают тысячи людей из различных уголков России. Агитаторы обещают провинциалам золотые горы в виде хорошей высокооплачиваемой работы, вынуждают их подписывать липовые трудовые договора. Зачастую попавшего в ловушку человека угощают алкоголем с подсыпанным клофелином, и он просыпается уже на пути в Дагестан. По прибытии выясняется, что вместо достойной работы человек попадает в трудовое рабство. «Живут в отвратительных условиях. Еда скудная, кормят только кашами — перловой, иногда манной. Живут в вагончиках, там никаких условий для жизни — ни помыться, ни постираться. А чтобы рабы со всем этим смирились, хозяева заводов спаивают рабочих. Каждый вечер выделяют одну на двоих бутылку самой дешёвой водки. Сезон работы длится до тех пор, пока глина поддаётся обработке и из неё можно что-то делать. Когда приходит пора рассчитываться, хозяева говорят “денег нет”. Многие остаются при заводе на зимовку в надежде, что весной им отдадут деньги. А к весне они уже сами остаются должны хозяину — набегает немало за жильё и еду. Людей к тому же нередко запугивают, говорят: “Мы тебя найдём, если ты сбежишь, и домой ты уже никогда не вернёшься”», — рассказывает Исмаилов.

К координаторам «Альтернативы» нередко обращаются родственники пропавших людей. Часто поступают просьбы о помощи от сбежавших рабов. Активисты, которые поддерживают тесную связь с местными правоохранительными органами, включая ФСБ, делают всё для того, чтобы освободить человека из трудового рабства и как можно скорее доставить его домой. Исмаилов считает, что проблему трудового рабства в Дагестане вполне возможно решить. «Во-первых, нужно закрыть все нелицензированные кирпичные заводы. Ведь их деятельность незаконна. А таких у нас, как показывает практика, немало. Без рабского труда мелкие заводы сами закрываются, поскольку их деятельность оказывается нерентабельной. Во-вторых, к проблеме трудового рабства надо отнестись со всей ответственностью. Во всём мире много организаций, которые борются с торговлей людьми и использованием рабского труда — от сексуального до физического. В нашем государстве таких организаций нет. Решать проблему надо сообща — совместно с МВД, миграционной службой, Общественной палатой Дагестана, общественными движениями. О проблеме рабского труда в республике знают все, однако часто делают вид, что ничего не происходит. Если взять ситуацию под жёсткий контроль, думаю, эту проблему можно решить в короткие сроки», — подчёркивает активист[206].

Северная Осетия[207]. В октябре 2009 года большой группой осетин, находившихся в нетрезвом виде, был избит русский житель Владикавказа, сын атамана Владикавказского округа ТКВ Александра Петровича Кабакова, который в результате избиения получил перелом ноги.

10 мая 2010 года проигравший «Алании» со счётом 2:5 московский «Спартак» был атакован местными хулиганами во Владикавказе[208].

22 мая 2010 года в Северной Осетии милиционеры — сотрудники Дигорского РОВД избили русского юношу Алексея Самкова, который шёл по улице с двумя своими приятелями. Неожиданно к молодым людям подошли двое в штатском, представившиеся сотрудниками уголовного розыска. Как выяснилось позже, это были сотрудники Дигорского РОВД. Один из них напал на Самкова и стал его избивать и душить, пытаясь положить молодому человеку в карман «какой-то пакетик». «После того, как я вытащил содержимое из своих карманов, получил удар ногой в бедро, затем один из сотрудников на осетинском языке сказал: “Этих двоих русских в отдел, а осетин нам не нужен, нам нужны русские”. Нас с Дмитрием Бахтиным посадили в разные машины и отвезли в отдел Дигорского РОВД. В отделе также пришлось неоднократно выслушать оскорбления и грубую нецензурную брань в свой адрес», — пишет пострадавший Самков в своём заявлении[209]. К заявлению также была приложена копия судебно-медицинской экспертизы, свидетельствующая о нанесении Самкову побоев.

28 августа 2010 года в станице Троицкой Моздокского района Северной Осетии, в которой проживает до 95 % русских, большая группа — около ста мужчин — представителей кумыкского этноса, вооружённых подручными колюще-режущими предметами, монтировками и, по словам некоторых очевидцев, огнестрельным оружием, устроила погром в одном из домов. Прибыв на улицу Виноградную, где проживает семья Евгения Голоскокова, разъярённая толпа вышибла двери и ворота и, вломившись в частное домовладение, стала беспорядочно крушить имущество и избивать хозяев дома. «Подъехали, кидают камни по крышам и по окнам, — рассказал один из родственников Голоскокова. — Организованная толпа, приехавшая на 28 легковых автомобилях, звучали угрозы — “Мы вас, русских, закопаем!” Причиной нападения стало то, что накануне Голоскоков сделал замечание группе кумыков, которых было, по словам очевидцев, человека 3–4 и которые в позднее время, после 22–00, распивали спиртные напитки, ругались и громко слушали музыку через бумбокс прямо под его окнами, тем самым нарушая общественный порядок и законодательство РФ. Прибывшие на «подмогу» в Троицкую из Северо-Осетинского села Кизляр[210] кумыки «вели себя организованно, дерзко и вызывающе». Хозяину дома проломили голову. Некоторые из тех, кто встал на его сторону, также получили серьёзные травмы — переломы рёбер и рук. Хозяева дома пытались позвонить в местное УВД по телефону 02, но после того, как милиционеры узнали, что на месте орудуют кумыки — трубку телефона больше не поднимали, оставив тем самым гражданских жителей без защиты. А милиционеры-кумыки открыто заявили, что на усмирение своих они не поедут[211].

Игроков ФК «Ростов» 1995 года рождения жестоко избили после окончания мачта во Владикавказе. Донские футболисты 6 ноября 2011 года встречались с местной командой «Юность» в рамках первенства Детской футбольной лиги и победили со счетом 1:0[212].

Следственное управление Следственного комитета России передало 12 декабря 2011 года в суд уголовное дело, возбуждённое по статье «умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью, не опасного для жизни» в отношении 15-летнего жителя города Моздок. Обвиняемый, кумык по этнической принадлежности, избил в середине сентября русского подростка по мотиву «национальной неприязни»[213].

В августе 2013 года в Алагирском районе Северной Осетии вандалами была осквернена часовня Рождества Пресвятой Богородицы в Куртатинском ущелье. Эта старинная часовня, первые упоминания о которой относятся к XII веку, располагается в трёх километрах от Аланского Свято-Успенского монастыря. В часовне в соответствии с преданием на протяжении 600 лет хранилась икона Иверской (Моздокской) Божьей матери, подаренная царицей Тамарой. Наместник Свято-Успенского монастыря иеромонах Стефан (Дзугкоев) сообщает, что кроме икон был похищен ещё и камень с высеченными на нём именами тех, кто оказал помощь в ремонте часовни ещё в 1900 году. Всё вынесенное из часовни, предположительно, было сброшено в пропасть[214].

Карачаево-Черкесия[215]. В ночь с 31 октября на 1 ноября 2010 года в Карачаево-Черкесии было сожжено два православных храма. Православный храм в посёлке Орджоникидзевском практически полностью сгорел. Также были подожжены православный храм и баптистская церковь в городе Карачаевске[216].

Ингушетия. В ночь с 21 на 22 ноября 2010 года подверглась обстрелу православная церковь в ингушской станице Орджоникидзевская. В результате инцидента никто не пострадал, однако пули оставили следы на здании храма. Также по храму был произведён выстрел из гранатомёта. На храме также до сих пор видны и следы от обстрела, произошедшего за два года до этого[217].

Та же ситуация в Орджоникидзевской повторилась 2 января 2011 года: тот же православный храм вновь был обстрелян из подствольного гранатомёта. Около 21:30 по московскому времени неустановленные лица произвели обстрел здания Покровского собора в станице Орджоникидзевской по улице Пионерской. В результате зданию причинён незначительный материальный ущерб. Никто из прихожан, а также церковных служащих не пострадал. С места происшествия изъяты использованные выстрелы от гранатомета. Бандиты выстрелили по храму, проезжая мимо на машине.

Адыгея[218]. 11 апреля в Адыгее, в селе Ново-Севастопольское, азербайджанец ударил русскую женщину топором. Пострадавшая оказалась в реанимации.

17 апреля 2010 года в посёлке Тульский Майкопского района Адыгеи русскую женщину, продавца-кассира магазина «Магнит», побили две женщины-даргинки, угрожая при этом убийством, из-за якобы имевшей место ошибке в сдаче в 70 копеек. Милиция при этом бездействовала[219]. А позже пострадавшая получила официальный отказ в возбуждении дела, в котором говорилось, что «по факту причинения телесных повреждений гражданками Халитовой Р. Н. и Халитовой П. Н. отказано за отсутствием состава преступления», так же как и в возбуждении уголовного дела. При этом на Постановлении стоит резолюция заместителя начальника МОБ ОВД по Майкопскому району В. В. Боникевича: «Не согласен»[220].

23 апреля 2010 года, в 21–00, в городе Майкопе два русских парня, учащихся АГУ[221], возвращаясь с тренировки, стали объектом нападения со стороны «горячих горских парней». Русские были сильно избиты. Впоследствии молодые люди взяли вину на себя. Пострадавшие «…утверждают, что они в ответ на какой-то вопрос нагрубили и в ответ получили»[222].

13 августа 2010 года на территории городской больницы Майкопа между русскими и адыгами произошла массовая драка. Конфликт начался со словесной перепалки между русским, жена которого только что родила, его товарищем с женщиной и ребёнком с одной стороны, и группой адыгейцев в сопровождении троих друзей, с другой. Небольшая стычка переросла в расправу после того, как адыгейцы позвали «подмогу» — до 20 машин с их соплеменниками в качестве группы поддержки. Наряд милиции прибыл только через 40 минут, однако, состоявший из адыгейцев, милицейский экипаж в ситуацию не вмешался. В итоге на помощь пострадавшим пришли сотрудники ЧОПа, охранявшие больницу, которые смогли оттеснить адыгейцев за ворота медучреждения, однако после этого представители нападавшей стороны вооружились арматурой, перепрыгнули через ворота и начали крушить машину, в которой сидела женщина с ребёнком, прыгать по крыше и бить стёкла. Тем временем к месту событий подъехали ещё три патруля милиции. «Конфликт произошёл на почве личной неприязни, — сообщил позже зампрокурора Майкопа Иваницкий», однако, по словам очевидцев, нападение было совершено «на почве межнациональной розни», хотя милиция старается подобные преступления таким образом не квалифицировать[223].

7 января 2011 года четверо черкесов подошли к русскому жителю столицы Адыгеи Фёдору Фёдоровичу Франкову и попросили закурить. Получив отказ, один из них ударил Франкова ножом. Придя домой, мужчина обнаружил, что у него «вылазят кишки», после чего в тяжёлом состоянии он оказался в больнице. В милиции же заявили, что никакого инцидента не было, а пострадавший «сам себя пырнул». Несколько позже милиционеры всё же признали, что происшествие имело место быть и даже были найдены виновники. Однако, утверждают в милиции, претензий ни у кого нет, поэтому уголовное дело решили не возбуждать[224].

Притеснение русских происходит между тем не только со стороны титульных этносов, но и со стороны обосновавшихся в республиках СКФО других, нетипичных этнических групп. Так, в Адыгее притеснение русских происходит со стороны обосновавшихся там курдов. Как утверждает глава Союза славян Адыгеи, бывший депутат Госсовета Нина Коновалова, «стычки между русскими и курдами в Адыгее идут постоянно. Просто проходу не дают молодёжи русской — ни парням, ни девочкам. При этом местные власти, несмотря на то, что что-то говорят, обещают, делать в этом отношении ничего не делают»[225].

В целом за период с 2013 по 2015 годы новости о событиях в Адыгее появлялись в СМИ нечасто. Вместе с тем протекающие там процессы заслуживают самого пристального внимания и изучения, о чём рассказала председатель правления Союза славян Адыгеи Нина Николаевна Коновалова. По её словам, достаточно серьёзной остаётся проблема с курдами, развитие которой в негативном ключе продолжается. Весной 2014 года курды спровоцировали драку, после которой поднялось село Белое. Люди не смолчали, прошёл большой сход, куда сельчане вызвали правоохранителей, к делу подключились прокуратура и МВД. В итоге общими усилиями удалось нормализовать ситуацию. Хотя, конечно, властям было не очень приятно, когда всё это получило огласку. Ведь жители села даже написали письмо Президенту России, в котором главное требование заключалось в том, чтобы заставить работать, как положено, федеральные структуры, к ненадлежащим действиям которых даже больше претензий, чем к курдам. На сходе речь шла в основном о том, что все федеральные структуры должны работать как следует — это и МВД, и прокуратура, и миграционная служба.

Сама ситуация с курдами, из-за которой пришлось собирать сход, началась с того, что русский многодетный отец пришёл в школу к сыну и случайно услышал, как матерятся курдские парни. Он сделал замечание, за что они и его, и сына избили. Нападавшие на тот момент хоть и были школьниками, но уже не подростки, а довольно взрослые, 16–17 лет. Отец семейства вызвал по телефону полицию и собрался выехать из посёлка, чтобы сделать медицинское освидетельствование. Однако курды попытались их заблокировать — то ли телефоны были на прослушке, то ли кто-то им сообщил из сотрудников, но они вызвали «подмогу» — тех, кто постарше. На призыв явилась целая «орда» — машинами блокировали выезд из посёлка, перегородив выход на трассу. К тому моменту подъехал атаман посёлка, народ подоспел. Как только ситуация начала принимать столь серьёзный оборот, наконец стала подтягиваться и полиция, хотя до этого долго не приезжала, несмотря на многочисленные вызовы.

В итоге курдов оттеснили, сняли побои, но народ уже поднялся. Подключились и районные казаки, и кубанские со стороны Кубанского казачьего войска, Майкопский отдел. Конфликт уладили, против курдов возбудили дело, по которому шесть человек были осуждены, из них трое условно, трое получили срока от полугода до полутора лет. Все трое из осуждённых к реальным срокам были освобождены по УДО.

Это наиболее острый случай за данный период, однако более мелкие стычки происходят постоянно. Например, всё то же село Белое: курды на 12 сотках содержат по 50 голов скота. Там же у них находится бойня. Как результат — конфликты на бытовой почве, ведь большое количество скота на приусадебном участке — это навоз, требуха при забое, умерший скот. Естественно, что жители посёлка были возмущенны, несколько раз поднимались, писали по инстанциям, вызывали прокуратуру. В какой-то момент добились реакции — администрация оштрафовала курдов на тысячу рублей, но вскоре через суд они заставили вернуть этот штраф. То есть даже получить документы, чтобы составить акт о том, что они не соблюдают санитарные условия, — это уже проблема.

В целом Белое — это для местных властей довольно проблемное село, хотя бы потому, что там пока ещё достаточное количество русского населения. Вот соседнее село, Преображенка, — оно уже почти полностью курдское, и именно по этой причине там уже проблем не возникает. Садовое — русских осталось немного, поэтому люди сидят тихонько. В Белом же долгое время заместителем главы администрации был весьма активный общественник, состоявший в правлении Союза славян Адыгеи, Владимир Алексеевич Бирюков — бывший военный моряк, который реально боролся с курдской преступностью. Не молчал, и именно поэтому вокруг него всегда группировались активные, неравнодушные люди. В итоге — снят с должности в январе 2016 г. Иными словами, село Белое, может, и «проблемное», но именно потому, что в нём люди не молчат, хотя это не единственное «проблемное» село.

Снижение преступности и транзит наркотиков. В целом ситуация с русскими в Адыгее всё же изменилась в лучшую сторону. Такого числа убийств, как раньше, теперь нет. Преступность снизилась в первую очередь потому, что курдов, наконец, всё-таки стали регистрировать, заставляют становиться на учёт. Значительное их количество, больше половины, теперь является гражданами России. Но возникают проблемы другого рода — они не работают в народном хозяйстве, выдают замуж девочек очень рано, и те оказываются матерями-одиночками. Точнее, они живут с мужьями, но не регистрируют брак. Недовольство ими со стороны остальной части населения возникает из-за того, что увеличивается социальная нагрузка на район: курды, как граждане России, получают все пособия на детей по родам, пользуются всеми социальными листами, которые есть, фактически ничего не вкладывая в общую копилку, нигде официально не работая. Живут же подсобным хозяйством.

Плюс то, о чём все знают, хотя за руку почему-то не ловят: именно через курдскую общину идёт основной транзит наркотиков. Продают же именно русским в первую очередь, а не своим. Правда, говорят, не пойман — не вор. А тот, кто начинает поднимать эту тему, — тут же сам становится преступником. Курдская община тут же начинает писать письма во все органы и инстанции, мол, «мы, курдская община, а против нас разжигают межнациональную рознь». Такие письма от них уже были отправлены в Следственный комитет, в ФСБ, в МВД и в прокуратуру. Ибо курды очень этого дела не любят, когда их пытаются обвинить в наркоторговле. Тем не менее, что касается наркотиков, даже власти уже признают — да, это проблема, пытаются предпринимать какие-то меры. Хотя раньше даже не предпринимали — проблема была очень серьёзной в начале 2000-х, но обвинять пытались не тех, кто торгует, а тех, кто возмущался по этому поводу, сразу обвиняя в разжигании. Тогда с курдами просто никто не хотел связываться[226].

Сейчас, когда о проблеме наркотиков наконец-то заговорили открыто, на уровне власти, выяснилось, что теперь это очень большая проблема для властей. Она уже разрослась до невероятных масштабов. То, что ещё можно было пресечь в самом начале, когда только началась курдская миграция, теперь — и это сейчас все признают — стало действительно проблемой, с которой довольно трудно справиться. И если раньше в регион шла в основном конопля, то теперь это серьёзный трафик — из Афганистана, из Средней Азии — тяжёлых наркотиков. И русская молодёжь — основной потребитель.

Ставропольский край. 12 августа 2011 года вынесен приговор виновнику конфликта в городе Зеленокумске. Коллегия присяжных заседателей Ставропольского краевого суда признала его виновным в покушении на изнасилование. Бывший сотрудник МВД Чечни Беслан Зулаев получил 6 лет «строгача»[227].

Памятник генералу Ермолову в городе Минеральные Воды Ставропольского края был осквернён неизвестными злоумышленниками 22 октября 2011 года. «На памятник нанесли жёлтой краской оскверняющую надпись, также есть надписи на здании местной администрации», — рассказали в местных правоохранительных органах[228].

Поджог квартиры, в которой живёт русская семья с двумя детьми, был совершён в ночь с 5 на 6 ноября 2011 года в городе Лермонтов Ставропольского края. Металлопластиковое окно облили бензином, в угол вложили тряпку, пропитанную маслом, и подожгли. На следующий день под окном нарисовали звезду Давида и написали «ЖИД», хотя и Георгий, и его жена — русские[229].

20 ноября 2011 года стало известно о произошедшем относительно незадолго до этого очередном межэтническом конфликте на Ставрополье, в станице Суворовская. Конфликт между казаками и представителями греческой общины произошёл на местной ферме. Туда приехали казаки поздравить своего товарища с днём рождения. Однако вместо товарища их встретили другие люди — с кулаками и оружием. Им не понравилось, что у одного из казаков на майке была надпись «Я русский»[230].

В Ставрополе ингуши напали на русского спортсмена-казака, активиста «Молодой гвардии» Максима Спасибова. Также были избиты А. Федоринов и А. Сеин. Нападали около 10 человек. В результате данного ЧП пострадавший оказался в реанимации с ножевым ранением. Впоследствии несколько подозреваемых в соучастии в совершении данного преступления были задержаны[231].

В мае 2012 года на хуторе Октябрьском Грачёвского района чабан Магомедов, претендуя на пастбища, ударом ножа убил местного фермера, отца двоих детей Валерия Шрайнера. В июле Албаков и Мальсагов на вокзале Кисловодска совершили нападение на русского офицера, который приехал со своей семьёй отдохнуть в Кисловодск. 23 февраля 2013 года в Ставрополе сотрудник полиции МВД КЧР Мамаев открыл стрельбу в центре города[232].

На Ставрополье, в городе Невинномысске, 3 марта 2013 года произошла драка со смертельным исходом. Потерпевший, Александр Владимирович Клеин 1984 года рождения, возвращаясь с товарищем домой, обратился к незнакомым выходцам с Северного Кавказа за сигаретой, получив вместо неё тяжёлую закрытую черепно-мозговую травму и отёк головного мозга, с которыми он был госпитализирован в больницу, где и скончался, не приходя в сознание, через неделю. Избитый вместе с ним Сергей Шевцов также получил тяжёлые травмы[233].

Убийство боксёра Николая Науменко в Невинномысске. Среди многих происшествий на почве межэтнической розни, произошедших на Ставрополье за последние годы, наибольший резонанс в крае вызвало убийство в декабре 2012 года в городе Невинномысске возле диско-бара «Зодиак» кандидата в мастера спорта по рукопашному бою, 25-летнего жителя Кочубеевского района Николая Науменко.

В ночь с 5 на 6 декабря он отдыхал с друзьями в популярном ночном клубе. С ними общего языка не нашли братья Висхан и Магомед Акаевы, после чего завязалась драка. Понимая физическое превосходство Науменко, Висхан Акаев нанёс ему три удара ножом — в область головы, левого плеча, паховую область. Через несколько часов Николай скончался в больнице во время операции от кровопотери в результате повреждения бедренной артерии, полученного в драке. По горячим следам убийцу и его брата-сообщника задержать не удалось, они скрылись в неизвестном направлении. Следователи даже провели обыск в квартире, которую Висхан Акаев снимал в Невинномысске, где нашли его одежду со следами крови. В СМИ сразу же появилась информация о том, что преступники находятся в Чечне. Местные правоохранительные органы сразу же опровергли межнациональную подоплёку, определив происшествие как бытовое. На Ставрополье, однако, считают, что если конкретный инцидент и можно назвать таковым, то существование проблем в межнациональных отношениях в регионе — факт. Жителям же города была навязана версия, суть которой состояла в том, что чеченцы якобы вступились за впоследствии исчезнувших с места происшествия девушек-славянок, завязавших словесную перепалку с Науменко. Однако большинство жителей города в это не верят и обвиняют полицию в том, что убийца смог беспрепятственно скрыться. Одну из девушек полиция потом допросила, но расследованию это никак не поспособствовало.

Некоторое время после данного происшествия силовики Невинномысска несли службу в усиленном режиме. «Местные СМИ пытались представить гибель моего сына как пьяную разборку. Так могли говорить только люди, которые моего сына не знали. Он вообще не пил. Учился в школе для одарённых детей, окончил лётное училище в Ставрополе, очень много друзей, один из самых близких — дагестанец Умар», — рассказал отец молодого человека[234].

Данное ЧП и поведение местных правоохранительных органов закономерно вызвало возмущение жителей Ставропольского края. Ситуацию усугубило и то, что власти предпочли не давать разрешения на сходы и митинги[235] граждан под лозунгом «Ставрополье — не Кавказ», в результате чего прошли несанкционированные мероприятия, участники которых были задержаны. Первый стихийный митинг состоялся 15 декабря: люди неорганизованно вышли на улицы, требуя тщательного расследования убийства. Всего собралось около 300 человек. Двое митингующих развернули белое полотно с красной надписью «Хватит убивать русских!»[236]. Тогда конфликта с правоохранительными органами удалось избежать, но последующие сходы оканчивались массовыми задержаниями.

В частности, 26 января 2013 года в Невинномысске было задержано 87 человек[237]. Они собирались провести несанкционированный митинг, где хотели выразить недовольство ходом расследования убийства Николая Науменко и повышением уровня криминала в городе[238].

Ряд экспертов соглашаются с журналистами в том, что ставропольские власти действуют неграмотно. В январе 2013 года отец братьев-чеченцев Руслан Акаев принёс публичные извинения родственникам погибшего и пообещал выдать Висхана правоохранительным органам, если узнает о его местонахождении. В апреле 2013 года в Чеченской республике был задержан соучастник убийства — Магомед Акаев[239]. Он находился у дальних родственников в частном доме в Грозном. Когда бригада сотрудников спецподразделений ворвалась в дом, он прятался под диваном.

Минеральные Воды — «случайное» убийство с большими последствиями. Репортажи со Ставрополья также нередко появляются на информационном поле страны. То по телевидению пройдёт репортаж о постепенном вытеснении русского населения из региона, то устроят очередной выход националисты, в результате чего на улицы выгонят в два раза больше полицейских, чем собиралось принять участие в акции людей. Оно и понятно — регион, волей-неволей, становится местом столкновения интересов сразу нескольких групп — тут и этнические преступные группировки, не сумевшие пробиться поближе к столице, и казачество, и местное чиновничество, которое в подобном регионе просто не может не становиться одной из сторон борьбы. Иначе говоря, регион сложный. И рано или поздно должен был снова появиться на экранах мониторов и телевизоров. Он и появился. И, увы, не с известиями об увеличении надоев.

Минеральные Воды — районный центр с населением около 75 тысяч человек. Небольшой аккуратный городок в Ставропольском крае стал центром внимания 26 сентября 2014 года. Спусковым механизмом, как это часто бывает, стал Интернет. На один из видеохостингов было выложено видео, на котором было видно, как группа лиц крепкого телосложения и ярко выраженной кавказской внешности врывается в приёмную больницы, расталкивает ошеломлённых докторов и медсестёр, окружает сидящего в коридоре человека и начинает его методично избивать. Избиение продолжается около шести минут, после чего толпа так же организованно покидает помещение. На видео отчётливо видно, что охрана больницы никак не пытается помешать процессу. Полицию отчего-то тоже никто не вызывает. Более того, избитый лежит на полу больницы ещё около 40 минут, и только после этого ему начинают оказывать медицинскую помощь.

Примечателен тот факт, что само избиение имело место быть в ночь с 20 на 21 сентября. А вот реакция общественности и, что важнее, органов внутренних дел последовали только после публикации видео. 28 сентября в городе прошёл массовый митинг с требованием задержания преступников, а уже на следующий день заместитель начальника местной полиции заявил горожанам, что личности всех участников «драки» установлены, а кое-кто уже и задержан. Такая оперативность могла бы вызвать удивление и даже предположение о том, что хватали первых встречных, но всё объясняется проще… Большинство участников драки, а точнее избиения, были задержаны почти сразу, после чего получили штрафы в 500 рублей за «мелкое хулиганство» и отправились по домам. Впрочем, о главном глава полиции всё-таки упомянул — человека били «не за то, что он русский, национальной подоплёки в этом деле нет». Брошенная вскользь реплика, в принципе, говорит об обстановке в регионе гораздо больше, чем десяток аналитических статей. Также к людям вышел местный казачий атаман Евгений Смирнов, который попытался заверить людей, что «всё под контролем».

Избитый в больнице мужчина, Анатолий Ларионов, 31 год, умер 29 сентября, не приходя в сознание. С этого момента события стали развиваться стремительно и даже, вроде бы, привели к тому, что «полетели головы».

Журналистка «Комсомольской правды» Ульяна Скойбеда вскоре после этого посетила Минеральные Воды и попыталась выяснить, что именно привело к трагедии[240]. Начало драке положил конфликт в местном кафе «Евгения». Кафе в городе имеет репутацию места, где собираются «серьёзные люди» для решения не менее серьёзных вопросов. В ту злосчастную ночь в кафе за одним столиком оказались погибший, выпивавший вместе с друзьями Романом Савченко и Русланом Абдулжалиловым, а также заместитель администрации города Железноводска Николай Бондаренко, впоследствии лишившийся места. За соседним столиком выпивали казачий атаман Евгений Смирнов и Андраник Цаканян, ранее совершивший побег из здания суда, где был судим за мошенничество, и на тот момент находившийся в федеральном розыске. По версии Скойбеды, поводом для трагедии послужил обычный пьяный конфликт — одновременно с этим в Сети ходят слухи о каких-то «земельных вопросах», якобы решавшихся в кафе. Выяснить правду здесь сложно — если уж в деле и были замешаны такие интересы, за которые впоследствии бьют, то о них обычно молчат. Да и не так это важно. Драка закончилась черепно-мозговой травмой у Романа Савченко, которому досталось по голове бутылкой. Полиция приехала, но никого, в том числе и находящегося в розыске Цаканяна, задерживать не стала. Сам погибший Ларионов в драке практически не участвовал — он как раз вышел по нужде. Когда же вернулся, то вместе с Абдулжалиловым повёз раненого Савченко в больницу, где уснул на кушетке в ожидании, пока врачи «заштопают» друга. Фактически этот сон его и убил — когда началось избиение, Руслан Абдулжалилов успел убежать на второй этаж и ему досталось меньше, а в кабинет, где находится Савченко, «гости» прорваться не сумели. «Мстить» в больницу приехала в основном молодёжь из местных секций спортивных единоборств — представители армянской диаспоры города. Вместе с ними пришёл и обиженный Цаканян, вместе с известным в определённых кругах как «Смотрящий» Арманом Акопяном и Камо Хангуляном, известном в городе как «Царь». За несколько минут до прихода «карателей» охранник больницы по странному совпадению (его имя Арам Меликян) открыл запертую на ключ входную дверь…

К слову, банда, в которую входили «Смотрящий» и «Царь», в городе давно известна и плотно связана с ЧОП атамана Смирнова «Ермак», после драки закрытым. На счету банды в основном махинации с деньгами за ЖКХ — естественно, не без ведома администрации города, — и подобные произошедшей разборки с одновременным состриганием с «лохов» денег. Интересно, как казачий атаман оказался связан с армянской мафией? По сведениям Скойбеды, получившей их от одного из оперативных сотрудников полиции города, изначально он был приставлен местными блатными телохранителем к «откинувшемуся» с зоны раскоронованному вору Лимону. После чего и последовал его «стремительный взлёт по карьерной лестнице». За «Ермаком», как и за «армянами», тянется шлейф из «крышеваний», избиений и перестрелок на улицах. Причём всякий раз и те, и другие оставались безнаказанными. Дела или закрывались, или терялись, а если и доходили до суда, то выходило как с упомянутым Цаканяном. К слову, после драки он всё-таки отправился отсиживать свои три года. А ведь до этого казалось, что федеральный розыск — вовсе не повод уезжать из города и вообще прятаться. После же полиция начала поднимать закрытые и «потерянные» уголовные дела. Не потому, что вдруг решили бороться с преступностью, а просто потому, что большинству из пришедших убивать Ларионова предъявить было решительно нечего. Непосредственно било его не так много людей — остальным места рядом с жертвой не хватило, и они «всего лишь» стояли в сторонке. А за это у нас не сажают.

В итоге из 32 участников избиения был арестован 21, ещё шестеро оказались в федеральном розыске. Арестован и атаман Смирнов, который к тому моменту атаманом быть уже перестал. Свои места потеряли мэр и прокурор города. Главный врач больницы, глава администрации и руководство местного ОВД на волне народного возмущения «были отстранены» или «написали заявления об отставке», хотя после начали снова выполнять свои обязанности. Зато всерьёз потерял работу наряд ППС, выезжавший в злосчастное кафе и не арестовавший находившегося там Цаканяна. С одной стороны, это законно, с другой — сомнительно, что полицейские действовали по собственной воле.

В общем, кого-то всё же наказали. Не покидает только ощущение, что это всё — даже не рубка голов гидры, а лёгкие порезы на её шее. По сведениям Скойбеды, и в администрации, и в полиции отлично знали и о действиях армян, в группировке которых арестованные — далеко не главари, и о «художествах» местного атамана. Вот только сделать ничего не могли. Или не хотели. По словам местных оперов, корни группировок идут не в городскую, и даже не областную администрации. То есть фактически за спиной тренированного дурачка 18-и лет, заносящего ногу для удара по лежащему на полу Ларионову, маячат тени людей из Москвы, которые настолько серьёзны, что их имена не сообщаются даже на условиях полной анонимности. Хорошо, что хотя бы кто-то из преступников понесёт наказание. Непонятно только, почему для этого нужна не просто смерть человека, запечатлённая на камеру, а тысячный митинг и угроза волнений на «национальной почве».

Впрочем, удаление с поля одной из банд и ликвидация регистрации одного ЧОП ничего не меняет в общей расстановке сил. В Кущёвской сели непосредственные бандиты, а допустившие это чиновники практически в полном составе остались на местах. И даже если бы на их место пришли новые — если не изменится сама система, которая производит подходящий для всего вышеописанного климат, всё будет по-прежнему. Если вдуматься, то данный случай — просто череда случайностей: Ларионов уснул в больничном коридоре и не смог скрыться от толпы. Затем кто-то выложил запись скрытой камеры в Интернет. Прервись хоть одно звено, и никто бы так и не узнал о сплетении криминальных интересов в этом небольшом городе, известном своей минеральной водой[241].

Теоретически, хотя бы этнической преступности на улицах должно противостоять казачество, чем оно исторически и занималось. Но почему казачьим атаманом становится бывший телохранитель преступного авторитета армянского происхождения? Опять же, почему молодёжь идёт в преступные группировки и, в конце концов, оказывается на тюремной скамье? Не потому ли, что до этого эти самые преступные группировки, совместно с теми, кто, теоретически, должен с ними бороться, уничтожают для молодёжи любую возможность преуспеть легальным путём? Потому-то в сети Интернет всё чаще появляются обращения исламистских авторитетов, обещающих навести на Кавказе порядок и установить полную справедливость и благодать. И чем дольше будет существовать связка «неприкасаемых» из числа уголовников и чиновников, тем больше людей будут рассматривать исламистов как возможную альтернативу.

Гостевая потасовка: приехавшие в Ставрополь забыли Эздел. У каждой эпохи, конечно, свои проблемы и тревоги. Многие тенденции в последние годы усугубило вхождение Ставрополья в Северо-Кавказский федеральный округ. Почти сразу после этого население Ставропольского края начало было собирать подписи за выход из СКФО. На интернет-портале «Сбор электронных подписей» было открыто голосование «За выход Ставропольского края из Северо-Кавказского федерального округа». Главной причиной, по которой Ставрополье чуть не вышло из нового образования, стало очевидное ухудшение криминогенной обстановки.

Автор инициативы, в частности, заявлял, что «по прошествии нескольких месяцев со дня включения Ставропольского края в СКФО можно утверждать, что худшие опасения жителей края, которые настороженно отнеслись к такому образованию, подтвердились».

«За считанные месяцы жителям края пришлось вспомнить уже позабытое было со времён боевых действий на Северном Кавказе чувство страха за свою жизнь и за жизни своих близких. Так, на территории края в период с мая по сентябрь 2010 года было проведено три крупных теракта, в которых пострадали несколько десятков человек, есть погибшие», — отметил активист. Также автор инициативы подчеркнул, что на Ставрополье с момента вступления в СКФО ухудшилась криминогенная обстановка, вырос уровень преступности и количество конфликтов между местной и приезжей молодёжью. «В сложившейся обстановке мы призываем руководство страны вернуть Ставропольский край в Южный федеральный округ, что позволит избежать широкомасштабных межнациональных конфликтов, одновременно с этим провести ряд мероприятий, направленных на снижение миграционного давления на регион и создать условия, при которых уменьшится миграция местного населения за пределы региона», — сказано на сайте. Следует констатировать, что инициатива по выходу Ставрополья из СКФО захлебнулась в бюрократических сложностях. Но обстановка в регионе за эти годы, к сожалению, так и не улучшилась. Регулярно жизнь подтверждает правоту интернет-активистов, начавших сбор подписей. И, надо заметить, в прессу попадают отнюдь не все тревожные случаи.

Одной из такого рода ситуаций стала драка, произошедшая около полудня 30 апреля 2015 года неподалёку от торгового центра в Ставрополе. Участники, как это уже много раз бывало, — пятеро выходцев из Ингушетии и местная молодёжь. События развивались, надо сказать, как по уже не раз обкатанному сценарию. Итак, пятеро уроженцев ингушского Маглобека, все 1993 года рождения, проводили время около торгового центра. В какой-то момент один из них, Магомед Яндиев, начал навязчиво пытаться познакомиться с местной девушкой, что называется «приставать», однако столкнулся с непониманием и при этом продолжал настаивать на необходимости знакомства, не давая девушке пройти. Что делали в этот момент его приятели — Магомед Фаргиев, Юсуп Аушев и два тёзки и однофамильца, при этом не родственники, — Магомеды Арсамаковы — неизвестно. Но когда за девушку вступился её знакомый, вся великолепная пятёрка принялась его избивать.

На видео с автомобильного регистратора хорошо видно человека, лежащего на земле, и южных гостей, его избивающих. Видно и то, как из машины, гаджет которой собственно и зафиксировал инцидент, выбегают и приходят на подмогу местные ребята — разгоняют обидчиков выстрелами в воздух из травматического пистолета, угрожают увесистым камнем, однако не применяют сие грозное оружие. Один из «культурно проводящей досуг» пятёрки в какой-то момент даже достаёт нож. Однако до перестрелки с поножовщиной, к счастью, дело не дошло. Вместе с несговорчивой девушкой местные парни покидают место происшествия, а ингуши кричат им что-то вслед. При этом впоследствии вступившийся за девушку молодой человек был госпитализирован с травмами, в том числе — с сотрясением мозга.

Вскоре запись была обнародована. Комментирующие её пишут, что приехавшие в Ставрополь «для развлечений» ребята забыли Эздел — свод моральных правил ингуша, отмечает портал «Кавказская политика»[242].

Несмотря на очевидное свидетельство, родственник одного из ингушей, Альберт Арсамаков, распространил в социальных сетях информацию о том, что якобы местные, являющиеся членами некой националистической группировки, первыми напали на группу культурно отдыхавших молодых людей, приехавших в Ставрополь. Причём дважды. Хотя можно предположить, что горячие парни просто умудрились второй раз «нарваться» в тот же самый день. Уже на следующий день «гости» были задержаны и доставлены в ОВД Промышленного района. Там им было предъявлено обвинение по статье «хулиганство». «Мы задержали преступников, которые совершили нападение на беззащитную девушку», — заявил руководитель отдела информации и общественных связей ГУ МВД Ставропольского края Евгений Арнаутов. «Уже 3 мая в Интернете появилось отрытое обращение матерей задержанных ингушей к главе республики Юнус-Беку Евкурову. В нём Ставрополь назван “националистическим” городом, где зачастую притесняют не только ингушей, но и приезжих студентов из других республик Северного Кавказа», — уточняет «Кавказская политика». Сестра одного из задержанных, Хава Яндиева, тоже уверена в невиновности своего родственника. «Это тот случай, когда гости приезжают, а их обзывают чурками и пытаются засудить», — уверена она. По какому параметру матери, у которых сыновья, как известно, всегда не виноваты, определили Ставрополь как «националистический» город — неизвестно[243].

Драка со смертельным исходом. Трагедия всколыхнула небольшой курортный город Ессентуки 17 мая 2015 года. В результате возникшей на бытовой почве ссоры выходец из Дагестана нанёс смертельные ранения 25-летнему русскому парню — местному жителю Дмитрию Малышеву, от которых тот скончался в реанимации спустя четыре дня. Как и следовало ожидать, известие о произошедшем взбудоражило общественность. Согласно версии представителей правоохранительных органов города Ессентуки, две компании молодых людей распивали в тот роковой день алкогольные напитки в районе продуктового магазина на улице Кольцевой. По словам начальника местного отделения милиции Петра Ушкалова, у погибшего Малышева сначала возник конфликт с одним из его знакомых, затем — с 23-летним уроженцем Дагестана, проживающим в соседнем Пятигорске, после чего между участниками ссоры завязалась драка. Кавказец ударил Дмитрия по лицу, в результате чего тот потерял равновесие и упал, ударившись головой о бордюр. После чего обидчик нанёс потерпевшему ещё один удар в голову ногой. Все участники конфликта были доставлены в отделение полиции. Пострадавшего Дмитрия Малышева немедленно доставили в реанимацию центральной горбольницы, где у него был диагностирован перелом основания черепа. Врачи четыре дня боролись за жизнь парня, но, к сожалению, все их усилия оказались напрасными. Спустя четыре дня Малышев скончался. У него остались жена и двое малолетних детей.

Существуют и иные версии случившегося. По одной из них, озвученной в «Живом Журнале» активисткой русского националистического движения Оксаной Вёльвой, группа молодых выходцев из одной из республик Северного Кавказа начала приставать к другу Дмитрия Малышева. Попытка парня заступиться за товарища и успокоить разгорячённых кавказцев привела к тому, что один из них нанёс Дмитрию подлый удар в голову сзади. После чего «на нём прыгали так, что не осталось живого места… Врач в городском морге рассказал, что голова Малышева была похожа на кисель, собрать всё по частям не удалось».

Согласно данным отделения МВД города Ессентуки, преступник был установлен, задержан и арестован. В отношении него возбуждено уголовное дело по части 4 статьи 111 Уголовного кодекса Российской Федерации — умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее по неосторожности смерть потерпевшего, по которой полагается от 5 до 15 лет лишения свободы.

Однако ни для кого не секрет, что представители этнических диаспор зачастую покрывают и откупают своих соплеменников, даже в тех случаях, когда их вина неоспорима. Достаточно вспомнить трагический инцидент с убийством болельщика московского «Спартака» Егора Свиридова в декабре 2010 года, когда четверо участников роковой потасовки, выходцы с Северного Кавказа, были без предъявления обвинений отпущены московскими правоохранителями, что спровоцировало беспорядки на Манежной площади. Или массовые волнения в городе Пугачёв Саратовской области в июле 2013 года, вызванные убийством 20-летнего парня Руслана Маржанова чеченским подростком Али Назировым. В конечном итоге в обоих случаях преступники понесли заслуженное наказание, но из-за попыток «выкупить» своих события получили широкий резонанс и чуть не вызвали дестабилизацию обстановки, которая в любой момент могла перерасти в кровопролитные столкновения. При этом стоит отметить, что любые спекуляции на человеческой трагедии абсолютно недопустимы. Тем более, если они имеют под собой задачу спровоцировать межэтнический конфликт, который неизбежно приведёт к большому количеству жертв и дестабилизации стратегически важного для России полиэтничного и многоконфессионального региона, в котором проживают почти 10 миллионов наших сограждан, принадлежащих к нескольким десяткам народов и этносов.

Чечня[244]. 27 сентября 2011 года силовики освободили 38-летнего жителя Краснодарского края, который провёл три месяца в рабстве в Чечне в подвале жилого дома на территории Грозного. Александр С. был похищен по дороге в Пятигорск, куда отправился на заработки. В поезде будущий пленник познакомился со случайными попутчиками и стал пить с ними пиво. Как выяснилось позднее, в пенный напиток ему подмешали клофелин. Очнулся Александр уже в Чечне. Ему объявили, что теперь он раб, заставили позвонить родным и сообщить, что он больше не вернётся[245].

Матч между молодёжными командами «Терек» и «Краснодар» в Грозном, состоявшийся 5 ноября 2011 года, был прерван из-за драки. В ходе матча возникла стычка между полузащитником «Краснодара» Евгением Чернышовым и полузащитником «Терека» Шамилем Ашахановым. Оба игрока получили жёлтые карточки, из-за чего между ними началась перепалка, перешедшая в драку. В выяснение отношений вмешался форвард гостей Спартак Гогниев, также получивший сначала жёлтую, а потом и красную карточку. В этот момент на поле выбежали болельщики, а также сотрудники охраны арены и стали избивать Гогниева и других игроков и тренеров гостей. Футболисты и тренеры гостей Грозного были вынуждены укрыться в подтрибунном помещении[246].

Русский житель Грозного Анатолий Александрович Дронов 1958 года рождения, бывший футболист, игравший за команду «Терек», лишился жилья, так как после освобождения из мест заключения обнаружил, что обе его квартиры были заняты новыми жильцами. Оставшись без жилья и средств к существованию, Дронов какое-то время бродяжничал, ночевал у знакомых или в подвалах. Затем его приютила у себя знакомая, у которой он прожил пару лет. После её кончины Дронов поселился у друга. 3 февраля 2013 года Анатолий нашёл работу на одной из многочисленных частных строек города. Он вернулся домой довольным, рассказал с радостью о новой работе, за которую ему пообещали пять тысяч рублей. 4 февраля вечером по возвращении с работы он еле передвигался, отхаркивал кровью, тело его было покрыто гематомами. Сначала говорил, что по неосторожности упал, но после долгих расспросов признался, что его избили, однако «скорую» вызывать не разрешил. Выпив обезболивающее, Дронов уснул, а утром 6 февраля друг обнаружил его без сознания. Приехавшая «скорая» констатировала смерть мужчины[247].

Русский из Грозного: «О какой толерантности может идти речь?»[248] Проблема оттока русского населения из так называемых «национальных республик» Северного Кавказа возникла не вчера. Обычно, когда об этом заходит разговор — неважно, с широкой трибуны или в кулуарных беседах, — вспоминают о 1990-х. Эти события ещё свежи в памяти, и без их переосмысления обсуждение данного вопроса невозможно в принципе. Но в 1990-х ли начало происходить притеснение русских в СКФО? Очевидно, что корни этого лежат гораздо глубже.

Своего рода иллюстрацией процессов, итогом которых стал почти полный исход русских из некоторых северокавказских республик и значительный — из других, стало письмо, окольными путями переданное в редакцию портала СКФОпews. Его автор небезосновательно тревожится за свою безопасность, поэтому имя его в данном материале не фигурирует, однако в редакции есть и конверт, и рукописный оригинал самого письма. Безусловно, суждения этого человека кому-то могут показаться резкими, кому-то, возможно, — неприемлемыми. Но вместе с тем, нельзя не признать, что в его словах сквозит накопившаяся за годы боль и обида значительной части русских жителей Северного Кавказа.

Автор письма, по его же собственным словам, человек уже не молодой и большую часть своей жизни он прожил в Грозном. Начинает свой рассказ он «…с маленького экскурса в прошлое. До приезда чечен в Грозный [речь идёт о реабилитации чеченцев и их возвращении из Казахстана в 1957 году. — Ред.] у грозненцев была такая традиция: на майские праздники массовый выезд в Джалку и Чернореченский лес. Но уже через полгода после их приезда обком КПСС вынужден был запретить эти мероприятия из-за частых убийств русских, которые совершали представители “несчастного народа” на этих мероприятиях. Были запрещены все молодёжные вечера отдыха, город Грозный погрузился в средневековый мрак, и началась новая история и новые правила жизни».

По свидетельству автора письма, порядки в городе после этого резко поменялись. «После своего возвращения они сразу же захватили все хлебные места — милиция, прокуратура, торговля, рынки, суды, следователи, адвокаты, райпотребсоюзы, — которые до этого занимали армяне».

Теперь уже понятно, что происходящее было бы не так уж страшно, если бы всё ограничилось административным «переделом». Но в действительности русские, жившие на тот момент в Грозном, столкнулись с откровенным криминалом. «Из-за очень частых убийств русские, да и не только, подняли “революцию” против беспредела чечен. Это случилось после очередного убийства — зарезали демобилизовавшегося матроса на ж/д вокзале, — и разгневанные колонны русских с жертвой на руках двинулись к обкому КПСС. Вместо объективного разбора очередного преступления власть обрушила на демонстрантов, несущих гроб с очередной жертвой, всю свою большевистскую беспощадность».

По имеющейся информации, виновные в смерти молодого человека наказаны не были. «Чечены, как и сегодня, остались безнаказанными из-за статуса “пострадавших от сталинского произвола”, хотя главными преступниками были именно они, — пишет житель Грозного. — Всю эту революцию коммунисты скрыли от общественности СССР, но у грозненцев осталась кровавая рана на сердце от этой подлости». Здесь следует заметить, что описанные события произошли до так называемого восстания рабочих в Новочеркасске, которое, в свою очередь, спустя многие годы, но всё же получило максимально широкую огласку. В том числе по новочеркасским событиям был даже снят многосерийный художественный фильм «Однажды в Ростове». Грозненское же восстание русских, произошедшее за четыре года до событий в Новочеркасске, по сей день так и покрыто завесой тайны.

По мнению автора письма, «национальный вопрос коммунисты решили за счёт беспощадного подавления русских, а ведь он должен был решаться за счёт всех народов СССР». Автор письма уверен, что ситуация не изменилась по сей день. «Сегодня мы должны этот вопрос всё-таки решить или нам всем конец. Но не так, как хотят его решать общечеловеки, — пишет он. — С 1917 года общечеловеки используют интернационализм как орудие порабощения и истребления русских. Почему все считают, что интернационализм должны исповедовать только русские, а все остальные могут быть националистами, почему? Ненависть к русским сегодня открыто проявляют все малые народы Кавказа, но в то же время по отношению к себе от русских требуют всеобщей любви. Русских заставляют быть интернационалистами в тот исторический момент, когда все остальные народы РФ исповедуют махровый национализм и религиозный радикализм. Давайте будем или все интернационалистами или все националистами, но тогда всему конец».

«Я — за тотальный интернационализм, но не за тот, однобокий и извращённый, за который ратуют общечеловеки», — заявляет грозненец, убеждённый в том, что русский фактор не может не учитываться в общем контексте построения цветущей сложности полиэтничной России. «Из Грозного убежали не чечены от русских людоедов, а русские от чечен, и не от их любви и благородства, а от их бандитизма и звериной ненависти к русским, — напоминает он. — Власть же находится не на стороне изгнанных, а, к сожалению, как всегда, на стороне несчастных, но гордых аборигенов. Русские покидают Кавказ не потому, что здесь нет работы — её нет нигде, — а потому, что при нынешней власти проживать с гордыми аборигенами русским невозможно. Если быть честным до конца, то русским и при советской власти жилось не совсем сладко на Кавказе, так как и она была на стороне аборигенов и руководствовалась всё той же пресловутой политической целесообразностью, правда, как всегда в ущерб русским. Когда русские убегали из Грозного, то по дороге читали транспаранты, на которых были написаны издевательские и циничные подколы: “Русские, не уезжайте! Нам нужны рабы и проститутки”».

«При таком раскладе о какой толерантности может идти речь?», — задаётся вопросом рассказчик. При этом он, по его же собственным словам, не выступает против какого-то одного из множества народов и этносов, населяющих Россию. Он лишь взывает к законности и справедливости. «Я не против ни одного народа РФ, но пусть они будут гражданами страны и пусть не убивают русских и считают их людьми, а не рабами и мусором, и тогда будет нормально», — пишет он.

Создание условий, при которых исход русских с Северного Кавказа как минимум бы прекратился, а как максимум — началось бы их возвращение, — проблема, не имеющая простого решения. И здесь плохими советчиками оказываются как проповедники безудержной толерантности, так и те, кто призывает обнести Северный Кавказ колючей проволокой. Слишком уж много всего влияет на происходящее, и это — не только внутренние процессы, но и внешние. Совершенно очевидно, что здесь как никогда необходим мудрый, вдумчивый подход, учитывающий множество различных, влияющих друг на друга, факторов, о чём подробнее будет сказано в последующих главах. Но и, конечно же, политическая воля российского руководства к реализации предложенных рецептов.

Положение русских стариков в Чечне вызвало пикировку в СМИ. По заявлению координатора проекта «Поможем русскоговорящим старикам на Кавказе» Юлии Орловой, сделанному в интервью сайту «Кавказская политика», социальная поддержка лиц пожилого возраста в Чечне оказывается в недостаточном объёме. «Решать серьёзные вопросы в Чечне старому человеку очень сложно. Поэтому многие, кто ещё в силах, пытаются уехать. Какие-то старушки уже совсем впали в отчаяние, и биться за свои права они не будут. И мы пытаемся в их последние месяцы и годы жизни проявить к ним то внимание и заботу, которых им не хватает», — сообщила она. Более того, по словам Орловой, работа благотворительных организаций в республике несколько затруднена, из-за чего она оказалась не в состоянии найти «здоровые силы», к которым «мы могли бы прийти с нашим проектом». По словам руководителя проекта, пожилые люди на Кавказе остаются максимально незащищённой, но в то же время и психологически травмированной категорией населения. «Большинство из наших подопечных пережили войны, кто-то стал жертвой насилия», — сообщила Орлова.

Омбудсмен по Чеченской республике Нурди Нухажиев отреагировал на это интервью, назвав предоставленную в нём информацию ложной и направленной на «создание межнационального напряжения». По его словам, по адресу всех пожилых людей, названных в интервью, были проведены проверки, которые не выявили у них никаких жалоб или просьб. «Исходя из религиозных воззрений и национальных особенностей чеченцев, в республике нет и не может быть плохого отношения к пожилым людям, независимо от их национальной принадлежности. Руководством республики проблемам инвалидов, пожилых и малоимущих людей уделяется особое внимание», — заявил он в интервью, опубликованном на сайте «Грозный-информ». В целом высказывания Орловой были охарактеризованы им как «попытка чёрного пиара», равно как и высказаны сомнения в адрес целесообразности помощи проекту «Поможем русскоговорящим старикам на Кавказе»[249].

Русский вопрос Чечни: русской общины нет, но русские ещё остались. Про Чечню в последнее время слышны, в основном, победные реляции. Действительно, сразу после окончания второй чеченской войны Кремль декларировал цель — сделать из республики пример эффективного менеджмента и исключить возможность повторения трагических событий. Получилось или нет — покажет время, однако не стоит забывать и о жизни тех, кто остался один в тот момент, когда две чеченские войны прошлись по этой земле огненным колесом — о положении русских старожилов Чечни.

Намерение «вернуть русских в Чечню» неоднократно декларировалось как руководством республики, так и страны. При этом обычно ритуально произносится фраза — «без русских республика не выживет». Тут, впрочем, речь идёт о специалистах в разнообразных сферах, без которых построение «фасада» СКФО не потянуть. Пережившим войну старикам из числа чеченцев помогает весь местный социум, ведь к пожилым людям на Кавказе вообще особое уважение. Представить, что кто-то из них будет бедствовать, очень сложно. Другое дело русские — под ними в Чечне по большому счёту подразумевают всё нетитульное население, пережившее один или два чеченских конфликта и оставшееся на своей Родине. Против них играет буквально всё — разрыв сложившихся социальных связей из-за смерти или бегства родных и друзей, глубокое недоверие к государственным структурам, на которые русские надеялись практически до последнего момента, ощущение враждебности окружения, от которого прошедшему кошмар террора человеку не так-то просто отделаться.

По мнению директора Центра этнополитических исследований Майи Аствацатуровой, ссылающейся на данные соцопросов, «социальное самочувствие, самоощущение русских на Северном Кавказе далеко не благополучно». Да, сейчас редко можно прочитать об убийствах или избиениях русских граждан в Чечне, где «национальный вопрос» вполне себе решён, а вся нестабильность обычно приходится на места, где «всё не так однозначно», а «кавказское гостеприимство» снова становится расхожим понятием. Раны, нанесённые войной, медленно затягиваются — увы, не для всех. «У нас была одна старушка, Галина Фёдоровна, у которой не было пенсии лет 10–15. Она жила в каких-то совершенно диких условиях. Во время войны она перевела пенсию в Москву, оформила на свою сестру, потому что в Чечне не выдавали никаких пенсий. А поскольку она инвалид и пережила насилие и бомбёжки, сидела в подвалах, то когда ей из Москвы написали письмо и спросили, жива ли она и куда ей платить пенсию, она, конечно, не ответила. И пенсию ей платить перестали. В итоге почти 15 лет она нищенствовала и жила на подаяние», — рассказывает координатор проекта «Поможем русскоговорящим старикам на Кавказе» Юлия Орлова. И такие истории, увы, не единичны. Уцелевшие при геноциде русские после всех испытаний зачастую уже не имеют воли к борьбе за что бы то ни было. Должны бы помогать родственники, но часто их просто нет. Во многом положение русских стариков зависит именно от этого — есть ли родственники, готовые помогать, пусть даже и живущие в соседних регионах. В противном случае на недостаток средств накладываются психологические травмы и, как правило, отсутствие или очень плохое состояние жилья. Чтобы понять, что именно пережили эти люди, достаточно открыть любое интервью тех, кому всё-таки удалось бежать из охваченной огнём Чечни. «Мы из Грозного уехали окончательно только в 2002 году, после того как расстреляли моего мужа, пришли 12 человек в форме чеченской милиции и увели его, а утром его нашли убитым недалеко от дома, — рассказывает беженка Нина Спирина, ныне живущая в Ставрополье. — Меня не было, я документы в суд возила в Пятигорск. После этого мы с мамой бросили всё и уехали». Таких рассказов в газетах и Интернете сотни.

С точки зрения официальных властей Чечни, проблемы нет. После публикации на сайте «Кавказская политика» материала о бедственном положении пожилых русских людей в республике появилась гневная отповедь местного омбудсмена Нурди Нухажиева. В ней содержался стандартный ответ на сообщения о проблемах СКФО — «никаких проблем нет, а есть провокация с целью дискредитировать власти республики, а то и разжечь межнациональную рознь». Понятно, что информация о людях, пострадавших от войны, очень невыгодна местным властям — бередит старые раны: про то, что когда-то тут была война, все очень хотят забыть, да и всякий такой случай вызывает определённые вопросы у федеральных властей.

«Чаще же обвиняют во лжи, в мошенничестве, даже в провокации. Такое мы встречали в соцсетях — от людей с реальными именами и от прячущихся за псевдонимами защитников имиджа Чечни. Последние обычно более грубы и категоричны. Кто-то даже заявляет: “забирайте к себе своих стариков”, “так и надо этим оккупантам”», — рассказывает о реакции на свою кампанию Юлия Орлова.

Не вполне ясно, сколько в призывах местных властей о «возвращении русских на Кавказ» реального желания их туда вернуть, но ясно, что без возрождения мощной русской общины оставшимся русским будет очень сложно в нынешних условиях. Не говоря уже о том, что без мощного государственного присутствия, носителями которого и являются русские, Северный Кавказ вновь может стать зоной нестабильности, уязвимой для воздействия со стороны экстремистов всех мастей. Но создание такой русской социальной прослойки не может вестись лишь методом привлечения квалифицированных специалистов, которые показывают свою мобильность именно потому, что готовы туда ехать, — а значит, в случае чего, уедут на другое, более высокооплачиваемое место. Русское население Кавказа должно быть вросшим в кавказскую землю, иметь там свои корни, традиции, не говоря уже про своё собственное постоянное жильё. И начинать формирование такого сообщества следует именно с поддержки тех русских, которые всё же остались на своей земле — несмотря ни на что.

По мнению профессора, главного научного сотрудника Комплексного научно-исследовательского института имени Х. И. Ибрагимова РАН Вахита Акаева: «Проблема русских как на Северном Кавказе, так и в целом на Кавказе заключаются в том, что единое государство было уничтожено, ликвидировано. Потом начались военные действия, в ходе чего и произошёл большой исход русского населения, как из города Грозного, так и в целом из республики. Когда мы говорим о причинах исхода русского населения из Чеченской республики, надо понимать — не было бы развала СССР, и этих проблем, скорее всего, не было бы. Особенно если бы индустриализацию, как и задумано было, довели бы до конца»[250]. К этому следовало бы добавить, что основной объём проблем у русского населения Чечни возник именно в предыдущие этапы. Особенно в период начала 1990-х. В связи с этим следует разделять тех, кто привёл ситуацию к возникновению этих проблем, и нынешнее руководство Чеченской Республики, особенно выделяя усилия главы Чечни Рамзана Кадырова по восстановлению как социально-политической стабильности Чеченской Республики, так и создания предпосылок к развитию и мирному существованию её в составе российского государства.

Продолжается отток с Северного Кавказа и исконного казачьего населения. Причин этому много, одна из которых — неприязненные отношения с некоренными народами, прибывшими на Северный Кавказ в последние два-три десятилетия. Как пишет, например, журналист Юрий Сошин, «…в Кабардино-Балкарии усиливается противостояние между казаками и турками-месхетинцами в Майском районе. В северных степных селениях Прохладненского района наблюдается массовый исход русского населения и замена его турками-месхетинцами. В посёлке Граничный в первый класс местной школы не пришёл ни один русский ребёнок. Только дети турок-месхетинцев»[251]. Здесь следует отметить, что противостояния между казаками и, например, балкарцами в КБР никогда не было[252]. Что же касается Чечни и Ингушетии, то, как заявил в беседе с автором статьи атаман Терского казачьего войска Василий Бондарев, «ситуация с русским населением в Чечне и Ингушетии перешла порог необратимости». В этой связи Юрий Сошин полагает, что «если смотреть правде в глаза, то в Чечне и Ингушетии федеральная российская власть имеет символический характер, готов взорваться Дагестан, всё более сложной становится ситуация в ещё недавно спокойной Кабардино-Балкарии и в юго-восточных районах Ставрополья»[253].

В целом положение дел с казачеством в Северо-Кавказском регионе впору характеризовать как катастрофическое. «Терское казачество погибает. Практически исчезли терские казаки в Ингушетии, на своих исторических, выделявшихся некогда в отдельный “Сунженский казачий округ”, землях. Почти не осталось казаков в Чеченской республике. Гибнет казачество в Дагестане. В какой-то момент, исчерпав все другие методы борьбы, терские казаки из Кизлярского и Тарумовского районов Дагестана вышли на митинги в центре столицы республики Махачкалы. Казаки требовали сохранения за русскими должностных позиций в органах власти, а одним из поводов для проведения мероприятия стало требование сохранения за русскими земли на равнинных территориях республики, которые были распроданы. По мнению участников митинга, нарушение традиционных схем хозяйствования приводит к этническим противоречиям. В итоге русские, которым не досталось земли, выезжают из Килзярского района Дагестана. «Исчезающее русское и казачье население Дагестана, по сути, никому не нужно. Серьёзные проблемы испытывает также терское казачье население Северной Осетии и Кабардино-Балкарии. Даже в Ставропольском крае у казачества много серьёзнейших нерешённых проблем, как в плане межэтнических отношений, так и в плане господдержки и внутренней организации»[254].

На динамике оттока казаков со своих исконных земель в республиках СКФО сказывается и общий негативный фон, идущий как со стороны властей, так и со стороны представителей титульных этносов. Несколько подобных эпизодов зарегистрированы во время переписи населения, когда казакам не давали возможность указывать «казак» в графе «национальность»[255]. Подобные случаи были зафиксированы в Кабардино-Балкарии, где, как сообщил житель города Майский Георгий Волков, «грубо нарушается конституционное право на самоопределение». По его словам, при проведении переписи населения в графе «национальность» переписчики отказывались указывать «казак», ссылаясь на инструктаж, полученный от вышестоящих органов. Подобные случаи зафиксированы в исконно казачьих станицах Котляревской, Александровской, в селении Ново-Ивановском, посёлке Октябрьском, городе Майском. Замечены подобные нарушения конституционных прав граждан были и в Прохладненском районе[256]. Похожий случай был зафиксирован и в Адыгее, о чём рассказал председатель исполкома Союза славян Адыгеи Владимир Каратаев. По его словам, в станице Даховской был зафиксирован случай, когда местному казаку переписчик не позволил указать в графе «национальность» — «казак», сказав, что такой национальности в перечне нет. «Возможно, была установка местной власти, — полагает Каратаев. — Казакам государство ничего реально не даёт, но хотя бы декларирует поддержку. А вот субъекты РФ заставляют на их содержание давать какие-то мизерные деньги из бюджета. Естественно, адыгейской власти это не надо»[257].

Много проблем у казаков и на бытовой почве. В октябре 2009 года большой группой осетин, находившихся в нетрезвом виде, был избит русский житель Владикавказа, сын атамана Терского казачьего войска Владикавказского округа Александра Петровича Кабакова, который в результате избиения получил перелом ноги.

Избиением закончился визит атамана Майкопского православного казачьего братства Владимира Сахно в Центр по противодействию экстремизму МВД по Республике Адыгея. По благословению епископа Майкопского и Адыгейского Пантелеимона и с разрешения администрации Кавказского государственного биосферного заповедника на вершине горы Фишт был установлен Охранный поклонный крест в память защитников Кавказа в годы Великой Отечественной войны, погибших альпинистов и спелеологов и во имя спасения людей, ныне работающих и идущих в горы. Через некоторое время данный Поклонный крест был спилен неустановленными лицами и унесён в неизвестном направлении. По данному факту ОВД по Майкопскому району было возбуждено уголовное дело, которое так и не было раскрыто. На собственные средства Братство изготовило копию уничтоженного креста, совершило восхождение на гору Фишт и 19 сентября 2010 года установило его на прежнее место. Прохождение в Кавказский государственный биосферный заповедник и восстановление уничтоженного Креста было согласовано с администрацией заповедника, а повторное благословение РПЦ не требовалось. По возвращении в город Майкоп по телефону Сахно был приглашён в Центр по противодействию экстремизму МВД по Республике Адыгея к капитану В. В. Хренкову. В его кабинете Сахно дал письменное объяснение по факту восстановления Креста. После того, как Хренков отнёс объяснение руководителю, Владимир Сахно был приглашён к Мурадину Султановичу Брантову, который, ознакомившись с ним, стал обвинять самого Сахно в экстремизме, заявив, что атаман «работает на какую-то службу и выполняет чьи-то поручения, устанавливая кресты». После этого Брантов начал угрожать Сахно уголовным преследованием, потребовал написать новое объяснение, так как «написанное только что не годится». В ответ Сахно потребовал объяснить, в чём его обвиняют и почему он вообще должен объяснять, почему он и его единомышленники восстановили крест. Реакция адыга Брантова была, мягко говоря, неожиданной. «Брантов М. С. встал из-за стола, и, подойдя ко мне, сидящему на стуле, нанёс удар кулаком по голове, после чего вышел», — рассказал Сахно. Вскоре его отпустили. Однако по дороге домой атаману стало плохо — он почувствовал недомогание, головокружение, тошноту. Чуть позже началась рвота, в связи с чем он обратился в травмпункт, а затем — в республиканскую больницу, где ему поставили диагноз — ушиб мягких тканей головы. Не может не удивлять и дальнейшее поведение Брантова. Вместо того чтобы принести атаману свои извинения, он, по словам Сахно, стал заявлять, что его оклеветали: «Когда их опрашивала прокуратура, он говорил — нет, ничего не было. Мол, я наговариваю». Как утверждает председатель исполкома Союза славян Адыгеи Владимир Каратаев, это далеко не первый подобный случай: «Мы неоднократно обращались с жалобами на подобные факты, но ни прокуратура, ни общественные организации никак на это не реагировали. И это руководитель отдела так себя ведёт»[258]. Что уж говорить о подчинённых…

На этом фоне находятся и те, кто вопреки мнению руководства страны считают казаков ни много ни мало угрозой для региона. «Дестабилизирующим фактором» назвала казачество Юга России заместитель директора информационно-аналитического центра «Сова» Галина Кожевникова, специализирующаяся на изучении межэтнических конфликтов: «На юге России есть очень серьёзный дестабилизирующий, на мой взгляд, фактор — казачество, — заявила Кожевникова в интервью радио «Свобода», комментируя вооружённый конфликт в ставропольском городе Зеленокумске. — Это русские националисты, чего они и не скрывают. Казаки, поддерживаемые властями, ведут себя как доминирующая этническая группа. Именно это является довольно сильным провоцирующим фактором. При обострении каких-то ситуаций, естественно, казаки выступают очень активно. Я считаю, что это очень сильно провоцирует нестабильность». Замдиректора «Совы» уверена, что власти «слишком поздно спохватились именно на юге России, поздно осознали, что что-то нужно делать. Для того, чтобы в Ставрополе, например, задумались серьёзно, нужны были беспорядки 2007 года. Тогда немножечко придавили ультраправые организации, но они никуда не делись»[259].

Не отстают от либеральных «правозащитников» и некоторые представители местных властей, даже в таких, казалось бы, гуманитарных вопросах, как образование. Отказом ответили власти столицы Северной Осетии города Владикавказа на запрос группы граждан, выступивших с инициативой о создании в городе казачьей школы. «Нам пришло письмо, что “это непрактично”, что желающих нет и казаков у нас нет. Выходит, что в городе, где 100 тысяч славянского населения, нет желающих иметь такую школу», — описал ситуацию председатель правления Славянского союза Осетии Владимир Писаренко. Что же касается реальных причин отказа, которые, по словам Писаренко, более имеют отношение к действительности, нежели изложенные в письме, то это и стремление городских властей самим использовать здание, предполагаемое для школы, для других целей, и просто нежелание иметь в городе казачью школу. «Кто-то глаз положил на 14-ю школу, которую мы предлагали сделать казачьей. Начался процесс её реорганизации и ликвидации. Власти не хотят делать казачью школу. И это при том, что у нас есть грузинская школа, а также осетинская, греческая и армянская», — утверждает Писаренко[260].

Негативный социальный фон, создающий депрессивную психологическую атмосферу и провоцирующий, в конечном итоге, русское население к поиску вариантов выезда за пределы территории Северного Кавказа, создаётся отсутствием должной правовой оценки и последующих уголовно-процессуальных действий со стороны местных властей в отношении совершённых против представителей русского населения преступлений и иных деяний. К тому же, не желая «портить отчётность», ни одно из совершённых на почве межэтнической, как её ещё часто называют, «межнациональной» розни преступлений не квалифицируется подобным образом, дабы исключить возможность использования «тяжёлой» 282-й статьи уголовного кодекса против представителей титульных этносов. Это объясняется желанием предотвратить возможность социальных волнений среди представителей этносов, которые в подобных ситуациях проявляют коллективную консолидацию и встают на защиту своих соплеменников, вне зависимости от того, правы они или виноваты с точки зрения формального законодательства и уголовного права. «Когда происходят столкновения, конфликты между русскими и адыгами, то каждый раз официально называется одна причина — бытовой конфликт — утверждает глава Союза славян Адыгеи, депутат Госсовета Нина Коновалова. — Ну как бытовой, если люди разной “национальности”[261] участвуют там и там? В итоге должная оценка этим событиям не даётся. Если бы она давалась, сразу же, жёстко, не говорили бы о том, что это всё чисто на бытовой почве происходит, то, наверное, по-другому складывались бы и взаимоотношения. И было бы больше доверия к власти и у тех, и у других. А у ребят, которые не хотят закона признавать, по крайней мере, была бы уже какая-то острастка, формировалось понимание, что этого делать нельзя, что это всё равно получит должную оценку»[262].

Подобное поведение со стороны представителей северокавказских этносов наблюдаются и за пределами самого Северного Кавказа. Одним из примеров стала попытка «отбить своих» задержанных по делу убийства Егора Свиридова в Москве, в результате чего все задержанные сначала были отпущены, что, в итоге, закончилось столкновениями на Манежной площади. Произошло это по той причине, что фанаты «Спартака», к которым принадлежал Свиридов, также проявили высокую степень консолидации. Чего не скажешь о русских, проживающих в «национальных республиках» СКФО.

Вместе с тем подобная «перестраховка» со стороны местных властей и правоохранительных органов и переквалификация всех преступлений «на национальной почве» в «бытовые столкновения» создают, с одной стороны, атмосферу безнаказанности для представителей титульных этносов, с другой — атмосферу страха и невозможности доказать свою правоту представителями русского населения. Которому, в результате, не остаётся ничего, кроме как искать попытки покинуть северокавказские республики в силу невозможности добиться справедливости и соответствующего произведённым деяниям наказания. Вместо этого местные власти, в том числе представители силовых структур, зачастую принимают сторону своих соплеменников, пытаясь избавить их от ответственности и даже, в некоторых случаях, привлечь к ответственности пострадавшую сторону. Так, после публикации жителем города Майский Евгением Кузьмиченко статьи под названием «Майский район и город деградируют»[263], где автор рассказал о двух крупных драках со стрельбой, погибшим, госпитализированными и раненным милиционером, которыми закончились два визита представителей кабардинского этноса из Аргудана и г. Терека в станицу Котляревскую, к нему пришли местные участковые и предложили проехать в прокуратуру для дачи «показаний по факту публикации». Кузьмиченко без официального приглашения ехать отказался[264] и вскоре получил повестку, после чего посетил прокуратуру, где в течение четырёх часов его опрашивали по содержанию текста статьи, склоняя к тому, чтобы он отказался от своих слов. Несмотря на то, что Кузьмиченко подтвердил все изложенные факты, его всё же вынудили дать письменное пояснение по некоторым пунктам статьи[265]. Что касается самого описанного инцидента, то его быстро «замяли» сразу после того, как он случился, и внятной правовой оценки произошедшему так дано и не было.

Ничем закончилось совершённое в станице Александровской изнасилование русской девочки Насти Захаровой, которое так и не было расследовано. Под давлением кабардинской милиции и родственников насильника семья девочки была вынуждена забрать заявление из ФСБ, куда обратились её родители, не надеясь на местную милицию[266]. Ещё один эпизод, когда кабардинцы напали на несовершеннолетнюю девочку, а затем избили её отца и участкового, тоже не возымел никаких последствий[267]. Вместо расследования этих преступлений власти КБР активно занялись выяснением того, кто дал порталу СКФОпews информацию от имени пресс-центра Терского казачьего войска об этих двух происшествиях[268].

Неожиданной стала реакция властей республики и на избиение русских школьников кабардинцами в селе Янтарное Прохладненского района Кабардино-Балкарии. Во время драки участковый уполномоченный милиции Мазлоев и его помощник Шириев вообще не вмешивались в происходящее. Шириев даже не прибыл на место происшествия, сославшись на то, что находится в отпуске, а в разговоре с селянами встал на сторону своих соплеменников. Оба милиционера являются кабардинцами, выходцами из Алтуда. «Мы говорим в открытую везде, что они сами [участковые] алтудские, они здесь бесчинствуют. Мы их хотим убрать, а куда там убрать? Глава администрации их защищает», — сообщил житель села[269]. Другой житель также обратил внимание на то, что в русских населённых пунктах участковыми уполномоченными милиции назначаются именно кабардинцы из других населённых пунктов. Это, по словам источника, «давно в порядке вещей». При этом «никогда русского не назначат участковым в кабардинское село»[270]. Как сообщил дежурный по РОВД Прохладного района, вскоре после драки сами же нападавшие кабардинцы написали заявления в милицию на избитых ими школьников[271], а спустя три дня за ситуацию взялось местное ФСБ. Началось запугивание пострадавших школьников и их родителей. Сами школьники также написали о произошедшем, передав свои показания на хранение представительнице прохладненской частной газеты «Ваш городок» балкарке Надежде Канеевой[272]. В результате медийной огласки данного происшествия власти КБР были вынуждены возбудить уголовное дело в отношении одного из подростков-кабардинцев по части 2 статьи 115 Уголовного кодекса Российской Федерации. Именно он выбил зубы школьнику Валерию Мизикину[273], однако само дело в итоге было спущено на тормозах. При этом участковые милиционеры села Янтарное Прохладненского района Кабардино-Балкарии Сослан Мазлоев и Мурат Шериев, отказавшиеся пресечь избиение русских детей в ходе массовой драки, продолжили исполнять свои служебные обязанности[274].

Подобным же образом отреагировали власти КБР на нападение на пятерых жителей станицы Александровская, которое было осуществлено со стороны приехавших из Терского района на двух машинах кабардинцев. Вместо попытки разобраться и наказать виновных милиция начала запугивать жителей станицы. При участии ОМОНа сотрудники пытались установить информаторов. Оцепляя кварталы, следователи «расспрашивали станичников, кто передал информацию на СКФОпews» — сообщил источник[275].

На этом фоне недоработки властей в социальной сфере уже вообще не берутся во внимание. Так, долгое время без внимания оставались последствия смерча, обрушившегося на город Прохладный в Кабардино-Балкарии. По словам источника, проживающего в этом населённом пункте, проблемы со светом возникли на прилегающих к железнодорожному вокзалу улицах Харьковская, Партизанская, Бакинская, Пригородная, Советская и других, где столбы повалило сильным ветром. Как отметил источник, именно здесь проживает много пожилых людей, в основном — русских. При этом со стороны пострадавших от смерча жителей остро встал вопрос компенсаций, т. к. больше 70 % пострадавших — малоимущие люди[276].

Аналогичная ситуация наблюдается и в других республиках. Так, Майкопская прокуратура Адыгеи вынесла Предостережение «о недопустимости осуществления экстремистской деятельности» в адрес председателя правления РОД «Союз славян Адыгеи» Нины Николаевны Коноваловой после публикации её интервью — «В Адыгее тлеет конфликт русских, адыгов и курдов»[277]. В частности, предметом исследования прокуратуры стали слова Нины Коноваловой о том, что «в Адыгее притеснение русских происходит со стороны обосновавшихся там курдов. Стычки между русскими и курдами в Адыгее идут постоянно. Просто проходу не дают молодёжи русской — ни парням, ни девочкам. Буквально неделю назад (относительно даты беседы) в Еленовском селе стычка была большая между курдами и русскими. При этом местные власти, несмотря на то, что что-то говорят, обещают, делать в этом отношении ничего не делают». Само предостережение Коноваловой было вынесено в связи с обращением некоего Ходеда Кялашова, представляющего интересы курдской общины Адыгеи.

Дополнительным фактором усугубления ситуации с вытеснением русских является крайне слабое, фактически ничтожное освещение этой проблемы. Само собой, местные власти никоим образом не заинтересованы в оглашении подобных фактов. Именно от них исходит давление на местные СМИ, которые такую информацию получают, но не распространяют. Так, по свидетельству сотрудника информационного агентства «Интерфакс-Юг», пожелавшего остаться неназванным, такая информация в агентство приходит, однако в ленты не попадает. «Всё, что касается притеснений русского населения в северокавказских республиках, мы не даём, хотя такая информация к нам приходит. Если же она появляется, то руководство соответствующей республики звонит напрямую нашему руководству в Москву, мол, “вы чего разжигаете межнациональную рознь”. А те спускают директиву нашему руководству. Так что мы стараемся подобные новости не давать, от греха подальше»[278].

Интересным в данном контексте является пример попытки местных жителей села Янтарное Кабардино-Балкарии сообщить о нападении кабардинцев на русских школьников. После того, как местный атаман Павловский прокомментировал данные события, по факту публикации на портале СКФОпews его вызвали в прокуратуру, сильно запугали, после чего он был вынужден отказаться от своих слов. Жена Павловского Екатерина слегла с сердечным приступом[279]. Местное же МВД начало… искать информаторов, которые изначально сообщили о произошедшем. Начались проверки интернет-салонов, откуда шли сообщения, в результате чего было установлено, откуда «ушли» два письма в редакцию. Сотрудники провели беседы с руководством данных интернет-салонов[280]. На этом расследование инцидента было закончено.

Что же касается профессиональных «правозащитных» неправительственных организаций, действующих на Северном Кавказе, то этой проблемой они не занимаются принципиально. Достаточно ознакомиться с годовыми отчётами на сайтах «Мемориала», агентства СОВА, и других подобных структур, чтобы «считать» явный элемент идеологической ангажированности авторов этих отчётов и сборщиков соответствующей информации. Главный акцент в этих исследованиях делается на нарушение прав только титульных этносов северокавказских республик. Источником же этих нарушений так или иначе — прямо или косвенно — всегда выставляется федеральный центр в лице своих представителей на местах, главным образом — силовые структуры и их сотрудники. Показательным в этом отношении является признание известной правозащитницы Лидии Графовой, сделанное ею уже по итогам «чеченской правозащитной кампании» в середине 2000-х: «Мы виноваты перед русскими беженцами из Чечни. Мы — это в целом правозащитное движение. Именно с нашей подачи общественное сострадание замкнулось только на чеченцев. Это, наверное, заскок демократии — поддерживать меньшинство даже ценой дискриминации большинства… И я должна признаться — мы искренне считали, что должны отдавать предпочтение им перед русскими. Потому что чувствовали перед ними историческую вину за депортацию. Большинство правозащитников до сих пор придерживаются этого мнения. Лично у меня постепенно чувство вины перед русскими перевесило»[281].

Таким образом, вместо того, чтобы предоставлять весь доступный спектр информации о правовых нарушениях на Северном Кавказе, означенные НПО скорее содействуют всё тем же местным этнонационалистам. Информация же, выбивающаяся из этого разряда, при попытке её публикации, как правило, стандартно квалифицируется как «разжигание межнациональной розни».

Подобный способ действий, систематически практикуемый как местными властями, так и «независимыми» правозащитниками, прямо способствует замалчиванию объективно существующих проблем и косвенно — их дальнейшему усугублению. А раз проблемы нет, значит всякий, кто о ней говорит, — провокатор и паникёр, за что и подлежит преследованию, запугиванию и разоблачению. В основном, представителями силовых структур. Неудивительно, что все как один собеседники Северо-Кавказского новостного агентства отказались от упоминания их реальных имён в репортажах и новостях. Это свидетельствует о тяжёлой ситуации в этой области, несмотря на то, что местные «национальные» элиты рапортуют о благополучном состоянии русского населения в северокавказских республиках. Так, например, доктор политических наук, занимающийся проблемами межэтнических конфликтов на Северном Кавказе, в частности, темой оттока русских из Адыгеи, отказался сообщать о подобных фактах и попросил не упоминать его имени, при этом заявив: «Таких фактов очень много, но никто вам их не даст. Честно говоря, я тоже боюсь. Из-за этого переехал из Майкопа в Пятигорск. Но у меня там остались родственники. Могу предложить вам общую, теоретическую информацию, мои научные исследования на эту тему». Ещё один собеседник СКФОпews, полковник МВД в отставке, доктор политических наук, специализирующийся на теме казачества, также просил не упоминать его имени, информации не дал, но обещал помочь найти людей, которые могли бы её предоставить.

Что касается Чечни, то здесь другой собеседник СКФОпews просто начал заверять корреспондента портала о том, что «у нас всё хорошо, местная власть с нами в очень хороших отношениях, грех жаловаться», хотя по голосу и интонации можно было бы и усомниться в сказанном. Показательно, что, несмотря на то, что «всё хорошо», собеседник также попросил не упоминать его имени, а впоследствии вообще перестал отвечать на звонки. Аналогичный ответ дал учёный, исследователь расселения этносов из Карачаево-Черкесии: «У нас более-менее благополучная ситуация с русскими».

Что касается Кабардино-Балкарии, то здесь, несмотря на заверения властей об отсутствии фактов притеснения русских, один из сотрудников местного издания «Газета Юга», констатировав «катастрофу в станицах», в телефонном разговоре категорически отказался встречаться с представителем Северо-Кавказского новостного агентства, находящегося на тот момент в Нальчике, никаких контактов не дал и попросил его не упоминать. Ещё один собеседник СКФОпews, представляющий местное казачество, некоторую информацию всё же предоставил, однако просил не указывать его имени, сославшись на «необходимость соблюдения субординации» по отношению к руководству, которое он «не поставил в известность», что, по его словам, могло привести к невозможности такой встречи.

Собеседник Агентства в Ингушетии, попросивший не называть его имени, коротко констатировал, что, судя по вопросам, корреспондент СКФОпews «правильно понимает проблему», при этом лаконично заявив: «Не осталось здесь почти русских, только старики». Это не удивительно, с учётом того, какой медийный образ русских сложился в республике за последние годы. «У нас слово “русские” уже стало ругательным», — заявил ингушский писатель Исса Кодзоев в интервью журналу «Коммерсант-Власть»[282].

Собеседник из Дагестана, имя которого не указывается по тем же причинам, проживающий в городе Кизляр, бывший депутат Кизлярского горсовета, тот, что по свидетельству тех, кто его знает, занимает «достаточно жёсткую прорусскую позицию, хорошо владеет ситуацией в этом русском районе Дагестана», также никакой информации не дал. «Молодёжь уезжает, потому что нет занятости», — коротко констатировал собеседник Агентства.

Вывод, который можно сделать по результатам нескольких лет работы в регионе, к сожалению, свидетельствует о том, что получение информации о нарушениях в отношении прав русского населения из республик СКФО всё так же затруднительно, как и в прежние годы. И это несмотря на то, что ситуация в регионе внешне стабилизировалась, а местные власти демонстрируют лояльность федеральному центру. При этом местные СМИ, находящиеся в самих республиках, подобную информацию не публикуют, потому что зависят от местных же властей. Эпизод с нападением на главного редактора «Газеты Юга» после серии подобных публикаций окончательно закрыл тему. Сложившуюся ситуацию в этой связи иначе как определением «заговор молчания» не назовёшь. Те, кто обладает подобной информацией, не имеют выхода на федеральные СМИ, а в том случае, если речь о местных изданиях, публикация подобной информации невозможна. Те же СМИ, которые располагаются за пределами региона, не зависят от местных властей и готовы подобную информацию публиковать, не имеют выхода на источники информации. В то же время информация о нарушениях со стороны Федерального центра в отношении представителей местных этносов активно распространяется, создавая однобокую картину восприятия. Подобная ситуация не разрешится до тех пор, пока данные о нарушениях прав русского населения в республиках СКФО всё же не начнут появляться, прорвав завесу молчания вокруг этой темы и заставив местные власти уделять большее внимание разрешению проблемы оттока русских с Северного Кавказа.

Наиболее часто встречающийся «контраргумент», звучащий в адрес тех, кто занимается темой прав русских на Северном Кавказе, пытаясь остановить их отток из региона, звучит следующим образом: не только русские уезжают с Северного Кавказа. Из… — далее идёт название той или иной республики Северного Кавказа, в зависимости от обстоятельств и собеседника, — вместе с русскими выехало очень много… — далее идёт перечисление названий народов и этносов, населяющих Северный Кавказ. Однако этот контраргумент следует сразу оговорить: принципиальным здесь является различие изначальных мотиваций к выезду. Представители традиционных народов Северного Кавказа в основном покидают родные места в поисках лучшей, в материальном смысле, жизни, а именно: более комфортных условий пребывания, больших инфраструктурных и социальных возможностей, более высокого заработка. Они едут не от своего устоявшегося быта, не из естественного для них вмещающего ландшафта, не от своих родных и близких, не от своих традиций, обычаев и сложившегося образа жизни. Они едут за материальными благами, увлекаемые яркой телевизионной картинкой, рассказывающей о том, как хорошо там, где их сейчас нет. Русские же уезжают по совершенно иным причинам, описанию которых и посвящена данная книга. И эти причины в основе своей несопоставимы. Из разницы в причинах вытекает и тщетность усилий по возвращению русских к местам прежнего пребывания. Никакие «рабочие места» и «высокая зарплата», наиболее часто предлагаемые в качестве универсальной пилюли от дерусификации региона, сами по себе, в отрыве от социального фона и комфортной культурно-эмоциональной среды, никак не изменят ситуацию. Даже если будут созданы самые лучшие рабочие места в России, предложено бесплатное жильё и высокий уровень дохода. В отрыве от ряда остальных, преимущественно не материальных, фоновых, культурно-цивилизационных основ, — никто из русских на Северный Кавказ, именно жить, а не работать вахтовым методом ради привлекательной зарплаты, — не поедет. Чужая среда, зачастую недружелюбная и часто совсем не толерантная, иные обычаи, всё большее непонимание мотивов поведения русских местными жителями. На это всё накладываются общие проблемы, свойственные нынешней российской государственности, — несоблюдение законов, вытекающий из этого правовой нигилизм, произвол чиновников, коррупция, кумовство, энтропия. Всё это делает невозможным не только возвращение русских, но и формирует условия для бегства из региона уже тех самых местных, которые едут поближе к центру, где, как им кажется, порядка и законности побольше, а заодно и жизнь побогаче, достаток повыше, ситуация в целом поспокойнее.

Конечно, значительная часть жителей крупных городов Северного Кавказа является осознанными, а не номинальными гражданами Российской Федерации, то есть они хотят и стремятся быть таковыми. Для них то, что они живут в России и имеют российский паспорт, имеет большое значение. Именно для таких людей какое-то их выделение в особую группу, часто получающую окрас негативной коннотации, наиболее болезненно. Именно для них ситуация, при которой преступление — о чём сообщают на всю страну — совершил «кавказец» — является травмирующим фактом. В подобной ситуации отношение таких граждан РФ, выходцев с Кавказа, к любому преступлению точно такое же, как и у большинства, — преступник есть преступник. Однако другой крайностью является стремление вообще исключить из оборота какое-либо упоминание об идентичности, принадлежности к тому или иному народу, этносу, конфессии, культурной среде. И если в центральных регионах России такой подход, по сути стирающий идентичность, ещё как-то можно насадить — запретами, угрозами, введением нелепых законов, ставящих СМИ в идиотское положение, — то на Кавказе каждый знает, не только к какому народу или этносу он принадлежит, но даже к какому роду, тейпу или тукхуму принадлежат его родственники до седьмого колена. В такой среде прибывающий из центральной России русский со своим паспортом россиянина — просто какой-то «космополит безродный», к чему на Кавказе никогда не было и не будет уважения. Хорошо быть «россиянином», помнящим своё родство, язык, веру, традицию, культуру, знающим как минимум, к какому народу он принадлежит. И не позавидуешь тому русскому, который не знает о себе ничего, кроме того, что он «россиянин», оказавшемуся в этой традиционной, чтущей идентичность, традиции и веру среде.

Если же нарочито говорить только о гражданстве, как о единственной категории принадлежности к какой-либо коллективной идентичности, о сознательном позиционировании только одного фактора принадлежности — мы все граждане России, то все граждане России в такой интерпретации — одинаковы. Какие-либо различия в этой модели возникают только уже непосредственно на личном уровне — Михаил Петрович отличается от Джамбулата Магомедовича. Всех остальных «этажей» коллективной идентичности как бы просто не существует. Точнее, их предлагается не учитывать. Таким образом, загоняя всех только в категорию «гражданство России», авторы и апологеты этого подхода осуществляют принудительную гомогенизацию. Получается, что всякий гражданин России одинаков, равен по гражданскому законодательству, по своим правам и обязанностям другому гражданину России, без подробностей и детализации. Так же, как в Европе. Собственно, эту модель мы и переняли с Запада. В этом случае между «гражданами РФ» никаких других различий нет. Но если нормативно и последовательно соблюдать этот концепт, то тогда ты уже не чеченец и не русский — таких категорий не существует не в правовом поле, ни даже в нормативном обороте. Ты — россиянин! А если ты россиянин, ты должен забыть обо всём остальном. Забудь о своей идентичности. Ты унифицированный. А если не хочешь забыть, мы тебе поможем, например введём закон, запрещающий упоминание в СМИ происхождение преступников. Но это только начало. Вообще происхождение. В этом заключается концептуальный подход к созданию национального государства — так называемой «гражданской политической нации».

На самом же деле к этому нормативному, активно навязываемому нам подходу мы имеем некое фактическое дополнение: да, ты — россиянин, но если сохранил свою этническую принадлежность, то ты больше чем просто россиянин. Если мы принимаем гражданскую модель в её европейском формате, как единственно возможную, значит этническая идентичность по умолчанию преодолена. Проект гражданской политической нации не предусматривает вложений: ты либо гражданин — россиянин, представитель дробной массы, либо оказываешься вне нормативного поля и подлежишь дальнейшей, принудительной интеграции в гражданское общество[283]. Если же ты чеченец или русский — представитель коллективной субъектности, наличие которой допустимо, — то это уже не «гражданская политическая нация» модерна[284], а традиционное государство — стратегическое единство многообразия коллективных идентичностей. В таком традиционном государстве гражданство — не единственно возможный статус идентичности, но лишь юридическая формальность. Но в современном — modern — формате государства-нации — любая естественная или органическая коллективная идентичность не нормативна. А если она есть, то она должна быть преодолена — мягко и постепенно, или жёстко и быстро. И тот, и другой вариант мы можем наблюдать в истории современного мира. Но не дай нам Бог всерьёз начать этот процесс на Северном Кавказе.

Суммируя все перечисленные факторы, можно сказать, что «исходу» русских с Кавказа способствует складывающийся неблагоприятный именно в их отношении социальный климат, имеющий как свои безличные, преимущественно экономические предпосылки, так и своё лицо — так называемый малый национализм титульных этносов северокавказских национально-административных образований. Собственно, сами эти административные формы — так называемые национальные республики — и являются, по сути, причиной, фундаментальной институциональной предпосылкой этих процессов. Ибо именно в рамках становления этих национальных республик и происходит та самая социальная гомогенизация, но только не под общий стандарт «россиянства», а под стандарты того или иного «титульного» народа или этноса, что подробнее будет рассмотрено в последних главах данной книги.

Суммируя же всё изложенное в Главе 2 данной книги, можно сделать парадоксальный вывод о том, что наименее тяжёлое положение русские на сегодня переживают там, где их практически не осталось. В Чечне и Ингушетии картина сейчас довольно спокойная. В частности, по Чечне за последние несколько лет группой исследователей данной проблематики не зафиксировано ни одного эпизода притеснения русских. Сказывается и полная информационная закрытость происходящего в республике, и тотальный контроль над СМИ со стороны властей. Не последнюю роль играет и страх русского населения, боязнь сообщать о подобных фактах. Однако решающую роль в стабилизации ситуации в Чеченской Республике всё же сыграла политика её главы Рамзана Кадырова, который действительно внимательно и с особой заботой относится к оставшимся на территории Чечни русским. А осталось их в Чечне и Ингушетии, по разным сведениям, от одного до двух процентов от общей численности населения. И это не сильно отличается от данных, предоставляемых официальными органами власти.

В тех же республиках, где русских больше, ситуация тяжелее, а именно в Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии и даже в Северной Осетии; несмотря на то, что там в основном православное население, — фиксируется наибольшее количества фактов притеснения именно в отношении русских. Проблемы есть и в Адыгее, несмотря на то, что русских там большинство. С переменным успехом дела обстоят в Дагестане, где количество русских постепенно приближается к «чеченской планке».

Немаловажен и тот факт, что отток русских с Северного Кавказа происходит в контексте моноэтнизации национальных республик и «национализации» местных административных и производственных институций. Как сформулировал происходящее тогдашний начальник отдела по национальной политике Чеченской Республики Вадуд Гериханов, перед нами встаёт проблема «возрождения полиэтничности» российского Кавказа[285]. Однако полиэтничность, которая вполне соответствует формату традиционного государства, является проблемой именно и исключительно для государства-нации, то есть для проекта создания пресловутой «гражданской политической нации» россиян. Что же является реальной проблемой в любом случае и при реализации любой из стратегий, так это наделение традиционных этносов и народов Северного Кавказа политическими функциями. А это и есть та самая «мина замедленного действия» под целостность России, о которой не раз высказывался глава государства Владимир Путин. Ибо конечным и наиболее пагубным следствием моноэтнизации данных политических субъектов — так называемых «национальных республик» — является именно усиление «центробежных сил», то есть усиление тенденций на выделение соответствующих территорий из состава РФ под лозунгами создания на их основе полноценных независимых национальных государств. И здесь русский фактор становится последним реально действующим инструментом сохранения целостности российской государственности. Именно о русском факторе и его влиянии на происходящие на Северном Кавказе процессы и пойдёт речь в следующей главе.

Кавказский регион является сегодня одним из самых главных стратегических центров политического господства на Евразийском континенте. Россия в имперский романовский и советский периоды с огромным трудом и неимоверными усилиями добилась политической и экономической интеграции этого важнейшего региона в евразийское геополитическое пространство, но сегодня его катастрофически теряет. Одним из главных этапов отторжения Кавказа от России и выведения его в зону атлантистского стратегического контроля и является провоцирование оттока русского населения с Северного Кавказа, что приводит к снижению влияния русского культурно-цивилизационного присутствия, влекущему за собой утрату стратегического контроля. Всё это неизбежно сопровождается социально-экономической стагнацией, ибо колониальное присутствие Запада где бы то ни было выражается лишь в эксплуатации и разграблении захваченного пространства, что свойственно империям морского типа. В то время как русское присутствие сухопутной империи реализует противоположный — обустраивающий принцип в отношении пространств, вошедших в имперский культурно-цивилизационный ландшафт Большой России. Основные факторы русского присутствия и будут рассмотрены в данной главе.

Как было констатировано в предыдущих главах, последние два десятилетия жизни российского государства ознаменовались постепенным и волнообразным оттоком русского населения из «национальных республик» Северного Кавказа, выделенных указом президента (2008–2012) Дмитрия Медведева в Северо-Кавказский федеральный округ. На развитие этого процесса повлияло множество факторов, большинство из которых имеет устойчивый исторический характер. Сюда можно отнести специфику традиционного политического устройства, некоторые особенности менталитета коренных этносов Северного Кавказа, их клановый социальный уклад, слабое экономическое и промышленное развитие региона на фоне других областей России и прочие факторы.

В период с 1989 по 2010 гг. русские покидали Северный Кавказ в порядке естественной, стрессовой — в начале 90-х — и вынужденной — последние годы — миграции[287]. Так, из Чечни в 1990-е годы было изгнано около 300 тысяч русских. Республика превратилась практически в моноэтническую, «зачищенную» от всех «нечеченцев». В Дагестане доля русского населения сократилась с 8–9 % в 1980-е до 4–5 % в наши дни. В Ингушетии русских на данный момент осталось не более 1 %. Продолжается непрерывный отток русских из Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии, Северной Осетии и даже Адыгеи, хотя там они всё ещё находятся в большинстве[288].

Дальнейшее развитие подобной эмиграционной динамики грозит не только самим русским и даже не государственным или геополитическим интересам России, но самим чеченцам, черкесам, аварцам, абхазцам, лакцам, даргинцам и прочим этносам, компактно проживающим на Кавказе. С уходом из региона русских ситуация здесь станет абсолютно неуправляемой, вызвав к жизни ожесточённую религиозную — проект создание Эмарата Кавказ, или этническую — «югославский сценарий» — вражду. Оба эти сценария одинаково губительны для «цветущей сложности» и культурного своеобразия многочисленных этносов русского Северного Кавказа. Сложившая ситуация требует от нас проведения скрупулезного социологического, политологического и во многом экономического анализа.

Наблюдая за происходящим, особенно с момента распада Советского Союза, мы всё больше убеждаемся в том, что процесс оттока русских с Северного Кавказа носит деструктивный, антигосударственный характер, и его необходимо переломить в самое ближайшее время. В первую очередь этот процесс самым прямым образом связан с подрывом геополитического потенциала России в Закавказье и Средней Азии. Нынешнее положение дел в миграционной сфере влечёт за собой потерю своих вековых геополитических целей и устремлений в этом регионе. Северный Кавказ, как «тыловая зона» продвижения русских интересов в южном направлении представляет собой крайне важный стратегический узел. Ведь рассматриваемый регион не только является площадкой для российского устремления в Закавказье, где без присутствия России на глазах радикально увеличивается влияние входящей в состав НАТО Турции, а также нагнетается ситуация ввиду усиления влияния США, но, кроме того, он вплотную примыкает ко всей области русских земель от Таганрога до Астрахани. Таким образом, в определённой ситуации Северный Кавказ рискует превратиться уже в плацдарм наступления западного геополитического полюса, с последующим включением в зону турецкого влияния традиционных русских территорий. Возможность наступления на Россию, используя в качестве тарана создаваемую западными стратегами «Новую Османскую империю», обусловлена дестабилизированным состоянием этого важнейшего «транзитного» — в экономическом и военном плане — региона. И хотя дестабилизация Кавказа является многофакторным процессом, в основе её лежит дефицит русского геополитического присутствия в регионе. Ибо свято место пусто не бывает.

Вместе с тем во всей сложной этнической мозаике региона русские в наибольшей мере испытывают негативные последствия проводимой в Российской Федерации «национальной»[289], федеративной и региональной политики. В последнем случае особенно показательны примеры некоторых республик Северного Кавказа, откуда отток русского населения происходит на фоне идущей с начала 1990-х годов «коренизации» и «этнизации» местных элит. Не лучше обстоят дела в этих областях и на общегосударственном уровне. В Конституции РФ отсутствует упоминание о русском народе, который является историческим творцом нашего государства, как, собственно, и о других народах. В этом документе, а также в другом наследии ельцинской эпохи — Федеративном договоре, принятом в 1992 году, — закреплён принцип асимметричной федерации[290].

Необходимо отметить, что отток русских с Северного Кавказа фундаментально подорвал основы легальной и легитимной реализации российской политической власти на этом пространстве. Следствием этого стал стремительный рост сепаратистских настроений, приведший к двум военным кампаниям на территории Чечни и даже за её пределами. Сегодня становится ясно, что полноценное государственное федеральное управление в регионе, его прочная интеграция в систему территориально-административных отношений РФ возможны лишь при признании за русскими как государствообразующим народом главенствующей роли в ведущих политических и экономических процессах на территории Северного Кавказа. Но при реализации этой стратегии сразу возникает ряд значительных проблем юридического характера, о чём будет сказано далее.

Другой причиной дерусификации северокавказского региона в постсоветский период стала своеобразная модель российского федерализма. Многие отмечают, что, по Конституции 1993 года, у русских вообще отсутствует какая бы то ни было правосубъектность на территории Российской Федерации. В отличие от многих малых народов, конституционно обладающих собственными квазигосударственными образованиями[291]. Причём некоторые юристы и политики из числа представителей «национальных» элит Поволжья и Северного Кавказа полагают, что Российская Федерация является конфедеративным образованием, а «национальные республики» в её составе обладают всей полнотой государственного суверенитета[292]. Подобные «специалисты» позволяют себе делать заявления, ставящие под сомнение их профессиональную пригодность: «…русский народ, проживая на всей территории страны и не имея своего национально-государственного образования внутри Российской Федерации, как бы выпадает из системы федеративных отношений»[293].

А между тем необходимо отметить, что именно русские, кроме всего прочего, приносят с собой специфический культурный код, который позволяет должным образом оформить существующую на Северном Кавказе политическую и социальную систему и заставить её эффективно и чётко функционировать. Для исправления этой пагубной ситуации русскому народу необходимо придать официальный юридический статус, придающий ему государствообразующий масштаб. Что при этом, и это надо оговорить отдельно, никак не означает создания так называемой «русской республики» в составе РФ. Ибо сама Россия как государство создана на основе культурно-цивилизацонных кодов русского народа. Именно в таком статусе русский народ выступает в качестве фундаментальной «скрепы», интегрирующей Северный Кавказ с российским государством в целом. Да и сколько «русских республик» должно быть на территории России, если русские проживают не компактно и при этом составляют большинство?

И без того тяжёлую политико-социальную ситуацию в регионе, свойственную позднесоветскому периоду, усугубили события октября 1993 года, закрепившие на конституционном уровне потенциально подрывной субъектный статус регионов РФ. Последовавшее за этим принятие Конституции РФ и закрепление за этносами de facto полноценного «национального статуса» — то есть статуса фактических национальных государств — «низвело политические партии и общественные организации до роли статистов в политической драме, разыгрываемой высшими должностными лицами исполнительных структур и их партнёрами в деловых и финансовых кругах»[294]. Таким образом, масла в огонь подливает не только факт отсутствия официального признания существования государствообразующего русского народа, но и явно некорректные формулировки в российском законодательстве, позволяющие ассоциировать этнос со статусом «национальности», с последующим становлением на её основе политической нации, а этническим административным территориям — статус «национальных республик», следовательно, получать формальное право на провозглашение своей государственной независимости. Более того, угроза сепаратизма имплицитно заложена в Конституции и Федеративном договоре бывших национальных автономий РСФСР, фактически получивших статус субъектов международного права — республик, обладающих полнотой или частью государственного суверенитета. С правовой точки зрения спор о носителе государственной субъектности между федеральным центром и республиками окончательно не решён, а отложен по политическим соображениям. Противоречия, заложенные в федеративном устройстве современной России, порождают сепаратистские тенденции, приводят к возрастанию напряжённости в межэтнических отношениях. Особенно это касается регионов с полиэтничным и мультирелигиозным составом населения, таким как Северный Кавказ и Поволжье[295]. И здесь помочь может именно присутствие «русского фактора», способного демонстрировать волю к построению и сбережению российского государства.

Негативное влияние оттока русских на состояние экономической, административной, научно-образовательной систем Кавказа как очевидное явление отмечается всеми исследователями. Обратное утверждение в ходу разве что в рамках пресловутого «северокавказского дискурса», о котором уже шла речь в Главе 2, и в рамках которого осуществляется банальная подмена понятий. Следует ещё раз подчеркнуть, что «русский вопрос» в данном случае является элементом общего комплекса хозяйственных проблем, связанных с моноэтнизацией «национальных республик». Как отмечает Владимир Маирбекович Гатеев, «разделение труда по национальному признаку характерно для полиэтнического населения Северного Кавказа. Разделение труда между национальными группами (например, между кабардинцами, балкарцами, русскими и т. д. в Кабардино-Балкарии, между карачаевцами, черкесами, русскими, ногайцами и т. д. в Карачаево-Черкесии), закрепление отдельных видов деятельности за представителями конкретного этноса в стабильные и благополучные периоды развития общества не вызывают обострения этнополитической напряжённости. В стабильном обществе это воспринимается как нормальное явление. Так, например, в Дагестане аварцы, рутульцы, цахуры, агулы и другие издавна заняты большей частью овцеводством, даргинцы и лезгины — овцеводством и садоводством, кумыки — зерновым хозяйством и овощеводством, лакцы — овцеводством и специализируются в различных ремеслах, табасаранцы — земледелием, садоводством и ковроткачеством. В сознании каждого народа региона складывается система оценок и ценностей, определяющих престижность того или иного вида деятельности, в результате чего в полиэтническом обществе Северного Кавказа складываются этнопрофессиональные ниши, традиционно, зачастую в течение многих поколений закрепляемые за представителями этнических групп»[296]. Расширение сфер экономического присутствия титульных этносов приводит к вытеснению нетитульных этносов из традиционно занимаемых ими хозяйственных ниш, что лишь усугубляет дисбаланс и системные сбои в экономике республик. Особенно это касается тех сфер, которые изначально создавались, развивались и поддерживались русскими. В этом смысле они изначально не относились к традиционным сферам деятельности для «коренных» народов и этносов Северного Кавказа. Очевидно, что фактор русского населения занимает в данном контексте особое место, поскольку, как было сказано в Главе 2, именно с русским присутствием связано функционирование наиболее сложных, технологически и интеллектуально ёмких компонентов экономической и гуманитарной сфер. Как следствие — с поступательным ухудшением хозяйственно-экономической ситуации в регионе, чему способствует отток русских, экономически обесточенные субъекты покидает и коренное население. В итоге весь процесс приобретает лавинообразный характер и грозит привести к полному экономическому параличу региона.

Уже сегодня дотационный статус северокавказских республик носит хронический характер, что порождает в умах жителей районов центральной России опасную идею, являющуюся зеркальным отражением кавказского этносепаратизма — идею об экономической целесообразности вывода «иждивенцев» из состава РФ. А у этнических элит, напротив, возникает иждивенческое отношение к федеральному центру, который готов откупаться от социально и экономически неблагополучного региона огромными отчислениями из федерального бюджета. Являясь крайне близорукой с собственно экономической точки зрения, эта идея не выдерживает никакой критики с точки зрения геополитики и перспектив изменения культурно-цивилизационной картины евразийского материка.

Значительной угрозой Северному Кавказу в государственной сфере является высокий уровень коррупции. Неформальные отношения местных этнических элит, пробравшихся к политическому управлению регионом, с московскими чиновниками, представителями силовых структур, партийными функционерами и деятелями общественных организаций также порой сводятся к защите общих интересов, разительно контрастирующих как с государственными интересами, так и с интересами большинства жителей региона. Всякая властная и партийная вертикаль — Москва — Грозный, Москва — Махачкала, Москва — Нальчик и так далее — на практике заключается в налаживании взаимных отношений между лидерами этнических кланов прорвавшихся к власти и их федеральными патронами. Всё это усугубляется формированием механизма круговой поруки, скрепляющего коррупционные схемы, о происхождении которого подробнее будет сказано в Главе 5 данной книги.

Распространение коррупционных схем фактически привело к утрате государством монополии на насилие, диктатуры федерального закона в рамках Северного Кавказа, что в совокупности создало атмосферу правового нигилизма. Последствия этого факта сейчас проявляются в деятельности плохо подконтрольных государству мини-армий, находящихся в подчинении у некоторых региональных лидеров, перманентной террористической активности, которая не всегда объясняется сепаратизмом и тем более международным терроризмом, но часто имеет бытовые и экономические предпосылки. В ситуации, когда фактические носители государственного суверенитета, коими являются «национальные республики», находятся вне пределов правового и силового контроля и при этом замешаны в сложных коррупционных схемах, начинает стремительно развиваться криминализация общей ситуации в регионе и привычка к системе крупных «траншей» в бюджет республики[297].

Одной из основных причин сложившейся ситуации является проникновение архаичных этнических структур в руководство «национальных республик». Кланы обладают мощной, устойчивой этнической идентичностью, консолидированным мировоззрением, однако это мировоззрение не может быть синхронизировано с общегосударственными задачами, так как оперирует категориями этноса, а не народа (лаос) или государства. Отсюда все провалы попыток модернизировать Северный Кавказ, а по факту — принуждение местных элит к отказу от собственной этнической идентичности для инкорпорирования их в органы республиканской власти, что привело за последние 20 лет к плачевному результату[298]. Таким образом, необходимо констатировать важность передачи политической и военной сферы отношений на Северном Кавказе в руки представителей государствообразующего русского народа, представители элит которого являются традиционными носителями стратегического мышления, включая выходцев из традиционной этнической среды, отказавшихся от своей исключительно этнической идентичности ради принятия в русскую культурно-цивилизационную среду.

Учитывая перечисленные выше тенденции, экономическое положение Северного Кавказа оставляет желать лучшего. Массовый отток русских, вызванный войнами, ликвидацией рынка труда, проведением этнических чисток и в целом хаосом начала 1990-х, — всё это повлекло за собой коллапс всей индустриальной и наукоёмкой базы Кавказа. Сегодня, чтобы хотя бы частично восстановить экономический потенциал этого пространства, необходимо активное участие русских в экономической жизни региона. Без соблюдения этого условия модернизация Кавказа так навсегда и останется утопичным и ярким планом, изложенным на бумаге.

Построение высокотехнологичных производств, исследовательских институтов, перспективных проектных организаций — традиционно те сферы, в формировании которых русские играли ведущую роль ещё при советской индустриализации Кавказа. Как отмечает профессор Чеченского государственного университета Вахит Акаев, «деиндустриализация происходит по всему Северному Кавказу, и в Северной Осетии та же самая ситуация, что и в Кабардино-Балкарии, что и везде. Индустриализация — это была важнейшая часть политики Советского государства. А там в основном русские работали. Они трудились на этих предприятиях»[299]. Не говоря уже о таких сферах производства, как объекты оборонного профиля и научно-исследовательские институты, где традиционно русские кадры составляли не менее 80 %[300]. Таким образом, без массового привлечения к делу восстановления Кавказа русских специалистов, обладающих высочайшей степенью квалификации, невозможно будет вести конструктивный разговор о новом экономическом рывке. Кроме того, особенностью восстановления и модернизации СКФО должна стать мотивация этих людей к постоянному проживанию на Кавказе. Привязка русских к индустриальным и научным центрам создаст первый импульс к их возвращению на Кавказ, а значит — и к экономическому развитию региона.

Политико-правовой дисбаланс в положении русских и «национальных» субъектов усугубляется во многом проводимой федеральным центром экономической политикой, которая носит акцентированно «окраинный» характер, что, впрочем, свойственно именно сухопутным империям. Получателями значительных субсидий из федерального бюджета являются республики Северного Кавказа, хотя получение полной информации о размерах отчислений из федерального бюджета в бюджеты республик СКФО крайне затруднительно. Часто даже высокопоставленные представители государственной власти федерального и регионального уровней оперируют разными цифрами, что вызвано несовершенством статистики и запутанностью методики подсчётов социально-экономических и финансовых показателей. В этом вопросе остаётся полагаться на утверждение некоторых исследователей экономического положения Северного Кавказа о том, что уровень субсидирования «национальных республик» Северного Кавказа в целом выше, чем «русских регионов». По неофициальным данным, в процентном отношении лидерами являются Республика Ингушетия[301] — до 90 % республиканского бюджета, и Карачаево-Черкесская республика — около 65 % республиканского бюджета[302]. В абсолютных же величинах выделенных средств на душу населения — Чечня и Дагестан.

Отдельного рассмотрения заслуживает финансовая политика федерального центра в отношении Чеченской Республики. Отметим лишь, что главой Чечни Рамзаном Кадыровым снят больной для Москвы вопрос о разграничении полномочий между федеральным центром и республикой, которая продолжает оставаться главным получателем финансовых отчислений из федерального бюджета. В качестве контрдовода представители правящей элиты Чечни приводят тот аргумент, что доходы от продажи чеченской нефти поступают в федеральный бюджет.

Начиная с 1994 г. субъекты РФ на Северном Кавказе получают специальные финансовые отчисления — трансферты — из Федерального фонда финансовой поддержки регионов (ФФПР). Официальная цель Фонда — выравнивание уровней среднедушевых бюджетных доходов субъектов РФ для наиболее полного финансирования усреднённых расходов, а также смягчение дефицитов территориальных бюджетов. Все субъекты Северо-Кавказского экономического района (СКЭР), в том числе и Чечня, относятся к дотационным, то есть получают трансферты из ФФПР, при этом на Северный Кавказ в целом приходится более 21 % средств Фонда. Для сравнения, в 1995 году эта цифра составляла 14,76 %. Наиболее высокий удельный вес в общем объёме федеральной помощи из ФФПР имеет Дагестан — более 5 %. По 3 % получают Кабардино-Балкария и Ростовская область, чуть более 2 % — Ставропольский край[303].

Несмотря на значительно более высокие, чем у «русских регионов», финансовые отчисления в республиканские бюджеты, уровень эффективности этих вливаний вызывает большое сомнение. Вся прямая финансовая поддержка из госбюджета порой бесследно пропадает во властных коридорах или крайне неравномерно распределяется среди представителей этнических кланов у власти. И здесь для понимания сложившейся непростой ситуации необходимо сменить угол зрения с экономического на этносоциологический.

Вопрос русского населения становится обоюдоострым: он находит своё, очень часто неожиданное, продолжение уже в «Большой России». Вытеснение русских с Кавказа сопровождается массовым притоком кавказского населения в другие российские регионы, что вызывает подчас межэтническую напряжённость. Параллельно продолжается экономическое, а порой и политическое выдавливание русского населения из «титульных» республик. Происходит это вопреки специально принятым в ряде регионов — Республика Ингушетия, Республика Дагестан[304], Чеченская Республика — государственным программам по возвращению русского населения[305]. «Внутренняя колонизация»[306] России является логичным продолжением процесса, вызванного оттоком русских с Северного Кавказа. Значение этого процесса нельзя преуменьшать: «Массовый исход русского населения угрожает существованию самой Российской Федерации. Русский народ является государствообразующим народом Российской Федерации, одной из главных скреп, на которых держится российская государственность. К сожалению, этот факт всё ещё не нашёл должного понимания у российского руководства элиты»[307]. Если обобщить фактор русского присутствия в простую формулу, можно сказать, что вместе с русскими из региона утекает государственность.

Ситуация в Чеченской Республике является, пожалуй, самым сложным вопросом. С одной стороны, руководство Чечни во главе с Рамзаном Кадыровым выступает за единство Российской Федерации едва ли не более жёстко и буквально, чем это делает Москва, особенно это заметно в периоды, когда в столице нарастают либерально-западные тенденции. Рамзан Кадыров прямо и недвусмысленно противопоставляет себя московским либералам. Его лозунги: «Наш выбор — навеки с Россией» и «Мы отстояли целостность России» — крайне важны для формирования общественного мнения в государственническом ключе. Кадыров не без основания считает, что именно чеченцы-государственники выступают сегодня главной силой, способной противостоять попыткам Запада развалить Россию, поскольку русские теряют собственную веру и идентичность, часто не способны сопротивляться алкоголизму и разврату. К сожалению, здесь он констатирует очевидные вещи. Рамзан Кадыров высказывается за укрепление вертикали власти и державности России, равноправность Чеченской Республики с другими субъектами РФ и нецелесообразность подписания договора о разграничении полномочий между Федеральным Центром и Чеченской Республикой[308]. Такая позиция Кадырова действительно опирается на поддержку большинства чеченцев, поскольку сторонники сепаратизма и так называемой «Чеченской Республики Ичкерия» уже давно встали на позиции жёсткого исламизма ваххабитско-саудовского типа, нетрадиционного и абсолютно отторгаемого внутри Чечни. Чеченцы, оставаясь мусульманами, отдают предпочтение адату — местным обычаям — перед шариатом, не приемлют исламистского правления и верны суфийской версии ислама. Такова позиция и Рамзана Кадырова. Российская государственность при всех конфликтах ближе чеченцам, чем, скажем, Саудовская Аравия или Пакистан. Об этом неоднократно высказывался и Рамзан Кадыров, заявляя о том, что нигде в мире ислам не развивается так свободно, как в России: «Религия ислам нам говорит — если у вас в государстве вам разрешается строить мечети, молиться, соблюдать обязательные процедуры, вы обязаны защищать это государство и его главу. Если вы, защищая [его], погибните — вы попадёте в рай, вы на пути Всевышнего. Нам кто запрещает в республике строить мечети? Это самое лучшее место мира для мусульман»[309].

Другое дело, каким чеченцы видят своё собственное положение в рамках Российской Федерации и положение русского народа. Лозунг «Аллах над нами, Россия под нами!», безусловно, популярен среди чеченцев, в том числе поддерживающих Рамзана Кадырова. События в Кондопоге показали, что стремление к насилию над русскими вне Чечни может опираться на поддержку изнутри этой республики, хотя и не со стороны официальной власти. У многих обывателей возникает опасение: что будет, если сторонники Кадырова займут более значимые посты уже в Москве? На этом «страхе» спекулируют сторонники «русского сепаратизма» и «регионализма», изобретшие специальный термин — «кадыровщина» — и именующие им любое, в том числе русское, стремление к централизации власти и «наведению порядка».

Ситуация в Чеченской Республике действительно очень сложна: русское гражданское население в республике составляет менее 1 %, в парламенте Чеченской Республики из 58 депутатов русских трое. В состав правительства входят руководители 15 министерств и 15 комитетов и управлений, из них всего один — русский[310]. «Сейчас, когда все государственные структуры отдали чеченским силовикам, русские там могут работать только дворниками», — говорит проведшая большую часть жизни в Чечне бывший мэр города Ковров Ирина Табацкова. В Шелковском и Наурском районе, где проживает много её родственников, ранее чеченцев, как и в Ставропольском крае, было крайне мало. Из пяти тысяч дворов все были русские. Сегодня картина изменилась полностью. Все русские дворы теперь скуплены чеченцами: там живут в основном женщины. Практически все чеченцы, за исключением тех, кто работает в силовых структурах, работают на Урале, в Сибири, в Норильске, Тюменской области. В самой Червлёной — родная станица Ирины Табацковой — фактически живут одни женщины и дети»[311]. Здесь нужно заметить следующее. На отношение чеченцев к русским сильно влияет самоидентификация и самосознание самих русских: чем оно устойчивее, тем выше «степень уважения» чеченцев — это важный фактор этнопсихологии. Так, большинство чеченцев негативно воспринимают либеральные тенденции российской политики, начиная с «демократического социализма» эпохи перестройки. Не случайно во времена Джохара Дудаева они называли себя «последним оплотом СССР», как, впрочем, и сегодня — «последним оплотом единства России». Негативно они воспринимают также прозападные тенденции в российской внешней политике, царящую в российских городах «свободу нравов». Одному из авторов доклада «Северный Кавказ: русский фактор» довелось беседовать с группой чеченских студентов, причём принадлежащих к сегодняшней чеченской «элите», близкой к Рамзану Кадырову. Было очень удивительно услышать и такие слова — и это после всех «сталинских депортаций»: «Коммунисты были лучше, чем нынешние, Романовы лучше, чем коммунисты, ну, а что там было раньше, мы не знаем». Это явное указание на то, что мы должны обратить взгляд, прежде всего, на свои традиции[312]. Обращают на себя внимание результаты опросов родителей в связи с введением в школах курсов основ религиозной культуры или «светской этики»: в русских областях РФ за курс «Основы православной культуры» высказались всего 20 процентов родителей, а в Чеченской Республике за «Основы ислама» — 99 процентов. Так что во многом наша слабость перед лицом чеченского национализма — в нас самих[313].

Следует обратить внимание и на демографический фактор. «Титульные народы» Кавказа в вопросах брака и деторождения ведут себя так, как предписывает религиозная мораль, вне зависимости от материального положения семей. Для большинства же русских семей в вопросах деторождения фактор обеспеченности играет определяющую роль. Принятие РФ «Европейской социальной хартии» и предполагаемое введение ювенальной юстиции лишь ещё более заведёт эту проблему в тупик. Приходится со скорбью констатировать: для большинства русских императивы Православия в этой области решающими не являются. Причём чем больше будет стремление церковных иерархов РПЦ МП «вписаться в западное христианство» и «осудить советские времена», тем меньшим авторитетом они будут пользоваться среди русских Кавказа, да и других «проблемных» в этническом отношении регионов, поскольку именно в таких регионах русское население на себе испытало все последствия «антисоветизма в действии»[314]. И это при всём том, что русские до сих пор испытывают на себе и все негативные последствия советской политики, прежде всего так называемой «ленинской национальной политики». Так, в значительной степени положение русских в республиках Кавказа объясняется тем, что они там находятся в положении «второстепенного народа» как бы дважды: с одной стороны, статус русского народа юридически не закреплён на федеральном уровне, а с другой — в национальных республиках русские являются «нетитульной нацией», поэтому приравниваются к «национальным меньшинствам». И это несмотря на то, что в законопроекте «Об основах государственной политики в сфере межэтнических отношений в Российской Федерации» (закон так и не был принят[315]) чётко сказано, что «представители русского народа не могут рассматриваться как национальные меньшинства на территории России»[316]. Показательно, что в принятой в 2012 году «Стратегии государственной национальной политики Российской Федерации на период до 2025 года» данная норма вообще отсутствует[317]. Вдобавок к этому некоторые круги, связанные с «местными элитами», хотя и говорят о «равноправии русских», по сути ведут дело к их ассимиляции. «Дагестанцы — это не только коренные народы, но и постоянно проживающие здесь представители других этносов. Проживая на территории Дагестана, они многое вносят в традиции, которые мы конвертируем в нашу общую культуру. Взять тех же русских. В политическом плане и мы считаем, и они сами считают себя дагестанцами, то есть имеет место многоуровневая идентификация»[318].

И уж совершенно утопической и разрушительной для любой коллективной идентичности представляется идея так называемой «российской гражданской нации», или, иными словами, «плавильного котла», продвигаемая Валерием Тишковым и его коллегами по Институту этнологии и антропологии РАН[319]. Эта, по сути, либеральная версия старой коммунистической теории «советского народа как новой исторической общности» ведёт к уничтожению исторической России и возникновению на её месте некоего совершенно иного политического образования, население которого управляемо только материалистическими интересами и экономическим механизмом. К тому же её осуществление не закрывает пути к господству тех этносов, которые находятся на подъёме, и угнетению приходящих в упадок. Реально она ведёт к уничтожению русских как таковых[320].

«Современное российское руководство, — пишет Эдуард Анатольевич Попов, — в целом продолжает советскую национальную политику, отличительной особенностью которой являлось перераспределение ресурсов в пользу национальных образований за счёт “коренных” русских территорий»[321]. Фактически асимметричная система российского федерализма и такое перераспределение, по мнению многих специалистов, приведёт к тому, что «современное российское государство, если не будет кардинально изменена внутренняя и внешняя политика, скорее всего повторит судьбу СССР»[322]. В связи с этим тот же Эдуард Попов прямо говорит о «противоречии между принципами федеративного российского государства и положением русского народа, лишённого своей правосубъектности, усугубляемом неадекватной бюджетной политикой федерального центра и растущей угрозой неконтролируемой внешней и внутренней миграции»[323]. Выход — «начать с восстановления исторической справедливости — внести в действующую конституцию положение о государствообразующей роли русского народа и других коренных народов России»[324].

Активная дерусификация региона усугубляется, в том числе, и спецификой социально-политического устройства: клановостью или клиентизмом[325]. Именно благодаря господству более архаичных форм социальных отношений многочисленным этносам, проживающим на территории СКФО, удаётся, с одной стороны, сохранить свою уникальность, культуру и менталитет, с другой — далеко отстать от мейнстрима социального развития российского общества, превратившись при этом в тяжкую обузу для федерального центра и постоянный источник этнических конфликтов. Но это только в том случае, если к Северному Кавказу применять тот же самый унифицированный подход, что и к центральным регионам России.

Ещё в советский период отмечалось наличие тенденции к возрастанию этнической гомогенности большинства «титульных» национально-административных образований Северного Кавказа[326]. В 50-е — 80-е годы XX века в большинстве северокавказских республик произошло сокращение русского населения в пропорциональном исчислении. Уже с конца 1970-х годов в ряде регионов Северного Кавказа и советского Закавказья процентное соотношение русских по отношению к так называемым «титульным национальностям» стало сокращаться. К этому периоду русские достигли пика своего присутствия в регионе, за чем последовал обратный процесс[327]. «По официальным данным, в период с 1979 по 1989 гг. численность русского населения Закавказья уменьшилась на 187 тыс. чел., главным образом за счёт миграции. Это соответствует примерно одной пятой части исходной численности русского этноса[328] в регионе»[329]. Причём «среди факторов, определяющих характер миграционного поведения русских, явственно обозначились межэтнические проблемы. Уже тогда просматривались контуры проблем 1990-х гг., когда укоренённость русских, по крайней мере в “национальных республиках”, была поставлена под сомнение, и их начали медленно вытеснять из обжитых мест, как бы формируя мощный будущий миграционный потенциал русских»[330].

Однако по-настоящему переломным стало начало 1990-х годов. Развал СССР и парад суверенитетов в самой Российской Федерации дали мощный толчок этносепаратизму в «национальных республиках» и, как следствие, резкому росту эмиграции оттуда русских жителей.

Низкая экономическая функциональность клановой системы общественных отношений, гармоничная для традиционного общества, является некоторым препятствием в условиях жизненно необходимой СКФО модернизации, ведь могущество добившихся политического и экономического успеха кланов и клиентистских групп тут же вызывает сопротивление и противодействие со стороны кланов и групп, не достигших формального «превосходства». Это происходит во многом благодаря тому, что проигравшие кланы и стоящие за ними огромные по численности социальные группы считают, что их победили «не честно» и «справедливость должна восторжествовать». Происходит социальный дисбаланс внутри традиционного этнического общества и нездоровая конкуренция, противоречащая самой сути межэтнической гармонии традиционного общества.

В этом контексте русские, как приехавшие на Кавказ сравнительно недавно, так и живущие здесь во втором или третьем поколении, не обладают подобным коллективным менталитетом и, попадая во властную вертикаль путём прямого назначения из Москвы, как это было в эпоху СССР, или рекрутировавшись во властные элиты самостоятельно, не встраиваются в структуры существующих групп, функционирующих по родственному или этническому принципу, а, напротив, играют роль регулятора межклановых отношений. Кроме всего прочего, русские, как уже говорилось выше, приносят с собой специфический культурный код, который позволяет должным образом оформить существующую на Северном Кавказе политическую и социальную систему и заставить её эффективно и чётко функционировать. В этом смысле определённый общественно-политический баланс, основанный на пропорциональном представительстве русских и титульных этносов во властных структурах северокавказских республик, удавалось сохранять в позднем Советском Союзе. Тогда клановость местных политических элит с лихвой «разбавлялась» прямым назначением должностных лиц из Москвы. Это до определённой степени размывало и нивелировало эффект от постоянных межклановых противоречий и конфликтов, что демонстрируют индексы представленности русских и титульных этносов среди руководителей органов государственного управления, руководителей партийных и других общественных организаций, руководителей предприятий индустриальных отраслей экономики и в ряде других сфер занятости республик Северного Кавказа[331].

Как показала практика последних лет, клановое противоборство, нередко включающее в себя криминальные — коррупционные и другие уголовные — «политические технологии», не может заменить рациональной организации бюрократического аппарата. Отсутствие же государственных форм политического общения перманентно продуцирует конфликтность, ведёт к тотальной коррумпированности на всех уровнях власти. А это, в свою очередь, вызывает бурное недовольство местных жителей, которое также выражается отнюдь не всегда в форме стачек и уличных акций протеста.

С другой стороны, своеобразие подобного социального устройства нельзя назвать уникальной чертой архаичных этносов Кавказа, погрязших в «феодальных», как их часто условно обозначают, отношениях. Живучесть этого социокультурного типа во многом объясняется тем, что клановая и патронажно-клиентистская социальная организация северокавказского общества эксплуатируется определёнными финансово-экономическими и властными группами, а порой попросту «спускается сверху». То есть она выступает как доминирующее начало не только северокавказской, но и российской социальности.

Безусловно, не всё в порядке с клановостью и коррупцией и в остальных регионах России, но там она носит принципиально иной, индивидуальный, характер и основывается на искусственных, не органичных сообществах. Для регионов средней полосы России характерно скорее существование клиентел, связанных корпоративными интересами, но не кровнородственными связями, что в большей степени характерно для более архаичных традиционных этносов. Существование клиентально-патронажных русских групп можно объяснить скорее тем, что при отсутствии чётких и неизменчивых правил игры и неразвитости институтов политического функционирования в республиках СКФО участие в клиентистской группе является зачастую единственной возможностью для индивида, оторванного от традиционных реалий жизни в других регионах, реализовать себя и подняться по карьерной лестнице. Так отдельные индивиды сознательно подключаются к клановым и клиентистским неформальным структурам, воспринимая действующие в них правила игры как единственно продуктивные.

При анализе публицистической и научной периодики по проблемам Кавказа можно часто встретить ссылки на функционирование различных региональных групп. Подобные материалы полны указаний на кланы Кадырова, Яндарбиева, Хасбулатова, Хачилаевых, Амирова, Магомедова, Батдыева, Совмена и множество других. Как пишет Майкл Урбан, профессор кафедры политологии Калифорнийского университета, «государственную машину приводят в действие разнообразные патронажные группы, использующие её в собственных интересах»[332].

Отличие Северного Кавказа от других частей России заключается в основном в том, что здесь клановые и клиентистские отношения функционируют большей частью вокруг этнического основания и хорошо коррелируются с теми элементами культур этнических групп, которые, несмотря на модернизацию периода социализма, не изжили свои традиционные компоненты и вряд ли, без жёсткого воздействия и даже насилия — что не рассматривается здесь как сколь-либо возможный способ изменения ситуации, — могут их изжить. В реальности традиции групповой солидарности, закреплённые в этнокультуре и наложенные на постсоветские реалии, придают клановости и клиентизму на Кавказе особую специфику и этническую почвенность. Неизжитая традиционная родовая организация, пересаженная в постсоветскую реальность, даёт здесь практически готовую модель клана, что усугубляется отсутствием русских среди руководителей органов государственного управления, руководителей партийных и других общественных организаций, руководителей предприятий индустриальных отраслей экономики и в ряде других сфер занятости республик Северного Кавказа. Хотя, как показывает практика, нынешние кавказские кланы не всегда совпадают с границами рода и других сохранившихся общностей, например тейпов и тукхумов у вайнахов[333]. В этих условиях не имеющие полноценного влияния кланы и патронажно-клиентистские группы оказались вне институционализированного контроля из федерального центра. Но они так же плохо поддаются и прямому силовому контролю со стороны правоохранительных органов, которые нередко сами находятся под надзором тех или иных кланов и вынуждены применять силу закона избирательно. Патронажные группы и кланы недоступны и для общественного контроля. Так называемое «гражданское общество» развито на Кавказе ещё слабее, чем в большинстве российских регионов, а многие из «общественных» организаций de facto состоят на службе у господствующих кланов. Вину за формирование такой социальной действительности, в основе которой лежит «кумовство» и всеобщее покрывательство, нельзя целиком списывать на местные элиты. Федеральный центр в любом случае имеет в регионе решающее, приоритетное влияние, особенно в плане формирования структуры власти политического устройства, но из-за отсутствия системного видения ситуации и наличия каких-либо цельных долгосрочных стратегий ситуация со стороны Москвы в этом отношении, по сути, пущена на самотёк, а любые реакции носят сиюминутный, ситуативный характер. Занимающих властные позиции региональных и федеральных игроков сплачивают не идеология, не общественные интересы, ценности и цели, а отношения патронажа и клиентизма. Таким образом, сохранение архаичных этнических структур никак не опосредованных правом, указывает на то, что попытка модернизировать Северный Кавказ привела за последние 20 лет к противоположному результату, куда более контрпродуктивному, чем подобные попытки советской власти. На практике федеральный центр в отношениях с республиками СКФО сталкивается с процессами демодернизации и архаизации социальных отношений[334]. Именно очевидность и неизбежность этих процессов, имеющих тенденцию к нарастанию, требует пересмотра базовых подходов к Северному Кавказу с учётом традиционной специфики, что требует стратегического переосмысления происходящего, в том числе и в сфере пересмотра основ нынешнего федерального устройства.

Всё более очевидной становится невозможность двух предыдущих методов решения проблем на Кавказе: прямые финансовые вливания и ещё более контрпродуктивное непосредственное силовое вмешательство. Тем более что клановая и патронажная социальная организация Северного Кавказа при использовании параллельно и одного и другого метода воздействия за постсоветские годы лишь укрепилась. Этнические группы, действующие по сетевому принципу, связаны теперь не только архаичными взаимными обязательствами и сравнительно мелким общим теневым промыслом, как это было при социализме, но и несравненно большими деньгами и, вероятно, пролитой в клановых междоусобицах кровью и вытекающей из этого негласной моралью — «понятиями».

Главнейший признак упадка государства — утрата им монополии на насилие. Это проявляется, в частности, в деятельности различных негосударственных и частных охранных структур, осуществляющих захват собственности и контроль над нею. При этом динамика вытеснения из силовых структур русских представляется просто катастрофичной. На Северном Кавказе утрата государством монополии на насилие имеет особенно явные признаки. Это проявляется в деятельности плохо подконтрольных государству крупных вооружённых формирований, в случаях самосуда гражданами над преступниками, силовых способах решения проблем между кланами. Всеобъемлющий правовой нигилизм и эрозия российской государственности на Северном Кавказе превращает регион в некое подобие «российской Сицилии» периода расцвета мафиозных кланов, однако в отличие от Сицилии, где отношения относительно стабилизировались на основе договорённостей между «семьями», на Северном Кавказе бои за собственность и сферы влияния продолжаются. Здесь есть кланы, которые «получили всё», но есть кланы, которые считают себя обделёнными и продолжают вести бескомпромиссные битвы. Ситуация усугубляется тем, что Северный Кавказ, в отличие от Сицилии, полиэтничен. Противоречия и конфликты между кланами, созданными, как правило, на моноэтнической основе, на поверхности жизни часто выступают как межэтнические. Указанные обстоятельства провоцируют перманентную конфликтность на неопределённый период обозримого будущего.

Доминирование сетевых патронажно-клиентистских групп и кланов продуцирует и религиозные конфликты. Так, близость господствующих северокавказских групп к традиционному исламу и религиозная легитимация последним сложившейся системы клановых отношений выталкивают часть населения, несогласную с клановой организацией общества, в объятия различных версий «нетрадиционного» ислама, или, как его правильнее определять, исламизма — так называемого политического ислама. Крайне деструктивной представляется в этом свете политика федеральных властей, выраженная в стремлении опираться на влиятельные, формально лояльные Москве региональные патронажные группы и кланы. Особенно заметен этот подход в Чечне, где Центр опирается в основном на «кадыровцев», а в прошлом на «яндарбиевцев»; в Карачаево-Черкесии — на часть карачаевцев, поддерживающих Мустафу Батдыева. Можно привести и другие примеры. После всего этого Москва лишь пожинает плоды войн кланов, которые она же и наделила государственной властью. Такая непродуманная политика вынуждает Москву прощать или не замечать злоупотребления в «лояльных» ей региональных элитах.

Отказ от опоры на этноклановые группировки и иные патронажно-клиентистские группы, с точки зрения Кремля, создал бы серьёзные сиюминутные риски дестабилизации ситуации. О том, что логика рассуждений федеральных властей именно такова, убедительно свидетельствует практика. Ставшая привычкой опора на формально лояльные кавказские кланы и клиентистско-патронажные группы, однако, не удерживает ситуацию от её постепенного сползания в хаос. Политика горячей дружбы с господствующими северокавказскими элитами в интересах иллюзорной стабильности не решает кавказских проблем и, по сути, превращает Северный Кавказ в территорию замороженных, отложенных и потенциальных конфликтов. Эта политика приводит также к эрозии доверия Центру со стороны жителей Северного Кавказа, значительная часть которых не связана с властными кланами и ожидает от российского правящего класса меньшей архаичности в поведении, нежели от близких к ним этнократических кланов, либо же, напротив, легализации существующих по факту социальных моделей с постепенным отключением этно-клановых элит от власти и управления.

Продолжающаяся практика взаимного политического торга Центра и кавказских элитных групп и кланов приводит к внутреннему разложению элит и их дальнейшему отходу от интересов общества. Исход из большинства республик Северного Кавказа русских, которые не имеют возможности вписываться в кавказские клановые и клиентистские сетевые отношения и, следовательно, эффективно конкурировать с кавказцами, также является одним из последствий проводимой Центром северокавказской политики. Однако альтернатива есть и остаётся. Все постсоветские годы перед Центром стоит вполне реальный и жёсткий выбор: последовательная борьба со злоупотреблениями внутри господствующих этноклановых группировок и конструирование на Северном Кавказе светского типа социальности, опора на клановые группировки, либо же принятие особой социальности Кавказа как неизменной данности и изменение структуры государственного устройства с нынешней асимметричной федерации к традиционным формам государственности, о чём подробнее речь пойдёт в заключительной главе.

До последнего времени Центр делал свой выбор в пользу региональных группировок и «особых условий» только для них. Логику такого выбора можно проиллюстрировать на примере фразеологии политолога Сергея Маркова. В интервью «Кавказ-форуму» он как-то высказался следующим образом: «В своё время ставка на клан Кадырова была абсолютно оправдана». Теперь, по мнению Маркова, в Чечне «более логичен переход от президентской республики к парламентской, чтобы одновременно перенести ставку с одного клана на несколько»[335]. Однако остаётся надежда и на то, что региональная стратегия Центра может осуществляться с целью отделения государства от кланов и возвращения последних в их естественную, традиционную среду. На это указывают, в частности, итоги совещания начальников органов безопасности Южного федерального округа, прошедшего весной 2005 г. во Владикавказе. На нём говорилось о том, что в основе коррупции лежат клановые отношения и поэтому с клановостью необходимо бороться. Говорили также об оказании содействия «федеральным и региональным органам власти при принятии важных кадровых решений». Но без изменения сущности всей внутренней политики, которая в основе является совокупностью отношений федеральных и региональных кланов и патронажно-клиентистских групп, побороть клановость на Северном Кавказе не удастся. Так, например, невозможно уничтожить кавказский клан, если его «крышует» могущественный московский клан. Для изменения ситуации в России, и на российском Кавказе необходимо восстанавливать роль государства как безличного, не имеющего «семейного» родства беспристрастного арбитра.

Существует устоявшееся отношение к Северному Кавказу как к какому-то экзотическому российскому региону, перенасыщенному различными «особыми условиями»: господством традиции, чуть ли не тотальным стремлением к многожёнству и прочими мифическими представлениями. Однако пространство Северного Кавказа в значительной мере перестало быть полноценным традиционным обществом вместе с разрушением традиционного уклада и развитием капитализма в конце XIX века, с реализацией советских проектов коллективизации и индустриализации. Огромное количество кавказцев получило хорошее образование, стало квалифицированными специалистами и учёными во всех отраслях науки и развития технологий. От их традиционности остались разве что некоторые особенности поведения в быту, да и то не у всех. Такие кавказцы готовы и стремятся конкурировать за своё место в социальной иерархии не путём инкорпорирования в кланы, а путём участия в честном соревновании знаний и профессиональных умений, стремясь интегрироваться в российское надэтническое «гражданское общество» городской среды, в структуры политических элит государства, что в свою очередь позитивно скажется на процессе экономической модернизации. Другая же часть, стремящаяся сохранить свою базовую коллективную идентичность и жить в условиях традиции должна иметь такую возможность без принудительного «огражданивания» и ассимиляции в структуры «гражданской политической нации» россиян. В этом заключается дифференцированный подход, дающий возможность установить баланс взаимоотношений как в среде северокавказских сообществ, так и в отношениях между федеральным центром и традиционными этносами Северного Кавказа.

Искусственная пролонгация существующего типа социальных отношений не только не способна развязать тугие узлы северокавказских проблем, но и постепенно ведёт русский Кавказ к катастрофе. Значительный отток русских с Северного Кавказа, подробно описанный во второй главе, нарушил этносоциальный баланс региона. Русские были тем звеном, которое интегрировало народы Северного Кавказа в единое социокультурное пространство как Российской Империи, так и СССР, привнося туда устойчивые государственно-правовые нормы и ориентиры. В нынешних условиях очередного переходного состояния российской государственности, при любом выборе дальнейшего развития стабильность российской государственности невозможно обеспечить иначе как признанием и закреплением за русскими статуса государствообразующего народа, прочно цементирующего и скрепляющего цветущую сложность культур и этносов Кавказа. В таком статусе русский народ станет полноправным субъектом межэтнических отношений в северокавказском регионе, где русские должны выполнять роль арбитра.

Активное вытеснение с Северного Кавказа русского населения продолжается и по сей день, несмотря на некоторые усилия Кремля. Из обозначенных выше тенденций видно, что отток русского населения из региона идёт параллельно с усилением политических позиций северокавказских этносов. В значительной мере эти процессы, как следует из оценки текущей ситуации, носят искусственный характер и вызваны абсолютной некомпетентностью как местных чиновников, так и их федеральных покровителей. Однако, несмотря на то, что разрушительные процессы уже запущены, всё же имеется возможность их остановить. Для этого понадобится время, целая система комплексных мер идеологического, политического, социально-экономического характера, которые подробнее будут рассмотрены в Главе 4, а главное — фундаментальное концептуальное переосмысление всей системы межэтнических отношений на Кавказе.

Дальнейшее развитие существующей миграционной динамики грозит не только самим русским и даже не государственным или геополитическим интересам России, но самим чеченцам, черкесам, аварцам, абхазцам, лакцам, даргинцам и другим этносам, компактно проживающим на Северном Кавказе. С уходом из региона русских ситуация здесь станет абсолютно неуправляемой, вызвав к жизни ожесточенную религиозную или этническую вражду, что способно спровоцировать окончательную утрату Кавказа, за которой последует и распад страны в целом. В этой связи русские как государствообразующий народ, прочно цементирующий и скрепляющий «цветущую сложность» культур и этносов Кавказа, должен и имеет все предпосылки стать полноправным субъектом межэтнических отношений в северокавказском регионе. Учитывая все вышеизложенные факторы, следует констатировать, что формирование современной и эффективной социально-политической модели Северного Кавказа должно производиться путём опоры на русское население региона.

Проблема оттока русских с Северного Кавказа, как было показано в предыдущих главах, — достаточно сложное и многогранное явление, которое складывается из целого ряда факторов. Поэтому и решение данной проблемы может основываться на комплексе мер, направленных на преодоление тех негативных явлений и процессов, которые являются причиной массового оттока русских. Суммируем те факторы, которые являются причиной оттока русских с Северного Кавказа, чтобы на их основании начать выработку решений.

С экономической точки зрения Северный Кавказ является убыточным дотационным регионом: отсутствие рабочих мест, низкий уровень индустриализации, клановость, кумовство и, как следствие, коррупция — всё это явления, ставшие для региона нормой. Именно они создают негативный экономический фон и невостребованность как русского населения, рассматриваемого в экономической оптике средой квалифицированных, хорошо образованных кадров, так и коренного населения, ищущего лучшей, в экономическом и бытовом смысле, жизни за пределами региона.

Политический фактор, способствующий вытеснению русских, занимавших административные и руководящие должности, связан с клановостью, ведущей к узурпации власти и целых отраслей местными этническими группами, что сделало регион неуправляемым. Также на Северном Кавказе создана среда для активной пропаганды сепаратизма и русофобии, имеющая преимущественно внешние источники поддержки. В целом ряде субъектов русофобия уже является нормой, а отсутствие значимого политического представительства русских в местных органах власти — данность, с которой давно смирились на уровне федерального центра.

Культурный фактор, способствующий оттоку русских, связан с навязываемым западными и либеральными СМИ противостоянием христианства и ислама, что породило большое количество стереотипов, негативно воспринимаемых русским населением. Однако это лишь малая часть проблемы. Ситуация, в частности, в Чечне, Дагестане и Ингушетии осложнена тем, что там без качественного российского образования и культурного влияния выросло целое поколение молодых людей, видевшее только войну и впитавшее ненависть или неприязнь к русским. Сегодня именно они преимущественно пополняют ряды салафитского «подполья», активно противостоящего федеральным и местным органам власти.

Каждому из этих факторов соответствует отдельный подход, используемый для решения проблемы и содержащий в себе комплекс мер.

Экономический подход к решению названных проблем, что уже было обозначено выше, имеет две основные цели. Во-первых, необходимо перевести регион из разряда дотационных в разряд доходных или самоокупающихся; во-вторых, сделать это так, чтобы инвестиции, направленные на исправление экономической ситуации в регионе, поступали по назначению. Решение данной задачи возможно путём направления инвестиций из федерального центра, адресованных напрямую получателю — персонально ответственному руководителю предприятия или отрасли, делегированному в регион специально под решение конкретной задачи и не связанному с местными кланами, отвечающему за каждый потраченный рубль лично. В качестве такого получателя с персональной ответственностью может выступить специально назначенный ставленник Москвы, способный возглавить не только строительство предприятия, но и наладить его дальнейшую работу, со своей собственной, оторванной от местных связей командой и особыми полномочиями, необходимыми для эффективной реализации поставленных задач. Таким образом, крупные инвестиции в отрасли должны поступать адресно, «лично в руки» направленным под это либо из Москвы, либо из других центральных регионов руководителям, имеющим соответствующие опыт и знания, минуя коррумпированные местные органы власти и кланы региональных чиновников. В дальнейшем, после завершения строительства или пуска того или иного предприятия или промышленного объекта, на руководящие посты второго и третьего уровня, а также в качестве сотрудников должен быть открыт набор местных квалифицированных кадров, прошедших соответствующую профессиональную подготовку.

Не меньшее внимание в области развития экономики Северного Кавказа, учитывая климатические и рельефные особенности, следует уделить возможностям развития спорта, туризма, а также восстановления и создания соответствующей им инфраструктуры.

Политические проблемы оттока русских с Кавказа, удаление русских из среды административной и экономической элиты также имеют в качестве основной предпосылки клановость, что, в итоге, приводит не только к снижению показателей во всех отраслях, но и к непредсказуемым результатам в области политического контроля федерального центра над происходящими в регионе процессами. Фактически федеральная власть теряет административный контроль над регионом, а лояльность местных элит федеральному центру поддерживается в основном за счёт федеральных финансовых потоков, осваиваемых местными элитными кланами, как правило, по своему усмотрению.

Реализация экономических целевых программ по возвращению русских на Северный Кавказ, даже если они будут полностью и успешно выполнены, не снимает проблем по политическому и административному контролю за регионом. Политическая составляющая должна представлять собой ряд административных мер по ограничению всевластия и неподконтрольности местных, «титульных» элит, на фоне жёсткого подавления пропаганды русофобии и сепаратизма. Более подробно эти меры будут описаны ниже.

Культурный подход должен представлять собой не просто пропаганду ценностей русской цивилизации на Кавказе, но и реставрационное восстановление той части местного населения, которая долгое время являлась своеобразным интерфейсом между разными этнокультурными типами. Речь идёт, в первую очередь, об академической элите, интеллигенции, получившей качественное высшее образование в центральной России на русском языке. Это то, с чего, собственно, и начиналось вхождение Северного Кавказа в состав Российской Империи. Аналогичная задача стояла когда-то перед советским руководством, а её реализация успешно преодолевала этнокультурные барьеры. Необходимо отметить, что в данном случае речь ни в коем случае не идёт о полной русификации и этноциде. Данная мера лишь создаёт прослойку с функцией ценностного «переводчика». Основной функцией этой прослойки должно стать сглаживание этнокультурных различий и подавление потенциальных вспышек взаимной нетерпимости и вражды. Не стирание этих различий, что следует акцентировать особо, а именно обеспечение процесса взаимного познания и культурного обмена, что гармонизирует и успокаивает ситуацию в целом, формируя атмосферу взаимного уважения и среду сохранения культурных и религиозных обычаев и традиций. Для этого значительная часть подготовленных в центральной России кадров — выходцев с Северного Кавказа — должна по итогам обучения и стажировки возвращаться в свой исходный регион. Подробнее об этом ниже, а для рассмотрения более детальных технологических ходов, направленных на решение обозначенных вопросов, необходимо более детально остановиться на этносоциальном устройстве Северного Кавказа.

Этнос и народ (лаос). Преложенные выше меры экономического характера и политические подходы не снимают целого ряда проблем более глубокого уровня. Для их описания и предложения вариантов решения необходимо определиться с терминологией. Здесь важно дать ёмкие определения понятий этнос, народ, нация как альтернативных категорий устоявшемуся, но вместе с тем абсолютно не отвечающему изменившейся действительности, идеологически устаревшему понятию национальность.

Начать следует с определения базовой категории, лежащей в основе социального развития любого общества, а именно с понятия этнос. В определениях этносоциологии этнос есть замкнутая, традиционная, изначальная система социального устройства. По мнению первого русского этнографа Сергея Михайловича Широкогорова, этнос является формой, в которой происходит процесс создания, развития и смерти элементов, дающих возможность человечеству, как виду, существовать. Иными словами, понятие «этнос» связано с происхождением от общего предка. Не случайно Широкогоров определял этнос как группу людей, говорящих на одном языке, признающих своё единое происхождение и обладающих комплексом обычаев, укладом жизни, хранимых и освящённых традиций, и отличаемых ею от таковых других групп[336]. Существование этноса циклично и основано на превалировании сакральности, ввиду чего социальное устройство этноса выстраивается вокруг фигуры жреца, шамана или иного рода сакральной фигуры. Средой существования этноса является аграрное пространство, а быт и уклад преимущественно связаны со скотоводством и земледелием. К этому необходимо добавить то, что этнос всегда является замкнутой закрытой системой, ориентированной на воспроизводство как в плане продолжения рода, так и в отношении сохранения изначальных традиций, обычаев, культурных и языковых кодов. Согласно исследованиям Широкогорова, развитие этносов может происходить либо за счёт увеличения своей территории, либо за счёт повышения культуры, если ореол существования этноса территориально ограничен. Это касается как производственной культуры, так социальной и духовной[337]. Этнос взаимодействует с природой только в рамках своей материальной и духовной культуры, в рамках своих представлений о природе. Все объекты окружающей реальности, включая другие этносы, этнос подстраивает и интерпретирует под себя[338]. Всё это определяется таким понятием, как этноцентризм, то есть помещение этносом себя в центр мироздания и осмысление всех происходящих вокруг него процессов и явлений сквозь призму своего мировосприятия, системы ценностей и исключительности по отношению к другим.

В процессе постоянного взаимодействия с окружающим миром, в первую очередь с другими этносами, этнос приобретает несколько иные характеристики. Сюда относится не всякое взаимодействие, а лишь то, которое требует от этноса его видоизменения, то есть «размыкания». Именно в результате такого размыкания и взаимодействия с другими этносами и происходит трансформация двух или большего количества взаимодействующих этносов в народ, определяемый в этносоциологических терминах понятием лаос. В этом случае этнос встаёт на путь необратимых изменений, а сам процесс такого взаимодействия определялся русским учёным социологом и этнографом Львом Николаевичем Гумилёвым понятием этногенез.

В результате этногенеза возникающий на базе нескольких этносов народ становится социально дифференцированным. В нём появляются первые признаки неравенства, выделяется элита — часть выходцев из среды сливающихся в народ этносов, ставящих себя выше других, принимающая на себя груз принятия решений, а также несущая ответственность за принятые решения.

Размыкаясь и превращаясь в народ, трансформирующаяся в новом качестве этническая среда становится более социально подвижной, открытой структурой, способной включать в себя новые этносы и интегрировать в складывающиеся структуры социальной иерархии выходцев других этносов и народов, находящихся за пределами базовых, изначальных этносов, сформировавших новый народ на своей основе. Одновременно с этим внутри новой среды начинаются процессы размыкания естественных — в первую очередь — родственных связей и возникновение свойства, которое дополняет социальную структура народа вместе с родством.

Взаимодействуя с другими окружающими теперь уже народ — лаос — этносами и народами, обретая элиту и социальную динамику, трансформирующийся в составе народа этнос приобретает историческую миссию как обоснование своего существования в новой форме. Теперь уже не этнос, а народ создает государство, как инструмент более эффективного достижения возникшей исторической, часто мессианской цели, религию, как духовную модель достижения теперь уже временных, исторических целей, или цивилизацию, выстраивающую матрицу существования для множества других народов, соприкасающихся с данным народом в едином историческом пространстве. Этнос, приобретающий все четыре вышеназванных критерия, перестаёт быть этносом и становится народом. Возникший на основе группы этносов — два и более — народ обретает свою историческую миссию и входит в историю как субъект всемирного исторического процесса.

Суммируя изложенные характеристики, попробуем получить определение народа. Речь идёт о группе «разомкнувшихся» этносов, вошедших во взаимодействие друг с другом — этногенез по Гумилёву, — которая стала частью мировой истории, взяв общее название, сформировав собственную элиту и выстроив внутреннюю социальную иерархию. Всё это — новая органическая общность, обретающая историческую миссию, выраженную в создании цивилизации, религии или государства. Суммируя, приходим к определению, утверждающему, что народ (лаос)[339] — есть единая социальная органическая среда, возникшая на основе группы этносов, говорящая на одном языке, осуществляющая общую историческую миссию и обладающая общим религиозным или культурным укладом жизни, отличающимся от укладов других народов. Существование народа обусловлено созданием религии, цивилизации или государства. Средой существования народа является большое пространство, состоящее из аграрных и городских элементов с более сложным, по отношению к этносу, социальным устройством.

Фундаментальное отличие народа от этноса, которое следует ещё раз отдельно подчеркнуть, заключается в том, что этнос является закрытой системой, в то время как народ максимально подвижен и открыт, в результате чего он может поглощать, принимать в себя другие народы и их элиты, этносы, так же, впрочем, как и в своё государство, цивилизацию или религию.

Когда мы говорим о Северном Кавказе, следует понимать, что здесь мы имеем дело преимущественно именно с этносами, не вошедшими в историю как самостоятельные субъекты, но зато сохранившимися в близкой к изначальной традиционной форме существования с элементами сакральности. При этом здесь же необходимо отметить, что русские являются именно народом, в состав которого входят не только великороссы, малороссы, белорусы, казаки, — то есть те, кто понимается под определением русские сейчас, но и представители множества других этносов и народов.

Нация и «национальность». Нация — политическое понятие, определяющее совокупность атомизированных граждан, вне зависимости от их этнического происхождения, объединённых общими политическими целями. Синонимами нации в области государственного устройства являются определения государство-нация или национальное государство. Нация наделена политическим — государственным — суверенитетом и в своей идеальной реализации исключает любые коллективные формы общественной соорганизации, созданные на основе этнических признаков. Этнос, этническая соорганизация, как и любая органическая общность в социальных структурах нации, не нормативны. Вместо них внутри нации создаются политические и гражданские сообщества, партии и движения — искусственные объединения атомизированных граждан. По сути создание нации подразумевает этноцид, то есть принудительную отмену всех этнических признаков на основе унификации культуры, языка и социальных моделей. С точки зрения этносоциологии такие явления, как нация и этнос, — несовместимы. Либо нация, политическое общество, либо этнос — органическое общество.

Однако идеальная модель политической нации и фактическое положение дел не всегда совпадают даже там, где это явление сложилось сначала в теоретический концепт, а затем начало реализовываться на практике. Этот зазор между идеальным и реальным также учитывается в политологической и социологической науке. Отсюда появление такого явления, как национальность. Национальность — понятие, окончательно оформившееся в процессе идеологического спора австрийского теоретика марксизма Отто Бауэра и немецкого марксиста Карла Каутского в момент распада Австро-Венгрии и подхваченное в дальнейшем ленинской «национальной политикой». Национальность означает переходное состояние от народа к политической нации. Национальность — это уже не народ, так как в нём начался процесс дробления — разрыва органических связей, — но ещё не нация как законченная политическая форма исторической самоорганизации дискретного социального пространства.

Понятие национальность было принято Владимиром Лениным за основу теории «самоопределения народов», так как идеально подходило для реализации фрагментации романовской империи через создание множества искусственных «национальных государств» — республик, с последующим их объединением в новый Союз ССР. Сам процесс разделения империи на национальные государства, проходивший в Европе три столетия, в ленинской модели уложился в четыре года и проходил примерно с 1918 по 1922 год, когда и было объявлено о создании нового советского государства. Таким образом, национальность — это становление политического сообщества на месте органического, то, что вскоре должно стать нацией, но пока ею не стало, то есть некая недонация, идущая по пути разрыва внутренних органических связей. Условно этот процесс можно сравнить с умиранием живого организма и созданием из него искусственного чучела, набитого опилками.

Позднее, уже после смерти Ленина, пришедший к власти Сталин остановил процесс социальной трансформации народов в политические нации, как, собственно, и само полноценное политическое самоопределение в рамках СССР, заморозив ситуацию на стадии «национальности». Сама национальность превратилась из переходного в константное состояние и была наполнена в рамках советского проекта дополнительным содержанием. В какой-то момент под национальностью стали понимать и происхождение — то, что точнее определять понятием этнос, и принадлежность к надэтнической органической общности, определяемой понятием народ (лаос). При этом сохранилось и изначальное представление о национальности, как о политической форме самоорганизации отдельных граждан, близкой к понятию «нация» и характеризуемой наличием гражданства той или иной республики. Отсюда дальнейшая путаница в использовании данного понятия, сохранившаяся по сей день.

Химера «гражданского общества». С точки зрения этносоциологии, когда мы говорим о русских, следует оговариваться, что речь идёт не об этнической чистоте, а об идентичности. Русский народ — это культурно-цивилизационное, надэтническое, а не этническое явление. Но также русские не представляют собой гражданское общество в том представлении, в котором этот концепт сформулировали его теоретики — сначала Иммануил Кант и Георг Вильгельм Фридрих Гегель, а затем Карл Поппер[340], его популяризатор Джордж Сорос, а также множество их либеральных последователей, как на Западе, так и в постсоветской России 1990-х. В основе гражданского общества лежит именно атомизированный, оторванный от органических связей гражданин — горожанин или буржуа. На языке оригинала гражданское общество обозначается как Bьrgergesellschaft — что в буквальном переводе есть не что иное, как буржуазное общество, или просто сообщество бюргеров, городских обывателей. То есть изначально гражданское общество и общество городских бюргеров — понятия абсолютно тождественные. Чуть позже были предприняты попытки развести их, наполнив гражданское общество дополнительным содержанием, однако суть явления остаётся неизменной и базируется именно на атомизированном, городском индивидууме. Гегелевское представление о гражданском обществе основывается на том, что индивидуум, имеющий частный интерес, реализует его в общественной, политической и правовой сфере. «В гражданском обществе, описанном Гегелем, действует индивид сугубо буржуазный. Индивид, который формирует свой интерес исключительно как интерес частный»[341].

Чуть более расширенное значение понятию «гражданское общество» придавал итальянский теоретик коммунистического движения Антонио Грамши. С его точки зрения, «это тип социальной организации, развивающийся в рамках западной политической культуры, западной цивилизации»[342]. Гражданское общество, таким образом, это та сфера, где коллективная самоорганизация пересекается с государственными институтами — объединение граждан для достижения каких-то общих целей. Это могут быть объединения самого разного рода — от политических партий или профсоюзов до организаций потребителей или некоммерческих организаций.

В отличие от Европы и Запада в целом, в России долгое время довольно пренебрежительно относились к концептам и вообще развитию мысли за рамками официальной советской доктрины. Поэтому само понятие гражданского общества у нас было переосмыслено в нашем, российском ключе, а не в том, о котором говорил создатель понятия Иммануил Кант, имея в виду всякого человека — как заведомо хорошего, не в том, о котором писал Гегель, Грамши, и даже не в том смысле, в котором его развернул либеральный теоретик Поппер. В России под гражданской активностью в 99 % случаях подразумевают любую активность граждан, а под гражданским обществом всё, что не относится к государству, а в большинстве случаев — всё то, что ему противопоставляется. Когда носитель паспорта гражданина России, живущий на Кавказе или где угодно, проявляет какую-либо активность, заботу об окружающих, хочет что-либо изменить в лучшую сторону, то это его устремление и описывается понятием гражданская активность, а сам он становится частью «гражданского общества». На Кавказе именно в этом смысле гражданское общество очень развито, в лучшем случае — как любая, не заказанная государством активность, в худшем — как то, что противостоит государству как подавляющей общество «машине» — если брать либеральную трактовку. В любом случае, если брать за основу не наше, весьма интуитивное представление о «гражданском обществе», а изначальное определение этого концепта, будь то версия Гегеля, Грамши или Поппера, — в основе этого явления всегда лежит атомизированный индивид, категория противоположная как коллективной родовой идентичности этноса, так и органической общности народа, коим являются русские.

Идентичность: автономия вместо политического субъекта. Говоря о восстановлении коллективной идентичности традиционных народов и этносов как полноценного социального явления путём устранения искусственных политических форм самоорганизации, речь не ведётся о том, чтобы лишить народы Северного Кавказа автономии. Именно в этом и заключалось расхождение Сталина и Ленина в момент создания Советского Союза: Сталин стоял за принцип автономии, то есть сохранения идентичности и культуры народов без наделения их политическими свойствами. Ленин же говорил о необходимости разделения бывшей Российской империи на национальные республики — «самоопределившиеся политические нации», — что и заложило мину замедленного действия под целостность нынешней России. Об этом не так давно высказался президент России Владимир Путин[343]. В итоге Советский Союз был сформирован по политическому, ленинскому принципу, а не по принципу автономизации, что давало возможность сохранения идентичности без распада на политические единицы и новой, искусственной пересборки.

Если взять, допустим, Карачаево-Черкесию в качестве примера, то эта республика как политический субъект населена не только карачаевцами, как и не только черкесами, вынесенными в титул, но ещё и другими народами, которые в названии не учтены. Если мы идём по пути политического учёта интересов всех народов Карачаево-Черкесии, мы должны добавить в название и русских, и абазин, и ногайцев, и чеченцев, и другие проживающие в республике народы. И всё равно не учтём всех. Поэтому изначальный принцип политизации, то есть создания именно политического субъекта, коим является национальная республика, заведомо угнетает другие народы и этносы, выводит их за скобки, политически адаптируя другие народы и этносы под социальный стандарт «титульных» карачаевцев или черкесов. Которые, к тому же, сами не комплиментарны между собой, ибо это тюрки и адыги, соответственно. Именно по принципу некомплиментарности и формировались некоторые северокавказские республики уже в рамках самого СССР — для исключения их безболезненного выделения, о чём подробнее речь пойдёт в Главе 5. Таким образом, сохранение идентичности народов, их культуры, традиций, языка, самоназвания — невозможно в рамках политических образований — национальных республик, но возможно исключительно в формате этнокультурных автономий с широким спектром свобод культурного, бытового, традиционного самоопределения.

В нынешней российской Конституции, как, впрочем, и в каких-либо других правовых документах, не задекларированы такие понятия, как, например, карачаевец, черкес, чеченец или русский. То есть ни народов, ни этносов нет, не существует — ни в правовом, ни в юридическом, ни в нормативном, ни в понятийном поле. Есть одна «универсальная» формулировка на всех — «россиянин», или «гражданин России». Это последний бастион идентичности, который у нас остался. Основная же идея, направленная на извлечение «мины замедленного действия» из-под России, заключается в том, чтобы вернуть идентичность, в том числе самоназвание народов, в понятийное пространство, наделив каждый народ статусом автономии. При этом необходимо отказаться от искусственных субъектов в виде «национальных республик», в которые загоняют народы те, кто реализует западные, либеральные модели, где их нивелируют и унифицируют, подгоняя под «национальные» стандарты на пути в «гражданское общество».

Русские — это культурно-цивилизационное явление, а не «русская республика» в ограниченных административных границах с русской конституцией и русским президентом. Но тогда и другие народы и этносы — это автономии, а не «республики». Обратная альтернатива — если некоторые народы России имеют свои республики, то и все остальные народы, включая русских, также должны иметь свои республики. Буквальная реализация данной гипотетической установки в нынешних условиях — это большая кровь и неминуемый распад России на множество мелких осколков, среди которых «русских республик» будет не один десяток.

В то же время демонтаж формата «национальных республик» в пользу придания нормативной субъектности народам и этносам отнюдь не представляет собой конфликтного сценария. Напротив, декларируемое развитие многообразия Российской Федерации не должно остаться лишь на бумаге в рамках Стратегии государственной национальной политики Российской Федерации на период до 2025 года, принятой Президентом указом № 1666. Такое многообразие следует реализовывать по факту, через удовлетворение права всех народов называться так, как они традиционно считали нужным, а не существовать в рамках искусственных политических образований, куда их загнали в советский период. В искусственно нарезанных случайным образом национальных образованьях, так называемых «республиках», где не учтены права множества других народов, проживающих в них. Дагестан, например, имеет в своём составе десятки этнических групп, малых и больших этносов. Однако все они не учтены в официальных документах, где нет никаких аварцев, кумыков, лезгин и так далее. То же относится ко всем остальным политическим образованьям Северного Кавказа, растворяющим многообразие идентичностей в плавильном котле «общероссийской гражданской политической нации».

Традиционное государство и государство-нация. Этносы и народы по-разному проявляют себя по отношению к государству. Традиционная модель государства — государство-империя — предполагает бесконфликтное включение этносов и народов в состав государства без упразднения их этнической, культурной и коллективной самоидентификации, то есть без потери идентичности. Так, в христианской Российской Империи гармонично сосуществовали этносы Кавказа, Крайнего Севера и Поволжья при полном сохранении языка, культуры, быта и религиозной принадлежности каждого из них. Такая же ситуация существовала в Золотой Орде, Римской Империи и других сухопутных империях. Включение в историческую миссию центрального государствообразующего народа представителей малых народов и этносов проходило лишь частично. В этом случае отдельные представители этноса, ставшего частью государства, добровольно включались в исторический процесс, в то время как основная часть этноса продолжала своё существование в рамках своего этноцентрума. Включённые в исторический процесс представители этносов становились неким интерфейсом между большим государствообразующим народом и самим этносом, обеспечивающим бесконфликтное взаимодействие центра с этническими окраинами, что позволяло осуществлять эффективное управление и развитие.

Совершенно иная модель государства возникла в Европе. Etat-Nation — государство-нация — это явление эпохи модерна, продукт буржуазных революций. В рамках этой модели культурная, религиозная, языковая идентичность этносов либо стирается, нивелируется, приводится к единой универсальной форме — этноцид, либо же этносы стремятся покинуть такое государство, выделиться из него, образовав, опять же, своё государство-нацию (так как этот формат государственности в какой-то момент стал безальтернативным), но уже на основе более близкого культурного кода с целью сохранить свою идентичность. Это объясняет процесс распада больших европейских универсализирующих этносы империй, вставших на путь социальной унификации, на множество небольших национальных государств.

Формат государства-нации носит общеобязательный правовой характер владения одним-единственным государственным языком, единым стандартом образования, дающегося только на государственном языке, приведения культурного многообразия этносов и народов под единый стандарт. В новейшей истории постсоветской России все сепаратистские устремления к образованию собственных национальных государств рождались в среде светской «национальной» прослойки. При этом данная модель вредна не только в целом для России, которая по форме остаётся традиционным государством, то есть государством-империей (в техническом смысле этого определения). Она опасна и для огромного количества этносов Северного Кавказа, которые, будучи включёнными в то или иное национальное государство (республику), рискуют прекратить своё существование, так как создание государства-нации неизбежно ведёт к этноциду и унификации. Создание полноценных национальных государств, учитывая сложное этническое устройство Северного Кавказа, приведёт в ряде районов к геноциду многих этносов, как это было во время попытки отделения Чечни в 1990-е годы, либо к этноциду, то есть бескровному, поэтапному стиранию культурной составляющей большей части малочисленных этносов. Всего на Северном Кавказе, по разным данным, проживает более ста этносов. Столь пагубные последствия «национализации» Кавказа объясняются тем, что модель государства-нации оперирует совершенно иными понятиями, нежели этнос, который в отличие от государства-нации гармонично и бесконфликтно вписывается в традиционное государство-империю. Если в центре этноса стоит шаман, жрец или духовный лидер, осуществляющий связь человека с космосом, природой, Богом, отправляющий многие другие религиозные функции, то в центре нации стоит гражданин, то есть индивид, наделённый рядом персональных свойств и реализующий только личные, частные устремления.

Собственно, сама нация состоит именно из индивидов, а возникновение данной модели обязано теории общественного договора философов-просветителей, таких как Томас Гоббс[344], Джон Локк[345] и другие. Государство-нация, таким образом, рвёт связи внутри этноса, превращая его в набор раздельных индивидов. Более того, данная модель продолжает рвать органические связи и внутри народа, уничтожая понятие об исторической миссии. Ибо государство-нация — это продукт исключительно модерна — среды разрывания, как его ещё определяют[346].

Попытка слить все народы и этносы Российской Федерации в одну большую нацию и образовать тем самым гражданское общество оторванных от этнических корней индивидов — что предлагается академиком Валерием Тишковым — ещё более опасна для России, чем деление на «республики», так как она приведёт к резкому сопротивлению многочисленной консервативной этнической части кавказского населения. А в случае успеха реализации — к стиранию этносов как культурной антропологической единицы, то есть к этноциду. Данная версия этнической политики укладывается в рамки глобализации и создания некоего унифицированного государства атомизированных индивидов для дальнейшего включения его в глобальное гражданское общество — эксцентрум. Именно на этих принципах создавался, например, Евросоюз, что в итоге привело к коллапсу. Так же протекает ряд интеграционных и иных процессов, сопряжённых с глобализацией.

Превращение в «гражданское общество» всего населения РФ приведёт к катастрофе, связанной, с одной стороны, с сепаратизмом, а с другой — с потерей идентичности и исторической миссии русским народом, который в этом случае перестанет быть цельной органической общностью. Следующим, неминуемым шагом после создания модели гражданского общества будет утрата суверенитета и государства в тех границах и в том виде, в каком оно продолжает существовать сейчас.

Напомним, что схожее широкогоровскому определение этничности дал классик социологии Макс Вебер: этничность есть культурная однородность и вера в общее происхождение (по Широкогорову: общий язык, общая культурная традиция и признание своего общего происхождения). Почти идентичные определения, выработанные двумя учёными, до сих пор поражают своей схожестью. Однако здесь интересна скорее разница понимания феномена этничности Вебером и Широкогоровым. Дело в том, что в качестве наглядного примера Веберу достались европейские нации, уже сложившиеся к тому моменту, в то время как Широкогоров имел дело с аутентичными этносами Дальнего Востока и Сибири, в том числе с любимыми им тунгусами. Отсюда порождённая европейской социологической традицией школа конструктивизма, позволяющая предлагать все те губительные меры, которые продвигает сегодня её последователь Валерий Тишков. Согласно теории конструктивизма, этнос — это искусственное образование, результат целенаправленной деятельности самих людей. То есть предполагается, что этничность и этнос являются не некой изначальной данностью, но результатом созидания. Те признаки, которые отличают представителей одного этноса от другого, называются этническими маркерами и формируются на разной основе, в зависимости от того, каким образом требуется наиболее эффективно отделить один этнос от другого. Этническими маркерами могут являться: физический облик, религия, язык и другие позитивистски воспринятые отличия. Попытки искусственно повлиять на этногенез, то есть осознанно формировать и изменять этносы, являются ни чем иным, как культурным насилием, приводящим опять-таки к этноциду. Подход данной школы, как мы видим, не применим к Северному Кавказу, поскольку здесь мы имеем дело с аутентичными этносами, а не со сложившимися искусственными нациями, как в Европе.

Отсюда разница понятий у Вебера и Широкогорова. То, что Вебер — не заставший этносов в Европе — определяет понятием «народ», Широкогоров определяет как «этнос». Отсюда европейское понятие «прав народов», которое в России можно дополнить понятием «права этносов».

Принимая за основу этносоциологический подход, разделяющий смешивающее всё в одну кучу понятие «национальность» на более нюансированные категории — этнос, народ (лаос) и нация, — мы приходим к заключению, что русские — это не этнос и не нация. Как, собственно, и не атомизированная масса безликого гражданского общества, среды разорванности. Русские — это органическая надэтническая общность с единым названием, общей культурой и языком, вошедшая в историю, что в совокупности представляет собой единый культурно-цивилизационный тип — народ. Исходя из данного этносоциологического определения, в отношении миссии русского народа на Северном Кавказе можно обозначить несколько социально-политических векторов, обосновывающих присутствие русского фактора как элемента стабилизации и гармонизации. Для сохранения русского присутствия необходимо соблюдение и учёт нескольких базовых параметров.

Главная черта, отличающая народ от замкнутого этноса, — это участие в истории. Для обоснования присутствия русских на Кавказе — у них, как у народа, должна быть историческая миссия. То есть присутствие русских должно быть обосновано идеологически и даже религиозно. Для формулировки идеи русского исторического присутствия на Северном Кавказе необходимо вновь обратиться к историческому опыту, подробно описанному в Главе 1, взяв его в качестве отправной точки, чтобы, соблюдая преемственность, сформулировать историческую миссию присутствия русских на Кавказе в новом историческом цикле.

Появление русских на Кавказе во времена романовской Российской империи было обосновано защитой православного населения. К тому же Россия должна была защитить от тотального уничтожения попросившую защиты Грузию. В советский период на русских ложилась миссия индустриализации Кавказа. В современной ситуации схожие исторические задачи обретают новую актуальность: православное население оказалось в положение меньшинства, а явная деиндустриализация Северного Кавказа превратила регион в ту самую «чёрную дыру» для российского бюджета, на чём так любят спекулировать сторонники лозунга «хватит кормить Кавказ». И та, и другая проблема может быть успешно разрешена в новых условиях в случае зримого возвращения русских с их исторической миссией на Северный Кавказ. При этом новая миссия русских на Кавказе должна осознаваться именно как историческая, меняющая ход истории — как самими русскими, так и традиционными этносами и народами, населяющими Северный Кавказ.

В советский период миссией русских на Кавказе являлось приобщение народов региона к достижениям коммунистического проекта с целью его окончательной и повсеместной реализации. Частичная русификация кавказских этносов имела своей целью влить их в рамки создания единой общности — «советского народа», — что, по сути, тождественно сегодняшнему созданию единой гражданской политической нации, ведущему, с этносоциологической точки зрения, к культурной и языковой унификации, то есть, если рассматривать этот процесс в пределе, — к этноциду. Обратной, положительной стороной этого процесса стало то, что советское образование на Кавказе породило большое количество качественных научных кадров, сумело создать посредника двух культур в лице местной интеллигенции. Тем не менее с распадом СССР строительство единого советского народа закончено не было, этносы были сохранены, а миссия русских при этом утрачена.

Также к стратегическим функциям русских на Северном Кавказе следует отнести поддержание стабильности и мира, ибо именно русское присутствие обеспечивает необходимую концентрацию уровня присутствия русской государственности с её факторами порядка, законности и силы, что неизбежно, если речь идёт о полноценном государстве, а не о пародии на государство. Таким образом, необходимость возвращения русских на Кавказ продиктована не только местными интересами, которые в основном сводятся в потребности возвращения квалифицированных кадров и восстановления экономики, но и интересами федеральной власти, не желающей повторения косовского сценария, например, на Ставрополье, а также расползания террористических исламистских сетей, чему весьма способствует слабый уровень государственности.

Возрождение казачества также является обязательным условием возврата Северного Кавказа в общее цивилизационное пространство Большой России. Но прежде, чем говорить о значении фактора казачества для региона, необходимо дать интерпретацию самого этого явления.

Во-первых, с этносоциологической точки зрения казаки — это среда, объединяющая в себе различные группы этносов. Но не в их базовом, изначальном виде, а как выделившееся из этноса служилое сословие, что уже само по себе является этапом трансформации этноса в народ. Именно поэтому на некоторых ландшафтах эти этнические элементы сливаются в народ (лаос) или, по крайней мере, в надэтнические группы. Но опять-таки не в его завершённой стадии, когда народ создаёт государство, религию или цивилизацию, а исключительно как кшатрийская, воинская составляющая народа. Разные научные направления имеют различные мнения по этому вопросу, которые можно обобщить к одному: казачество — есть служилое сословие, с этносоциологической точки зрения занимающее переходное положение между этносом и народом в стадии гомеостаза (то есть народа, тяготеющего к этническим формам существования, где вопрос происхождения имеет важнейшее значение).

Во-вторых, в отличие от нормативного этноса, главной функцией которого является самосохранение и воспроизводство, казачество наделено дополнительной функцией, особой в рамках традиционного государства: функцией осуществления пограничного контроля. Присягая на верность русскому царю, казаки традиционно становились как армией для ведения внешних войн, так и внутренними войсками для подавления бунтов и мятежей. В таком виде казачество имеет место только в рамках традиционного государства-империи, где служилое сословие обретает особый статус, не укладывающийся ни в формат полицейских сил, ни в формат регулярной армии государства-нации.

За годы правления большевиков казачье сословие, несмотря на жёсткие репрессии и массовое физическое уничтожение, всё же не было уничтожено полностью. В нынешних же условиях сопоставимый вред казачеству наносит массовая миграция казаков в центральные регионы, где они теряют не только свою служилую функцию прикордонного воинства, но и свою изначальную идентичность, растворяясь в «гражданской политической нации».

Примордиальное этническое происхождение казаков возникает как синтез восточных славян — великороссов или малороссов, в зависимости от региона, с приграничными этносами — кавказскими, тюркскими и другими, опять же в зависимости от региона. Этот синтез становится наиболее понятен при взгляде, например, на традицию куначества или обмена женщинами с рядом живущими кавказскими или тюркскими родами, или на традицию брать жён для брака «на чужой стороне».

Если уже упомянутая нами профедеральная интеллигенция северокавказских республик по сей день является неким интерфейсом, осуществляющим диалог между московскими и местными элитами, — светским, секулярным, оторванным от религиозных и этнических традиций, то казаки наиболее успешно осуществляют функцию связи русского народа с местными этносами, так как являют собой живой процесс этногенеза. Таким образом, казаки являются ключом к взаимопониманию местных этносов и народов не с федеральной властью, а с самим русским народом, во всей полноте его культурной и духовной традиции.

Может ли преисполненный традиции, клановости и кумовства кавказец сеять вражду и воевать с теми, за кого он отдал свою дочь, или с родителями собственной снохи? В раннюю эпоху существования этносов функция обмена женщинами имела именно эту цель — установления межэтнических связей и налаживания межкультурного диалога. Не смешивания культур и традиций — но именно взаимного познания друг друга, сохраняя каждый свою идентичность, но заимствуя лучшее в бытовом плане.

Возрождение казачества в его изначальных, традиционных, а не современных, светских, номинальных формах, именно как служилого сословия с элементами этнического примордиализма, в отличие от большинства сиюминутных мер, создающих хрупкий мир, является прочным фундаментом длительного благополучия и мирного урегулирования потенциальных конфликтов на Кавказе.

Для полноценного же восстановления казачества — как стабилизирующего фактора, отвечающего за безопасность и спокойствие, — необходимо наделить казачьи подразделения функциями милиции — отрядов народной самообороны, имеющих право ношения оружия и отвечающих за безопасность и порядок в своих населённых пунктах, что всегда являлось одной из главных функций казаков.

С учётом всех факторов оттока русских с Кавказа конкретные мероприятия по возвращению русских в самом первом приближении должны представлять собой целый набор мер. Если идти от экономики, которая превалирует сегодня во всех подготавливаемых и уже подготовленных стратегиях развития Северного Кавказа, то идти надо «снизу», от устранения бытовых причин навстречу большим стратегиям, исходящим их цивилизационных и геополитических предпосылок. Но пока человеческий фактор в экономике — как главная категория, за пределы которой ещё не распространилась сфера восприятия нынешних «стратегов». Итак, с чего начать?

В первую очередь то, что уже доказало свою действенность на предыдущих исторических этапах, если говорить исключительно об экономике — персональная ответственность. С учётом коррупции и клановости, являющихся следствием десакрализации традиционных этнических форм, финансирование мероприятий по возвращению русских на Кавказ должно осуществляться напрямую, предельно адресно, и даже — персонифицированно. Финансовые средства, особенно крупные, являющиеся в нынешних условиях объектом наибольшего интереса со стороны вожделеющих наживы выродившихся до криминальных структур кланов, должны выделяться под персональную ответственность конкретным лицам в рамках пошагово спланированных, детально разработанных целевых программ. Необходимо финансировать конкретные, максимально рентабельные, тщательно продуманные, с учётом контекстов и местной специфики, проекты. Государственные средства, являющиеся достоянием всех народов России, должны вкладываться непосредственно в их развитие и таким образом, чтобы за средства, выделенные на каждый конкретный проект, как и за реализацию самого проекта, отвечали совершенно конкретные люди. Не абстрактные в условиях Северного Кавказа республиканские институты власти, но именно персоналии, с которых можно было бы спросить за результат и потраченные средства. В такой постановке задачи заведомо нечистоплотный на руку руководитель, особенно связанный с клановым или преступным сообществом, которое неизбежно будет вынуждать его действовать в интересах клана, с наименьшей вероятностью возьмёт на себя персональную ответственность, согласившись отвечать за действия тех, кто стоит за ним. На такое решится только «варяг» — идеалист, ставящий интересы государства выше личных и не связанный с местными сообществами. Отсюда логически вытекают и другие решения.

Учитывая мобилизационный, по сути, подход к созданию новых индустриальных объектов, с учётом необходимости привлечения большого количества специалистов из-за пределов Северного Кавказа, создаваемые предприятия условно можно обозначить формулой русские производственно-технологические объединения. Хотя бы по той причине, что под реализацию данных проектов, особенно на начальных этапах, в места их развёртывания должны целевым образом переселяться выходцы из центральных регионов России — высокопрофессиональные кадры, квалифицированные рабочие, специалисты, узкопрофильный персонал и т. д., — которые имели бы возможность проживать в своей культурной среде и были бы уверены в своём благополучном будущем. Это подразумевает формирование соответствующего культурно-цивилизационного контекста, близкого вновь прибывающим переселенцам. Начать можно с создания эффективной системы защиты крупных переселяемых групп специалистов и их семей от воздействия криминалитета, например путём придания территориям, на которых запланировано разворачивание данных проектов, особого правового статуса.

Ещё одним крайне важным фактором, обеспечивающим ощущение безопасности и социального комфорта прибывающим специалистам, должно стать культурное присутствие. В тех республиках, где это необходимо, — а это большая часть из ныне существующих республик Северного Кавказа, — надо последовательно и целенаправленно создавать прослойку интеллигенции — как профессиональных научных кадров, так и деятелей культуры, искусства, — из числа представителей традиционных народов и этносов, которые бы отождествляли себя с русской культурой и русской исторической миссией.

В организационно-техническом смысле компактное поселение русских в окрестностях создаваемых новых индустриальных объектов должно реализовываться по принципу русской слободы, обеспечивая именно анклавность компактного проживания носителей общего культурно-цивилизационного русского кода. Именно по этой причине переселение русских на Северный Кавказ необходимо осуществлять большими группами, создавая территории компактного проживания русских — носителей русской коллективной идентичности. В наиболее проблемных регионах поначалу такие территории можно создавать вблизи российских военных баз. Особую роль в плане обеспечения бытовой безопасности должны играть реально действующие отряды народной милиции — самообороны, сформированной из числа приезжих, способных к несению подобной службы, а также казачества в его полноценном формате, то есть с возможностью ношения зарегистрированного холодного и огнестрельного оружия, что в условиях Кавказа очень важно.

С учётом местной специфики — клановость, нетерпимость, этноцентричность, — необходимо переселять людей соответствующих следующим критериям: во-первых, явное и даже ярко выраженное самоотождествление с русским народом. Во-вторых, твёрдое понимание тех причин, по которым эти люди едут в регион, а именно ясное осознание такой категории, как русская миссия на Кавказе. Желательно также содействовать отправке в регион не просто «номинально» православных, но действительно верующих, воцерковлённых людей. В-третьих, акцент при отборе соответствующих специалистов нужно делать на семейных парах, — что снижает возможность ассимиляции в базовые, «принимающие» этносы, — с последующим возможным закреплением на постоянное место жительства.

Технически отбор людей, соответствующих данным критериям, осуществим следующим образом: распределение после окончания государственных учебных заведений на бюджетной основе; студенческие стройотряды; молодые семьи, не имеющие жилья или работы по специальности в своём регионе; люди, добровольно работающие на восстановлении храмов, в том числе в тех же стройотрядах. Естественно, что все эти категории русских переселенцев должны иметь возможность получить собственное жильё, подъёмные средства и базовый социальный пакет для создания полноценных русских семей. Данный набор мер должен быть ориентирован на долгосрочную перспективу и реализоваться с учётом того, что русские будут переселяться в регион именно большими группами.

На государственном уровне в тех местах, куда будут переселяться русские, как и на всём Северном Кавказе в целом, должна вестись пропаганда общности исторической судьбы русского народа и северокавказских этносов. Местное население должно понимать, что русские приезжают работать и что их присутствие необходимо для развития региона в целом. Здесь необходимо сделать акцент на миротворческой миссии русских и их помощи в налаживании экономики. Безусловно, в создаваемых бизнес-проектах и производственных отраслях должны быть зарезервированы места и для местных жителей — обеспечение рабочими местами на следующих этапах, когда соответствующие индустриальные объекты и промышленные предприятия будут отстроены и запущены в эксплуатацию, — чтобы местные видели и ощущали непосредственную пользу присутствия русских. В свою очередь, местные органы власти должны жёстко пресекать любую пропаганду ксенофобии, сепаратизма и религиозного экстремизма, что является очевидным и наиболее важным условием.

Реализация указанных мер, пусть сформулированных в довольно заострённой форме, что объясняется тяжестью сложившейся ситуации и необходимостью мобилизационного подхода к разрешению комплекса накопившихся проблем, позволит в кратчайшие сроки решить основной объём задач, сформированных пока что лишь на уровне стратегий. Приступить же к их реализации можно, используя лишь мобилизационный подход. Модернизация через мобилизацию — это то, что сегодня затребовано на Северном Кавказе, если говорить о социально-экономической сфере. Но это лишь одна из трёх возможных стратегий развития Северного Кавказа, подробнее рассмотреть которые попробуем в следующей главе.

Подводя итоги исследования ситуации с русским населением на Северном Кавказе, можно однозначно констатировать: отток русского населения с Северного Кавказа в значительной степени замедляет социально-экономическое развитие этого региона.

В советский период представители русского народа на Кавказе в основном являли собой слой, как тогда говорили, интеллигенции — учителя, врачи, инженеры, высококвалифицированные специалисты. То, что наблюдалось в 1990-х, начале 2000-х годов — исход русских с Северного Кавказа, — серьёзным образом затормозило процессы развития. Как утверждает член Академии наук Чеченской Республики Вахит Акаев: «Инженеры, врачи, учителя, — потребность была большая, русское население в Чечне было больше, чем в Ингушетии. Оно было, конечно, не только русским, но и русскоязычным — именно это население пострадало больше всего в ходе военных действий»[347].

Годы наблюдения за оттоком русского населения и выявления конфликтных ситуаций, связанных с притеснением русского населения на Северном Кавказе, выявили комплекс причин, которые способствуют сокращению русского населения, создавая неблагоприятную атмосферу и негативный социальный и эмоциональный фон. Необходимо было обратить внимание как общественности, так и, в первую очередь, федеральной власти на происходящий процесс, чтобы, в конечном итоге, попытаться его как-то замедлить или даже обернуть вспять. В течение нескольких лет исследовательская группа социологов во всех республиках Северного Кавказа отслеживала ситуацию с нарушением прав русских, фиксировала факты их притеснения, их ущемлённое положение, отслеживая отток русского населения, его динамику. По результатам этой деятельности был подготовлен доклад «Северный Кавказ: русский фактор», материалы которого и легли в основание данной книги[348]. В нём обобщено несколько периодов: начиная с 1958 года, так называемого «русского восстания» в Грозном, затем новое обострение в конце 1980-х — начале 1990-х, следующая волна — начало 2000-х, и новейший период — с 2010 года, момента создания СКФО. Новейший период, вплоть до конца 2015 года, группа исследователей уже оценивала воочию, наблюдая его непосредственно. Автором данных строк были проведены встречи со многими главами республик, в частности с Юнус-Беком Евкуровым, Борисом Эбзеевым — в бытность его главой Карачаево-Черкесии, Рамзаном Кадыровым, с министрами по делам «национальностей» большинства субъектов СКФО и множеством чиновников. Осуществлены десятки поездок по республикам и населённым пунктам СКФО и Адыгеи для того, чтобы исследовать ситуацию на местах. По итогам этой деятельности был собран большой объём материала, непосредственно описывающего конкретные случаи притеснения русского населения на протяжении последних лет, значительная часть которых упомянута во второй главе данной книги.

Какие же выводы удалось сделать из результатов этой деятельности, взаимодействуя преимущественно с оставшимися русскими на местах? Во-первых, было зафиксировано, что наиболее тяжёлое положение у русского населения в тех республиках, где русских осталось ещё относительно много. В тех же республиках, где их практически не осталось, ситуация с русскими более-менее стабилизировалась. Чечня и Ингушетия — это на сегодня те республики, где присутствие русского населения находится в рамках статистической погрешности, то есть в пределах 2–3 %, и их число медленно, но продолжает сокращаться, несмотря на некоторые предпринимаемые усилия со стороны республиканских властей. Причём в значительной степени оставшееся русское население ассимилировано той сильной идентичностью, носителями которой являются чеченский и ингушский этносы. Те же русские, которые проживают в данных республиках и идентифицируют себя именно как русские, уже, по сути, находятся в статусе редких видов, занесённых в своего рода «Красную книгу» народов Северного Кавказа. Сейчас их оберегают и уделяют особое внимание, но и они уже в значительной степени ассимилировались в местную этническую и культурную среду. То есть можно, по сути, констатировать, что русского населения в том объёме и в том качестве, в котором оно присутствовало ещё в советский период, влияя на развитие данных республик, в Чечне и Ингушетии больше нет. Можно даже сказать, что статистически русское население там отсутствует.

Чуть больше русских проживает в Дагестане, где они, в том числе единично, представлены и в органах власти. Больше всего представителей русского народа всё ещё проживает в Адыгее, где до сих пор, как и в советский период, русские пока представляют собой большинство населения. Довольно много русских осталось в Северной Осетии, Карачаево-Черкесии и Кабардино-Балкарии. Но именно в Кабардино-Балкарии была обнаружена довольно тяжёлая ситуация на текущий момент: наибольшее количество столкновений, проблемных точек и обострений в отношениях между русскими и титульными этносами, в первую очередь кабардинцами, происходит именно там. Такая картина была зафиксирована по итогам более чем пятилетнего исследования. Таким образом, оценивая текущую ситуацию и понимая, что отток русского населения на данный момент носит необратимый характер, а оставшиеся русские жители в большинстве своём стремятся любыми способами покинуть территорию Северного Кавказа, нам остаётся лишь пересмотреть подход к ситуации с русскими на Северном Кавказе в целом.

Изначальный посыл многолетней работы, лёгшей в основу данной книги, заключался в том, чтобы остановить отток русского населения с Северного Кавказа и обернуть этот процесс вспять. В своих статьях автор данных строк не раз обращался с призывом к русским, покидающим и уже покинувшим территорию нынешнего СКФО и Адыгеи, возвращаться на Северный Кавказ, осуществляя обращение к политическим элитам северокавказских республик с тем, чтобы они создавали условия для возвращения русского населения. Это было стремление настоять на том, что власти субъектов Северного Кавказа должны любым способом обернуть этот процесс вспять, не только призывая русских к возвращению, но и создавая им необходимые условия. Задача на тот момент заключалась в том, чтобы попытаться вернуть эту ситуацию если не на прежний уровень, то, возможно, на тот уровень, который мог бы обеспечивать развитие северокавказского региона, сохранение его в рамках определённой, хотя бы минимальной социально-политической динамики. Однако в какой-то момент стало понятно, что эта задача практически неосуществима в масштабах СКФО. Это просто не по силам ни какой-либо общественно-политической группе или интеллектуальному сообществу, которое занимается вопросами этносоциологии, ни, что самое главное, не по силам даже отдельным главам северокавказских республик в тех случаях, когда они действительно к этому стремятся. Просто решение данной задачи невозможно на тактическом уровне отдельных субъектов. Оно требует перехода на стратегический уровень государства.

К примеру, подробное общение на тему возвращения русского населения с Юнус-Беком Евкуровым показало, что он искренне желает и стремится к тому, чтобы русские возвращались в Ингушетию. В какой-то момент он даже объявил, что всякому русскому или русской семье, возвращающейся в Ингушетию, власти республики готовы безвозмездно предоставить жильё. Однако, учитывая сложившуюся ситуацию и зная предысторию её развития, уже понятно, что на этот призыв статистически никто так и не откликнулся. Какие-то показательные возвращения русских в Ингушетию, безусловно, есть и сейчас, как были они и при прежнем руководителе республики Мурате Зязикове, когда, собственно, и была запущена целая государственная программа возвращения русских в Ингушетию. Но в беседе с автором данных строк Юнус-Бек Бамадгериевич, наследовавший республику от Зязикова, принявший её руководство, констатировал, что эта программа не принесла желаемого результата. Мало того, по его словам, все бюджетные средства, безусловно, были освоены, но освоены они были через подставные схемы — когда заключался фиктивный брак с русской женщиной, она как бы возвращалась, получала жильё по программе, но всё это происходило лишь на бумаге. На самом деле участница «возвращения» в Ингушетию оставалась там, где и жила до этого, например в одном из регионов юга России — Краснодарском или Ставропольский крае, Курской или Белгородской области. Бывало, что и в близлежащих государствах СНГ, таких как Украина, Белоруссия или Молдова, проживали все эти женщины, которые, по сути, приезжали в Ингушетию в лучшем случае лишь для оформления документов, а затем возвращались назад, получив часть денег. В итоге все деньги по этой программе были освоены. При этом, как открыто заявил Евкуров: «По этой программе вернувшихся нет никого. Потому что она изначально так была поставлена, чтобы украсть деньги, чтобы махинации можно было проводить»[349]. Эта его прямая цитата разошлась по многим СМИ, была многократно растиражирована: ни одна русская семья не вернулась по программе возвращения русских. Сам Евкуров рассказал, что он лично, отдав распоряжение как глава республики, не нашёл ни одной такой семьи. Справедливости ради следует отметить, что чуть позже, в разговоре с автором данной книги, предыдущий глава Ингушетии Мурат Зязиков не согласился с такой оценкой Евкурова, заявив, что по данной программе в Ингушетию всё-таки вернулось какое-то количество русских семей. Но, опять же, не в статистических объёмах.

После разговора с Евкуровым мне удалось встретиться с женщиной, которая ещё до старта этой программы вернулась в станицу Орджоникидзевская. Однако за этот период она потеряла мужа и дочь, которые, по её словам, просто были расстреляны в своём доме из автомата неизвестными, до сих пор так и не найденными. Сейчас же она с сестрой проживает в Ставропольском крае и даже не думает о ещё одном возвращении. И подобных случаев — множество. Часть из них так и осталась в виде аудиозаписей разговоров, не увидевших свет. Ибо драматизм повествований и горечь рассказчиков слишком тяжелы, чтобы заставить себя вновь обратиться к ним, что, впрочем, не исключает этого в будущем.

В итоге общий анализ исследуемой ситуации привёл к заключению, что призывать русское население к возвращению на Северный Кавказ, а тем более настаивать на этом, это как минимум подвергать их реальной опасности — не сейчас, так в будущем. Как максимум — это просто невозможно. Люди не хотят возвращаться. Те же, кто пока проживает в регионе, массово покидают республики Северного Кавказа при первой же возможности. А с момента присоединения Ставропольского края к СКФО большое количество русских семей покидают теперь уже и Ставропольский край. Георгиевский район: Левокумск, Нефтекумск, Будённовск, Новопавловск — в этих населённых пунктах ситуация с демографическим дисбалансом близка к критической, и не в пользу русских. Можно, конечно, найти отдельных представителей русского народа, кто доволен своим положением и никуда уезжать не собирается. Однако данная книга оценивает всю картину в целом, оперируя со статистикой и тенденциями, и прежде чем начать говорить о путях выхода из сложившейся ситуации, необходимо стратегически оценить те процессы и описать те предпосылки, которые к ней привели.

До того, как применить те наработки и результаты исследований, которые были приведены в четырёх предыдущих главах, к решению проблемы русских на Северном Кавказе, необходимо осуществить краткий этносоциологический обзор как советского периода развития северокавказских обществ, так и постсоветского. Это важно сделать для того, чтобы понять механизмы происхождения тех сложностей, с которыми мы сталкиваемся на Северном Кавказе, когда приступаем к стратегическому планированию ситуации в этом регионе.

Северный Кавказ: марксистское (советское) видение. Как известно, марксистская идеология опиралась на прогрессистскую модель развития истории. В начало истории она ставила архаическое общество, после которого следовало традиционное, или, как его определял Маркс, оперирующий европейским контекстом, «феодальное общество»[350]. Следующий за ним буржуазный тип общественного устройства, возникающего на основе национальных государств, как правило, вследствие буржуазных революций, характеризуется понятием «национализм». Социалистическое общество мыслилось как следующий за буржуазным этап развития человечества в целом. А уже за социализмом следовала завершающая формация — идеальное, глобальное коммунистическое общество.

Все эти этапы прогрессистского, исключительно материалистического развития располагались линейно и последовательно сменяли друг друга, один за другим. Прогрессистский подход, на котором и базируется учение Маркса, исходит из того, что каждый последующий этап преодолевает предыдущий, отменяя его и растворяя в новом этапе развития общества. Отсюда: социалистический период — это то, что следует за буржуазным периодом становления национальных государств и предвосхищает коммунистический период построения идеального глобального коммунистического общества абсолютно сознательных людей, пребывающих в гармонии рассудочного общества и материальном достатке. Именно эта теоретическая марксистская модель применялась и к Кавказу, как в момент становления советской государственности, так и далее, в период её развития.

В реальности же советское руководство, имея дело с Кавказом, сталкивалось с неким непоследовательным наложением этих исторических формаций друг на друга. Так называемый буржуазный период, характеризующийся становлением политических наций, формально разворачивался на Кавказе с февраля по октябрь 1917 года, «дозревая» в процессе гражданской войны. Как, собственно, и по всей постимперской России. Однако фактически буржуазный период так полноценно и не состоялся, несмотря на директивно-номинальное создание «национальных республик». Поэтому позднее и социалистическое, как бы уже номинально постбуржуазное общество присутствовало на Кавказе лишь в виде верхнего, элитного пласта: представители центральной власти, бюрократический аппарат, институт Коммунистической партии и большой экспорт профессиональных кадров из центральных регионов России, в совокупности своей осуществлявших надзор за процессами развития социализма на Северном Кавказе. При этом по факту, несмотря на уже вовсю идущий социалистический период, задним числом и в спешном порядке происходило «достраивание» буржуазного, теоретически уже «преодолённого» этапа; а именно, происходило доразвитие института «национальных республик», или, как их определяют в Европе, буржуазных государств. Которые, что было очевидно советскому руководству, не успели полноценно состояться в номинально буржуазный период с февраля по октябрь 1917 года. Это «докручивание» буржуазного периода было необходимо для достижения заданного уровня индустриализации, который, по большому счёту, и является базовой предпосылкой для формирования класса труда — политически осмысленного пролетариата, совершающего затем пролетарскую революцию, после которой общество и переходит в социалистическую формацию. Проблема заключалась в том, что строительство социалистического общества невозможно на традиционной — в марксистской терминологии «феодальной» — основе, без полноценной реализации периода буржуазного урбанистического национального государства.

Таким образом, этапы становления буржуазного общества, зафиксированного в территориальных национальных образованиях — так называемых «национальных республиках», и строительство социализма на Северном Кавказе реализовывались одновременно. Однако, вопреки марксистской теории, по факту в регионе всё ещё присутствовало и традиционное, или, согласно марксистской терминологии, «феодальное» общество, которое было представлено сохранившимися структурами местной знати. Эти представители знати частично вписывались в партийный управленческий аппарат как «духовные» — теперь уже партийные — авторитеты и представители традиционных объединений — суфийских братств, вирдов и тейпов, которых как бы номинально уже и не существовало, но которые существовали объективно. Эти фактические элиты вынужденно интегрировались в модель советской интернациональной — то есть выходящей за рамки национальных государств, или республик, — социалистической системы на фоне остающегося подразумевания необходимости одновременного доразвития буржуазного становления политических наций.

К этому всему, несмотря ни на что, советская действительность сталкивалась ещё и с проявлениями архаического общества, предстоящего традиционному, «феодальному» периоду, — того, что сохраняло народы Северного Кавказа в качестве коллективных субъектов и которое транслировало вековой жизненный уклад, традиции, обычаи, обряды, адаты, кровнородственные отношения и так далее на теоретически шагнувшую далеко вперёд советскую действительность.

В итоге все эти четыре уровня — архаический, традиционный, буржуазно-национальный и социалистический — в советский период сосуществовали как данность, то есть по факту, в разной степени влияя на текущие процессы. Происходило это вопреки марксистской последовательности, отменяющей с каждым следующим периодом предыдущий. В советском же государстве, созданном как бы экстерном, с сильным забеганием вперёд, они соприсутствовали. И с этим необходимо было считаться. Таким образом, «советское общество осознавало себя как общество посткапиталистического модерна, но на самом деле представляло собой систему ускоренной предкапиталистической модернизации общества традиционного, ещё не прошедшего полноценно фазу капитализма»[351].

Во всю эту и так довольно сложную социально-политическую модель, явно диссонирующую с теоретическими выкладками марксизма, вклинивался ещё один, уже скорее «сталинский» фактор, заключавшийся в том, что реальное самоопределение политических наций в качестве суверенных государств в момент, когда Советский Союз уже сложился, не входило в планы советских элит. Тем более что номинально этот этап уже считался пройденным. Поэтому чтобы не превратить формальные национальные образования — республики, представлявшие собой как бы свидетельство доразвития буржуазного периода, — в реальные государственные структуры, советская государственность сталинского периода «построения социализма в отдельно взятой стране» использовала несколько средств. В первую очередь так называемые национально-административные образования Северного Кавказа складывались из некомплиментарных этнических групп и народов. Что, впрочем, практиковалось и после смерти Сталина. В результате в так называемые «республики» объединялись адыги, кабардинцы и тюрки, балкарцы, тюрки, карачаевцы и адыги, черкесы. Таким же образом в единое национально-административное образование был сведён полиэтничный Дагестан, где в этой связи, а также из-за отсутствия «титульного» народа в названии, ни один из составляющих этносов не мог доминировать. В результате на базе получившихся так называемых «национальных республик» было невозможно фактическое создание полноценной и законченной буржуазной политической нации.

По сути, этот подход дезавуировал теоретическую попытку достроить политические нации на Северном Кавказе, предпринятую на предыдущем, «ленинском» этапе развития советского государства. Здесь возникал ещё один уровень, теперь уже внутреннего диссонанса между реальностью и скорректированными после смерти Ленина теоретическими выкладками. В результате из имеющегося фактического положения дел вытекал ещё один подход. Необходимо было соблюдать тонкий баланс политических взаимоотношений. С одной стороны между представителями общегосударственного уровня — выходцами из партийной элиты центральной власти и их ставленниками. С другой — представителями местной бюрократии, традиционных сообществ и того, что по факту имело авторитет и влияние в северокавказских, теперь уже имеющих и политическое обличие, «республиках».

Таким образом, мы видим, что в советский период марксистская ортодоксия, представленная интернационализмом советского периода, который должен был размыкать буржуазные политические нации, в этот же момент достраиваемые путём ускоренной и интенсивной модернизации и индустриализации, накладывалась на мощную инерцию выживания глубинных пластов традиционного общества Северного Кавказа. Это традиционное общество продолжало сохранять высокий уровень религиозности, родовую в своей основе клановость, обрядовость и кровнородственные архаические отношения. Всё то, что наиболее острым и вопиющим образом было обнаружено в момент распада Советского Союза, когда догматическое, номинально марксистское давление центра, то есть Москвы, было снято, а руководящая роль партии была отменена. В этот период базовая подоплёка существования северокавказских обществ обнажилась во всей полноте.

В итоге на момент распада Советского Союза мы наблюдали на Северном Кавказе высокую насыщенность этническими группами: этносы и народы — как коллективные органические общности — не растворились в процессе создания буржуазных северокавказских национальных республик, неких недогосударств, что должно было произойти номинально. Однако это не произошло по факту, так как в это же самое время центральное руководство противилось реальному становлению политических буржуазных наций на Северном Кавказе, лишь имитационно поддерживая этот процесс.

Одновременно с этим на Северном Кавказе был обнаружен довольно низкий, по сравнению с другими регионами, уровень индустриализации, несмотря на то что в советский период индустриализация проводилась интенсивно. К моменту распада СССР на Северном Кавказе сохранилась преимущественно сельскохозяйственная ориентация. Как замечает на этот счёт член Академии наук Чеченской Республики Вахит Акаев: «Русское население на Кавказе, в Дагестане, мы это хорошо знаем, у нас в Чечне, в Кабардино-Балкарии, Северной Осетии было всегда завязано на промышленности. Нужно было развивать нефтяную промышленность в Грозном, это была стратегическая задача самого государства. Только через русских чеченское население втягивалось в производство. Но всё равно, и мы это хорошо знаем, в годы Советской власти так и не произошёл процесс индустриализации чеченского населения. Он не был завершён, и много чеченцев осталось в сельской местности»[352]. Низкий уровень урбанизации Северного Кавказа был обусловлен ещё и тем, что за весь советский период так и не удалось переломить ситуацию — достичь уровня доминирования городского населения над аграрным. Это, собственно, и способствовало сохранению традиций, обычаев и устоев, и дало возможность сохраниться традиционным народам и этносам.

Когда в момент распада Советского Союза достраивание социалистической интернациональной модели было снято с повестки дня, на Северном Кавказе обнаружилось недостроенное буржуазное общество национальных республик с высоким уровнем традиционализма одновременно. К этому моменту в России получила развитие идея создания либерально-капиталистического общества, также преодоляющего формы национальной государственности, но с обратным, по отношению к марксизму, знаком.

Новые вызовы постсоветского этапа: опасность либерального эксперимента. Из сложившейся к моменту распада Советского Союза ситуации логически вытекало три варианта дальнейшего развития северокавказского общества. Первый из них заключался в завершении трансформирования номинальных в советский период северокавказских республик в полноценные национальные буржуазные государства. И тут главным препятствием на пути такого достраивания буржуазных наций на Северном Кавказе как раз таки и стало объединение в их составе некомплиментарных народов. Также сработали и другие меры, которые были предприняты ещё советскими элитами как раз для предотвращения этого достраивания. В итоге процесс создания полноценных политических наций на Северном Кавказе забуксовал. Он требовал гомогенизации и социальной унификации так называемых «национальных республик» в реальные национальные государства, что грозило не только этноцидом, но и ударом по идентичности многих народов и этносов, входивших в состав «республик», но не вынесенных в «титул», а значит, неминуемо обернулось бы большой кровью.

Второй вариант развития Северного Кавказа был предложен захватившими власть либеральными реформаторами и представлял собой концепт гражданского общества, или общероссийской гражданской политической нации, который укладывался в общую либеральную модель создания гражданской политической нации на территории всей Российской Федерации. Следует отметить, что в момент распада Советского Союза все советские республики автоматически превратились в гражданские политические нации. За исключением Российской Федерации, которая именно в своей федеративности номинально сохранила формат полиэтничности, предусматривающей возможность и допущение существования различного рода идентичностей — религиозных, этнических и культурных автономий. По сути, РФ сохранила в себе модель государства-империи, а не государства-нации — стратегического единства многообразия. Наблюдая это, либералы 1990-х годов предложили свой выход из советского периода, который заключался в замене социалистического варианта интернационализма — построения новой общности — единый советский народ, — либеральным вариантом. Это также предусматривало продолжение позитивистского и прогрессистского построения единого общества, но уже не на социалистических, а на либеральных принципах. Именно эта задача и была сформулирована в концепте гражданской политической нации, или «плавильного котла», который должен был унифицировать российское многообразие полиэтничного и мультиконфессионального состава под единый социальный стандарт, по сути превратив Российскую Федерацию в одно большое государство-нацию. Данный проект растворения народов, согласно либеральному сценарию, должен был быть реализован и на Кавказе, с тем же самым результатом — большой кровью в борьбе за сохранение идентичности перед угрозой стирания и растворения.

Наконец, существует также третий вариант — восстановление формата традиционного государства, в основе которого лежит стратегическое единство многообразия идентичностей и которое определяется понятием «государство-империя». Это евразийский вариант развития, в котором сами народы, а не политические суррогаты в формате национальных республик, становятся субъектами. По сути, это уход от искусственной буржуазной политизации и наращивания политической субъектности национальных республик. Этот сценарий представляет собой переход к доминированию идентичности народов, этносов, традиционных общин и автономий. Это вариант развития многообразия культуры, а не нивелировки и унификации под единый стандарт гражданской политической нации, что предусмотрено как в случае первого сценария — достраивания национальных государств, так и в случае второго — либерального «плавильного котла».

Приведённые три варианта этносоциологической трансформации обрели наиболее яркое проявление именно на Северном Кавказе, хотя и стали своего рода позитивистской данностью для всей постсоветской России. Драматизм ситуации заключается в том, что формально российское государство не сделало ставку ни на один из них. По сути, ситуация была пущена на самотёк. С одной стороны, так называемые «национальные республики» — потенциальные национальные государства — остались составной частью РФ по факту, доставшись в наследство от Советского Союза. Их наличие оставляет запущенным процесс достраивания на их основе полноценных национальных государств со всеми атрибутами суверенитета. Вопрос о фактическом выделении их из состава РФ в момент окончательного оформления в самостоятельную государственность — является лишь делом времени.

С другой стороны, в 1990-х годах либеральными элитами был запущен процесс построения, как на Северном Кавказе, так и по всей России, общероссийской гражданской политической нации, предусматривающей социальную гражданскую нивелировку и гомогенизацию. В какое-то время федеральный центр остыл к этой идее, стало не до неё, однако в последнее время либеральное лобби вновь начало активно педалировать тему построения гражданской политической нации россиян. В случае если Москва начнёт настаивать на этом сценарии всерьёз, событий, подобных тем, что происходят на Украине, заявившей о создании украинской политической нации после майдана, или в Грузии, строящей грузинскую политическую нацию, вряд ли удастся избежать. С учётом многообразия России этот процесс будет куда более драматичным.

Третий вариант — сохранения и развития идентичностей — в вялотекущем режиме реализуется сегодня по факту, не являясь государственной стратегией, но уравновешивая при этом два первых процесса, которые также происходят одновременно. Восстановление традиционных форм существования народов и этносов — это процесс выздоровления социального организма после долгих экспериментов предыдущих периодов эпохи модерна. Но и этот процесс в какой-то момент войдёт в противоречие с первыми двумя, ибо каждый из них может быть завершён, только достигнув своей концептуальной полноты — в случае, если мы имеем в виду сохранение стратегического единства российской государственности в её нынешнем виде. Таким образом, от трёх этносоциологических вариантов развития Северного Кавказа, одновременно и бессистемно протекающих самотёком после распада СССР, следует перейти к моделированию трёх социально-политических проектов развития этого региона.

В результате анализа протекающих социально-политических процессов на Северном Кавказе как в советский, так и в постсоветский период, а также с учётом сложившейся на текущий момент ситуации оттока русского населения, можно сформировать три системных проекта возможного социально-политического развития Северного Кавказа, которые следует кратко представить. Данные проекты включают в себя итоги исследований, происходивших на протяжении нескольких последних лет, и выводы, сделанные на их основе и описанные выше. Анализируя полученные факты, а также суммируя изложенные обобщения, попробуем спрогнозировать, как с учётом русского фактора мог бы развиваться Северный Кавказ в обозримой перспективе. Как могут развиваться события на Северном Кавказе с русскими — и что необходимо сделать для обеспечения такого развития событий; или же без русских, с учётом сложившейся ныне ситуации, — и тогда каковы могут быть позитивные или негативные сценарии развития в этом случае. Рассмотрим три возможных и наиболее вероятных укрупнённых сценария развития ситуации в социально-политической сфере данного региона.

Сохранение статус-кво, или потеря Северного Кавказа. Первый сценарий — это сценарий сохранения статус-кво, дальнейшее продление той ситуации, какой она является на данный момент. Этот сценарий можно условно обозначить как сценарий потери Северного Кавказа для России. Это, конечно, неприятный вывод, но здесь следует нарочно заострить эту тему для того, чтобы утрированно подчеркнуть суть происходящих процессов.

Нынешняя ситуация на Северном Кавказе сформировалась не за последние годы и уходит своими корнями ещё в советский период. Политическая, советская, идеологически марксистская элита, которая держала в руках ситуацию в республиках СССР, в целом в стране, создав Советский Союз, формально исходила из марксистской догматики. Как уже было отмечено выше, суть её сводилась к тому, что социализм, который мы строили в СССР, следует за капиталистическим, буржуазным периодом. То есть социальная последовательность формаций развития общества согласно марксистскому подходу располагалась таким образом: архаичное общество, затем условно «феодальное», которое за ним следует и преодоляет архаичное полностью, отменяет его; затем феодальное общество трансформируется в буржуазное общество — формат буржуазных национальных государств. И уже за буржуазным обществом, вследствие пролетарских революций, возникает социалистическое общество, которое преодоляет буржуазное общество, которое в свою очередь преодоляет феодальное, а то — архаичное общество. Таким образом, следуя марксистской логике, социалистическое общество — это более высокий уровень развития, отменяющий все предыдущие стадии, преодолевающий их вследствие линейного и прогрессистского социально-политического развития любого общества. На этом настаивала марксистская элита, утверждая, что в Советском Союзе социалистическое общество, как более развитое по сравнению с буржуазной моделью, является данностью, становится свершившимся фактом.

На самом же деле буржуазный период Россия так полноценно и не реализовала. В момент осуществления пролетарской революции страна находилась в состоянии аграрного общества — некоего переходного состояния к «феодальному», по Марксу, но всё ещё частично архаичного. Естественно, что за период с февраля по октябрь 1917 года буржуазная модель не могла реализоваться так, как это происходило в Европе в течение двух-трёх прошедших столетий, поэтому он был попросту «перепрыгнут». Ленин декретом утвердил тот факт, что буржуазный период Россия проходит ускоренно, с учётом достраивания буржуазных государств-республик, в течение примерно пяти лет — начиная с февральской революции 1917 года, потом 1918 год, когда создавались независимые национальные государства, такие, например, как Украина и Белоруссия, и вплоть до образования СССР в 1922. Именно за этот короткий промежуток времени модель буржуазного устройства национальных государств была сдана экстерном. Перед новым обществом открывался следующий, социалистический период, настраивавший сначала страну, а за ней и мир на вхождение в завершающий этап — коммунизм.

Теоретически всё обосновывалось так, что на осколках бывшей романовской империи были образованы буржуазные национальные государства, так называемые национальные республики, которые потом и вошли в Советский Союз, открытый для вхождения других национальных государств, в которых победили марксисты. Но так как вхождение новых социалистических республик в состав Союза СССР в какой-то момент остановилось, из-за некоторой заминки в Европе, то строительство социалистического общества началось пока что только на основе уже имеющихся в Советском Союзе республик. Отсюда сталинская концепция построения социализма в отдельно взятой стране. Конечно, преодоление того самого буржуазного периода должно было бы происходить повсеместно, в мировом масштабе, но так как буржуазный мир этому активно сопротивлялся — вопреки теоретическим выкладкам Маркса, — номинальное преодоление буржуазного периода, которого, по сути, ещё и не было, началось пока только в России. Так должно было быть в теории. Но что же произошло на практике?

По факту не только буржуазный период не был пройден, но и так называемый «феодальный», если использовать марксистские формулировки, и даже архаический периоды продолжали соприсутствовать в советской социалистической действительности, которая номинально якобы уже шагнула на две, по отношению к «феодальному» периоду, ступени вперёд. Возникшее при этом состояние общества философ, доктор социологических наук Александр Дугин определяет понятием «археомодерн». Это ситуация, когда за модернистским фасадом кроется социально-архаическая структура[353]. Освальд Шпенглер определял это же состояние понятием «псевдоморфоз»[354]. В советской России состояние «археомодерна» возникло в тот момент, когда партийное руководство объявило наличие в стране социалистического общества и начало действовать исходя из его принципов. Однако, по сути, сама Россия ещё не пережила даже трансформации буржуазного периода, будучи глубоко укоренённой в традиции и даже архаике, если иметь в виду тот же Северный Кавказ. В этой ситуации модернизация России, которая требовалась для соответствия социалистическому обществу, также проходила экстерном. При этом базовое русское население было более податливо к этим социальным трансформациям, потому и быстрее модернизировалось, принимая «на веру» то, что наше новое государство — советская Россия — является индустриально развитым, атомизированное гражданство является базовым социальным типом, а само общество — социально гомогенным, унифицированным, однородным и единообразным.

Урбанистическое общество, являющееся нормативным для марксистского, прогрессистского, материалистического подхода, — это городское население, жители индустриальных центров. Ситуация, когда не менее 51 % населения страны представляет собой городское население, а 49 % представляет собой население сельское, аграрное, и его доля постоянно сокращается, — вот необходимый признак социалистического, индустриально развитого общества. Эту модель приняло русское большинство. Приняло с большой натяжкой, спешно восполняя недостающие компоненты. Хотя даже русские не соответствовали ей в полной мере, не были достаточно атомизированны, дискретны, урбанизированы, но всё равно приняли её, пусть даже как образ будущего. Став некими поверхностными носителями этой индустриальной модели, русские двинулись на Северный Кавказ именно как строители этого нового индустриального образа социалистической мечты, неся её народам региона. Отправляя русских на Северный Кавказ в довольно большом количестве — по распределению, по разнарядке, силовым образом, — советская элита осуществляла тем самым ускоренную модернизацию Северного Кавказа путём принудительной индустриализации, через привнесение социально-политической модели, которую и выражали русские на тот момент, сами уже номинально развившиеся ускоренным образом до социалистического уровня.

По сути, Кавказ индустриализировался ещё более ускоренно, чем вся остальная Россия, потому как имел куда больший разрыв с желаемым образом будущего. Такой темп был взят именно потому, что в значительной степени кавказское общество, в представлении советской элиты, являлось нарочито «феодальным», в марксистской терминологии, и в значительной степени архаичным. Но, по сути, эти фактические характеристики упускались из внимания, умалчивались, так как считалось, что если социалистическая модель общества присутствует на Северном Кавказе хотя бы в минимальной концентрации, значит, всё остальное уже преодолено, а остатки архаики в итоге сами как-то рассосутся под воздействием индустриальной мобилизации и идеологической пропаганды советского «просвещения».

В момент распада Советского Союза это директивно-принудительное навязывание социалистических марксистских моделей через урбанизацию и индустриализацию в одночасье исчезло. Центр больше не настаивал на том, что Кавказ является социалистическим, гомогенным, индустриально развитым, урбанизированным обществом, что очевидно не соответствовало действительности. В момент, когда идеологическое давление ослабло, кавказское общество начало самовосстанавливаться. Начались процессы социального выздоровления, социальная структура Северного Кавказа начала принимать те естественные формы, которые ей всегда были свойственны, а именно: традиционные формы социального устройства, аграрные способы ведения хозяйства стали возвращаться как данность. Больше никто не заставлял людей от них отказываться, больше никто не насиловал народы утверждениями, что они — дискретное, индустриально развитое, прогрессивное социалистическое общество. Это перекодирование Кавказа было снято с повестки дня, и всё начало возвращаться на круги своя, то есть попросту восстанавливаться.

Религиозный фактор занял подобающее ему место, и этот процесс продолжается по сей день. Без силового навязывания индустриального развития всё начало двигаться к своим естественным формам.

Однако на фоне этого восстановления начали возникать ещё и отголоски «преодолённых» формаций, в первую очередь националистические тенденции, то есть попытки продолжить создание буржуазных национальных государств на Северном Кавказе. Это стало таким же восстановлением, но уже не архаичного или традиционалистского, но буржуазного периода, который советским проектом был также «преодолён». Начался процесс создания из так называемых «национальных республик», которые в советский период считались таким же отмирающим элементом, как и кавказская традиция, полноценных буржуазных государств со всеми атрибутами суверенитета, новых государственных структур со всеми атрибутами государства-нации — жёсткими административными границами, соответствующей титульным народам или этносам политической национальной администрации, с парламентами, с президентами, конституциями, что особо проявилось в 1990-е годы. То есть со всеми полноценными атрибутами суверенитета, такими, какие и должны быть у государства-нации. Но так как период национально-государственного строительства в начале двадцатого столетия Кавказ прошёл всего за несколько лет, то и национальные государства в рамках республик советского периода существовали, по сути, лишь номинально. Реальные буржуазные государства начали создаваться на Кавказе именно в 1990-х и практически с самого начала. Так, как это и должно было бы происходить, если бы республики Северного Кавказа полноценно пережили бы этот буржуазный период, который Европа прошла за 2–3 столетия становления буржуазных государств, на обломках империй формируя национальные государства, или государства-нации — Etat-Nation. Таким образом, этап становления национальных государств начался на Кавказе только после развала Советского Союза. Марксистская же логика, которая говорила о том, что социалистический период следует за буржуазным и обратной дороги быть не может, была полностью попрана. Мы в реальности столкнулись с возвратом к буржуазному строю после социалистического, чего, согласно марксистской догматике, быть просто не может. Мало того, в некоторых регионах, если говорить как раз таки о Кавказе, мы «откатились» к традиционным — «феодальным» по Марксу — и даже архаичным формам. Это был полный крах марксизма и его догматики в одной отдельно взятой стране.

Две тенденции, которые и сформировали нынешнюю ситуацию, перешедшую в стадию status quo, таким образом можно определить следующим образом: первая — архаизация Северного Кавказа, вторая — создание полноценных национальных государств на базе северокавказских республик. Сегодня эти два процесса происходят параллельно. К чему это ведёт? Прежде всего к тому, что жители Северного Кавказа сегодня продолжают по инерции находиться на уровне потребления даже не социалистических, с их системой самоограничения и перераспределения, но буржуазных, индустриально развитых государств. Но при этом производственный сектор, оставшийся в наследство от советской эпохи, постепенно приходит в состояние упадка, ведущего к деиндустриализации, и уже не способен обеспечивать тот уровень урбанизации и потребления, который сложился на Северном Кавказе в советский период. А это означает, что обеспечить нынешний уровень потребления можно только лишь постоянными финансовыми влияниями. То есть, иными словами, сам по себе Северный Кавказ, в автономном режиме, не может обеспечить прежний уровень потребления для своего населения, которое, по итогам советского эксперимента, стало в значительной степени городским и урбанистским, с высокими запросами к комфортности, обеспеченности и инфраструктурного развития.

Что это означает? Что рано или поздно наступит момент, когда финансовые вливания федерального центра будут ослаблены, станут менее масштабными и Северный Кавказ утратит возможность обеспечивать тот уровень потребления, на котором население этого региона привыкло существовать до этого, и это станет весьма заметно. Самый «простой» выход из этой ситуации для самого Северного Кавказа, лежащий на поверхности, — начать поиски альтернативных источников поддержания прежнего уровня жизни. В основном такие попытки всегда заканчиваются обращением к Западу, как потенциальному источнику поддержания благосостояния на привычном уровне. Что мы не раз наблюдали в том числе в отношении республик Закавказья, в целом постсоветского пространства, когда в момент распада Советского Союза и потери централизованного финансирования со стороны России бывшие советские республики обратились на Запад, в структуры Евросоюза, сложившегося на тот момент, НАТО, Соединённых Штатов Америки и так далее, ожидая, в первую очередь, финансовой поддержки. Ни одно из этих обращений не закончилось удовлетворением ожиданий, зато во всех случаях произошла смена геополитической ориентации с пророссийской на атлантистскую, прозападную.

То же самое, с большой долей вероятности, может начать происходить на Северном Кавказе в тот момент, когда ослабнет уровень финансирования со стороны федерального центра. Отсюда следует, что сохранение текущей ситуации и разворачивающихся тенденций на том же уровне, что сейчас, приведёт в конечном итоге, при снижении уровня ассигнований в отношении Северного Кавказа, к потере Северного Кавказа для России. Сначала начнётся недовольство падением привычного уровня жизни со всеми вытекающими последствиями, а затем, что уже закономерно, взгляды местных элит начнут обращаться за пределы России, с постепенной переориентацией и трансформацией северокавказского общества на атлантистские пути развития.

Это первый сценарий, и он самый пагубный, потому что в момент отложения Северного Кавказа от России может начаться как неконтролируемый процесс распада России, так и дробление Северного Кавказа в целом. Ибо это создаст прецедент выхода национальных республик из состава нынешней РФ, в значительной степени состоящей из так называемых «национальных республик». Соответственно кавказскому отделению за ним последует отделение Башкирии, Татарстана, Калмыкии, Якутии. А далее по списку — других национальных республик, которые всё ещё существуют, как наследие советского периода, как то, что должно было быть преодолено, но, тем не менее, не было устранено как явление, а, наоборот, развернулось во всей полноте в 1990-х годах в качестве потенциальных национальных государств. Всё это будет сопровождаться процессом дробления и трайболизации самих существующих на сегодняшний день национальных республик Северного Кавказа.

Первый сценарий, таким образом, — это сохранение статус-кво, то есть сохранение нынешнего уровня потребления при наличии финансовых вливаний из федерального центра, за счёт которых его только и можно поддерживать. Как только этот поток вливаний ослабнет и у России начнутся какие-то финансовые трудности, допустим, цена на нефть упадёт или очередная волна кризиса докатится до России, истощив этот поток, либо начнётся внешний конфликт или внутренний мятеж, — всё это тут же обнажит огромный разрыв между нынешним уровнем потребления и отсутствием собственных финансовых и промышленных возможностей обеспечения этого потребления. А это незамедлительно всколыхнёт центробежные силы на фоне задействования нашими геополитическими оппонентами таких инструментов дестабилизации, как исламизм, являющийся геополитическим инструментарием Запада, и подстегнёт попытки создания суверенных национальных государств на базе нынешних республик. Но самое главное — сменится ориентация Северного Кавказа, устремившегося на Запад, в его структуры. В вожделенный для всех «несостоявшихся государств» Евросоюз, который сам, глядишь, вот-вот развалится, в НАТО, с неизбежной для таких случаев ориентацией на США, в целом на западный мир или, может быть, на Турцию. Всё это первый сценарий — сохранение статус-кво, или потеря Кавказа. Что произойдёт рано или поздно, если всё останется так, как есть.

Реиндустриализация: инвестиции вместе с русскими. Второй сценарий — это сценарий реиндустриализации. Его реализация требует со стороны федерального центра мобилизационного подхода. Что он собой представляет? Это восстановление индустриального потенциала Северного Кавказа волевым путём, то есть восстановление всего того наследия, которое Северный Кавказ получил от советского периода, с одновременным созданием новых промышленных и индустриальных объектов. Этот же процесс подразумевает гомогенизацию северокавказского населения, создание полноценного гражданского общества, окончательный демонтаж архаичных моделей, разрушение клановости, которая сегодня присутствует во всей полноте на Северном Кавказе. И, в конечном итоге, приведение Северного Кавказа в то состояние, в котором находятся многие регионы Центральной части России. Хотя и они не соответствуют своему номиналу: декларируется, что Россия пережила либеральный период развития, такой же интернациональный, как и коммунистическая модель, которая следует за социалистическим периодом, но с обратным знаком. Однако при этом ничего подобного в России не произошло. В центральных регионах, особенно в социальном плане, так же как и на Кавказе, наблюдается ситуация археомодерна — значительное присутствие архаичных элементов при внешнем модернистском фасаде[355].

Таким образом, в случае реализации проекта реиндустриализации, необходимо привести Северный Кавказ к социальному стандарту остальных российских регионов, которые при этом соответствуют заявленному нормативу либеральной «гражданской политической нации» лишь номинально. При этом, учитывая реальное наличие клановости как решающего фактора, в нынешнем состоянии Северный Кавказ представляет собой для федеральных инвестиций некую «чёрную дыру». Зачастую отправленные на Кавказ в виде траншей бюджетные деньги в лучшем случае вскоре возвращаются обратно в Москву. В худшем — за пределы России. На них покупаются квартиры в московских новостройках, туда переезжают «новые кавказцы», но никакой индустриализации на Кавказе не происходит. То есть эти деньги для Северного Кавказа в его нынешнем состоянии даже не впрок. Иными словами, деньги, прямым образом отправленные на Северный Кавказ, не будут обращены в индустриализацию. На них не будут построены промышленные предприятия, заводы и фабрики. Если просто взять за основу актуальную ситуацию, такой как она есть, — эти деньги будут освоены другим образом, вследствие чего промышленные предприятия и другие объекты урбанистического развития не появятся.

Для разрешения этой ситуации, то есть для реальной реиндустриализации Северного Кавказа, необходимо применить следующую формулу: инвестиции вместе с русскими. В этом случае инвестиции заводятся на Северный Кавказ для строительства предприятий и других объектов индустриального и технологического развития, но одновременно вместе с ними на Северный Кавказ перемещаются соответствующие специалисты: инженеры, технологи, экономисты и ответственные сотрудники — организационные комиссары, — лично отвечающие за целевое освоение этих средств. То есть носители некоего государственнического подхода — не локального, не местного, не кланового, — а стратегического. Таким образом, строительство необходимых предприятий и объектов, как и весь процесс реиндустриализации, будет контролироваться из федерального центра через институт ответственных представителей-комиссаров. Квалифицированные, технологически подготовленные специалисты будут взяты из регионов Центральной России, из среды русского стратегического большинства. В таком формате это будет реальная, по сути ещё одна попытка осуществить тот процесс индустриализации, который осуществлялся в советский период, но уже на новом этапе, без социалистической идеологии, без довлеющей константы марксизма как модели, которая «преодолела» предыдущие стадии развития.

Иными словами, второй сценарий — это интенсивная реиндустриализация в мобилизационном режиме, сопровождаемая неким политически-волевым возвращением русских на Северный Кавказ. В этом случае необходима не только финансовая поддержка, обеспечивающая процесс этой реиндустриализации, что есть и сейчас, не только новые вливания для воссоздания индустриальной базы, необходимой для поддержания уровня потребления, который сложился на сегодняшнем Северном Кавказе, но и серьёзный кадровый скачок, связанный с новой «русской волной» на Северный Кавказ. Всё это возможно реализовать только по формуле «инвестиции вместе с русскими».

Естественная деиндустриализация: традиция и идентичность. Третий проект можно условно назвать традиционалистским. Связан он, в отличие от второго проекта, напротив, с отказом от попытки ещё одной волны реиндустриализации Северного Кавказа. Но и оставлять ситуацию так, как она есть сейчас, то есть в состоянии сохранения статус-кво, так же непродуктивно, что было установлено выше.

Обращение к традиционалистскому проекту, который ещё можно определить понятием евразийский федерализм, связано с тем, что на Северном Кавказе, напротив, начинается процесс восстановления традиции во всей её полноте. Этому способствует и то, что традиционные формы существования для северокавказских этносов являются естественными и гармоничными. Здесь следует обратить внимание на то, что в целом процесс десекуляризации происходит сегодня во всём мире. В терминах западного философа Питера Бергера — это ситуация, когда народы мира — а сегодня это всё большая часть человечества — обращаются к традиции, к религии, к вере, восстанавливая институты веры и традиции. Тяжелее всего это происходит в Европе, где общество уже почти полностью атомизировано[356], где оно оторвано от корней и разложено, а от коллективной идентичности народов Европы остались только воспоминания. В этих условиях, когда в Европе возникает ситуация кризиса, какой она является сейчас, в данный момент, — в европейских государствах человек оказывается в состоянии обездоленности. Он один, он атомизирован, ему не к кому обратиться, ему не на что опереться, у него нет не то что кровнородственного клана, который бы его поддержал, или общины, которая бы за него вступилась в трудной ситуации, у него даже зачастую нет семьи. А с легализацией однополых браков такое явление, как традиционная семья в Европе, в принципе движется к прекращению своего существования. Семья отмирает как социальное явление, как социальный институт. Казалось бы, кровнородственный клан Кавказа, с одной стороны, и однополые семьи, не способные к воспроизводству, с другой — это некие крайности. Однако процесс социальной модернизации, часть пути которой прошла не только светская секулярная Россия, но и Северный Кавказ, — это неизбежный итог, и последствия такой «модернизации» мы как раз и наблюдаем в нынешней Европе. Можно находиться в начале этого пути, можно в середине, но финиш всегда один, и Европа его практически достигла, — бесполое общество бессмысленных биологических индивидуумов, не способных к воспроизводству и самосохранению.

Нынешний, пока ещё не дошедший до финальной точки, но критически приблизившийся к ней, одинокий, брошенный, обездоленный европейский человек понимает свою безысходность и в ситуации кризиса утраты коллективной идентичности… начинает обращаться к фундаменту, к корням, к изначальным основам существования человека. А именно — к традиции, к религии и к восстановлению своей этнической принадлежности. Ко всему тому, что практически во всей полноте сохранилось на российском Северном Кавказе.

Именно процесс новой этнизации очень активно развивается сегодня в Европе, которая, казалось бы, согласно прогрессистскому подходу, давно уже преодолела все эти этапы. Нынешнее глобальное либеральное общество имеет в качестве меры всех вещей то, к чему и стремилось и к чему, вопреки всякому смыслу, сегодня стремимся мы, — атомизированного индивидуума. Какой этнос? Это то, чего на Западе давно не существует, как не существует и народов, и даже… практически уже не существует политических наций — искусственной формы политической самоорганизации дискретных масс. Но тем не менее процессы выделения из нынешнего Европейского союза целых анклавов, сформированных на этнической основе, стали данностью. Начинается процесс выяснения — какие этнические группы из каких государств выделяются сегодня, на наших глазах, в рамках нынешнего Евросоюза под воздействием его системного кризиса.

Однако на Северном Кавказе это всё не только не было разрушено, но и сохранилось практически во всей полноте. Это русское большинство нынешней России в значительной степени потеряло свои корни, утратило свою традицию. Утратило под воздействием социальных экспериментов, сначала советского, а потом либерального. Это русскому человеку тяжело восстановить свою коллективную идентичность, вновь стать русским. «Почему ты русский?» — спрашивают современного русского человека. И он не знает, что ответить. «Потому что я говорю на русском языке», — первое, что приходит в голову. Но на русском языке говорят не только русские, но и многие другие народы и этносы постсоветского пространства, в том числе и за пределами нынешней России. «Тогда потому, что я православный», — отвечает русский и уже сам сомневается. «А что такое православие, ты знаешь?» — слышит он в ответ. И 80 % номинально православных русских людей не знают, что ответить, не помнят, что такое православие. Они не бывают в храмах, они не молятся, они не соблюдают посты, — всё это в значительной степени сегодня утрачено русским большинством.

У русских на данный момент слабая идентичность. Они, в большинстве своём, не могут полноценно ответить на вопрос «кто мы?». За вопросом о языке и вере следует вопрос о происхождении — «откуда ты произошёл, где твои корни, где твоя традиция, где твоя семья, твоя земля?». Вот это уже совсем сложно. На эти вопросы большая часть русских ответить совсем не может. Подавляющее большинство ничего не знает о себе, не в состоянии описать свою идентичность, потому что русское общество уже слишком атомизировано и перемешано советским и либеральным экспериментами, не завершёнными ни в одном, ни в другом случае. Русские гораздо дальше прошли по пути социальной модернизации, чем народы Северного Кавказа. Но пока ещё ушли не так далеко, как народы Европы.

На Северном Кавказе же всё это сохранилось: языки, вера, традиция, происхождение — всё то, что и составляет коллективную идентичность. Каждый представитель традиционного северокавказского этноса знает свой род, откуда он произошёл, особенно это сохранилось в Чечне. Фамилия — что она значит, своих родственников до седьмого колена, свой вар[357] как минимум, свой тейп[358], свой тукхум[359]. Он может опереться на своих родственников, ведь это сила, которая в современном бурлящем мире либеральной постиндустриализации даёт человеку возможность сохраниться, выжить, найти поддержку. Такой человек знает, кто он, он знает свой язык, свою традицию. В таком случае — зачем такому человеку вся эта сначала советская, которую кое-как пережили, но теперь уже нынешняя либеральная ломка? Зачем традиционного человека, укоренённого в своей земле, живущего в своей идентичности, в гармонии с собой и с Богом, создавшим его, понимающего, что такое непреходящие, но вечные ценности, помещать в ситуацию модерна? Зачем ему навязывать те материалистические ценностные суррогаты, к которым так стремилась Европа, которая больше всего кичилась своим материальным достатком, своим благосостоянием, тем, что они достигли пика индустриализации. И что? Кризис всё поставил под вопрос, продемонстрировав зыбкость, несостоятельность, эфемерность, тщету материальных ценностей и основ.

Теперь в Европе люди побираются, стоят за бесплатным питанием, они лишились работы, им нечем платить по кредитам, депрессия, отчаяние, повальные самоубийства. В таком состоянии оказался сегодняшний европейский обездоленный человек. Да, он был на пике материального развития, но в секунду лишился всего. Всё обрушилось, счета заблокированы, кредиты отдавать нечем, работы нет, значительная часть населения Европы нынешних, обычных людей всё чаще проводят время в очереди за бесплатным супом, за гуманитарной помощью, за просроченными продуктами, которые ранее были предназначены для утилизации. Это современный атомизированный человек, который ещё вчера говорил, что он — венец социального развития. А ведь ради этого материального благополучия западный человек продал душу дьяволу. В «лучшем» случае этот современный человек исходил из того, что Бога нет, что он сам — человек — является мерой всех вещей. Ну, и в каком же жалком состоянии сегодня находится эта мера всех вещей?

Несмотря ни на что в России всё же не до конца были разрушены традиционные архетипы большого русского народа, а на Северном Кавказе некоторые этнические группы вообще остались практически нетронутыми, сохранив изначальные традиционные модели социального устройства. Это и есть социально устойчивые этнические группы, как сейчас выясняется. Обращаясь к традиции, к религии, мы понимаем, что есть истинные ценности, есть вещи, за которые спросит Всевышний по итогам земной бренной жизни, которая в условиях нынешнего кризиса западного мира не стоит и ломаного гроша. Мотивация традиционного человека совершенно иная. Она фундаментальная, изначальная, онтологическая. И это является основой, базой для выживания нынешнего, актуального нам, современного человека. Не человека современного общества — общества модерна, а человека, сосуществующего рядом с нами.

В этом аспекте Кавказ является кладезью, хранилищем изначальных традиций и традиционных форм. Так зачем разрушать их ради какой-то эфемерной социальной модернизации? Ради того, чтобы стать «гражданским обществом», пройти стадию индустриализации, как её прошла Европа чуть раньше, потом пройти стадию постиндустриализации, как её прошла Европа позже, локализовав на своей территории лишь третичный сектор экономики, а всё производство вытеснив в Юго-Восточную Азию, в Китай, на Тайвань? И оставшись без промышленности, потом перейти в состояние постмодерна с его теперь уже не человеком, но постчеловеком — мутантом, клоном, киборгом? И мы сейчас всерьёз говорим о том, что мы должны двигаться туда же, по этому же пути и, в конечном итоге, к этому же краху, который сегодня переживает и Европа и западный мир в целом?

Теперь уже нам предлагается, вслед за Европой и западным миром, сначала осуществить индустриализацию России, Кавказа в частности, потом постиндустриализацию, переместиться в третичный сектор и на пике эфемерного финансового роста виртуальной экономики, периодически взрываемой финансовыми пузырями, оказаться в том же кризисе, в котором оказалась сегодняшняя Европа. Мы догоняем Европу в её стремлении куда? В пропасть? В ад? Так зачем нам двигаться по этому пути, зачем России тащить за собой в эту бездну европейского разложения и социальной и духовной деградации ещё и Кавказ? Может быть, не стоит этого делать? Может быть, оставить те социальные, традиционные модели, — которые практически чудом сохранились за советский период, когда всё перемалывалось насильно и жёстко, которые выжили в либеральной ельцинской вакханалии, сохранились благодаря тому, что это подлинные, истинные ценности традиции и религии. Зачем же сейчас, вне советского марксистского идеологического контекста, продолжать разрушать их с какой-то маниакальной настойчивостью? Напротив, необходимо создать все условия для восстановления традиции на Северном Кавказе во всей её полноте. Нынешнее стремление к потребительству, к росту эфемерного материального благосостояния, которое всё время ускользает и, в конечном итоге, приводит к краху, — это то, от чего проще избавиться, чем догнать. Для полноценного человека естественно жить в гармонии со своей средой, своей землёй, своими традициями, своей верой и своими предками. Только так он сохраняется как полноценный человек. Только в результате такой жизни он может без страха предстать на своём последнем суде перед Всевышним, перед своим Богом ответить за то, как он жил. Никакой европеец с его гей-парадами и однополыми браками здесь не имеет никаких шансов. Это тот человек, который заведомо обрёк себя на вечные муки.

Таким образом, третий сценарий — это сценарий традиционалистский — отказ от принудительной индустриализации, снятие проблемы необходимости возвращения русских на Кавказ и обращение к своим корням, традициям, восстановление гармоничного, полноценного изначального базового общества, такого, каким на Кавказе оно было всегда, сохраняясь в веках. Конечно, всё это не отменяет наличия элитной прослойки, той, что в Советском Союзе называли интеллигенцией, или научного сообщества. Элитная политическая прослойка необходима, но строго ориентированная на федеральный центр, на некую более мобилизационную модель социального устройства, которая сегодня возможна на территории Центральной России в условиях многообразия форм, сложившегося на континентальных просторах нашего общего государства. Это даже не отменяет индустриального и технологического развития, но не как фетиша, а как фонового процесса — без сверхнапряжения и фанатизма, без поклонения химерам модерна, давно продемонстрировавшим свою несостоятельность.

Учитывая изложенные выше три сценария развития Северного Кавказа, перейдём к оценке значения присутствия или отсутствия русских для дальнейшего развития региона. Ведь именно русский фактор, что неоднократно уже было отмечено, позволяет нам говорить о выборе одного из трёх сценариев дальнейшего развития Северо-Кавказского региона. В 1990-х годах мы наблюдали активное, в том числе искусственно инициированное, изгнание русских с Северного Кавказа. Этот процесс, наиболее интенсивно развивавшийся непосредственно после разрушения Советского Союза, довольно подробно описан во второй главе, поэтому перейдём сразу к сопоставлению русского фактора с возможными сценариями развития.

Итак, первый сценарий — статус-кво с последующей потерей Кавказа: фиксация отсутствия русских как фактора активного влияния на происходящие в регионе процессы, как следствие — дальнейшее укрепление политической субъектности национальных республик, завершение их политизации и достраивание на их основе полноценных буржуазных политических наций. Нынешние политические субъекты Северного Кавказа, выстраиваемые в иерархию, — а именно это суть субординативного подхода, проповедуемого либералами, — подчинены федеральному центру до тех пор, пока не становятся законченными и полноценными политическими нациями, ввиду чего они, собственно, и получают возможность заявить о своём полном суверенитете. Этот сценарий предусматривает как мирный выход северокавказских республик из Российской Федерации по той же модели, по которой советские республики выходили из состава Советского Союза в момент завершения своего строительства политических наций, так и конфликтный. И в том, и в другом случае изгнание русских является логичным действием, потому что русские представляют собой сдерживающий элемент, фактор присутствия федерального центра, удерживающего Северный Кавказ в составе России как большого пространства, сохраняющего многообразие идентичностей. Для того чтобы избавиться от этой привязки к Москве, от русского цивилизационного присутствия, необходимо избавиться от русских. Либо же ассимилировать их, то есть растворить их идентичность в базовой, унифицированной национальной политической идентичности.

Второй сценарий — реиндустриализация: растворение идентичностей самим российским государством, что предусматривает завершение либерального проекта. Сначала русских ассимилируют на Кавказе в рамках строительства гражданских политических наций на базе нынешних северокавказских республик. Затем кавказцев ассимилируют и интегрируют в составе остальной России, предлагая им интеграционные модели, в том числе предусматривающие «оброссиянивание», после чего все перемешиваются со всеми в рамках общероссийского «плавильного котла» гражданской политической нации — единого пространства атомизированных граждан без идентичности.

По факту же ассимиляция русских на Кавказе проходит успешно, в отличие от ассимиляции кавказцев в России, которая сталкивается с серьёзными трудностями в силу того, что кавказцы обладают сильной идентичностью, которую очень сложно растворить в обществе, объединённом исключительно на политических основаниях гражданской принадлежности к государству. Поэтому сохранение русских на Северном Кавказе именно как коллективного субъекта — носителя русской идентичности — возможно лишь путём создания крупных русских анклавов, в которых они смогут воспроизводиться именно как русские, а не как абстрактные россияне.

К этому стоит отметить, что борьба с идентичностями в рамках строительства гражданской политической нации вызывает сильное отторжение у северокавказских народов — как, впрочем, у любых народов, — которые не хотят отказываться от собственной идентичности. Наоборот, они её активно отстаивают, что создаёт напряжённость, которая предвосхищает конфликтный выход Северного Кавказа из Российской Федерации в рамках именно войны за идентичность, за её сохранение перед угрозой растворения в либеральном «плавильном котле», что в итоге может поставить усилия по реиндустриализации под большой вопрос.

Третий сценарий — традиционалистский: сохранение идентичностей народов Северного Кавказа с одновременным поэтапным изъятием политической субъектности — искусственных национальных республик, которые были этапом перехода к социалистической модели. Их наличие угрожает не только целостности России, представляя собой «мину замедленного действия», но и идентичности народов, то есть подгоняет их под гражданский политический стандарт буржуазных государств — северокавказских национальных республик.

Реализация этого сценария — есть не что иное, как сохранение всего многообразия идентичностей, и основана на субсидиарном подходе, субъектами которого являются не политические образования — национальные республики, но народы и этносы, выстраивающие своё культурное и бытовое самоуправление в соответствии со своими традициями.

По совокупности факторов именно это и есть сценарий сохранения Северного Кавказа в составе Российской Федерации в ситуации, когда русские практически покинули Северный Кавказ. Данный процесс должен происходить, с одной стороны, в условиях сохранения народов, этносов и традиций Северного Кавказа, с другой стороны, ему должен сопутствовать отказ от строительства национальных государств, которые ассимилируют не только оставшихся русских, но и представителей других, нетитульных народов и этносов под титульный социальный стандарт.

Таким образом, необходимо выбирать между либо процессом деиндустриализации Кавказа и возвращения к традиционным моделям — тогда присутствие русских в регионе не обязательно, — либо же реиндустриализацией, и тогда наличие русских как коллективного субъекта — органической общности, именно как русского народа, — должно стать определяющим фактором. Как утверждает чеченский философ, доктор философских наук Вахит Акаев: «Сейчас необходимо выступать за сохранение традиций, за их укрепление. Русские потеряли свои традиции, об этом они и сами говорят. Традиционный русский человек, воспитанный на православии, близок чеченцам, ингушам, другим народам Северного Кавказа. Когда человек существует с традициями, прочными корнями, он гостеприимен, патриотичен, его трудно сломить. А если он исторически живёт в дружбе, сотрудничестве со многими народами, так это же здорово, прекрасно. Вспомним, что говорил Владимир Владимирович Путин в своей статье “Россия и национальный вопрос” о том, что в России проживают многие народы, разные языки, разные культуры, конфессии. Всё это “единство многообразия” нужно сохранить. Ни один не должен быть ущемлён. Вот тогда будет Российская империя, вот тогда будет безопасность»[360].

Русские на Кавказе, особенно находящиеся в процессе восстановления своей традиции, представляют собой элемент присутствия федерального центра, удерживающего Северный Кавказ в его нынешнем виде, то есть состоящим из так называемых «национальных республик», в составе России как большого пространства, сохраняющего многообразие идентичностей. Именно поэтому процесс перемещения русских с Кавказа в центральную Россию или, наоборот, обоснование необходимости их возвращения на Северный Кавказ для сохранения его в составе традиционного государства-федерации — является определяющим в процессе выбора стратегии развития Северного Кавказа.

Исследуя и анализируя происходящие на Северном Кавказе процессы, описывая то, какие варианты возможного развития вытекают из предложенных выше трёх сценариев возможного развития, соответственно делаем три возможных вывода. Можно оставить всё как есть и в итоге потерять Кавказ. Возможно, он, как утверждают некоторые, и не нужен России. Однако это будет катастрофический сценарий для всех — и для России как государства, и для народов Кавказа, и чем дальше, тем этот сценарий всё более вероятен. В этом случае Кавказ локализуется или, скорее, глокализуется, создав некий локальный цивилизационный центр, к чему призывают некоторые представители интеллектуальных сообществ закавказских республик. В частности, такие призывы часто звучат из оккупированной американцами Грузии, из всё ещё не определившегося Азербайджана: давайте создадим глокализационную зону на Кавказе и объединим Южный Кавказ с Северным. Без России, но и без Запада, сами как-нибудь выживем. Этому сценарию соответствует процесс окончательного изгнания русских, продолжение строительства и укрепления национальных республик — субординативный подход — политические субъекты, иерархия — и последующий относительно мирный выход из состава федерации.

Второй сценарий — Россия всё-таки обращает внимание на Северный Кавказ, начинает процесс реиндустриализации, необходимый для поддержания существующего уровня жизни, но это подразумевает изменение нынешнего подхода. Не распылённые, по сути бесконтрольные вливания огромных финансовых средств, уходящих «в песок», как это происходит сейчас — когда деньги вбрасываются, а что с ними происходит дальше, никто проконтролировать не в состоянии, — но целевое, адресное финансирование отдельных объектов под личную ответственность и с обеспечением русскими кадрами. Для этого необходимо волевым образом отладить механизм освоения выделяемых средств под жёстким контролем федерального центра, посредством института организационных комиссаров, обеспечивая эффективную реализацию необходимых промышленно-технологических задач массовым заездом русских специалистов — целых русских семей инженеров, учителей, адресно, под восстановление того, что было разрушено после распада Советского Союза. Это есть новая реиндустриализационная волна, которая придаст новый импульс экономическому развитию и повысит экономическое благосостояние. Однако в этом случае не стоит исключать и такой возможности развития событий, когда в условиях некоего эфемерного экономического благополучия, которое в итоге сложится, Северо-Кавказский регион неизбежно придёт к тому же, к чему пришла нынешняя Европа: индустриализация, потом постиндустриализация и, наконец, крах — лопнувший пузырь виртуальной экономики, неизбежно сопровождающий любой рост в нынешней финансовой системе. Мы же заплатим за это не только последующей дестабилизацией всего региона, но и своей душой. Так же, как за то же самое заплатили европейцы, продавшие душу дьяволу ради материального благополучия, которое длилось недолго и закончилось коллапсом.

Этому подходу неизбежно соответствует поэтапный, не резкий процесс растворения идентичностей — русских на Кавказе, кавказцев в остальной России. Ибо модернизации технологической всегда соответствует модернизация социальная, ведь именно она создаёт необходимую среду для технологического развития. И если растворение русских уже сейчас реализуется довольно успешно, то вот растворение кавказцев в «россиянстве» — это то, что уже сейчас происходит не так успешно, как хотелось бы адептам «гражданской политической нации». А это — неминуемый конфликтный выход из РФ, в основе которого — война за идентичность.

И третий сценарий — это полноценное развитие Традиции, в целом традиционного общества, отказ от «индустриализации любой ценой», возвращение к традиционным формам ведения хозяйства — восстановление сельского хозяйства, животноводство, традиционные культуры. В таком виде Северный Кавказ — это та среда, тот естественный вмещающий ландшафт, который сохраняет этнос, сохраняет традиционный народ и позволяет человеку жить в гармонии со своим обществом, с родными и близкими, с собой, с природой, с Богом. Это означает отказ от некоего потребительского подхода к жизни. Отход от стремления к тому, что надо наращивать уровень потребления: больше вещей, новых товаров, новой техники — новый iPad, новый телефон, быстрее и больше денег. В ситуации восстановления традиционного общества всё это становится не главным, не важным, человек живёт традицией, целью его становится личное душевное спасение и гармония с собой и окружающим миром. Это третий сценарий, который не связан с индустриализацией и с ростом потребления, но, наоборот, основан на отказе от бесконечно растущего потребительства. Этот сценарий позволит Кавказу сохраниться в гармонии с собой и с окружающим миром. Для его реализации присутствие русских на Северном Кавказе становится не критичным. Таким образом, третьему сценарию соответствует сохранение идентичностей с одновременным изъятием политической субъектности: субсидиарный подход — неполитические субъекты — народы и этносы, культурно-бытовое самоуправление. Всё это есть основа сохранения Северного Кавказа в составе РФ на фоне лёгкой, не мобилизационной индустриализации при фоновом, опциональном возвращении русских, или же безболезненная деиндустриализация вообще без русских.

Подводя итог, следует отметить, что многое в развёртывании этих сценариев зависит от воли и ума тех, кто будет их реализовывать. Любой из них может быть воплощён великолепно и блистательно с максимально положительным эффектом, как, впрочем, возможно и обратное.

Казалось бы, три этих сценария бросают нас из крайности в крайность. Но таков удел любых концептов. Они дают чёткую, «идеальную» стратегию развития ситуации, рассматривая её без «помех» и воздействия энтропии. Однако реальность всегда вносит свои коррективы, но происходит это по факту, в ходе реализации концепта, который изначально должен быть идеальным и чётким. Всё остальное учитывается в процессе реализации.

Номинально, конечно же, никто сегодня не запрещает русским приезжать на Северный Кавказ, селиться, жить, как не запрещают и представителям других народов и этносов — нормативно не существующих, — перемещаться туда, куда им хочется. Однако этот «запрет» складывается не номинально, но из контекста, из не фиксируемого невооружённым глазом наложения «реальностей», создающих эмоциональную атмосферу, фон, едва уловимые нюансы, что в итоге и формирует социальную среду — отталкивающую или привлекающую представителей тех или иных народов, этносов или социальных групп. Создать атмосферу, благоприятную не только для проживания, но и для дальнейшего пребывания русских на Северном Кавказе, невозможно в отрыве от всей российской действительности. Поэтому-то речь и идёт о выработке государственной стратегии развития Северного Кавказа, и не только в экономической, но и в социально-политической плоскости. У России в отношении Северного Кавказа должен быть проект, и этот проект должен быть основан на чётких концептах, которые мы и попытались здесь изложить. Драматизм ситуации заключается в том, что у нас практически не осталось времени на раздумье. Пора делать выбор.

Потеряв своё культурно-цивилизационное влияние за счёт массового оттока русских, Россия оказалась на пороге утраты Северного Кавказа как такового. Если это произойдёт, то неизбежно станет некой отправной точкой для дальнейшего распада России по принципу «домино». Именно по этой причине ситуация с оттоком русских переходит в разряд геополитических проблем, а значит, должна решаться в череде рассмотрения вопросов государственной безопасности и сохранения целостности России как геополитического субъекта, с устранением не только самих угроз, но и предпосылок для их возникновения. Удар по России не обязательно должен быть горячим. Цивилизационное воздействие, провоцирование социальных трансформаций и нарушение демографического баланса цивилизационного присутствия — всё это также становится оружием в нынешнем мире, уничтожающим государства и цивилизации, ввергающим их в хаос и делающих их лёгкой добычей для глобалистского Запада, грезящего о мировом господстве.

Подытожим изложенные в книге предпосылки, ведущие к потере Северного Кавказа, которые сложились в 1990-х годах и продолжают формироваться сегодня, складываясь в тенденции, угрожающие российской государственности.

Во-первых, это утрата административного влияния со стороны Федерального центра за счёт того, что в 1990-х и начале 2000-х годов на Северном Кавказе сложились так называемые этнические элиты[361], которые взяли под контроль все политические процессы, включая политические партии и общественную жизнь. Ярко выраженное этническое доминирование в политических элитах — первая предпосылка, которая создаёт фон для политического выделения северокавказских республик из состава России.

Вторая предпосылка к потере Северного Кавказа — это утрата военного контроля. Опять-таки в 1990-х годах на территориях республик нынешнего СКФО сложились т. н. этнические армии, то есть, по сути, каждая республика на сегодня имеет свою армию, условно подчинённую федеральному центру, а фактически подконтрольную местным этно-политическим элитам[362].

Третья предпосылка — это утрата культурно-цивилизационного влияния за счёт массового оттока русских[363]. Опять же это произошло в основном в 1990-х годах, особенно в период двух чеченских военных кампаний, и выражается в том, что население этих республик больше не видит культурного присутствия большой России. В буквальном смысле жители Северного Кавказа не видят массового присутствия русских нигде: ни во власти, ни в общественной жизни, ни в культурной, ни в политической. Уезжая с Северного Кавказа, русские оставляют его на откуп местным, сложившимся на этнической основе политическим элитам и тем небольшим, но очень боеспособным этническим армиям, которые были сформированы за этот период при молчаливой поддержке федерального центра.

Проекты «отрыва» Северного Кавказа. В каких проектах реализуются попытки оторвать Северный Кавказ от России? Назовем наиболее типичные, наиболее эффективные проекты, которые максимальным образом способствуют выделению Северного Кавказа из состава России. В первую очередь, это проект «Великая Черкесия»[364]. Он предусматривает возможность выделения адыгов, или черкесов, как их называли в позднеромановский и советский период, из тех территориально-административных образований, сложившихся на сегодняшний день, в отдельное, самостоятельное территориально-административное политическое образование с собственным суверенитетом. А это предусматривает ни много ни мало — разделение Карачаево-Черкесии на карачаевцев и черкесов, чтобы выделить оттуда черкесов; разделение Кабардино-Балкарии на кабардинцев и балкарцев, чтобы выделить кабардинцев; дальше адыги Адыгеи и некоторое количество адыгских аулов на территории Краснодарского края, которые разбросаны там некомпактно и довольно малочисленны. Все эти территории предполагается объединить в единое территориальное пространство. Сегодня они не имеют общих административных границ, что было умышленно сделано в советский период для предотвращения именно такого выделения, поэтому предлагается осуществить «обмен» землями. Но так как компенсировать недостающие для соединения фрагменты за счёт только адыгских земель невозможно, потому что их очень мало, то речь идёт о том, что какие-то территории должны быть аннексированы в пользу этого проекта[365]. Не стоит пояснять, что проект этот имеет западное происхождение — разработан ещё британцами, а сегодня курируется и продвигается со стороны США.

Деструктивность и заведомая конфликтность этого проекта заключается в том, что в нём рассматриваются территории нынешних республик, в которых и проживают адыги, целиком, ибо земли для объединения и так не хватает. Поэтому «лишние», не адыгские народы должны быть попросту проигнорированы в пользу адыгов. Так, например, в Кабардино-Балкарии балкарцы не берутся в расчёт, то есть их попросту предполагается подвергнуть этноциду. А это значит, что как этнос они должны раствориться в едином политическом кабардинском пространстве. То же самое грозит и карачаевцам, несмотря на то, что их в Карачаево-Черкесии больше, чем черкесов. Не говоря уже о Республике Адыгея, где адыгов на сегодня не более 25 %, соответственно всё остальное, а это в основном русское население, окажется на территории каким-то образом «Великой Черкесии». Также предполагается, что часть Черноморского побережья — по Кубани, по Краснодарскому краю, вплоть до границ с Абхазией — тоже должна отойти в состав «Великой Черкесии», чтобы воссоединиться с близкой по этническому типу Абхазией.

Очевидно, что полноценная реализация данного проекта связана с колоссальным территориальным перекроем всего Северного Кавказа, который, с учётом местной специфики, без крови точно не обойдётся. Отсюда понятно, что этот проект изначально дестабилизационный, и хотя бы минимальные шаги к началу его реализации сразу же выведут Северный и Южный Кавказ, если мы говорим об Абхазии, из равновесия и приведут к колоссальным по разрушительности последствиям, что станет мощнейшим ударом по российской государственности.

Следующим проектом, настолько же опасным для Северного Кавказа, является проект политического этноцида в существующих административных границах так называемых «национальных республик» в процессе их поэтапной трансформации в полноценные национальные государства. Речь прежде всего о Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии и Северной Осетии. В этих республиках, по сути, происходит создание предпосылок для формирования политических наций на базе каждой из них. А это в пределе означает, что кабардинцы — доминирующие политически, — по сути, принудительным образом «кабардинизируют» всю Кабардино-Балкарию, приводя всех её жителей к единому социально-политическому стандарту, создавая кабардинскую политическую нацию. Уже сейчас каждая перепись населения, которая проходит в этих республиках, снижает количество нетитульных этносов и народов. Не только русских, но также и балкарцев становится всё меньше и меньше. И если русские выезжают за пределы республики, то балкарцы и представители других, более мелких народов и этносов просто ассимилируются кабардинцами. Сначала их идентичность размывается, ослабляется, а затем происходит кабардинизация. В результате всё идёт к тому, что в административных рамках КБР ползучим образом создаётся основа для кабардинского государства с поэтапным подавлением или вытеснением всех остальных этносов и народов, проживающих там[366].

То же самое происходит в Карачаево-Черкесии и Северной Осетии: «осетинизация» — как бы хорошо мы ни относились к нашим православным братьям осетинам — очевидна, и количество русских, по данным многочисленных исследований, в национальной республике Северная Осетия продолжает снижаться[367]. Всё это — ещё одна проблема, которая является предпосылкой к потере Северного Кавказа, и связана она именно с оттоком русских.

И третья угроза — это создание моноэтнических анклавов[368] в качестве предпосылки к дальнейшему провозглашению независимости таких моноэтнических на сегодняшний день образований, как Чечня и Ингушетия. Культурно эти территории с Россией больше ничего не связывает. Административно — по остаточному принципу. Цивилизационно — связь пока ещё есть. Финансово — тем более. Чего там фактически нет, так это русских, которых как в Чечне, так и в Ингушетии осталось в среднем в пределах 2 %[369], что укладывается в рамки статистической погрешности и создаёт в этих республиках полное этническое единообразие, при этом политически оформленное. Несмотря на усилия нынешних руководителей этих республик, ситуация рано или поздно изменится, и тогда с неизбежностью, при охранении нынешней тенденции, в этих республиках будет поднят вопрос — а зачем нам Россия, если здесь живём только мы — ингуши, чеченцы, — и нам больше ничего не надо? Никакого культурного присутствия России в этих республиках нет, а то, что есть — федеральные каналы с их нескончаемым потоком разложения — так лучше бы их не было.

Геополитические риски русского исхода. Помимо описанных выше опасностей для российского государства, связанных прямо или косвенно с «освобождением» Кавказа от русских, существуют ещё и серьёзные геополитические риски, которые переводят данную проблематику на иной, стратегический уровень.

Геополитическая стратегия окружения Евразии, того, что в геополитике определяется как стратегия «Анаконды», рассматривает Северный Кавказ как важнейший элемент блокирования, так называемого «удушения» России с Юга. Российский Северный Кавказ находится в центре пересечения, с одной стороны, нашего выхода на Юг, с другой — полосы американского санитарного кордона, проходящего через Кавказ от Европы до Китая. Сегодня для того, чтобы России выйти к тёплым морям, — что является стратегически важной задачей, балансирующей нынешнюю однополярную доминацию США, — есть кратчайший путь — через Иран, с доступом в Индийский океан. Однако на пути этого выхода лежит небольшой, довольно тонкий кавказский перешеек, на сегодняшний день уже преграждающий дорогу на Юг в Азербайджане и Грузии. Задача США — расширить его, кардинально отрезав Россию от Ирана, перерезав вертикальную геополитическую ось Москва — Тегеран. И реализуется эта стратегия именно посредством социально-политического воздействия на Кавказе, в центре которой и находится российский Северный Кавказ. Дестабилизировать этот регион, привести его в состояние стагнации — чему способствует отток русского населения — одна из важнейших задач западных стратегов.

Сегодня очень важно, обращаясь к необходимости формулирования стратегии нашего государства на Северном Кавказе, предложить некие модели для того, чтобы снять с повестки дня перечисленные выше предпосылки, угрожающие целостности России и ставящие под вопрос единство Северного Кавказа с общероссийской государственностью. Попробуем сформулировать несколько тезисов для того, чтобы укрупнённо набросать наметки такой модели.

Национальные республики: юридический казус внутреннего устройства. Начать необходимо с процесса устранения юридического казуса внутреннего устройства Российской Федерации. В мировой политологии под понятием «республика» подразумевается не что иное, как модель государственного устройства. Таким образом, всякая «национальная республика» в составе нынешней России — есть то, что в дальнейшем должно стать полноценным суверенным национальным государством. Республика — это предпосылка к суверенному государству. Заложенная прямо в конституции, имеющей статус закона прямого действия, формулировка о республиках даёт им юридическое право претендовать на полноценный суверенитет и независимость. Мало того, каждая из существующих национальных республик в составе нынешней РФ в тот или иной момент уже провозгласила и приняла свою декларацию о суверенитете. То есть юридически суверенитет национальных республик уже обозначен, но пока что недостаточно полноценен. Именно исходя из задачи сохранения целостности единого российского государства этот момент должен быть как можно скорее устранён на уровне конституции. Весьма полезной в этом отношении была инициатива Рамзана Кадырова по унификации названий глав субъектов федерации, — именно он предложил отказаться в национальных республиках от понятия «президент» и перевести всех руководителей республик в ранг глав субъектов федерации[370]. Это первый, абсолютно государственнический шаг к устранению такого явления, как «национальная республика» внутри РФ. В этом случае нынешние главы республик меняют свой статус с политического на органический, становясь естественными лидерами, духовными авторитетами, предводителями своих народов. Например, Рамзан Кадыров в такой модели мог бы стать имамом, или естественным предводителем народа нохчи — мекх-да, — к чему он всегда и стремился[371]. Такой отец народа становится духовным, естественным лидером, а функции политической фигуры, своего рода политического менеджера в новых административных структурах, не привязанных к «титулам» того или иного народа или этноса, переходит к федеральным представителям, которые, вне привязки к этносу, и администрируют это пространство.

Светскость и духовность: симфония властей. Следующий момент, который нужно обязательно учитывать, это разведение понятий светской и духовной власти на территории северокавказских республик. Это необходимо для того, чтобы фактическую этнизацию местной власти, которая является своего рода данностью, отделить от политики государства в целом. Для этого нужно прийти, условно, к некой симфонии властей. За политические, стратегические решения, за федеральное администрирование должны отвечать светские власти в каждой конкретной республике — политики федерального масштаба, а за развитие этносов, за сохранение их культуры, за быт, традиции простых людей — духовные лидеры. Эти две сферы надо развести и упорядочить. Потому что когда они начинают сливаться, именно тогда модели поведения этносов начинают накладываться на позиционирование самого субъекта федерации, который начинает себя вести не как административная единица государства, а как такой большой этнос, позволяя себе в том числе действия в рамках обычного права[372], а не юридических нормативов. Что абсолютно нормативно и традиционно в рамках внутреннего регулирования, но совершенно не вписывается в общую юридическую унифицированную модель федерации в целом. Поэтому без такого разведения невозможно двигаться дальше, особенно в плане избавления от таких пороков северокавказского региона, как клановость и клиентизм, о которых здесь уже было много сказано.

Далее необходимо закончить процесс приведения местных светских законодательств в соответствие с федеральными законами[373]. Светское законодательство должно быть отделено от обычного права. В то же самое время необходимо легализовать местные религиозные законодательства — уложения, адаты, традиции. Все, что в обычное право как раз таки входит, — должно быть легализовано, и уже тем более оно не должно подвергаться обструкции и полному игнорированию со стороны государства[374]. Когда федеральная власть начинает игнорировать обычное право, существующее как данность, особенно если мы говорим о Северном Кавказе, тогда оно начинает устанавливать себя силовым образом — раз вы нас игнорируете, значит, сейчас мы вам покажем, что это есть данность и с ней надо считаться. А дальше происходит то, что происходит сегодня на Северном Кавказе — взрывы, убийства, покушения и так далее. Для устранения этого диссонанса необходимо использовать следующую модель: теократия плюс конституция. Внутренние теократические нормы узаконить, но при этом юридические нормативы взаимодействия с федеральным уровнем строго привести к законодательству и конституционным нормам.

Следующий шаг — чуть более далекая перспектива, которая следует за преложенными мерами, которые являются стартовыми возможностями для жёсткого стратегического сохранения Северного Кавказа в границах большой России, — это принципиальное разведение понятий гражданского общества и этноса[375]. В этом смысле, если говорить об устранении административных границ северокавказских республик, то есть вообще об уходе от понятия «республика», следуя дальнейшему объединению всего СКФО, например, в Северо-Кавказский край и приходя к устранению так называемых «титульных» этносов из административных названий, то необходимо сделать какой-то компенсационный шаг. И здесь можно было бы подойти к тому, чтобы сделать такие понятия, как «этнос» и «народ», — юридическими категориями. То есть, по сути, ввести этносы и народы в состав конституции. В результате РФ по конституции будет состоять из 85 административных субъектов Федерации и двухсот с лишним этносов и народов[376]. И это должно быть зафиксировано конституционно. Таким образом, этнос отрывается от условных административных границ, так как это живой организм, который живёт где хочет. Мы видим, что по факту этносы расселены самым произвольным образом, при этом они остаются коллективными субъектами, едиными организмами с едиными базовыми принципами социального устройства и коллективного существования. Вот как живые организмы со своими коллективными особенностями их и надо воспринимать. В рамках единого стратегического пространства Большой России этнос, как и народ (лаос) должны быть самостоятельными, отдельными юридическими категориями, не привязанными к административным границам. Это снимает в принципе вопрос об этническом сепаратизме в целом, то есть мы вообще уходим от этой проблемы.

Этнос — как нормативный субъект. Следующий момент, который с необходимостью должен быть реализован, — это создание условий для восстановления этносов в их изначальной форме. Начиная ещё с позднеромановского периода царской России, а особенно в советский период, за счёт создания единой политической модели советского гражданина происходило размывание традиционных этносов. В этносоциологии это называется «размыкание»: когда этнос, как замкнутая система — живой организм — размыкается, входит во взаимодействие с другими этносами[377], разбавляется и меняет свои качества и характеристики, в основном за счёт десакрализации, духовного выхолащивания. Такое искусственное размытие приводит к тому, что как цельный организм этнос уже себя не ощущает, перестаёт существовать как органическая общность, но, тем не менее, ещё какое-то время, довольно долгое, продолжает действовать как коллективный субъект.

Сегодня мы воочию наблюдаем то, что этносы полностью не растворяются даже в больших мегаполисах и интегрировать их в городскую гражданскую среду если и удаётся, то с очень большими усилиями. Даже в жёстких условиях дискретной городской среды они остаются коллективными субъектами, то есть не ассимилируются, не признают модели гражданского общества, а живут так, как им нравится, говорят на своём языке, общаются друг с другом, сохраняя, что естественно для человека, свою изначальную коллективную идентичность. Это проблема не только России, но и других государств. Сейчас даже в Европе признали, что фактор коллективной идентичности существует, а политика мультикультурализма разрушает социальную целостность и мнимую «монолитность» гражданской политической модели «единой» Европы, давно переставшей быть единой. Даже американские социологи утверждают, хотя и использую максимально заниженные требования к интеграции в базовое общество США, что на более-менее сносную ассимиляцию необходимо три поколения[378]. И это с учётом того, что туда уже приезжают достаточно атомизированные представители народов, этносов, государств, в которых всё ещё сильна традиция. Что уж говорить о России, в которой многие этносы сохранились практически в первозданном виде, несмотря на более чем 70 лет советского перемалывания, атомизации и создания единого типа представителя «новой общности» — советского гражданина. Даже несмотря на значительные усилия по уничтожению живой этнической сути большой России, многие этносы у нас остались практически нетронутыми. На их действительную ассимиляцию уйдёт как минимум несколько столетий.

Для того чтобы создать гражданское общество на Кавказе, его нужно полностью растворить. Разделить естественные, органические связи, всех отделить — каждого от каждого, — атомизировать, перемешать, а затем навязать единую систему социального поведения. Это задача, которую совершенно невозможно реализовать в обозримом, по крайней мере, историческом будущем. Этносы и традиционные народы — это живые организмы, которые для превращения в гражданскую биомассу надо расчленить и умертвить, сделав из этих этносов чучела, по выражению философа и этносоциолога Александра Дугина[379]. Тем не менее процесс их растворения и размывания пока не так далеко зашёл. Кавказские этносы всё ещё не намного удалилились от своих изначальных традиционных форм, сохранившись даже в самые тяжёлые времена как коллективные традиционные общности. Поэтому реверсивный путь, движение к изначальному состоянию этносов для Кавказа гораздо короче, нежели путь, который этносы должны пройти для того, чтобы раствориться в гражданском унифицированном обществе. Если для создания гражданского общества нужны столетия, то для того, чтобы вернуть этнос в изначальные традиционные модели своего существования и пребывания, нужно приложить небольшие усилия, то есть возродить культурно-исторические традиционные модели их поведения, в целом восстановить культуру, быт, формы хозяйствования, уклад, — то, что в этносоциологии определяется понятием «гомеостаз»[380]. В таком случае этносы опять вернутся в своё изначальное, гармоничное здоровое естественное состояние. Процесс изготовления чучел из этносов должен быть остановлен и пущен по реверсивному пути.

Возвращение русских: культурно-исторический баланс и экспансия на Юг. Важнейшим пунктом для стабилизации и гармоничного развития является, естественно, и возвращение русских на Северный Кавказ. Государственное обоснование этого процесса состоит в том, чтобы вернуть культурно-исторический контроль над этим регионом. И здесь очень важно учитывать фактор казачества как сословия, обеспечивающего безопасность пребывания русских в среде традиционных этносов и народов Северного Кавказа. Именно казачество — как во многом этническое явление — способно быть интерфейсом и гарантом бесконфликтного взаимодействия русских с кавказскими народами и этносами. Как следствие — необходимо прекратить процесс искусственного создания так называемого реестрового казачества, куда можно вступить как в общественное объединение всем кому угодно, и начать возрождение полноценного казачества — как служилого сословия, наделив его землёй и правом ношения оружия.

Казаки — это традиционная коллективная идентичность, и для того, чтобы быть полноценным казаком, нужно родиться казаком, чтобы родители были казаками, очень важно вырасти в этой культуре, в этой традиции. Эта этническая по своему устройству модель социального существования казаков на Кавказе весьма адекватна тем традиционным этносам, которые живут рядом с ними, и именно она способна отвечать на те вызовы, перед которыми оказываются русские на Северном Кавказе[381].

И в довершение — ещё одно важное, стратегическое условие, обеспечивающее системное решение удержать Северный Кавказ в составе России, вытекает из геополитических законов: необходимо начать процесс постепенной, плавной, в рамках закона и международного права, экспансии ценностей Русского мира на Южный Кавказ[382] — политической, культурной, исторической, духовной. Ибо нельзя удержать Северный Кавказ без начала движения на Юг. Это движение на юг, к Ирану, к стратегическому союзу, восстановление общей модели развития с республиками Южного Кавказа — Грузии, Азербайджана и Арменией; без такого устремления к выходу к Индийскому океану мы не удержим Северный Кавказ. Если мы закроемся в нынешних границах, следующее, что мы потеряем, — будет Северный Кавказ, и мы сегодня, по сути, вплотную подошли к этой потере, оказавшись в концептуальном тупике, предпосылки к чему в виде накопления большого количества системных ошибок складывались не одно десятилетие.

По мнению чеченского учёного Вахита Акаева, русские сами оказались в некотором кризисе: «Русское население, русский фактор сыграли не только в российском пространстве, но и в общемировом, огромную роль. Особенно — в индустриализации страны, в развитии общества, не говоря о вкладе в мировую культуру. Но мы должны сознавать: одно дело XIX век, начало XX века — то, какие тогда демографические процессы протекали внутри русского народа, и совсем другое дело сейчас, в начале XXI века. Всё-таки демографический фактор играет большую роль: сегодня русских не хватает ни на Кавказ, ни на Сибирь, ни на Дальний Восток». Что же стало причиной такого резкого сокращения численности русского народа, и как сегодня выйти не только из сложившегося демографического, но и в целом цивилизационного кризиса, развернув процесс сворачивания влияния Русского Мира от стагнации к новому цивилизационному рывку?

Город против деревни: клоны и киборги наступают. Действительно, демографический фактор в текущих социально-политических процессах является одним из важных, а русских, как носителей особого культурно-цивилизационного типа, становится всё меньше. Здесь уместно вспомнить один из базовых социологических законов, который гласит, что в городских условиях рождаемость всегда падает: первое поколение горожан, как правило, — двое детей, второе — один, третье — ни одного, а дальше начинаются однополые браки и прочие перверсии, разлагающие городское население. Городское пространство, сама городская среда в принципе способствует сокращению населения в целом, поэтому-то все города и живут за счёт миграционных процессов — притока новых горожан извне.

Прирост же населения происходит в традиционном контексте, в традиционном, аграрном вмещающем ландшафте, в терминах русского евразийца и этнолога Льва Гумилёва. Деревня или аграрное пространство в целом — это та среда, где население прирастает. И если общество неумолимо движется к индустриализации — как некой цели, и даже к постиндустриализации, что многими подаётся как некая неизбежность и общая тенденция, то одновременно оно движется к тому, что доля города растёт. Сначала с переломных 51 % до 60 % — период индустриального развития, потом 70–80 % — стадия постиндустриализации, что в пределе должно привести к полной урбанизации, превращающей аграрное население в экзотическую редкость. Нечто подобное уже сейчас наблюдается в Европе. То есть индустриализация неизбежно ведёт к поглощению аграрного сегмента городским пространством. Всё, с традиционным вмещающим пространством покончено. А дальше мы приходим к полностью постиндустриализированному обществу, которое численно продолжает и дальше стремительно сокращаться. Отсюда разговоры современных теоретиков-постмодернистов о клонировании, мутантах и киборгах — как выходе из глобального демографического кризиса западной модели постиндустриализации, постепенно расползающейся по всему миру. О том, что грядёт эпоха раскрепощённой техники, которая должна вытеснить человека из наиболее сложных отраслей, сохраняя его как редкий, исчезающий вид, с последующим, рано или поздно, вытеснением отовсюду, говорят футурологи уже сегодня. В данной перспективе сценарии серии голливудских «Терминаторов»[383] не кажутся такой уж фантастикой. В поисках альтернативы постиндустриальному сценарию, при понимании, что всё более урбанизирующееся население и дальше будет сокращаться, а значит, как следствие, соответственно будет сокращаться и воспроизводственная база человечества, мы приходим к выводу о том, что только в естественной, аграрной среде мы можем воспроизводиться без угрозы полного «расчеловечивания».

В этом смысле Северный Кавказ сегодня является чемпионом по рождаемости в России именно потому, что это пространство, на котором всё ещё в значительной степени сохранилась традиция и естественный вмещающий ландшафт для воспроизводства населения. То, что демографически Россия сокращается, а её основная часть населения, русские, — теряет численность, является на сегодня социологической данностью. В значительной степени это положение стало следствием того, что советский проект был направлен на принудительную индустриализацию, на перемещение населения в города, на значительное увеличение доли городов в процессе урбанизации, реализуемой в формате экзальтированной одержимости. Фактически советский проект боролся с деревней, что было неотъемлемой составляющей марксистской мировоззренческой парадигмы, численно приращающей прогрессивный пролетарский рабочий класс за счёт «феодального», в терминологии Маркса, крестьянства.

Экономическая миграция в города: конец человечества. Основной смысл существования города — это постоянный экономический рост, и индустриальная база — есть его основа. К примеру, если на Дальнем Востоке город не даёт экономического роста, то есть экономическое воспроизводство, а соответственно и материальный уровень жизни снижается, то, вполне естественно, что обыватель, устремлённый к благосостоянию как к основной цели своего существования, стремится туда, где экономические условия лучше. Из уже прежде урбанизированных, а ныне экономически стагнирующих регионов массы населения постепенно начинают перетекать туда, где деньги. В случае России — это её западная часть, в первую очередь Москва, Санкт-Петербург и другие крупные города.

В мировом масштабе подобный переток населения происходит в сторону мегаполисов, где, как следствие прироста населения, увеличивается экономический рост, развивающийся по нарастающей. Таким образом, как ни странно, но не только аграрная среда, а и многие города — когда-то урбанизированные, но потом переставшие развиваться, «заброшенные» индустриальные пространства, экономически более медленно развивающиеся, также теряют население в пользу экономически более развитых, постиндустриальных зон. И происходит это как в масштабах России, так и во всём мире. Живущий в стагнирующем в промышленном и экономическом плане горожанин с Дальнего Востока, Сибири, Урала, перемещается в город, который экономически развивается более активно, — на Запад, в разрастающиеся непомерно мегаполисы. Таким образом, мы приходим к тому, что, первое: у нас сокращается аграрная среда, как следствие, замедляется рост населения России. Второе: оставшаяся часть населения России постепенно переезжает в Москву и другие более крупные города. Россия пустеет, огромные ландшафты никем не заселены, а перенаселённый, бурлящий экономической жизнью, динамически развивающийся мегаполис Москва продолжает пухнуть, прирастая новыми территориями. К ней уже прирезали кусок, в результате чего площадь Москвы увеличилась в 2,5 раза. Когда и «новая Москва» будет перенаселена — прирежут ещё, потом объединят с Московской областью, разговоры о чём идут уже давно. И все мы, в стремлении к экономическому благосостоянию, двинемся в эту гигантскую, расползающуюся Московию, в этот новый Вавилон, который нас в себе и похоронит. Нас всех, а вместе с нами и Россию. Но не только. Глобализация, о которой нам часто говорят как о неизбежном факторе, приведёт к концу всё так называемое «развитое» человечество. Ибо развитие это происходит однобоко — исключительно в экономико-технологическом ключе. Поэтому сегодня следует честно признать: западная глобализация — это конец человечества.

Четвёртый сценарий: Империя и «Империя». Конечно, Запад к этому концу движется быстрее, чем мы, но может ли это нас утешить? Да, у нас всё ещё много архаичных, консервативных элементов, оттого мы и движемся к концу медленнее. А Запад быстрее. Там больше никто не рожает, а у нас ещё кое-кто, часто за деньги. Запад развивается за счёт миграционных потоков извне, пополняясь за счёт всё больше разорённого им же арабского мира, а у нас всё ещё есть Северный Кавказ.

В данной книге мы рассмотрели три сценария развития Северного Кавказа, но неотвеченным остался вопрос, который просто повисает в воздухе, — а возможен ли четвёртый сценарий, как возможна, например, Четвёртая политическая теория, развивающаяся за рамками модерна? Ответом на этот вопрос является имперский сценарий развития России — России как Империи.

Мы не завершили марксистский, по сути западный, эксперимент, бросили его на полпути. Сегодня, с завершением эпохи модерна, этот сценарий окончательно отброшен, он потерял не только актуальность, но и состоятельность. Для его реализации больше нет среды. Мы не завершили и либеральный эксперимент — ускоренной интеграции в Запад, чтобы вместе с ним стремительно двигаться в тартарары; это тоже не состоялось во многом по той же причине — модерн исчерпал себя. Запад же, по своему обыкновению, видит нас только как свою колонию, что нас, к их глубокому сожалению, не устраивает. Теперь у нас нет никакого сценария. Modern over.

Евразийство предлагает имперский сценарий развития России. Конечно, здесь присутствует слово «империя», а оно нагружено некоторым историческим контекстом. А на Северном Кавказе особенно, потому что на протяжении всей истории нахождения в составе России западные проповедники не устают эксплуатировать этот термин, пугая народы и этносы Северного Кавказа Россией — как Империей, которая их «поработит» и «уничтожит». К тому же мало кто задумывается над изначальным смыслом этого понятия, поэтому нам, вопреки разрушительной западной пропаганде, самое время вновь обратиться к термину «империя», как к техническому термину, который наиболее полно, с научной точки зрения, проработал европейский юрист, сторонник континентальной евразийской интеграции Карл Шмитт. Так что же такое империя в техническом смысле, абстрагируясь от эмоциональных оценок?

Во-первых, надо разделять империю сухопутную и морскую. Есть морская империя, построенная по принципу «метрополия — колонии». Эта империя эксплуататорская. Метрополия эксплуатирует колонии, вывозя из них всё самое ценное. Такую морскую постмодернистскую «Империю»[384], как её определяют и описывают западные политологи и мыслители, сегодня строят США, приняв эстафету от Британской Империи, «владычицы морей» эпохи модерна. Но есть империя сухопутная, складывающаяся на основе принципа «центр — периферия», когда центр, напротив, обустраивает периферию. Это совершенно противоположный подход по отношению к тому, который реализует империя морская. И если западная империя — это всегда империя эксплуататорская, где метрополия эксплуатирует колонии, выкачивая из них все соки, ресурсы, до полного истощения, а потом бросая их, то сухопутная империя — обустраивающая, отстраивающая и развивающая присоединённые окраины, порой за счёт базового центра. Британия — это классический пример морской империи, а США — «Империя» эпохи постмодерна, её правопреемница.

Империя сухопутная — «центр — периферия» — всегда, прирастая периферией, обустраивает её. Такова наша Империя, русская, в своём культурно-цивилизационном, а не подчинённом, как пытаются выставить её на свой манер на Западе, аспекте. Примеры сухопутных империй из истории — это империя Чингисхана, Византийская Империя. Наша сухопутная Империя — это Российская империя. Она, прирастая периферией, окраинами, как ещё их называют, всегда обустраивала их. Обустраивала! Не эксплуатировала и выкачивала, но созидала и развивала. И эти два разных типа империй надо различать, особенно когда речь идёт о Кавказе и заходе туда то нашей, сухопутной Империи, то об устремлении туда же морской «Империи» Запада, то в одном, то в другом её обличии.

Теперь к самому термину — что такое Империя? Самым ёмким, в случае нашей, сухопутной Империи, является определение, которое следует зафиксировать: Империя — это стратегическое единство многообразия, которое выражается в том, что центр занимается только глобальными, стратегическими вопросами, а именно: вопросами целостности Империи — большого пространства — Grossraum — в терминах Карла Шмитта, сторонника сухопутной Империи, — и его безопасностью. Целостность и безопасность — это два главных критерия, которым стратегический центр уделяет приоритетное внимание. А вот чему он совершенно не уделяет внимания, так это бытовой стороне существования всего многообразия народов и этносов, из которых, собственно, и состоит сухопутная Империя. Имперский центр не стремится регламентировать быт, жизнь, уклад, традицию, существование всего многообразия народов, этносов и атомизированных граждан, кроме как по их собственной просьбе. Таким образом, все те пласты, которые сегодня сосуществуют в России, гармонично составляют эту самую сухопутную Империю как её нормативные компоненты. Архаический пласт традиционных этносов, всё их многообразие, широко представленное на Северном Кавказе, — это первый базовый уровень социального устройства.

Второй уровень — большой народ и малые народы — это этносы, сложившиеся в надэтнические образования в результате этногенеза, как это определял Гумилёв. Это следующий уровень — более сложного социального развития, но при этом более отдалённого от сакральности этносов. Размыкаясь, этносы сливаются в большой народ (лаос), такой, например, как русский, который интегрировал в себе восточнославянские, тюркские и финно-угорские этносы — в качестве этнической базы, — но также многие другие, включая кавказские, и взял себе общее название — русский народ. С таким названием русские и приняли участие в истории. По той же модели складываются и народы поменьше.

Следующий уровень социального развития — это нация, политически выраженная в модели государства-нации. Элементы национального государства соприсутствуют в нынешней России вместе с этносами и народами и проявлены в больших городах, как модулях национального государства, где есть атомизированные граждане и унифицированное гомогенное население, единые законы и политическая мотивация.

Последний уровень — это некий эксцентрум, — то есть транснациональное глобальное общество, в котором уже даже национальное государство не имеет значения. На Западе общество линейно двигалось от одного к другому: этносы сливались в народы, народы сливались в империи, империи распадались на национальные государства, а национальные государства, в итоге, были транснационализированы в Евросоюз, который объединил множество национальных государств, в результате чего их, по сути, не стало. Нет больше никакой Германии, Франции как исторических, геополитических, суверенных субъектов, не говоря уже о народах — немцах или французах. Есть Евросоюз и гражданин Европейского союза — как главная категория, а также сложившееся из таких атомизированных индивидуумов некое гомогенное гражданское общество, которое преодоляет теперь уже и сами национальные государства. На Западе всё это развивалось последовательно, один период за другим, в то время как в России это всё соприсутствует по сей день: и традиционные этносы, и большой русский народ, и малые народы, и элементы национального государства, и даже элементы эксцентрума — люди, которые, живя в России, считают себя гражданами мира. С учётом этого многообразия, а также необходимости сохранения стратегического единства России и восстановления Большой России, имперская форма — это единственно возможная форма существования большой России во всем её многообразии. Попытки создать на территории России большое национальное государство не увенчались успехом и, напротив, завершились развалом. Романовская Россия, пытаясь унифицировать всё этническое, конфессиональное и прочее многообразие путём насильственной русификации — чему Кавказ всегда давал жёсткий отпор, сопротивляясь русификации, — в результате распалась. Вторая попытка — ещё один заход на базе другой западной идеи, марксизма, — создать единый плавильный котёл советского общества, унифицировав его по марксистской модели в рамках Советского Союза. И здесь Кавказ опять-таки стоял в авангарде сопротивления этому процессу. Хотя многие народы всё же перемололись этой советской действительностью и приняли её, растворившись в плавильном котле «новой исторической формации». Это была уже даже не русификация, а некая советизация. Советский народ — номинально единое, гомогенное, социальное пространство, которое должно было быть создано в рамках советского проекта, но так и не было реализовано до конца, потому что Советский Союз развалился до срока окончания строительства коммунизма. Да, был ещё короткий период либеральной гомогенизации. Тогда нас убеждали, что мы сейчас все превратимся в гражданское общество, где все будут, «понимаешь, россияне». Идентичность забудьте — все россияне — в этом и заключается либеральная, транснациональная, глобализационная модель, которая, к счастью, начала сворачиваться с приходом Владимира Путина.

Евразийский плюрализм и «модернизация без вестернизации». Таким образом, единственно возможная форма сохранения целостности России — это традиционное государство-империя, где мы признаём своё многообразие как данность — раз, и как ценность — два. Это евразийский подход. Идентичность, традиция, уклад — это ценность, которую нужно сохранять и развивать, а не бороться с ними. Но тогда мы становимся перед вопросом: а как же мы будем унифицировать наше пространство под единый шаблон, если всё многообразие является ценностью. Никак не будем. Мы унифицируем только стратегическое единство Большой России. В формате государства-империи мы утверждаем главное — единое стратегическое пространство и его безопасность, геополитическая субъектность и континентальная мощь. А как живут народы, этносы, с какими традициями и на базе каких социальных и даже правовых моделей — это не дело Империи, это дело народов. В этом мы приходим к евразийскому плюрализму традиций и укладов, занимаясь только целостностью большого пространства России, её безопасностью. Всё. Это единственный выход. Государство-империя, вне исторических или политических контекстов, — это решение для России. Единственный на сегодня для нас выход из той понятийной и идеологической путаницы, с которой мы сегодня имеем дело, — это имперская модель. Россия как империя. Россия — как сухопутная Империя с евразийской идеологией в основе, которая утверждает, что традиция — это ценность, а стратегическое единство многообразия традиций — это Империя.

В чём же наша проблема, которая мешает нам реализовать эту модель уже сегодня? Препятствие, которое всегда оказывается на нашем пути и которое есть сейчас, заключается в том, что вместе с технологической модернизацией, как правило, заимствуемой с Запада, оттуда же в довесок мы получаем и социальную модернизацию. Сегодня на Западе нам говорят открытым текстом: высокие технологии мы вам дадим после того, как вы проведёте гей-парад и легализуете однополые браки. Вот только на этих условиях, и никак иначе. Мы в ответ: а можно технологии без гей-парада? — Нет, говорит Запад. Категорически нет! Строго так: модернизация только с вестернизацией. И дальше уже мы не хотим. Хотя бы потому, что принятие западных ценностей — это то, что нам категорически не подходит. Вестернизация разрушает Россию, разрушает нашу традицию, наше общество и нашу идентичность. Что и нужно Западу. Перефразируя известную поговорку — «что Западу хорошо, то России — смерть», мы приходим к утверждению евразийского концепта «модернизации без вестернизации».

На протяжении всей истории Запад, как иная цивилизация, последовательно стремится к тому, чтобы разрушить большую Россию на множество маленьких фрагментов, с которыми ему легко будет оперировать и которые он сможет, наконец, переварить. Большую Россию Запад переварить не может. Ни взять военным путём, ни лобовой атакой, ни хитростью. Никак. Пока Россия сохраняется как большое пространство, она является гарантом сохранения идентичности всего множества народов, которые в ней находятся. В Империи субъектами являются не республики, но народы и этносы, а также административно-территориальные образования, сформированные техническим образом. Но именно этнос и народ (лаос) становятся главными субъектами традиционного государства-империи. Границы национальных республик внутри России — это пережиток марксистского подхода, когда утверждалось, что народы должны самоопределиться как политические нации и дальше влиться в Советский Союз, осуществив пролетарскую революцию. Это и есть та самая «мина замедленного действия», как выражается Владимир Путин, которая была заложена под нашу государственность ещё Лениным. Когда же мы снимаем внутренние административные границы, вместе с ними снимается вопрос о территориальных проблемах в принципе. При этом главными субъектами федерации становятся народы и этносы. Народ — это живой организм, и в Империи он обретает дополнительный статус: этнос становится субъектом Российской Федерации и живёт там, где он считает нужным, где он хочет и как он хочет. А федеральный центр занимается только стратегическим единством и обеспечением общей безопасности. В этом имперская евразийская модель социального плюрализма — сохранение традиций, с одной стороны, и технологическая и экономическая модернизация без принятия западных социальных моделей, с другой. Евразийская империя это: модернизация без вестернизации, плюс — великий проект, миссия, как для большого русского народа, так и для других народов, соучредивших вместе с русскими и сохранивших в веках нашу общую государственность. Империя и традиция — вот наше решение, как для Северного Кавказа, так и для России, для всех её народов.

Крайне опасной идеологической диверсией Запада против России в целом и Кавказа в частности является утверждение о том, что завоевание Россией Кавказа было исторической ошибкой, которая обернулась внутриполитическими проблемами. Такая оценка, очевидно, политически ангажирована, продвигается геополитическими оппонентами России и направлена против российских интересов на Кавказе, с точки зрения которых всё обстоит ровным счётом наоборот: присоединение Кавказа к России было неизбежно и продиктовано геополитической необходимостью.

Такая геополитическая необходимость обусловлена тем, что через Северный Кавказ Россия получает доступ к Закавказью, через который прямой выход к тёплым морям, в частности, к восточному побережью Чёрного и западному побережью Каспийского морей, далее на юг к Ирану, а через него к Индийскому океану. То есть Кавказ — это не только «тёплое», в геополитических терминах, Чёрное море. Выход же к Индийскому океану через Восток был так же затруднителен, как и через Кавказ. На момент начала и продолжения кавказских войн Средняя Азия, в частности территория нынешней Туркмении, ещё не входила в состав Российской империи. Окончательное присоединение этих территорий произошло лишь к концу XIX столетия. Первый русский форт Красноводск был основан на побережье Каспийского моря лишь в 1869 году. То есть лишь через сорок лет после того, как закончилась последняя русско-турецкая война 1828–1829 гг. Лишь к 1881 году туркменские земли были окончательно присоединены к России в результате Ахалтекинской экспедиции под руководством генерала Михаила Скобелева. И лишь в 1885 году русские владения столкнулись с британскими, определив современную туркмено-афганскую границу. К тому времени весь Кавказ уже был русским. Если же брать советские времена, то сначала Иран находился под контролем морских империй Запада, а затем препятствием для развития полноценных двухсторонних отношений с Ираном, впрочем, довольно нелепым, стал советский официальный атеизм и антирелигиозная, в том числе антиисламская, пропаганда.

Продвижению России на юг через Кавказ на протяжении многих веков противилась Англия, проводившая обратную русской политику «сдерживания». Не одно поколение английских государственных мужей, политиков и шпионов сделало многое для того, чтобы Россия не получила прямого стратегического выхода к Индийскому океану, который смог бы значительно усилить русское влияние в мире, повысив статус России. Отсюда огромные усилия, которые были приложены Англией к тому, чтобы отсечь Россию от Индии, от Индийского океана, от Ирана, вытеснив с Кавказа. Собственно, Закавказье и Северный Кавказ — это тот блокирующий узел, тот элемент, который отсекает Россию от возможности выхода в мировой океан через южное направление.

Таким образом, попытка отсечь Россию от Ирана, а для этого от Закавказья, контроль над которым Россия временно утратила, имеет серьёзную стратегическую, геополитическую подоплёку. Недаром Запад прикладывает к этому столько усилий вот уже которое столетие. Сегодня же оттеснение России с Кавказа выражается в том числе и в попытках настроить общественное мнение жителей самой России таким образом, что Кавказ представляет для них исключительно проблему. Через сформированное таким образом общественное мнение оказывается давление на российские политические элиты. Их просто вынуждают отказаться даже от мысли возвращения Кавказа, напротив, создавая предпосылки для дальнейшего отступления оттуда. Таковы нынешние гуманитарные технологии отторжения пространств в свою пользу без использования прямых военных действий.

Но если Россия всё же видит себя в качестве глобального игрока на международной арене, то движение на юг, на Кавказ — это неизбежная необходимость, обеспечивающая участие России в большой игре. Без стремления на юг, без преодоления кавказского перешейка и выхода на прямые стратегические отношения с Ираном и, соответственно, в Индийский океан, Россия не сможет быть полноценной мировой державой, реализуя свои интересы на глобальном уровне, а становится державой региональной. Что прекрасно понимают наши западные визави.

Следующий довод, используемый со стороны наших геополитических оппонентов, заключается в том, что, дескать, завоевание Кавказа — это цель, которая не оправдывала средства. Обосновывается этот довод в стиле минимального гуманизма, дескать «русские потеряли много солдат, на Кавказе было много убитых», к чему такие жертвы? Здесь уже обращение происходит к социальным слоям явно более низкого уровня, обывателям, особенно женщинам, что, впрочем, делается всякий раз, когда речь заходит о российских интересах, для оказания того же самого давления снизу. К слову, когда гибнут дети британских или американских домохозяек, официальные лица успокаивают их словами о «долге», рассказами об интересах государства, национальных интересах или интересах короны. Сколько британских или американских солдат погибло за пределами этих государств, в реальности, как правило, за интересы торговых компаний, транснациональных корпораций или элитных групп, — не счесть. Но здесь вы услышите в ответ ставшее уже традиционным — «вы не понимаете, это другое»… На самом же деле это те же самые геополитические интересы, только взятые с обратным знаком. И за них солдаты западных армий, дети американских или английских домохозяек будут погибать не меньше нашего.

Активно и с упорством, достойным лучшего применения, нашими врагами разогревается и миф о том, что Кавказ — это лишь головная боль для России. Приводятся примеры о работорговле на Кавказе в XIX веке, а всех нас настойчиво убеждают в том, что присутствие России на Кавказе уже не актуально, что проблемы Кавказа нужно не решать, а оставить их самим кавказцам, пусть, дескать, сами с ними разбираются. И самое главное — что время империй давно ушло, а значит и нечего России продолжать тащить на себе имперское бремя.

В этой информационной войне Запада с российским присутствием на Кавказе содержится сразу несколько риторических уловок, передёргиваний, а также откровенной лжи. Всё это несложно опровергнуть, но начать следует всё же с главного — с того, что время империй ушло. Вся история конца XX — начала XXI веков свидетельствует как раз об обратном. Империя, если говорить сухим языком определений, есть не что иное, как большое пространство, объединяющее в себе близкие по культуре государства или народы. В этом смысле пресловутый Европейский союз, с которым цивилизационный Запад носится несколько последних десятилетий, есть не что иное, как большое пространство, или иными словами — империя.

Сами империи делятся на два типа — морские и сухопутные. Морские — «метрополия — колонии» — реализуют эксплуатирующий принцип, когда метрополия высасывает колонии, а затем бросает их, захватывая новые. Сухопутные же империи — «центр — периферия» — реализуют обустраивающий принцип, когда центр обустраивает периферию, будь то сфера культуры, науки или же экономики и инфраструктуры. Так вот те же самые США есть не что иное, как морская империя, которая эксплуатирует свои колонии, расположенные далеко за её пределами. Всюду, где появляются США, сначала приходит война, а затем эксплуатация в интересах американской метрополии, потребляющей на сегодня порядка 50 % мирового ВВП. Для сохранения такого уровня потребления американская сетевая империя и контролирует большую часть планеты, расставив везде свои военные базы. И геополитика для США является главным инструментарием, способствующим захвату всё новых и новых колоний. Американцы действуют строго исходя из геополитических законов, при этом внушая всем остальным, особенно нам, русским, и другим народам Евразии, что геополитика — это что-то давно «устаревшее», «отжившее», на что не стоит вообще обращать внимания. Мы же, говорят американские стратеги, несём вам исключительно «демократию» и «права человека», но для того, чтобы демократия была более демократичной, а человек ваш подпадал под наши стандарты его прав, нужно отступить, сдаться на милость США, не иметь собственных интересов и забыть о геополитике. Иными словами, цель США — сделать Россию маленьким национальным государством, «нормальным государством», как они выражаются, желательно «демократическим», то есть полностью и безропотно подчинённым самим США, — это именно то, что нам предлагают наши геополитические оппоненты. Прежде Великобритания, а сегодня США — спят и видят, чтобы Россия стала национальным государством — «нормальным», «демократичным», то есть не имперским государством; соответственно чтобы рассталась со своими окраинами, отказалась от своих периферий и локализовалась где-то в районе Московии. Собственно, по их представлению, таков идеальный формат существования управляемой извне России. И начать нам следует, по мнению западных стратегов, как раз таки с того, чтобы уйти с Кавказа. Тем более первый шаг уже сделан, и теперь в Закавказье, бывшем ещё недавно частью единого государства, хозяйничают англосаксы и их пособники, а Россию подталкивают к тому, чтобы сделать ещё один шаг назад, отступив теперь уже с Северного Кавказа. И важным этапом этого отступления как раз и является изгнание русских.

Разговоры о том, что от Северного Кавказа одни проблемы — это чисто бытовая логика, ориентированная на некоего очень маленького человека, обывателя, который не мыслит стратегически, а видит лишь то, что находится вокруг него, в сфере его бытовых, материальных интересов. Раздувание проблем, которые, дескать, несёт в себе Кавказ, это дешёвый манипуляционный популизм, понятный массам, но угрожающий государству в целом (что угрожает, в конечном итоге, и самим обывателям — достаточно вспомнить, чем обернулся для них распад СССР, а ведь тоже кричали, что от союзных республик одни проблемы). Куда большей драмой и трагедией станет отторжение теперь уже Северного Кавказа от России, причём трагедией не только для русских, но и для самих народов Кавказа. Поэтому все эти бытовые доводы, призванные убедить обывателя в необходимости отказаться от Кавказа окончательно, — обычное продолжение деструктивной политики Запада, игра против нас как государства, как семьи народов, как цивилизации, во всём им враждебной, противной и чужеродной. С точки же зрения стратегии, внешней политики, теории международных отношений — обоснование необходимости отказа от Кавказа есть абсолютно провальная, недальновидная, дилетантская или же умышленно провокационная политика, играющая на руку нашим врагам позиция.

Но геополитические оппоненты России — Евразии и их политтехнологические сети и на этом не успокаиваются, продолжая продвигать тезис о том, что если бы Российская империя не пошла на Кавказ, то ни у русских, ни у жителей Кавказа не было бы никаких проблем. Исходя из строгой геополитической логики, если бы Россия не пришла на Кавказ, то туда пришла бы Британия, а за ней, спустя столетие, США. Что, собственно, мы и наблюдаем весь постсоветский период, когда везде, откуда уходят русские, приходят американские военные базы, а за ними культурная оккупация и экономическая эксплуатация в неоколониальном стиле всех оставленных Россией пространств. По этой же логике, но в обратную сторону, если бы США не сунулись в Афганистан, то ни у них самих, ни у афганцев не было бы никаких проблем. Так же, как если бы они не сунулись в Ирак, Ливию, Сирию и далее всюду, у американских матерей не было бы столько гробов, а у Америки, как и у жителей стран, куда она вторглась, столько пролитой крови и столько горя. Но суются, лезут, начинают всё новые и новые войны, ввергая мир в перманентную американскую катастрофу. Вот она, морская империя с её эксплуатацией, захватывающая всё новые и новые колонии.

Ей противостоит империя евразийская, сухопутная, обустраивающая, а не эксплуатирующая. И если бы тогда Российская империя не двинулась на Кавказ, у неё бы не было прямого доступа к Грузии, которая добровольно вошла в состав Российской империи. Как, впрочем, возможно не было бы ни самой Грузии, ни её народов, истреблённых персами, турками или Британией с её вероломством и пренебрежением к любым «дикарям», не принадлежащим к «цивилизации», то есть к самому Западу. Как не было бы ни Армении, ни, возможно, и самих армян, героически сложивших все до последней головы тех, кто был способен держать оружие, в неравной войне с османами, а остальных — обречённых на рассеяние. Как не было бы и советского Азербайджана, созданного на пространстве, населённом множеством племён и этносов — талыши, таты, аварцы, лезгины, айрумлы, баяты, кадырлы, каракоюнлы, караханлы, кенгерли, салахлы, софулы, таракяма и многие-многие другие, кого в совокупности называли закавказскими татарами и лишь после создания Азербайджанской демократической республики (АДР) обобщённо стали именовать азербайджанцами, начав формирование политической нации. Россия сохранила всё это многообразие народов и культур и даже политически оформила, имея и свой интерес, ибо без продвижения на Кавказ граница России с Ираном или Турцией находилась бы намного севернее, доступ к Чёрному и Каспийскому морям ограничен, а на территории нынешнего Кавказа хозяйничали бы персы, турки и англосаксы (последние, в итоге, там-таки временно закрепились). И сейчас, чтобы наладить военно-стратегическое сотрудничество с Ираном для выхода в Индийский океан и для полноценного включения в мировую геополитику, России вновь придётся отвоёвывать Кавказ у англосаксов, мягко или жёстко, но придётся.

Пока же мы отсечены через этот узкий кавказский перешеек клубком дестабилизации, которая искусственно там подогревается — на всём Кавказе, как на Южном, так и на Северном. И всё для того, чтобы возвращение России, её продвижение на юг, к Ирану и далее, к Индийскому океану, было невозможным. То есть большинство проблем, которые все мы, и русские, и другие народы Кавказа, имеем на этом небольшом пространстве, зажатом между двух морей, разделённом великим Кавказским хребтом, — рукотворны и технологичны.

С XVIII века обстановка на Кавказе искусственно подогревается, сначала англичанами, которые, как правило чужими руками, в основном через турок, уже тогда активно участвовали в кавказской политике. Например, поддерживали черкесский сепаратизм, вкладывали деньги в любого рода дестабилизацию, в искусственную политизацию, создавая и раздувая негативные мифы о России, и с тех самых пор ничего не изменилось. Нынешний глобалистский Запад в лице Британии и США продолжает активно участвовать в кавказской политике, перманентно дестабилизируя ситуацию для того, чтобы всякой территорией, не находящийся под западным контролем, в конце концов стало невозможно пользоваться. Чтобы ничего, кроме ужаса, население, российский обыватель и обычные домохозяйки не испытывали при словах «Кавказ» и «Северный Кавказ». И они этого успешно добиваются. Но на то и существует стратегическое видение политической элиты, чтобы не ставить в основу принимаемых решений одни лишь бытовые проблемы, а мыслить геополитически и глобально, в исторических масштабах.

Конечно, бытовые проблемы тоже есть, и их тоже надо решать. Но если у вас завелись тараканы или плесень на стенах, течёт крыша или отклеились обои, это совершенно не значит, что ради устранения всех этих неприятностей нужно спалить дом. Наличие бытовых проблем на Кавказе, коррупции, клановости или американского присутствия — совсем не повод отказаться от Кавказа.

Конечно, историю вхождения Кавказа в состав России, кавказских войн, русского продвижения на Кавказ и русского массового отступления с Кавказа в последние тридцать лет нужно знать. Хотя бы для того, чтобы понимать, какую политику проводила Российская империя на Кавказе, какую проводила в советский период, какие допускала ошибки и какую политику должна проводить сейчас. Без этого анализа сложно будет исправить сложившуюся ситуацию, отчего пострадают не только русские, ставшие жертвой развала ввиду геополитического отступления России с Кавказа, но и сами кавказские народы. Для восстановления геополитического присутствия, а также межэтнической и межконфессиональной гармонии на Кавказе, России необходимо проводить политику стратегического единства и сохранения культурного, религиозного, этнического многообразия. В духе евразийских подходов, свойственных русской империи в большую часть исторических периодов её существования. Хотя были и отклонения, выражавшиеся в том, что как только романовская Империя начинала насильственную русификацию или насильно начинала менять социальный уклад и устои по модели национального государства, заимствованной у Запада, у нас начинались проблемы.

Имперский подход заключается в ином. Бытовое, социальное устройство, культура, язык отдаются на откуп местному населению, коренным народам и этносам Кавказа. Имперский центр следит лишь за вопросами целостности, стратегической безопасности и за продвижением геополитических интересов в этом регионе, уделяя внимание в первую очередь сохранению стабильности и геополитической экспансии. В быт, в постель, на кухню, во взаимоотношения конкретных людей империя не лезет, это не её уровень. Она оставляет это на откуп народам, которые живут традиционно, исходя из своего устоявшегося столетиями уклада. Как только кто-то начинает насильно переформатировать социальное устройство традиционных народов и этносов, например населяющих Кавказ, начинаются проблемы.

На протяжении всей истории имперского покорения Кавказа, будь то с одной или с другой стороны, Кавказ периодически сопротивлялся. Но сопротивлялся чему? Люди сопротивляются, когда кто-то начинает лезть в их жизнь, заставляя отказываться от своей идентичности, традиции, культуры, уклада: «живите не так, а по-другому». Возникает естественное, закономерное возмущение: почему мы должны жить не так, как жили столетиями, как жили наши предки, а по каким-то совершенно чуждым нам социальным нормам и правилам? Естественно, народы начинают сопротивляться, настаивая на своей идентичности, на её сохранении. Так поступает любой народ, если он ещё в силах, всегда и везде. С этого начинаются война и агрессия. И каждый раз, раз от раза, эта агрессия и проблемы России с Кавказом связаны исключительно с попыткой навязать чужеродный для традиционных этносов образ жизни.

Да, такие эпизоды имели место в нашей истории, и каждый раз мы сталкивались с проблемами. И во времена Кавказской войны XIX столетия, и в обе чеченские кампании, начавшиеся с того, что Ельцин насильно стал навязывать чеченцам и вообще северокавказским этносам конституционные нормы, которые не подходят даже для центральной России, для самих русских, отторгающих всё, что сшито по западным лекалам. Любое силовое давление на Северный Кавказ, ничем не оправданное, подразумевающее переформатирование социального устройства, вызывает сопротивление, создавая проблемы. Чтобы быть Империей — сухопутной, обустраивающей, евразийской, русской, — не надо заниматься переформатированием традиционного уклада. Империя — это решение глобальных вопросов, а быт и культура должны отдаваться на откуп самим этносам и народам Кавказа.

Кто бы что ни говорил, Россия была, есть и будет империей, в этом её суть, и этого не изменить. Сколько не ряди Россию в одежды «нормального государства», не загоняй в рамки государства-нации, — пока Россия будет жива, даже в таком усечённом, обрубленном виде, как сейчас, она останется империей. А смысл империи — в расширении, в экспансии. Когда империя перестает расширяться и останавливается в своём развитии и расширении влияния, она начинает слабеть, стагнировать и распадаться. Такова закономерность. Для того чтобы не развалиться и, в конечном итоге, не прекратить своего существования, империя должна развиваться, двигаться вперёд, усиливая своё влияние, выходя за пределы.

Роль России в мире — всегда и во все времена — определяется её возможностью созидать высокодифференцированную культуру, развивать свою философию и науку, продвигать свою идеологию и духовные ценности, контролировать большие стратегические пространства, иметь выходы в мировые океаны, иметь свои авианосцы, военные базы, влиять на ситуацию во всех регионах мира и участвовать в локальных конфликтах для их умиротворения. Такова имперская миссия. Поэтому любая экспансия — будь то цивилизационная, мировоззренческая, идеологическая или же военная и инфраструктурная — это неснимаемая стратегическая задача русской Империи, которая была актуальна несколько столетий и продолжает быть актуальной сейчас.

Естественно, наши оппоненты — некогда могущественная морская империя Великобритания, а сегодня США, её правопреемница, — делали всё для того, чтобы не дать этому осуществиться, сдержать, остановить, загнать Россию внутрь евразийского материка, заблокировать со всех сторон, «чтобы русские в этом своём холодном пространстве, потеряв миссию, цель и смысл, прекратили своё существование, сгинули, растворились» — в этом заключалась цель Запада во все времена. Да, у них миссия своя, а у нас — своя. Это две противоположные позиции, и одна реализуется за счёт другой, находясь в полном антагонизме и противоречии. Таков геополитический закон.

По-своему геополитика относится и к границам. Сухопутная граница — это то, что блюсти очень сложно, практически невозможно, особенно когда речь идёт о протяжённых границах. Совсем иное дело — граница, представляющая собой береговую зону. В этой связи любая империя стремится к тому, чтобы своими границами совпадать с береговой зоной, а протяжённость сухопутных границ сводить к минимуму. К тому же стремится и наша евразийская Империя, которая своими границами в идеале должна совпадать с границами евразийского континента. У нас уже есть береговой, континентальный выход на восток и север, но нет выхода на запад и юг. Нам открыт холодный Северный Ледовитый океан и холодный Тихий океан, куда свободный выход, впрочем, заблокирован американскими военными базами, находящимися в оккупированной после варварских ядерных бомбардировок Японии. За Северный Ледовитый океан сегодня также идёт ожесточённое столкновение России с Западом. Поэтому-то столь важным сегодня является выход к тёплым морям — чтобы сбалансировать ограничения на востоке и севере, без чего Евразия, как цивилизация культурно и ментально близких народов, не может стать полноценным мировым геополитическим субъектом. И Кавказ в этом геополитическом продвижении на юг является исключительно важным компонентом.

Есть русские на Кавказе, или их там уже не осталось? От этого зависит судьба не только проживающих там народов, но и судьба самой России, целостность и суверенитет которой не случайно увязывают именно с ситуацией на Кавказе. Русские — это не какая-то там «национальность», в рамки которой их безуспешно пытались загнать марксисты прошлого столетия. Русские — это большой, стратегический народ с тысячелетней историей, создавший континентальную государственность, столетиями удерживавший её целостность и отстаивавший суверенитет. Именно русские, с их безудержной энергией и тягой к справедливости, сохранили всё многообразие народов и культур большой России, не забывая о материальном и техническом развитии, выводящем нашу страну на просторы космоса и покоряющем бескрайние широты.

Суверенные эксперименты 1990-х, подстрекаемые западными «доброжелателями», подкосили не только советскую идеологическую машину, но и чуть не стоили нам страны. Идея о том, что кавказские республики могут обойтись и без русских, уже стоила народам Кавказа тысяч закрывшихся предприятий и учреждений, обернулась падением уровня образования и общего благосостояния. Начавшееся с прямого геноцида русских в начале 1990-х, ползучее изгнание тех, кто содействовал развитию региона в течение двух последних столетий, продолжается и сейчас. Чем обернётся в итоге большой русский исход с Кавказа и каковы грядущие последствия этой социальной катастрофы — нам всем ещё предстоит увидеть своими глазами, однако, как бы ни разворачивались дальнейшие события, они не оставят равнодушными и безучастными к происходящему тех, кому не безразлична судьба Кавказа — судьба и будущее России.

Чего же нам ждать дальше? Продолжение заданных в последние два с лишним десятилетия тенденций, сохранение нынешнего статус-кво рано или поздно приведёт к полной потере Кавказа для России, что продолжит «парад суверенитетов», таким трудом и такой кровью остановленный в начале 2000-х. Очевидно, что сохранение урбанистического образа жизни, созданного советским государством, ныне Кавказу с его остаточной экономикой, лишённой индустриальной подпитки, не по карману. Новая индустриализация потребует не только больших средств, которые и так уже вложены в значительных объёмах, но и новых кадров, новой инфраструктуры, иных подходов к «освоению» без местных «издержек», уже превративших кавказский регион в «чёрную дыру». Или же возвращение к традиционным, аграрным формам, не требующим значительных средств на поддержку и развитие сложной урбанистической инфраструктуры, восстановление сакральности, духовной полноты и богобоязненности традиционных народов Кавказа во всей полноте?

Без кардинальных решений, без смелых стратегий, способствующих стремительному изменению ситуации в сторону развития, России Кавказ не удержать. Ведь это и является целью западных политиков на протяжении не одного столетия — отрезать Кавказ от России, ввергнуть его в пучину хаоса и усобиц, отсекающих Россию от выхода к «тёплым морям». Запад действует настойчиво, последовательно и… жёстко, нанося удар за ударом. Дилемма здесь проста: либо Кавказ с Россией и русскими, либо без. Но тогда нас всех ждут тяжёлые времена. Окончательная потеря Кавказа станет для России тем ударом с юга, после которого в итоге всем нам, возможно, не скоро удастся оправиться.