В социологии есть формула: «Основополагающее свойство объединения — это солидарность». Это соединение и создает то целое, которое «больше суммы частей». Очень часто вклады участников несоизмеримы между собой, они так различны, что выразить их в единообразной форме трудно или невозможно.

Н. С. Трубецкой писал в 1927 г.: «Национальным субстратом того государства, которое прежде называлось Российской империей, а теперь называется СССР, может быть гражданской только вся совокупность народов, населяющих это государство, рассматриваемая как особая многонародная нация и в качестве таковой обладающая своим национализмом.

Эту нацию мы называем евразийской, ее территорию — Евразией, ее национализм — евразийством… В применении к Евразии это значит, что национализм каждого отдельного народа Евразии (современного СССР) должен комбинироваться с национализмом общеевразийским, т. е. евразийством… Только пробуждение самосознания единства многонародной евразийской нации способно дать России-Евразии тот этнический субстрат государственности, без которого она рано или поздно начнет распадаться на части, к величайшему несчастью и страданию всех ее частей» [702].

Россия не имела того огромного буферного механизма, при помощи которого Запад мог гасить возникающие неравновесия — колонии на первом этапе индустриальной цивилизации и «третий мир» сейчас. Будучи традиционным обществом, Россия и не могла относиться к вошедшим в нее народам как метрополия к колониям. Россия «наращивалась» на полиэтническую матрицу, возникшую с самого начала при соединении в Русь славянских, угро-финских и тюркских племен. В основе этой матрицы лежала идея общей исторической судьбы и метафора семьи народов. Поэтому Россия субсидировала окраины и была лишена важнейшего для Запада маневра путем изъятия ресурсов из колоний и «экспорта кризиса» в колонии[9].

Главное, что в рамках евроцентризма лишь эта (постулированная истматом) смена формаций признается правильной. Но раз славяне и монголы не знали рабства, а в Китае не было крепостного права и государственной религии, Евразия была как кость в горле для Запада. Вот, например, Энгельс пишет в 1849 г.: «Европейская война, народная война, стучится в дверь… О немецких интересах, о немецкой свободе, немецком единстве, немецком благосостоянии не может быть и речи, когда вопрос стоит о свободе или угнетении, о счастье или несчастье всей Европы. Здесь кончаются все национальные вопросы, здесь существует только один вопрос! Хотите ли вы быть свободными или хотите быть под пятой России?» [701].

Системы Евразии мы мало изучали научно, но неявное знание имели, а теперь мы дошли и до науки. Так, Леви-Стросс говорил, что много дали Западу потомки наших сибирских народов, предшественников якутов. Это редкий случай — непрерываемого технологического развития в истории (вплоть до вторжения европейцев). Он писал: «За этот период [15–20 тыс. лет со времени перехода через Берингов пролив в Америку] эти люди продемонстрировали один из самых немыслимых случаев кумулятивной истории в мире: исследовав от северной до южной оконечности ресурсы новой природной среды, одомашнив и окультурив целый ряд самых разнообразных видов животных и растений для своего питания, лекарств и ядов и даже — факт, который не наблюдался нигде больше, — превращая ядовитые вещества, как маниока, в основной продукт питания, а другие — в стимуляторы или средства анестезии; систематизируя яды и снотворные соединения в зависимости от видов животных, на которых они оказывают селективное действие, и, наконец, доведя некоторые технологии, как ткачество, керамика и обработка драгоценных металлов, до уровня совершенства.

Чтобы оценить этот колоссальный труд, достаточно определить вклад Америки в цивилизации Старого Света. Во-первых, картофель, каучук, табак и кокаин (основа современной анестезии), которые, хотя и в разных смыслах, составляют четыре опоры западной цивилизации; кукуруза и арахис, которые революционизировали африканскую экономику даже до того, как были широко включены в систему питания Европы; какао, ваниль, помидоры, ананас, красный перец, разные виды бобовых, овощей и хлопка.

Наконец, понятие нуля, основа арифметики и, косвенно, современной математики было известно и использовалось у майя как минимум за пятьсот лет до его открытия индийскими мудрецами, от которых Европа научилась ему через арабов. Поэтому, видимо, календарь той эпохи у майя был точнее, чем в Старом Свете. Чтобы определить, был ли политический режим инков социалистическим или тоталитарным, было исписано море чернил. В любом случае, этот режим выражался через самые современные формулы и на несколько веков опередил европейские феномены того же типа» [14, с. 317–318].

А с другой стороны, показал А. Дж. Тойнби: «Кочевники не смогли бы одержать победу над степью, выжить в столь суровом естественном окружении, если бы не развили в себе интуицию, самообладание, физическую и нравственную выносливость… Собака, верблюд и лошадь, функции которых куда более сложны, требуют не только приручения, но и обучения. Нужно сделать из них помощников человека. Это замечательное достижение номадизма помогло кочевникам не только выжить в степи, но и приспособиться некоторым из них к роли “пастырей” человека» [349, с. 184–185].

Можно сказать, что судьба России была счастливой: сочетание природных, культурных и психологических качеств населявших ее народов позволили возникнуть симбиозу укладов (охоты, земледелия и кочевого скотоводства) с интенсивным обменом продуктами, технологиями и культурными достижениями. Сегодня не просто стоит вопрос о разрушении этой системы — делается все возможное для натравливания одной части на другую.

Собирание исторической России было уникальным: каждая новая часть включалась в целое, не теряя своей особенности и самобытности. Каждый народ, входя в Россию, придавал этому целому какое-то свое качество. Система была сложная, но разнообразие — великая ценность и порождает свойства, незаменимые в трудные моменты. Так была освоена Евразия, а Россия стала большой цивилизацией.

Но в XIX в. быстро развивалась индустриализация, она стирала этнические различия, устраняла воздействие национальных хозяйственных укладов. Родились бурные идеологии, они служили инструментом не только для консолидации общества, но и для размежевания групп, разделенных противоречиями. Расколы заставляют вести гражданские и международные войны. Исследователь революций Ч. Джонсон писал: «Располагая достаточным количеством времени… идеология заставляет разбалансированное общество разделиться на группы — с одной стороны, союзников, стремящихся к изменению структуры системы, с другой — тех, кто стремится удержать ее в том же состоянии» (см. [661]).

Россия-Евразия прошла XIX век в бурях, а далее — революции. И они получили важнейшие испытание XX века, когда наш народ и территория были поставлены перед выбором: Февральская революция или Октябрьская[10]? Они имели разные проекты и два разных цивилизационных пути. Но и внутри проектов происходят размежевания групп.

Февральская революция разгромила Российскую империю, армию, Евразию — и попросила устроить иностранную интервенцию и Гражданскую войну. Произошел распад народов и классов. На территории бывшей Российской империи шли гражданские войны и находились вооруженные силы 14 государств. Э. Карр пишет: «Повсюду на территории нерусских окраин проблема самоопределения безнадежно переплеталась с проблемами гражданской войны. … Выбор делался не между зависимостью и независимостью, а между зависимостью от Москвы и зависимостью от буржуазных правительств капиталистического мира… В то время Ленин был так же не готов, как и любой другой большевик (или антибольшевик), рассматривать национальное самоопределение как абстрактный принцип или оценивать его вне контекста гражданской войны» [706].

М. М. Пришвин писал в дневнике 16 июля 1917 г.: «Черты лица революции никто не видел, потому что никто не может забежать ей вперед. Те, кто мчится вместе с нею, ничего не могут сказать о ней. А те, мимо кого она проносится, тоже не видят, пыль, мусор и всякий поднятый хлам заслоняют от него свет. И революция, конечно, существо получеловеческое, полузвериное. Те, кто не мчится вместе с ней, видят только огромный, оставляющий после себя нечистоты зад зверя».

Это неправда. Даже те, кто не мчался вместе с революцией, в большинстве своем видели не только нечистоты, оставляемые этим зверем. Ту запись Пришвин сделал в приступе пессимизма, видя, как иссякает импульс его любимой либеральной Февральской революции. Но в тяжелый момент после Октября, 14 декабря 1918 г. он написал так: «Анализировать каждую отдельную личность, и дела настоящего времени получаются дрянь, а в то же время чувствуешь, что под всем этим шевелится совесть народа».

Надо увидеть всю картину революции, как врач.

Вот революционная интеллигенция, воспитанная в партии социалистов-революционеров. Ю. Давыдов в предисловии к книге Б. Савинкова «Воспоминания террориста» пишет: «Он блокировался с направлениями любого оттенка, лишь бы антибольшевистское. Даже и с монархистами, полагая, что наши бурбоны чему-то научились. Савинков готов был признать любую диктатуру (включая, разумеется, собственную), кроме большевистской… Он бросался за помощью к англичанам, французам, белочехам и белополякам. Он командовал отрядами карателей, бандами подонков, наймитами, шпионами. Пути-дорожки “савинковцев” чадили пожарищами, дергались в судорогах казненных» [688, c. 15].

Б. Савинков — человек, университетски образованный, и к тому же писатель, ради чего он пролил море крови? Полный мрак…

Вот Первая конная армия (Исаак Бабель «Конармия»): «Я умылся с дороги и вышел на улицу. На столбах висели объявления о том, что военкомдив Виноградов прочтет вечером доклад о Втором конгрессе Коминтерна. Прямо перед моими окнами несколько казаков расстреливали за шпионаж старого еврея с серебряной бородой. Старик взвизгивал и вырывался. Тогда Кудря из пулеметной команды взял его голову и спрятал ее у себя под мышкой. Еврей затих и расставил ноги. Кудря правой рукой вытащил кинжал и осторожно зарезал старика, не забрызгавшись. Потом он стукнул в закрытую раму».

Сейчас все это вытащили к людям.

Кровавую вакханалию, культ жестокости воспевали Багрицкий и Бабель. За рубежом Р. Якобсон и В. Шкловский в модных ресторанах «тешатся байками» сотрудника ГПУ Осипа Брика о том, как пытают и расстреливают русских священников («Для нас тогда чекисты были — святые люди», — вспоминает Лиля Брик в 60-е годы).

А. Ваксберг (1998 г) пишет: «Осип любил рассказывать о кровавых пыточных ужасах, коим был свидетель. Иные слушали, другие предпочитали не вникать в столь живописные подробности. Каким же образом юрисконсульт не только знал об этих пытках, не только был их свидетелем, но вообще находился в том помещении, где экзекуторы занимались своим ремеслом? Ведь его контора — вряд ли это надо доказывать — должна была быть отделена от тех мрачных подвалов, где свирепствовали солдаты “железного Феликса”…

Осип тешил друзей кровавыми байками из жизни ЧК, утверждая, что был лично свидетелем тому, о чем рассказывал. А рассказывал он о пытках, об иезуитстве мастеров сыска и следствия, о нечеловеческих муках бесчисленных жертв. “В этом учреждении, — говорил Осип, — человек теряет всякую сентиментальность”. Признавался, что и сам ее потерял» [715].

Но во время Гражданской войны для населения было важно, что большевики смогли установить в Красной армии более строгую дисциплину, чем в Белой армии. Дело тут было в массовой солидарности и в самих философских установках. В Красной армии существовала гибкая и разнообразная система воспитания солдат и действовал принцип круговой поруки (общей ответственности подразделения за проступки красноармейца, особенно в отношении населения). Белая армия не имела для этого ни сил, ни идей, ни морального авторитета — дисциплинарные механизмы старой армии перестали действовать [716][11].

В. В. Кожинов приводит слова видного деятеля Белой армии, генерала Слащёва-Крымского, который писал, что по своим политическим убеждениям эта армия представляла из себя следующее: «Мешанина кадетствующих и октябрьствующих верхов и меньшевистско-эсерствующих низов… “Боже Царя храни” провозглашали только отдельные тупицы, а масса Добровольческой армии надеялась на “учредилку”, избранную по “четыреххвостке”, так что, по-видимому, эсеровский элемент преобладал»[12].

Упомянутый выше Я. А. Слащёв, один из последних строевых генералов в Крыму (руководитель обороны Крыма), в 1921 г. по амнистии с казаками вернулся из Турции и стал преподавателем Военной академии РККА, а потом преподавателем тактики школы комсостава «Выстрел». В Красной армии оказались после 25 Октября и последние военные министры Временного правительства Верховский и Маниковский, были начальниками и специалистами высокого ранга.

А. Н. Куропаткин, военный министр в 1898–1904 гг., после Октябрьской революции (в возрасте 70 лет) на преподавательской работе — в сельской школе и заведовал волостной библиотекой. Не уехал ни на Дон, ни в Париж. А. Н. Крылов — председатель правления Путиловских заводов, проектировщик первых русских линкоров, академик, с 1919 г. начальник Морской академии Рабоче-крестьянского Красного Флота, лауреат Сталинской премии 1941 г. Генерал В. Ф. Джунковский — московский губернатор, потом командующий Отдельным корпусом жандармов, его пригласили к Дзержинскому и Менжинскому на консультацию об организации контрразведки. Он согласился и пять лет был негласным консультантом. Дочь Гучкова стала сотрудничать с советской разведкой — исключительно из идейных соображений (она была богатой дамой высшего света эмиграции).

Эти люди действовали не ради денег и не от страха.

Прочитайте воззвание А. А. Брусилова «Ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились», что получилось: «Насколько это воззвание произвело на непримиримых страшное и подавляющее впечатление, — писал белогвардейский публицист Ю. Арбатов, — в такой же противоположной мере сильно это подействовало на колеблющиеся массы… В первый же день появления воззвания на улицах Москвы в военный комиссариат являлись тысячи офицеров, ранее от службы в Красной армии уклонившиеся, и десятки тысяч интеллигентов…» [800]. Откликнулись на это обращение и пленные офицеры.

К весне 1920 г. после разгрома Красной армией основных белых группировок (в Сибири, на Юге, Северо-Западе и Севера) были взяты в плен или добровольно перешли на сторону советской власти десятки тысяч офицеров. Вожди Белого движения так построили свою армию, что, по выражению В. В. Шульгина, пришлось «белой идее переползти через фронты гражданской войны и укрыться в стане красных»[13].

Другая сторона: вот исторический факт, о котором теперь много пишут, но объяснения нет — почему? Начался чехословацкий мятеж. Ижевских коммунистов, максималистов и гарнизон Красной армии отправили на фронт. 7 августа 1918 г. началось подготовленное социалистами (эсерами) восстание под лозунгом «Власть Советам без большевиков!». Ижевцы заняли Воткинск, где их тоже поддержали местные рабочие.

Уступая рабочим, новые власти сохранили Совет рабочих депутатов, сохранили ставки оплаты труда, существовавшие при большевиках. Не были тронуты и декреты советской власти, касавшиеся условий работы, решения рабочего вопроса и социальных гарантий. Повстанческое руководство следовало уравнительным тенденциям, характерным для всей русской революции 1917 года. Так, командные чины, солдаты и рабочие получали равное денежное довольствие.

Почему идея эсеров толкнула рабочих залить кровью Прикамье и уйти к Колчаку под красным флагом (!) — убивать и гибнуть? Для такого шага у них не было никакого религиозного озарения, ни классовой ненависти. Но разве они были контрреволюционерами?! Совершенно наоборот, рабочие этих заводов в какой-то момент стали экзальтированными революционерами.

Решающее сражение произошло 7 ноября 1918 г, когда Красной армией был взят Ижевск. После разгрома восстания ижевские и воткинские части (около 25 тыс.) вошли в состав армии Колчака и принимали участие в боевых действиях вплоть до 1922 года.

Силы Колчака контролировали огромную территорию Сибири и Дальнего Востока. Советская власть на этой территории была ликвидирована летом 1918 г., так что Советы не успели развернуться. Но возникло партизанское сопротивление армии Колчака — из разных групп крестьян (середники и бедняки) и рабочих создавались партизанские отряды.

К весне 1919 г. партизанское движение расширилось почти на всю территорию Сибири, а летом-осенью превратилось в повстанческую войну, так появились крупные соединения — партизанские армии, ветераны которых по окончании Гражданской войны не всегда подчинялись центральной власти. В результате проявился ещё один феномен — красный бандитизм. Читателям придется сделать усилие, чтобы разделить факты и нравственные оценки, которые дают нынешние авторы с высоты благосостояния и демократии XXI века.

Советская власть вела борьбу с отрядами красных бандитов иногда в судебном порядке, а иногда и с использованием вооруженной силы. В некоторых местностях эта опасность для советской власти даже считалась главной. Под суд шли, бывало, целые городские парторганизации, нарушившие общую политическую линию. Несколько месяцев шла чистка милиции, местных органов ЧК и РКП(б). Из партии были исключены более 8000 коммунистов, почти не было таких ЧК, из которых не изгонялись бы по нескольку членов за различные преступления и злоупотребления.

В «Исторической энциклопедии Сибири» объясняется состояние красного бандитизма в этот момент: «[Он] подпитывался антикоммунистическими заговорами, мятежами и партизанским движением, сопротивлением крестьян сбору разверстки и продналога. Пик красного бандитизма пришелся на лето-осень 1921: Красный бандитизм охватил почти все уезды Сибири. Особенно сильно поразил районы антикоммунистических восстаний и бывшего антиколчаковского партизанского движения…

Летом 1921 на Алтае [красный бандитизм] принял массовый характер из-за отмены продовольственной разверстки и внутриволостного перераспределения продовольственных излишков. Выражался в грабежах зажиточного населения и во внесудебных расправах как с реальными противниками коммунистического режима (заговорщики, повстанцы, партизаны), так и с политически пассивными слоями населения (крестьяне, сельская интеллигенция, специалисты) и даже отдельными представителями советской власти (сотрудники судебных органов). В 1921 г. стал одной из главных причин и факторов возникновения белого бандитизма» [689].

После завершения военной кампании против сил Колчака (начало 1920 г.) бойцы «красных» партизанских отрядов считали своим долгом разгромить и задавить носителей зла («гадов»), а также отомстить им за погибших и замученных. Они знали своих врагов и свои местности, поэтому были уверены, что враги притаились и готовятся нанести удар. Почти наверняка, что в то время в докладах ВЧК, Сиббюро и даже в дискуссии на Пленуме ЦК РКП(б) не был учтён фактор состояния психики этой массы людей, получивших культурную травму. Их ценности были гипертрофированы, а их цели — мессианскими. Но этого в ВЧК и ЦК РКП(б) не знали, хотя и чувствовали. Однако наша нынешняя беда в том, что ценное знание этой проблемы наши гуманитарии игнорируют — не знают и не чувствуют.

Надо учесть состояние людей, представляя себе революцию. Речь шла о квалифицированных рабочих, приверженных идеалам справедливости (стихийные социалисты), зажиточных семьянинах, религиозных христианах. Рациональными предпосылками объяснить их сдвиг нельзя. Эта историческая проблема актуальна и сегодня, и огромный опыт «обуздания взрыва» в русской революции 1917 года может оказаться весьма полезным.

После Октябрьской революции были надежды на формирование политической системы на основе коалиции с близкими социалистическими партиями и на удержание посредством компромиссов правых партий в рамках «холодной войны», без крупных вооруженных столкновений. Не получилось — интервенция вовлекла все силы Февральской революции в Гражданскую войну. Эта война принесла огромную разруху, бедствие для всего населения и массовую гибель — от военных действий, «молекулярного» насилия и, главное, от эпидемий. Главным источником бедствия было резкое ослабление государства. Через год стало очевидно, что материальные, людские и духовные ресурсы Белых армий иссякают, а Красная армия и ее потенциал растут. После распада Российской империи в 1917 г. в ходе войны русская Красная армия нигде не воспринималась как армия иностранная.

Сложное положение дольше сохранялось на обширных территориях в Сибири, на Украине и на Юге — там, где шла партизанская война или действовали сложившиеся после Февраля армии националистов. Распад империи породил межнациональные конфликты, они ударили и по русским. Эффективную защиту населению обеспечила именно сборка СССР — и модель государства, и межнационального общежития, и в целом человеческие отношения, а также советская Красная армия. Белые, следуя доктрине «единой и неделимой», не могли ни обратиться за помощью к просоветским группам трудящихся, ни вести реальную войну с буржуазной властью возникших антироссийских «независимых» государств.

Завершение войны сочеталось со сложными изменениями: демобилизацией армии (5,5 млн человек), выходом из «военного коммунизма», введением НЭПа, реабилитацией массы людей, прошедших через жестокую войну с соотечественниками — непосредственно или косвенно. Если представить объем и сложность работы проектирования и реализации всех этих задач, надо признать, что Советское государство, партия большевиков с их «попутчиками» и само советское общество проделали огромный и новаторский труд.

Белая армия действовала в России как армия завоевателей, и ее продвижение сопровождалось восстаниями (по словам историка белых А. Зайцева, издавшего в Париже большую книгу, вслед за белыми шла «волна восставших низов»). По выражению западных историков, в России тогда возникло «межклассовое единство низов», которые отвергли проект белых. Отвергли в целом, а не по мелочам и не из-за жестокостей и казней. Причина победы красных была в том, что белым становилось все труднее и труднее пополнять армию, и в 1920 г. число новобранцев в Белую и Красную армии находилось в отношении 1:5. Иными словами, красным крестьяне сопротивлялись намного слабее, чем белым. Под конец все силы у белых уходили на борьбу за самообеспечение — и война закончилась.

Говорили, что в России, а затем в СССР не было ничего общего между армянами, азербайджанцами и русскими, и их совместное проживание было не более чем паноптикумом. Но вот факты. В России проживали в начале XX века 1,5 млн армян, они и их потомки благополучно дожили до перестройки, создав сильное, вполне современное общество. В Турции жили 2,5 млн армян — они почти все были уничтожены и изгнаны или ассимилированы. Сегодня там их 100 тысяч, и они настолько утеряли национальное самосознание, что многие даже отрицали геноцид 1915 года. Совершенно ясно, что лишь «имперское» устройство России и СССР, именно присутствие русского народа как неявного арбитра («старшего брата») позволяло поддерживать равновесие между соседями на Кавказе — при всех неизбежных в столь сложной системе трениях.

В 1927 г. Комитет евразийцев в СССР объявил: «Кто такие евразийцы? Чего они добиваются? Евразийцы — это те, которым раскрылась Россия как особый культурно-исторический мир, это те, для которых Россия не просто государство, а шестая часть света, не Европа и не Азия, а срединный особый континент — Евразия со своей самостоятельной культурой и исторической судьбой. Всякое копирование западных форм жизни для России-Евразии противоестественно. Оно влекло за собой и будет влечь ряд потрясений…

Исходя из своеобразия евразийской культуры, евразийство и установило принципы своей социально-политической и экономической программы. Наилучшей государственной формой признается советский строй, освобожденный от коммунистической диктатуры. Советская система в ее действительном виде будет наилучшим образом обеспечивать народность власти, ее силу и выдвижение нужных людей. Сохраняется федеративное начало союза. СССР — братский союз народов, населяющих Евразию. Принципом его является наднациональный строй на национальной основе».

Географ П. Савицкий объясняет: «Своеобразная, предельно четкая и в то же время простая географическая структура России-Евразии связывается с рядом важнейших геополитических обстоятельств. Природа евразийского мира минимально благоприятна для разного рода “сепаратизмов” — будь то политических, культурных или экономических… Этнические и культурные элементы пребывали [здесь] в интенсивном взаимодействии, скрещивании и перемешивании. В Европе и Азии временами бывало возможно жить только интересами своей колокольни. В Евразии это если и удается, то в историческом смысле на чрезвычайно короткий срок… Недаром над Евразией веет дух своеобразного “братства народов”, имеющий свои корни в вековых соприкосновениях и культурных слияниях народов… Здесь легко просыпается “воля к общему делу”«[822].

Скажем больше: именно евразийский характер СССР делал каждую его часть «ни Европой, ни Азией», но синтезировал, соединял их культурные генотипы. А теперь в перестройке, может, охваченные «демократическим» угаром студенты или советники правителей в 1991 г., и не предполагали, что означает в реальности «слом евразийства».

Вспомните, что Средняя Азия — сложный этнический мир, сильное влияние клановых и родовых отношений всегда приводило к столкновениям и даже локальным войнам. Это прекратилось, когда среднеазиатские народы перешли «под руку» русского царя. Враждующие роды разъединялись русскими крепостями и гарнизонами, спорные участки отбирались в казну, слишком непримиримым князьям не продавали муку и т. д.

В этнический реактор были введены «охлаждающие стержни». Был выработан совместными усилиями изощренный механизм гашения конфликтов. В СССР это дополнилось посредничеством обкомов, премиями и орденами. Что произошло, когда все эти «стержни» были внезапно выдернуты, а армейские гарнизоны стали, соблюдая нейтралитет и суверенитет, безучастно взирать на уничтожение детей и стариков? Целые области оказались выброшенными из цивилизации и поставлены на грань уничтожения.

В 1992 г. Государственный комитет по национальным отношениям России представил в Верховный Совет РСФСР проект Концепции национальной политики. Председателем Комитета был директор Института этнологии и антропологии РАН В. А. Тишков, лидер той части российских специалистов в области этнологии, которая работала в русле конструктивизма. Он же был и руководителем разработки проекта Концепции.

Палата национальностей Верховного Совета РСФСР (в лице ее председателя Р. Г. Абдулатипова) поручила Аналитическому центру РАН по научной и промышленной политике провести экспертизу проекта Концепции. Эту работу мы и проделали, дав в общем отрицательное заключение. На наш взгляд, смысл Концепции сводился к тому, чтобы произвести в Российской Федерации радикальный демонтаж реально сложившегося способа межнационального общежития и перейти к модели, которая была выработана в Западной Европе в XIX в. В ситуации кризиса начала 90-х годов этот проект представлялся не просто утопией, его разрушительные последствия было трудно предсказать.

Палата национальностей этот проект Концепции отвергла. Экспертное заключение нашего Аналитического центра представляет собой объемистый документ, но на его основе тогда была написана журнальная статья.

Авторы Концепции избегали анализа национального устройства СССР, а без понимания того, что разрушается, невозможно избежать катастрофы, это все равно что разрушать бомбу ударами молотка. Ругань не только не заменяет анализа, но и обостряет противостояние, ибо всем очевидно, что в СССР народы жили, а в результате разрушения союза начали переживать бедствие, а иногда и воевать.

Отказываясь признать этот факт и извлечь из него урок, политики делают себя заложниками развитого в ходе перестройки цепного процесса распада и конфликтов, который Россия вполне могла бы остановить. Из сугубо конъюнктурных (и уже устаревших) соображений документ одобряет выбор революционного разрушения вместо эволюционного реформирования государства.

В документе говорится: «Национальные движения сыграли позитивную роль в разрушении тоталитарных структур и в демократических преобразованиях». То есть никакого стремления хоть в будущем дистанцироваться от разрушительных сил и перейти к собиранию Концепция не обнаруживает. Внутренне противоречивые призывы «найти формулу демократии на языке культурной традиции» абсолютно фальшивы, ибо разрушение СССР с использованием радикальных националистических движений означало полный разрыв с культурной традицией.

И весь текст документа показывает, что никакого «наведения мостов» и восстановления традиций не предполагается. Это видно хотя бы из того, что в качестве механизма предотвращения конфликтов предлагается гласность и использование «журналистского корпуса» именно тех механизмов и субъектов, которые сознательно использовали межэтнические конфликты как средство борьбы с «советским тоталитаризмом».

Сегодня этот проект разрушения евразийской целостности переносится в Российскую Федерацию. Реанимируется идея А. Д. Сахарова о «Евразийской конфедерации независимых государств», числом 40 или 50 (слово «евразийская» — здесь такой же камуфляж, как «демократия» или «правовое государство» в перестроечном новоязе).

Академик А. Д. Сахаров накануне распада СССР предложил Проект «Конституции Союза Советских республик Европы и Азии»:

«Конституция Союза гарантирует гражданские права человека, свободу убеждений, свободу слова и информационного обмена, свободу религии, свободу ассоциаций, митингов и демонстраций, свободу эмиграции и возвращения в свою страну, свободу поездок за рубеж, свободу передвижения, выбора места проживания, работы и учебы в пределах страны, неприкосновенность жилища, свободу от произвольного ареста и необоснованной медицинской необходимостью психиатрической госпитализации. Никто не может быть подвергнут уголовному наказанию за действия, связанные с убеждениями, если в них нет насилия, призывов к насилию, иного ущемления прав других людей или государственной измены…

В основе политической, культурной и идеологической жизни общества лежат принципы плюрализма и терпимости…

Бывшая РСФСР образует республику Россия и ряд других республик. Россия разделена на четыре экономических района: Европейская Россия, Урал, Западная Сибирь, Восточная Сибирь. Каждый экономический район имеет полную экономическую самостоятельность…»

C 60-х годов, в условиях спокойной и все более зажиточной жизни, в умах заметной части горожан начался отход от жесткой идеи коммунизма в сторону социал-демократии. Это явно наблюдалось в среде интеллигенции и управленцев, понемногу захватывая и квалифицированных рабочих. Для перерождения были объективные причины. Главные из них — глубокая модернизация России, переход к городскому образу жизни и быта, к новым способам общения, европейское образование, раскрытие Западу. Общинная, Советская Россия могла бы это пережить, переболеть. Не вышло — ее попытались убить, но только искалечили.

Идеологическая машина КПСС не позволила людям увидеть этот сдвиг и поразмыслить, к чему он ведет.

Вот актуальная проблема!

В одной книге сказано: «Гражданская война в Туркестане была очень тяжелой. Туркестан был отрезан от всего мира и никаких директив от РСФСР получить не мог… Недалеко — граница. Персия, Афганистан. Там орудовала Англия, которая помогала всякому борьбе с нами… На протяжении 1917–1918–1919 годов в Туркестане произошел ряд белогвардейских восстаний» (книга «Война в песках»).

В ночь на 5 марта 1918 года пришла телеграмма от тов. Колесова. Телеграмма была немногословна и убедительна. Он извещал, что отряды Красной гвардии окружены войсками эмира, и просил немедленной помощи. Содержание телеграммы в ту же ночь стало известно; рабочие железнодорожных мастерских, бросив работу, оживленно обсуждали на митингах тревожную весть и выносили решения немедленно идти на выручку.

Меня пригласили в Белый дом на экстренное заседание Совнаркома…

Председательствующий сказал мне:

— Мы только что обсудили телеграмму и вынесли решение. Вы, товарищ Домогацкий, назначаетесь командующим Бухарским фронтом, а на вас, товарищ Гудович, Совнарком возлагает обязанности начальника штаба фронта…

Гонцы и курьеры полетели по городу, созывая командиров красногвардейских отрядов. Через час новый штаб уже был в сборе и разрабатывал план действий.

Мобилизованы были: 1-й Ташкентский отряд, саперный отряд и артиллерия. Однако самый тщательный подсчет отрядов давал цифру не более двух тысяч бойцов. Выступать против многотысячной армии эмира было рискованно. Было решено немедленно приступить к формированию новых частей. Наполнивший просторы Белого дома шум голосов и топот ног нарушили нашу работу.

Рабочие, еще не зная о решении Совнаркома, на многотысячных митингах требовали немедленного выступления в помощь тов. Колесову, направляя своих представителей в Совнарком.

Рабочие деятельно помогали штабу, выделяя из своих рядов командиров, сами формируя отряды. К 5 часам вечера в нашем распоряжении была солидная сила.

Солнце еще не взошло, когда отряды под торжественные звуки «Интернационала», напутствуемые пожеланиями тысяч провожающих, отправились на фронт.

В Катта-Кургане мы сделали первую остановку. Дальше начиналась территория Бухары. Конная разведка, высланная вперед, сообщила, что весь путь до Зера-Булака, крупного пункта Бухары, разрушен.

Железнодорожные постройки, станции, будки — все было сожжено и изуродовано. Спиленные телеграфные столбы повисли на проводах. Кучи обугленных шпал. Изуродованные трупы рабочих и служащих железной дороги, иссеченные ножами и шашками, валялись вдоль пути.

Вырезанные языки, обрезанные уши и носы, выколотые глаза. На телеграфных столбах раскачивались тела замученных людей. Тучи птиц вились над ними, лениво отлетая при нашем приближении…

— Палачи проклятые! — вырывалось у красногвардейцев.

Медленно восстанавливая путь, двигались мы вперед.

Под Зера-Булаком наша разведка налетела на конницу белобухарцев. Встреча была неожиданная для обеих сторон, и только этой неожиданностью очевидно можно было объяснить, что маленькой кучке кавалеристов удалось обратить в бегство втрое сильнейший отряд белобухарцев.

После этой схватки противник уже не оставлял нас в покое. На горизонте то и дело появлялись конные отряды. Пользуясь малейшей задержкой наших эшелонов, бухарская конница стремительно налетала на красногвардейцев, занятых починкой пути, и так же стремительно скрывалась в степи, когда мы открывали по ним огонь из пулеметов. С каждым часом силы белобухарцев увеличивались. Увеличивались и зверства, творимые ими над мирным населением, подозреваемым в симпатиях к нам.

Особенно тяжело доставалось евреям. Кулачество и духовенство, всеми силами разжигая фанатизм бухарцев, натравливали население на евреев, выставляя их нашими сообщниками. В Зиатдине толпа этих несчастных, вынужденных покинуть насиженные места, окружила штабной вагон, со слезами прося у нас помощи и защиты. Истерзанные матери протягивали нам детей, лишившихся отцов; девушки с рыданиями рассказывали о насилиях, творимых над ними бандитами.

— У меня на глазах зарезали моего брата, пытавшегося вступиться за меня… меня изуродовали…

— Мой отец, мой бедный отец! Как он кричал, когда солдаты издевались надо мной… а потом его живым бросили в огонь… как он мучился! Ой!.. Ой!.. Ой!..

Молодая еврейка с безумными глазами прижимала к груди сверток, из которого высунулись уже окостеневшие ручки ребенка.

Красногвардейцы мрачно наблюдали это горе и отчаяние.

Пока бойцы размещали по вагонам беженцев, саперный отряд ушел вперед починять разрушенную дорогу. К станции подтянулись все наши эшелоны, двигавшаяся в хвосте артиллерия и отряд самаркандских рабочих, выступивший вслед за нами.

Внезапно вдали послышались тревожные гудки паровоза. Донеслась перестрелка. Очевидно, с саперным отрядом что-то случилось. Вскоре выстрелы умолкли. Непрерывные гудки указывали, что опасность велика.

Бойцы схватили винтовки.

Минут через десять на станцию быстро вошел нагруженный шпалами и рельсами поезд…

Отряд белобухарцев в несколько тысяч человек наступал на станцию. Двумя колоннами мы двинулись навстречу неприятелю. Бой длился до вечера.

Прекрасно вооруженные английскими винтовками эмирские войска дрались упорно, несколько раз пытаясь перейти в атаку. Их упорство столкнулось с ожесточенным сопротивлением красногвардейцев.

Несколько раз бухарская конница пыталась обойти нас с флангов, но каждый раз вынуждена была отступать под ударами кавалерийского отряда тов. Зелендинова.

К вечеру следующего дня мы добрались до станции Кермине. Местные жители, встретившие нас, сообщили, что в крепости, охранявшей город Кермине, в пяти километрах от станции сосредоточено большое количество эмирских войск. Туда же отступили вчерашние отряды противника.

Пятеро красногвардейцев, владевших узбекским языком, переодевшись в халаты, под покровом ночи пустились в разведку. Вернувшись, они рассказали:

— В крепости родной дядя эмира бек керминский. В его распоряжении больше пяти тысяч войск. Бек собирается на рассвете напасть на нас, чтобы сонными захватить и всех перерезать.

Быстро составили план действий. Командиры будили уснувших бойцов и строили походные колонны. Молча, бесшумно двинулись отряды к крепости, спеша до рассвета окружить ее и не дать белобухарцам инициативу в руки. Изредка звякнет штык о штык, выругается вполголоса споткнувшийся боец…

Все ближе и ближе наступают красные бойцы. Уже ясно видны халаты бухарских сарбазов и белые чалмы мулл, воодушевлявших солдат. Кое-где начинается рукопашная схватка. Не выдержали солдаты бека. Сначала по одному, а затем целыми группами они поспешно скрывались за глиняными дувалами городских построек и по темным кривым уличкам города отступали к крутому берегу Зеравшана. Крепость была в наших руках.

Оставив в крепости гарнизон, мы повернули обратно, спеша на станцию к оставленным эшелонам…

В окна вагона вползал рассвет. Склонившись над картой, мы изучали обстановку. Тревожный гомон. Шум голосов за окнами вагона оторвал нас от карты. По коридору громыхали быстрые шаги. Адъютант, влетев в купе, взволнованно доложил:

— Дозоры задержали кого-то. Говорят, из крепости.

Не дожидаясь, мы бежим из вагона навстречу приближающейся толпе. Дехканин-узбек в рваном халате, беспрерывно кланяясь, ломаным русским языком пытается что-то сказать.

— Эмир… сарбаза… много, много сарбаз, русский офицер. … красный аскер секим…

— Да говори ты по-своему!

Узбек, обрадованно мотнув головой, быстро говорит на родном языке… Для большей ясности он проводит рукой по горлу. Этот жест лучше всяких слов объясняет все собравшимся красногвардейцам.

Красногвардейцы выскакивают из вагонов, строятся в походные колонны. Артиллерия уже начала обстрел укреплений. Метким выстрелом удалось пробить вышку минарета мечети, лишив неприятеля возможности наблюдать за нашим продвижением.

Бой был жестокий.

К полудню нашей батарее удалось сбить два орудия противника. Посланная в обход белобухарцам наша конница, прорвавшись в их тыл, подожгла мост через Зеравшан, отрезав врагу путь к отступлению.

Только небольшая часть противника успела перейти на другую сторону: мост, не выдержав тяжести, обрушился в мутные воды Зеравшана. Кладбище было в наших руках. Через некоторое время крепость сдалась.

Большой дворец, разукрашенный майоликом, с красивыми открытыми террасами, резко выделялся среди окружавших его серо-желтых домов простых смертных. Широкая мраморная лестница вела на террасу, где в окружении своих приближенных стоял бек. Каменными изваяниями стояли сановники бека. Сквозь шпалеры разодетой в блестящие парчевые и шитые золотом бархатные халаты бекской челяди наш штаб прошел к лестнице и поднялся на верхнюю площадку.

— Я и мои войска и население, — сказал нам бек, — сдаемся на милость победителям. Мы знаем, что советская власть очень милостива к народу…

При этих словах в рядах красногвардейцев началось движение, и чей-то голос негромко, но четко сказал:

— Советская-то власть милостива, а вы что сделали с нашими товарищами?

Каменные изваяния на ступеньках лестницы чуть дрогнули, и бек, на мгновение замявшись, продолжал уже менее торжественным тоном:

— Я имею к вам две просьбы… Здесь во дворце собраны женщины и дети. Оградите их от насилий.

Чувствуется, что безопасность его жен в настоящий момент его больше всего волнует. Высказав свое главное желание, он уже спокойнее заканчивает:

— Всем моим приближенным, советникам и войскам прошу даровать жизнь. С этого момента мы перестаем быть вашими врагами.

Пленников заперли в одну из комнат. Выделили отряд коммунистов для охраны женщин, находившихся в одной из комнат дворца. Они испуганно шарахнулись в угол при нашем появлении. Велико было их изумление, когда они поняли, что страшные «красные аскеры» совсем не собираются причинить им вред.

В одной из комнат дворца обнаружили шесть русских казаков во главе с подъесаулом, которые при нашем приближении, побросав оружие, подняли руки. На женской половине дворца, на постели одной из жен бека, лежал еще не остывший труп русского подполковника Ванновского, сына известного генерала, бывшего военного министра. Он застрелился.

Я стоял на террасе. Внезапно кто-то тихо дотронулся до моей руки, я увидел старика-узбека, очевидно одного из слуг бека. Старик, оглядываясь по сторонам, знаками просил следовать за собой.

Я пошел. Какими-то полутемными переходами мы спустились в погреб. Отгороженные толстой железной решеткой, лежали люди, вернее, призраки людей… Слабый свет, пробивавшийся сквозь маленькое отверстие, не позволял различить их лиц.

При нашем появлении пленники зашевелились и, видимо приняв нас за кого-то, боязливо отползли в дальний угол ямы.

— Это ваш сарбаз. Скажи, чтобы сломали замок, — сказал мой проводник.

Я позвал красногвардейцев. Пленников было 22 человека. Все они — красногвардейцы, захваченные в плен при отступлении отрядов тов. Колесова из-под Старой Бухары. Окольными путями их доставили в керминскую крепость. Несмотря на то что многие из них были ранены, никакой помощи им оказано не было. В течение двух недель им не давали даже хлеба. Ежедневно в подземелье спускались и мучили несчастных. Среди мучителей-палачей выделялся подполковник Ванновский, застрелившийся после сдачи крепости. Двое из пленников сошли с ума.

Во дворе крепости красногвардейцы обнаружили еще одну тюрьму.

Глубокая сырая яма, обложенная кирпичом, не имела ни выхода, ни входа. Сверху люк, через который спускались осужденные. Прикованные цепями к кольцам, вделанным в стены, они заживо гнили. Смрадом пахнуло, когда открыли люк.

На грязном, загаженном полу ямы вмялось человек десять арестантов-узбеков. Некоторые из узников находились здесь по многу лет. Освобожденные от цепей, они не хотели покидать ямы без разрешения бека. Пришлось насильно вытаскивать их.

Поздно ночью бек со своей свитой был отправлен на станцию Кермине…

Подвинувшись на другой день на несколько верст от Кермине, наши головные отряды встретили паровоз с вагоном тов. Морозова, одного из начальников отряда тов. Колесова. Трудно передать ту радость и волнение, которые охватили всех нас, когда красногвардейцы увидали друг друга:

— Мы считали себя обреченными на смерть, — сказал командир поезда Морозов.

Собравшись у тов. Морозова, мы подробно ознакомились с положением отряда тов. Колесова. Его артиллерия не имеет снарядов, патроны на исходе. Отряду не хватает продуктов, потому что вместе с ним движется несколько тысяч беженцев, спешно эвакуировавшихся. Беженцы чрезвычайно задерживают продвижение отряда. Увлеченные распросами, мы не замечали, как проходило время.

Громовое «ура» потрясло воздух и заставило нас выскочить из вагона. Вдоль железной дороги приближалась масса вооруженных людей. Это подходили головные отряды тов. Колесова…

Тов. Колесов совсем болен. Он не стал даже отвечать на вопросы и сказал:

— Ребята, со мной не разговаривайте, дайте мне уснуть…

Свалился и уснул.

Часа в три ночи дозорные привели в штаб шестерых бухарцев — делегацию от эмира. Наши предположения оправдались. Встревоженный взятием Кермине, пленением своего дяди, а также соединением наших отрядов, представлявших сейчас внушительную силу, эмир постарался предупредить события и послал делегацию для переговоров о мире.

Глава делегации, седобородый сановник, торжественно заявил:

— Эмир, да хранит его Аллах, очень просит освободить его дядю — бека Кермине. Эмир пойдет на все уступки, если вы это сделаете.

На экстренном заседании нашего штаба были выработаны основные требования, обеспечивающие мирную жизнь и работу советского Туркестана и жителей Бухары. Наши условия в основном сводились к четырем требованиям:

1. Немедленное разоружение и роспуск армии, сформированной эмиром.

2. Возмещение убытков, понесенных железной дорогой, и восстановление разрушенных участков.

3. Соблюдение эмиром полнейшего нейтралитета во внешней политике по отношению к советской власти и обеспечение мирной жизни советских граждан в Бухаре.

И последнее условие — удаление из пределов Бухары всех белогвардейцев…

Пленный бек, приглашенный на заседание, полностью согласился с текстом договора. В тот же день штаб отправил меня в Ташкент для утверждения договора правительством советского Туркестана.

Договор был утвержден без всяких изменений.

Многотысячная толпа встретила меня в Кермине. Высоко подняв над головой лист мирного договора, я во всю силу легких крикнул:

— Мир!..

Могучее «ура» громом раскатилось по степи.

Гудович А. На помощь // Война в песках [717].

В деревне я строил дом (1993 г.), мой сосед поставил на меже вагончик, в нем завелись люди — бригада строителей. Все они съехались издалека, по зову своего атамана Саши (таджик) — из-под Винницы, из Мордовии и Таджикистана. Меня звали «дядя Сережа», а Коля-таджик звал меня «дядя». Приехал он из-под Курган-Тюбе, из самого пекла, с выбитым глазом и поврежденным лицом. Трясся от холода, и я дал ему шинель и мою телогрейку. А ведь он в своем городе принадлежал к элите — «скорой помощи». Теперь он превратился в какое-то двойное существо. Однажды он собрался в город — звонить домой. Надел костюм, галстук. Вышел из вагончика другой человек, его было не узнать — интеллигентный, элегантный, уверенный в себе.

В Коле жила глубокая, животная тоска по советскому строю. Я встречал ее и в других таджиках из «горячих» мест. Стоило ему выпить, он встревал в любой разговор и без всякой с ним связи сообщал:

— А у нас старики говорят, что через семь лет Советский Союз восстановится.

Его сознание сузилось на одной мысли — прокормить пятерых детей, которых он оставил дома. На «скорой помощи» он получал зарплату 16 нынешних рублей — на пять буханок хлеба в месяц. Вот и пришлось ему найти и попроситься в бригаду. Но это было не фундаментальное решение вопроса. Когда стало подмораживать, Коля совсем загрустил и пришел ко мне.

— Как жить, дядя? — слезы ручьем из пустой глазницы.

— О чем же вы думали, когда русских гнали и советскую власть свергали?

— Да разве это мы? Это же все из Москвы шло.

— Теперь терпеть надо, быстро не выправить…

Сорвались у меня с языка злые слова. Но ведь мы сами уничтожили благополучие и справедливость нашей жизни. Конечно, жалко наших людей, по мере сил надо поделиться телогрейкой и капустой. Но обманывать не хочется…

По данным социологов, в 1992 г. «подавляющая часть опрошенных рабочих, колхозников, сельской и технической интеллигенции не разделяла идей суверенизации страны, 77 % опрошенных выразили сожаление о распаде СССР, даже высказались против независимости Таджикистана… Иные настроения овладели политической и хозяйственной элитой, она решительно высказалась за независимость Таджикистана» [704].

В моем детстве, два последние года войны, я жил у деда в деревне. Он был казак из Семиречья из станицы Лепсинской. Казаком он был бедным, работал много — семеро детей. Изба полна детей, тут же и теленок. Под старость перебрался ближе к Москве. Он рассказывал мне о своей жизни, образе жизни и хозяйства, с которым постоянно соотносили себя казаки.

Когда в 1867 году было учреждено Семиреченское казачье войско и туда переселили с Алтая часть сибирских (бийских) казаков, эта небольшая общность русских казаков переживала быстрый процесс этногенеза — в новой природной и этнической среде. Прошло всего 30 лет, и семиреченские казаки приобрели новые специфические культурные черты, приспособленные к активной и полноценной жизни в новой среде. Например, он постоянно поминал киргизов. Как зима, приезжают знакомые киргизы: «Василий, возьми мальчишку в работники на зиму, а то помрет». Значит, прокорми всю зиму. Так что, кроме своих семерых, два-три киргизенка. Да еще жеребенок бегает за ними, как собака, прыгает на кровать, пытается залезть на печку. Приходили и китайцы.

Но после 1920-х и 1930-х гг. во многих местах раскулачивание вели сами кулаки, занявшие важные позиции в местной власти. Коллективизация означала временное создание на селе обстановки революционного хаоса. В эти моменты возникала «молекулярная» гражданская война — сведение всяческих личных, экономических и политических счетов. Такой обстановкой наиболее эффективно пользуется самая сильная и организованная часть. В момент коллективизации возникали рецидивы тлевших угольков гражданской войны. Это было похоже на «перестройку» в некоторых местах. Были вспышки и разрывы разных типов — в условиях кризисов и в состоянии культурной травмы.

Во время войны я, в три года, увидел распад людей, и эти картины меня потрясли. Можно сказать, что тогда я не умел обходить разрывы. Эти образы выплывают из памяти, как из тумана. Помню, мы ехали из Москвы в Казахстан в эвакуацию. В нашей теплушке ехал мужчина (видимо, была бронь). Он на остановках покупал бутылку молока, потом вынимал кружку, садился в вагоне и пил маленькими глотками. Дети подходили к нему и плакали, среди них моя сестра. Матери уговаривали их не плакать, и они плакали тихо, почти неслышно, стеснялись. Это потом мне рассказала мать, — я не плакал, а лицо было красное.

В деревне нас называли выковырянные (эвакуированные). Нас разместили по колхозным избам. Мы привыкли к деревне. А вот другое воспоминание: я много ходил по деревне и её окрестностям, далеко-далеко — до Кустаная. Мне встречалось много разных людей: русские, казахи, немцы и много приехавших. Матери наши сразу пошли работать: зимой в школе, а летом в поле. В нашей детской жизни отражалась жизнь взрослых, а там шовинизма не было ни в традиции, ни в идеологии. Казалось бы, наши отцы в то время массами гибли под ударами немцев, а здесь — вот они, немцы, отселенные с Запада. Но ни у кого и в мыслях не было их подозревать.

Вот я летом 1942 года иду по степи — мать на току, я поиграл с пшеницей и пошел путешествовать. Ушел далеко, ничего не видно кругом, и пришел к странному домику. В нем что-то стучит, работает машина. Открылось окошечко, и показалось сморщенное лицо старухи-казашки. Посмотрела она на меня, потом исчезла, а потом опять выглянула в окошечко и протягивает мне вниз кусочек хлеба с маслом. Это была маслобойка, и все масло до грамма шло на фронт. В последний раз я ел масло до войны и не помнил его вкуса, а теперь попробовал его в «сознательном возрасте». Ничего вкуснее не приходилось мне пробовать с тех пор. Мы не обмолвились со старухой ни словом, она вернулась к своей машине, а я пошел дальше.

Однажды я подошел к пустому рынку, кто-то продавал только квас. Смотрю, стоит с кружкой странный человек, даже страшный — лицо черное от солнца, молчит. Я отошел и спросил у женщины: «Тётя, кто этот человек?» Я навсегда запомнил смысл этого разговора. Помню, что эта женщина тихо объяснила примерно так: этот человек — бродяга, он ушел в степь от людей и не знает, куда идет; может, у него горе — мы не знаем; тебе не надо к нему подходить.

Потом мы жили в Челябинске, в квартире было несколько семей. У одной женщины была собака, которую она выращивала для фронта. Мы все кормились около этой собаки — ей полагался обильный паек овсянки. Зато и любили мы ее по-особому — и она нас любила. Я часто вспоминаю и думаю… В тот год мы стайками бегали по городу, у всех родители до вечера на работе. В пустующую комнату поселили молодого солдата Павла (на костылях) — он долечивался после госпиталя. Он дал мне звездочку на шапку и сделал деревянный автомат — замечательный, с диском. Привязал веревку, и я его носил за спиной. Получил он из дому баночку меда, и каждое утро все дети являлись к нему в комнату. Он съедал одну ложечку сам и по ложечке давал каждому из нас. А потом, когда оставалось совсем на донышке, один из нас не выдержал, пробрался в комнату солдата и съел весь мед. Павел пришел к нам на кухню с пустой банкой и чуть не плача. И мы все ревели, глядя на него. Он тыкал пустую банку всем под нос и кричал: «Это что? Это что?»

Мальчишки постарше были для меня как братья. Как-то они спросили — ты можешь помочь? Маленьким лучше подают! Мне надевали сумку, и я ходил по квартирам, просил хлеба, а они поджидали меня за углом. Но дело оказалось трудным. Очень многие женщины, которые открывали дверь, заводили меня в комнату, разогревали еду и усаживали меня обедать. После того как я из-за дверей просил «подать голодному кусочек хлеба», отказаться от еды я не мог. Я заставлял себя съедать один обед за другим и, пройдя один дом, чувствовал себя совершенно больным. А однажды мне досталась, видно, последняя порция супа, со дна кастрюли, и в нем было очень много перца горошком. Я полагал, что нищий должен быть очень скромным и ничего не выплевывать, и жевал и проглатывал весь этот перец. Кончилось тем, что я пообедал у одной учительницы, которая работала вместе с моей матерью и меня знала. Моей матери собрали, сколько могли, продуктов, чем ее удивили — мы жили не хуже других. Дело выяснилось, и пришлось мне моим приятелям отказать.

Около нас был вокзал, и каждый день мы провожали солдат на фронт, с оркестром. Я проводил день на улице с мальчишками. И бывало, мы видели печальное зрелище — как конвоир с каменным лицом ведет дезертира, уткнув штык своей винтовки ему в спину. Их вылавливали на чердаках. Мы были на стороне конвоира и в то же время дезертира с тоскливым и отрешенным взглядом, все почему-то в серой одежде, казались нам родными. Можно даже сказать, что казались родными, чуть ли не одним целым — солдат-конвоир и дезертир. И потом, уже взрослым, я у многих людей замечал: при виде человека под конвоем, заключенного, они смотрели на него таким взглядом, словно это их родной брат.

Ещё из того времени. Иногда откуда-то послышится чей-то плач, все дети 4–5 лет начинают плакать. Сразу. Не раз я видел: идет женщина и вдруг начинает рыдать, и все на улице бегут к ней, окружают, обнимают. И тоже все бегут, если кто-то упал, ушибся. Может, поэтому дети были неосторожны, все знали, что тебя схватят, даже без взрослых, и бегом понесут к врачу (на себе испытал). Врачи были часто совсем старенькие, но как внимательно они нас осматривали и лечили! Не только конкретную травму или болезнь, а всего тебя, все косточки. Это исток — он держит людей.

И так, люди и я всю жизнь идем через небольшие или грозные взрывы, распады и соединения людей (всех типов). А сейчас…

Мне было уже пять лет, много было раненых солдат на костылях — они поправлялись после госпиталя, прежде чем поехать домой. На рынке они покупали кружку молока и кусок хлеба и ели молча и неторопливо. И любовь, которой окружал их весь рынок, казалась каким-то особым видом энергии, силовые линии этого поля были почти осязаемы. Тогда я, конечно, ничего этого не думал — это я сейчас пытаюсь передать мои детские, по сути биологические ощущения. Но если бы меня сегодня спросили, в чем для меня образ нашей земли и нашего человека, я бы назвал именно это — раненый солдат на том рынке, с кружкой молока и куском черного хлеба, в этом синергическом поле любви.

На вырученные деньги я покупал отруби и бутылку патоки. В патоке на танковом заводе закаляли стальные детали, и работницы понемногу выносили ее на продажу.

Образ военного времени, в котором прошло мое детство, всегда присутствовал в жизни страны. За всю свою жизнь не видел я ни в ком воинственности и поэтизации военных действий. Более того, много родных и близких возвращалось с фронта, о многом было переговорено с фронтовиками. Сейчас я с удивлением вспоминаю: ни один из них ничего не рассказал о своих победных приключениях. Рассказывали, кто со смехом, кто с горечью, о том, как били нас. Поразительно, как в многонациональном народе строго соблюдалось негласное, никем не предписанное табу. Так что война осветила мою жизнь, как и жизнь большинства населения, — не ужасами зрелища смерти, а особым всеобщим душевным состоянием.

В Москве зимой жить было трудно, но не унывали. Отопления не было, спали в валенках. На кухне, как осенью разлилась на полу вода, так всю зиму был лед, как каток. Дядя Митя (слесарь и вообще мастер по всем делам в доме) сложил нам печку, трубу вывел в форточку. Дымила наша печка сильно — не было тяги. Взрослые уходили на работу рано, до ночи, а я сидел с маленькой двоюродной сестрой, она только стала ползать, и мы вместе ползали по полу, потому что в полуметре от пола уже был такой дым, что дышать было нельзя. Граница дыма была резкая.

Я вырос, нужно перешивать детям из военной формы. Портнихи ходили шить по домам. Мне сделали хороший китель. Работы у портних было много, они со всеми дружили и очень боялись «финна», всегда об этом говорили. Я тогда уже начал читать, я знал финна в «Руслане и Людмиле» и удивлялся, что его боялись. Слово «фининспектор» тогда не употреблялось. К нам ходила портниха — татарка из Крыма. Фамилия Кара-Мурза там известна, мой дедушка по отцу был из Крыма, и она к моей матери была расположена, с доверием. Когда Крым освободили, она плакала, говорила очень взволнованно. Потом успокоилась, все повторяла: «Слава богу! Слава богу!» Я не очень-то понимал, о чем речь, потом только сопоставил и понял. Портниха боялась за родственников-татар. Думала, что их будут судить за сотрудничество с немцами, а это по законам военного времени была бы верная смерть. Когда стало известно, что лично судить никого не стали, а всех татар выселили из Крыма, она была счастлива. Когда пришло сообщение о гибели моего отца, эта портниха сильно плакала.

Такие сообщения почему-то сразу становились известны во дворе, всем сверстникам. Даже не знаю, как. Сочувствие и поддержка двора оказывали очень сильное действие.

Я прошел тяжёлую трудную картину. Коротко: в Москве, 1937 г. сдавали дом, нам (нашим родителям и сестре) дали две комнаты, другие три комнаты заняла семья украинцев — старики, их взрослая дочь и внучка. Наши соседи были из хозяев (кулаков), но они «самораскулачились» — вовремя раздали имущество родственникам и приехали в Москву, где училась в вузе их дочь. Она стала доктором медицинских наук, влиятельным человеком. Моя мать говорила, что она спасла мне жизнь, и была ей очень признательна. Зимой 1944 г. я заболел менингитом, и тяжело. Наша соседка быстро и даже не вызывая врача меня отправила в больницу на Соколиной горе. Быстрота помогла, я поправился.

Как только освободили Украину, к соседям стали приезжать худые люди с мешками — их родственники привозили им продукты: пшено, сало, лук. Они добирались с невероятными трудностями, на них было страшно смотреть — в грязи, почерневшие, с воспаленными глазами. Соседи не слишком скрывали свои антисоветские чувства, но старшие были осторожными, а внучка (из МАИ, инженер) превратилась в злобное, воинственное существо. У нее внезапно возникли мессианские картины их хутора, которого она не видела.

У них была домработница из Липецкой области, молодая, добрая женщина, — Мотя. И работящая — на грани разумного. Все умела делать и радовалась любой работе. Стали они строить большую дачу. Она работала как строитель, и бревно сильно ударило в живот. Начался рак желудка, сделали операцию. После операции она лежала в небольшой комнате, где было две кровати — для нее и бабушки украинцев. Через несколько дней заходит к нам в комнату Мотя и плачет: внучка пришла и требует, чтобы она съезжала, потому что надо им новую домработницу селить. А она еще слаба, домой уехать не может. Моя мать пошла поговорить — те ни в какую. Мать позвонила в профсоюз, чтобы нанимателям объяснили права домработницы. И вот оттуда позвонили и объяснили.

Вечером, когда Мотя уже спала, пришла внучка, зашла к Моте в комнату и стянула ее вместе с матрасом на пол. Уезжай, немедленно! Мотя — к нам, вся трясется. Это было похоже на убийство. Я выскочил в коридор, там все соседи были в сборе, и я стал орать одно слово… Случилась со мной истерика, такое безобразие, какого у меня никогда не было. Внучка — в бой, ее мать и другие ее тянут назад. Она мне грозит: «Завтра же приду к тебе в школу, в комсомольскую организацию». Мне стало смешно, и я сразу успокоился. «Приходи, — говорю, — мы тебя из окна выкинем».

Мотя перешла жить к нам, отлежалась. Приехал ее отец из деревни. Сидел в комнате, боялся выйти. Очень, говорит, злыми глазами на меня смотрят, страшно становится. Увез он Мотю домой, потом отец написал, что она все-таки умерла. Отношения с соседями вновь стали дипломатически корректными, но мне этот случай запомнился.

Вспоминая сейчас те сложные отношения с соседями, с непримиримым, хотя и скрываемым конфликтом идеалов, я не могу упрощать — при наличии этого конфликта в житейском плане мы были людьми одного народа, шли друг другу на помощь без всяких тормозов и внутренней борьбы. Как-то эти две стороны жизни разводились. Я благодарен тем соседям за то, что они сделали для меня и моих близких. В свою очередь и я рад был им помочь, и они ко мне легко обращались. А сейчас раскол идейный у многих привел уже и к отчуждению личному — как будто мы люди разных народов, а то и рас.

Казалось, что основания ненавидеть советский строй имели как раз старики, которым пришлось бросить свое богатое хозяйство. Но они же были и человечными. Другое дело — их внучка. Нет, старая обида выплеснулась в третьем поколении. Но тогда я еще не предполагал, что у нас может появиться интеллигенция, которой душевные порывы этой внучки будут ближе и дороже, чем права и сама жизнь доброй Моти.

А у меня был товарищ Толя. Я частенько заходил к нему домой, мама его делала оладьи. Толя хвастал, что в войну она работала на хлебозаводе и приносила тесто в валенке. Заворачивала в тряпку — и в валенок. А дома делала оладьи. Мама его была очень усталая женщина, а в Толе души не чаяла. Он был талантливый мальчик и нервный, но его грыз червяк несогласия. Как-то, уже в третьем классе, он на уроке шепотом стал мне говорить, что он против Октябрьской революции. Меня это поразило, казалось просто немыслимым. А он объясняет: «У моего дедушки был свечной завод. Если бы не революция, я был бы хозяин свечного завода». Я ему говорю: «Тебе не стыдно было бы рабочих эксплуатировать?» Его, видно было, этот вопрос тоже мучил, и он ответил: «Я бы рабочим свечки давал».

Я видел и Толю, и его маму, и хотя его дедушка имел свечной завод, — но было видно, что все они приняли новый строй. Достоевский наблюдал процессы в психике и поведении людей в условиях глубокого кризиса фундаментальных форм социального бытия. Для упрощения, в качестве аналитической абстракции, он представил человека как «семью Карамазовых» — всех одновременно, включая Смердякова. Такого человека можно уподобить ядру атома. Но, как говорят, в ядре не сосуществуют протоны и нейтроны, оно их «порождает» под воздействием удара извне. Какая частица будет выброшена при ударе, зависит и от удара, и от самого ядра. Так и человек (и общности людей) отвечает на воздействие изменяющихся социальных форм, следуя своим внутренним состояниям и интенциям, и предсказать вектор и силу его ответа в случае глубоких сдвигов очень трудно.

Мы долго не знали, что есть разновидности революций — самые сильные и разрушительные. Нельзя было ожидать, исходя из рационально изученных прецедентов, что разумные и культурные немцы в 30-е годы превратятся в архаический фанатичный народ, одержимый невероятной страстью и энергией. Конечно, нашлись те, кто это «предчувствовали», искали знаки у Ницше, в каких-то преданиях. Все это очень зыбко.

Какие бедствия несет простому обывателю разрушение структур, которые обеспечивали общественную жизнь. Посмотрите, сколько горя прошло на постсоветской земле. Бывает, в условиях глубокого кризиса люди теряют ориентиры, мечутся, наносят раны своей стране и своему народу. Но в момент отрезвления их охватывает горе и раскаяние. А нашу элиту не охватывает горе, — что это значит?

Тут, надо признать, сильно повредила и официальная советская пропаганда, которая для простоты сделала из слова «революция» священный символ и представляла всех противников «контрреволюционерами». Я пришел в те годы к этому противоречию, из которого не видел выхода, в ходе домашних споров с моими родными, которых можно было считать «устроителями советского жизнеустройства».

Моя мать видела весь замысел советского строя, как будто уже в детстве его продумала, когда вместе с братьями выполняла непосильную для ребенка работу в поле. В 70-е годы она написала несколько тетрадей своих воспоминаний и размышлений. Я их прочитал, и мне они показались очень важными для понимания всего хода нашей жизни.

К сожалению, когда дело дошло до конца «30-х годов», на нее нахлынули такие тяжелые воспоминания, что она сожгла все эти записки. Она считала невозможным и недопустимым вбрасывать реальность репрессий в нашу нынешнюю жизнь — был риск, что наше поколение с этими рассказами не справится и наделает ошибок. Да и рассказы эти, как их ни пиши, получались не правдой, а только криком боли. Спекуляции на страданиях — это лишь в 80-е годы стало цениться. Мать вступала со мной в споры, хотя они ей нелегко давались.

В отличие от школы, в университете было уже довольно много ребят, которые думали иначе и ощущали себя не хозяевами, а жертвами и противниками советского строя. Важно, что уже тогда, в 1956 г., изрыгать хулу на советский строй было не только безопасно, но у части студентов считалось чуть ли не признаком хорошего тона, — КГБ они называли «гестапо». Таких радикалов, впрочем, было очень мало, и у них был какой-то непонятный ореол. К последним курсам он пропал, они озаботились распределением, дипломом, поникли. Одно дело — шуметь в раздевалке спортзала, а другое — сделать хорошую вакуумную установку для своего же исследования.

Но посмотрим на Евразию. Она имела особую формацию — в политике, в культуре, идеологии, экономике, науке и оборонных системах. Это Совет экономической взаимопомощи (СЭВ). Можно сказать, Евразия и периферия мирового социализма. Так и Запад тоже создал формацию похожую, но другую. В нашем Университете (МГУ) все мы включились в системы и СССР, и периферии. Например, учились у нас 1000 студентов из Вьетнама. Я ходил на встречу Хо Ши Мина со студентами-вьетнамцами, и один мне переводил. Это был разговор с очень умным человеком, его суждения были реально полезны, с ним можно было советоваться. Он говорил студентам: сейчас вы в России, вы должны понять этот народ, вы должны подойти к ним как братья и друзья и как школьники. Он сказал пару слов, но в глубине мы получили от них ценные синтезы.

Когда я был на первом курсе, шли бурные события — XX съезд, восстание в Венгрии. У нас на курсе было много иностранцев (пятая часть). В нашей группе, помимо китайцев, были другие — была, например, полька. Худая, как комар, но очень элегантная и сильно озабоченная на антисоветской почве. Приятно было с ней беседовать — скажешь что-нибудь в шутку, она вспыхивает, как порох. С венграми было посложнее — хладнокровные, главное, признавали, что советские войска спасли их от гражданской войны. Причем такой, что перебили бы друг друга дочиста, много там было старых счетов. Кстати, и тогда было ясно, что дело было не во внутреннем конфликте — это была операция холодной войны с локальным переводом ее в горячую фазу.

Потом я познакомился с одним веселым химиком. Он в 1956 г. был военным летчиком, их послали патрулировать западную воздушную границу Венгрии. Встретили их английские самолеты (в них уже сидели венгры), сразу обстреляли. Ему ранило ступни ног, осколок пробил щеку, выбил зубы и застрял во рту. «Оборачиваюсь, — рассказывает — а стрелок-радист сидит без головы, свои рукоятки крутит». Так ему и пришлось в химики пойти, летать больше не мог. В общем, с иностранцами из Европы нам на курсе разговаривать было непросто, тем более что сразу появились подлипалы из наших. Только немцы на все плевали, их ни венгры, ни даже полька растрогать не могли. Они тогда твердо стояли на позициях марксизма-ленинизма и усердно учили химию.

И вот в такой обстановке вдруг приезжает на факультет какая-то высокая политбригада во главе с зав. студенческим отделом ЦК ВЛКСМ. Большая аудитория битком, любопытно. Какой-то боевой идеолог (потом оказалось, это главный редактор журнала «Новое время», некто Съедин) начал клеймить всяческую контрреволюцию. «На улицы Будапешта, — говорит, — вышли поклонники Пикассо и прочая фашистская сволочь». И далее в таком духе. Я ему написал записку, первую и одну из немногих, короткую — мол, нам и так на курсе непросто, а тут еще приезжает такой дурак и несет всякий бред. Разгребай потом за ним. За это, пишу, надо дать вам по шапке. Он записку взял, бросил председателю — читать ему было некогда, он вошел в раж. Тот прочел, дал почитать соседям, а потом вернул оратору. Он вчитался, покраснел — и зачитал записку вслух, только исказив. Видно, глупый был мужик. При этом он начал орать, что и здесь, на славном химфаке, завелась контрреволюционная нечисть, — и тряс запиской. Вот, думаю, не просто дурак, но еще и сволочь.

Через пару дней нашел меня секретарь факультетского комитета ВЛКСМ, озабоченный. Звонят в деканат из ЦК ВЛКСМ, меня разыскивают. Спрашивает, в чем дело. Я говорю: «Наверное, из-за записки. Ту, что тот тип зачитывал». «Так это ты написал?» — «Да». В общем, поехал я в ЦК, беседовал со мной зав. отделом (потом, как я случайно узнал, он был важной шишкой и в ЦК КПСС). Вопреки моим опасениям, он чуть ли не юлил передо мной. Видимо, после XX съезда была там какая-то неуверенность. «Мы, — говорит, — уже в машине сказали Съедину, что он погорячился. Ведь Пикассо — член французской компартии».

Я этого, кстати, не знал и удивился. Знал, что он сторонник мира, что нарисовал голубку, да и не в нем было дело. В общем, инцидент закрыли, так что прямые «выезды в народ» не помогали делу.

Но большинство наших студентов верили советскому строю, потому что он породил необычный, исключительно сильный всплеск инновационной активности, как говорили, придал ей эсхатологический характер. В литературной форме философский смысл этого явления выразил Андрей Платонов в своей повести «Ювенильное море».

Но мы многого не знали. Мы думали, что идем по прямой дороге, а на нас упал кризис индустрии. Антрополог сказал: «Куда идут “нация” и “национализм”?» И мы не были готовы: «В период 80-х и 90-х годов научная индустрия, созданная вокруг понятий нации и национализма, приобрела настолько обширный и междисциплинарный характер, что ей стало впору соперничать со всеми другими предметами современного интеллектуального производства». Были и другие проблемы…

В 1954 году я учился с моими друзьями в школе в нашем 8-м классе. Жили мы с радостью. Всегда бывало немного споров о разных картинах, и незаметно они исчезали. Но потом появились необычные симптомы. Внезапно в классе возникли «стиляги» — шестеро парней, дети из «генеральского» дома. Они были как все — и вдруг… мне звонит отец одного парня: «Ты комсорг? Надо поговорить, приходи ко мне на службу». Я пошел, он оказался секретарем парторганизации издательства «Правда». Огромный кабинет, знамя. Сильный умный человек, мощные орденские планки. Спрашивает меня: «Скажи, что происходит? Что с моим парнем? Воспитывали, как все — и война, и беды». И вдруг заплакал, затрясся. Я перепугался, успокаиваю его, ваш сын — хороший человек…

Меня это потрясло: политработник высокого ранга, прошел войну — спрашивает меня, подростка: «Что происходит? Объясни!» Я впервые почувствовал угрозу. Почему ветераны войны не знают своих парней?! Где же наша наука? Не знают! Но я же их знал, они были из «высших слоев общества», но были как все — и вдруг после каникул они сплотились, и появился у них свой язык, стали они над всем посмеиваться. Это поначалу казалось очень странно. Это были ребята в основном способные, и поначалу они ничем почти не отличались. Один ходил в отцовской шинели.

Когда сложилась «культура» стиляг, в среде учителей возник едва заметный, но, видимо, глубокий раскол. Думаю, гораздо более глубокий, чем в среде учеников. У нас сменилась классная руководительница, вести класс стала преподавательница литературы, женщина молодая и красивая. Педагог она была блестящий, замечательно читала стихи. Она приходила на наши вечеринки с вином, их устраивали ребята из «генеральского» дома, они жили в больших квартирах. Не все в классе к ним ходили. Там витал дух корректного презрения к «плебеям» (кстати, тогда это слово вошло в жаргон). Мне на этих вечеринках было жалко смотреть на наших девочек из «бедных» семей, которые этого не чувствовали и искренне радовались компании.

Но иногда казалось, что эти товарищи общаются где-то вне школы — там, где проходит их главная жизнь, — так они понимали друг друга. Но было там что-то чужое и даже враждебное, странно и неприятно. Это было что-то новое. Наверное, раньше тоже было, но пряталось, а теперь стало осторожно выходить на свет. В нашей школе никогда этот вопрос явно не поднимался и в глаза стилягами их никто не называл. В 7-м классе были три-четыре хулигана, эта группа была совершенно другая, они договорились с директором, чтобы они продолжали учиться, и им мы помогали в жестких рамках. Это было трудно, но это понятно. Они ушли, а я часто думал, как и куда разошлись, — и что хулиганы мне были более понятны.

А внешне наших стиляг я хорошо знал (у меня был мотоцикл, и у одного из них тоже был, мы вместе часто далеко ездили). В этих ребятах была какая-то тоска, как будто они устали жить. Может быть, они под давлением родителей и старались хорошо учиться, но было видно, что это они делали нехотя. И потому не получалось — иной раз смотришь, даже губа у него вспотела, но не дотягивали. Как будто не могли сосредоточиться, вдуматься. Зачем, мол, все это?

А дальше — власть затоптала стиляг, но не изучила этого явления, и объяснили обществу совершенно неверно. Тогда на этой почве бывали инфаркты. Помню, почти на сцене умер мой любимый актер Мордвинов. Читал отрывок из «Тихого Дона», замолчал и только успел сказать: «Прошу меня извинить», — ушел за кулисы и умер. Говорили, что сын-стиляга попал в какую-то передрягу.

Я думал (и сейчас так думаю), что те стиляги, которых я знал, сошли со сцены непонятые, но не сделав большого вреда стране. Большая часть потребности в образах была объявлена ненужной, а то и порочной. Это четко проявилось уже в 50-е годы, в кампании борьбы со «стилягами». Ведь они возникли в самом зажиточном слое, что позволило объявить их просто исчадием номенклатурной касты. В действительности это был уже симптом грядущего массового социального явления. Никак не ответив на жизненные, хотя и неосознанные потребности целых поколений молодежи, родившейся и воспитанной в условиях крупного города, советский строй буквально создал массы обездоленных.

Те, кто начали вынашивать идеи перестройки, пять лет спустя, с начала 1960-х годов, были другого поля ягоды. В них не было ни тоски, ни надлома, они рвались наверх и были очень энергичны и ловки.

Можно сказать, что диалог людей, которые по-разному представляют предмет и вместе разбирают контексты и видят, что в реальности эти предметы разные, снимает пленку невежества. А дальше они принимают рациональные решения. И этот подход — фундаментальная основа. С этой базы начинают изучать предмет — и даже самые разные люди в разных формациях. Но учиться этому непросто.

Это знали студенты 50-х годов. Вот небольшие сюжеты наших студентов-товарищей.

Особое место в моей студенческой жизни (и, думаю, многих) занимала целина. Первый раз студентов посылали на освоение целины в 1956 г. Я ездил туда два следующих года — 1957 и 1958 гг. Сначала нас бросили в особую точку советской жизни, где можно было увидеть и понять очень многое. Если, конечно, было желание. После первого курса поехали добровольцы, примерно четверть курса. А потом уже поехало много студентов.

Мы ехали из Кустаная на грузовиках, через казахские кишлаки. Многие их семьи жили еще в землянках. Мы приехали, сгрузились на окраине деревни. Привезли нас на место — степь и перелески, надо ставить армейскую палатку. Подъехал молодой казах на лошади. Хоть и лето, а в шапке-ушанке и полушубке на голое тело. Парень тот кончил местную десятилетку и работал летом пастухом. Узнав, что мы из МГУ, он обрадовался, спрашивает нас: «Над чем сейчас Виктор Шкловский работает, что нового пишет?» Я имя Шкловского слышал отдаленно, ничего не читал, так что промолчал. Нашелся среди нас один знающий, что-то сказал пастуху о космологии. Пастух говорит: стараюсь все книги Шкловского покупать, да не уверен, что все к нам доходят.

Посмотрел на нас, показал улыбку и поехал.

На целине моментами приходилось работать с полным напряжением сил. Почти для всех это было в диковинку, и узнать, что это такое, было полезно. Целина давала прекрасный урок простой мудрости: даже те улучшения, которые тебе кажутся очевидно полезными, надо делать очень осторожно. Улучшая часть целого, которое тебе недостаточно известно, ты можешь ненароком сломать какую-то другую часть этого целого. Так, что вместо пользы нанесешь ущерб или людям, или хозяйству. С нами было два таких случая.

Поручили нам очистить от навоза овчарни, в которых зимовали овцы. Никогда их, видно, не чистили, и год за годом навоз заполнил строения почти до крыши. Работа оказалась тяжелой и муторной. Слежавшийся за многие годы и высохший за лето навоз, к тому же армированный соломой, представлял из себя упругий прочный материал, который не поддавался лопате. Ковыряешь, ковыряешь по кусочку. Вилы ломались. Понятно, почему годами никто за это не брался. Старый бригадир приехал, показал нам, что надо делать, и сказал: «Снимете сверху, сколько сможете, а я через пять дней приеду посмотреть».

Думали, думали, как же этот навоз взрезать. В конце концов нашли способ. Было у нас несколько спортсменов, даже гимнасты хорошие были. Они научились прыгать на лопате, стоя на ней двумя ногами и держась за черенок. Если прыгал достаточно тяжелый человек и достаточно высоко, лопата легко пробивала слой твердоватого навоза на глубину штыка. Так навоз нарезался на ленты, а отслаивался он легко. Дело пошло быстро, и до приезда бригадира весь навоз до земли был изрезан на кубики и вывезен, а пол в овчарне был чисто подметен метлами, которые наломали в рощице.

Когда бригадир приехал, мы уже играли в волейбол, что его возмутило, и он нас обругал. Поэтому никто даже не пошел сопровождать его в овчарню. Когда он туда вошел один, через мгновение оттуда раздался его отчаянный крик — как вой раненого зверя. Все кинулись туда. Оказывается, для зимовки овец обязательно надо, чтобы на земле оставался толстый слой слежавшегося навоза. Навоз не только прикрывает холодную землю. Окисляясь, он греет овец, и его не заменить, например, соломой. Убрав навоз до земли, мы создали людям большую проблему. Но все мы поняли наше невежество, и это было очень полезно.

Другой урок мы получили в 1958 г. Мы приехали в Северо-Казахстанскую область, в новый совхоз из молодежи (всего 300 человек), но с замечательным директором, ветераном войны и Героем Труда.

Наша бригада сначала была на уборке сена. Сеяные травы были почти в рост человека (какие сорта уже тогда были!). Нас научили подавать наверх на машину очень большие копны сена, не надрываясь. Удивлял один китаец (их у нас в бригаде было 11). Красивый, из аристократов, высокий и тонкий, как тростинка. Но так вдумчиво осваивал технику, так точно распределял вес на кости, соблюдал равновесие, что стал поднимать наверх просто невероятные копны. Здоровые мужики из совхоза приходили смотреть, удивлялись. Другой этап — передавать сено на высокую скирду.

На соседней скирде работали старшекурсники и с ними два преподавателя (с гонором). Они втроем влезали на большой грузовик. Разгружали почти два часа. Наш товарищ с курса, наблюдательный, смотрел, смотрел — и понял. Сказал: не залезайте втроем. Ему крикнули: сами знаем! Они не увидели важного. Когда на вилах поднимаешь копны такого сена и кладешь их на машину внахлест, весь воз кажется одним целым, границы между копнами исчезают. Если наверх влезают три человека, каждый обязательно наступает на краешек копны, и сосед должен с трудом выдирать ее вилами из-под ног. И своих ног, и соседа. Но если внимательно приглядеться, эти «скрытые копны» можно различить (можно даже вспомнить, как Стаханов вглядывался в пласт угля). Тогда можно отступить в сторону, взять вилами только эту копну, не зацепляя другую, и без всяких усилий ее поднять.

Как раз нам пришел ГАЗ-51 с сеном, наш товарищ влез на кузов в одиночку и показал, как легко можно передать все сено на скирду. Дошло до того, что он в качестве рекорда разгрузил такой ГАЗ за 14 минут. Один! Правда, как вихрь метался по сену, со стороны казался сумасшедшим — то там ткнет, то здесь. Очень толковый был парень, много думал (особенно в химии).

И после этого возник интерес к секретам мастерства, кто что умел — показывали желающим. Один наш студент, бывший грузчик, показал нам, как надо поднимать и носить тяжелые мешки. Ведь почти никто не умеет, вот и мучатся люди. Многие наши товарищи на всю жизнь про себя благодарили своего учителя-грузчика.

В разных культурах действуют люди с разными ценностями и силами, но и внутри каждой из культур существуют разные люди — умные и глупые, упрямые и рассудочные, агрессивные и дружелюбные и т. д. И заранее мы не знаем, какие из них соответствуют нашей культуре (и как воспринимать группы, общности, народы, предлагающие изменения, то есть являющиеся иными). Если они нам говорят, что наши дела надо прекратить и делать другие, то мы скажем, что наши дела мы делаем давно, а вы покажите нам, чем хороши ваши дела с вашим методом. Если они для нас нехороши, эти люди — невежды. Так возникают противоречия или конфликт.

Дальше мы представим еще несколько простых противоречий и примеров невежества — и наших, и других.

Как-то в 1959 г. я ехал в электричке, и попала на глаза старая газета. В ней статья о партизанах Кастро и фотография: девушка верхом на лошади и с винтовкой за плечами. Захотелось поехать на Кубу, стал учить язык, приятель достал мне учебник испанского языка, изданный в 1937 г. для наших военных (их послали в Испанию). Этот учебник мне и помог. С химфака МГУ послали одного знакомого на работу в университет Кубы (Орьенте), он кинулся искать учебник. Я ему отдал, а он говорит: «Приезжай тоже». Вдруг приходит в мой Институт заявка на меня с Кубы. Шеф рассвирепел — что за махинации, кто вас так учил жить! В общем, не пускает. Говорю: хочу на Кубу! А он: сделаете диссертацию — и езжайте.

Приятель, который с моим учебником уехал, заслужил на Кубе большую славу. Он там купил себе мотоцикл и обшарил на острове все закоулки, где могли быть научные приборы для университета. Пробился к Че Геваре и с ним ездил отбирать приборы у директоров и министров. Собрал хорошую лабораторию. Я кое в чем ему из Москвы помогал, так что заявка на меня снова пришла.

Отбыл я на пароходе на Кубу в 1966 г. — с грузом реактивов, приборов и парой аквалангов. Вошли в бухту, из порта — в город, спрашиваю, где здесь университет? В университете ахнули, никто меня не ждал, про заявки все забыли. Но все знали, что советские приехали помогать, и были за это благодарны. Повезли меня на сахарные заводы — посмотреть процесс производства. И обнаружилось множество проблем, которые можно было эффективно исследовать с помощью тех новых приборов и методов биохимии, которыми я владел. Мировые исследования сахарного производства методически отстали от современной молекулярной биологии на целую эпоху, и никакого мостика нигде не возникало.

В университеты Кубы прислали несколько студентов из СССР. К нам в химическую школу дали одного студента с химфака Ленинградского университета. Я как химик помог ему устроиться, со всеми познакомил. Он хорошо знал английский и французский — и за два месяца стал прекрасно говорить по-испански. Руководителем был профессор из Калифорнийского университета (он вернулся на Кубу). Наш профессор относился к нему с отеческой нежностью — дипломнику из Ленинградского университета.

Весной кубинцы объявили, что этот наш студент — персона нон грата. Это был первый случай в отношении советского человека на Кубе, поэтому поднялся шум. Профессор пришел ко мне расстроенный. Я, говорит, в знак протеста решил подать в отставку со всех своих постов в университете. Я говорю: «Бросьте даже и думать, что за глупости. Что вы вообще знаете о причинах его высылки?» Меня тогда сильно удивило это странное стремление — протестовать, хотя и самому не ясно, против чего протестуешь.

Пришел ко мне секретарь нашей комсомольской организации: «Напиши ему хорошую характеристику, мы будем его перед кубинцами защищать. Консул велел». А консул был одновременно и куратором от КГБ. Я говорю: «Кто я такой, чтобы характеристики писать? А если бы и был обязан, то хорошую бы не написал. Зачем же перед кубинцами в глупое положение становиться? Пусть потихоньку уезжает, ведь ясно, что что-то накопали». Так и получилось. Пошло наше начальство с демаршем, и, как мне рассказывал потом переводчик, им ректор таких вещей наговорил и такие документы представил, что положение их было весьма глупым.

На Кубе тогда шло становление современной научной системы, наблюдать за этим было интересно. В кубинцах такой дух был, и сейчас он силен. Уже в конце 1960-х годов были видны «зародыши» блестящих работ. А главное, была цепкость. Как появляется толковый специалист, его прямо облепляют. Я приехал из очень сильной лаборатории, да к тому же знал язык. Множество людей приходило — посоветоваться, посмотреть, что-то освоить. В мертвый сезон на сахарных заводах приходили химики-техники, их присылали к нам, в университет. Нам это было большое подспорье, а у техников большой энтузиазм возник. Замечательно работали и поняли методы большой науки в сахарном производстве — все выступили на научном конгрессе (по технологии сахара). Кое-кто, писали, очень хорошо устроился в США благодаря этому опыту.

Кстати, лучшим институтом Академии наук Кубы стал Институт генетики сахарного тростника, но среди его сотрудников не было тогда ни одного с высшим образованием. Только несколько советских генетиков-консультантов — и молодые кубинцы из техникума. Когда я в 1970–1972 гг. работал уже в Гаване, один из моих учеников сделал прекрасную работу, у него родились такие сильные идеи, что исследование получилось выдающееся. Это была большая проблема: на складе огромные кучи сахара начинали разогреваться и чернеть, а иногда процесс приобретал характер взрыва — огромная куча в тысячи тонн превращалась в вулкан, из которого вырывалась раскаленная лава черного расплавленного сахара. Он нашел способ элегантно управлять большой и сложной системой реакций, но вступил в конфликт с традиционными критериями.

Парень этот был из семьи рабочего (автослесаря), кончил вечерний вуз и не слишком грамотно писал по-испански. В жюри, которое обсуждало его диссертацию, был итальянский профессор, специалист по полимерам. Он стал рьяно возражать против присуждения степени. Во-первых, говорит, методы очень просты. Во-вторых, много орфографических ошибок. Стандарты научности, стандарты научности, нельзя снижать уровень… Я рассвирепел, как редко со мной бывало в жизни. Ах ты, думаю, гад. А еще левый экстремист! Сцепились мы, да в присутствии всего ученого совета (обсуждение шло в отдельном зале, куда совет «удалился на совещание»). Почти час спорили, доходя до взаимных политических оскорблений. Всем видно, что работа выдающаяся, — а он ни в какую (имел право вето). При этом актовый зал был полный — и все там притихли, недоумевают — что же там происходит, в совещательной комнате. Я его все-таки переспорил, да еще предупредил ученый совет: будете таким критериям следовать — загубите свою национальную науку. Этого парня пригласили в Москву (в бывший мой институт) работать над другой диссертацией.

Во время работы на Кубе у меня возникла возможность на опыте прощупать репрессивную силу системы. Для моей дальнейшей жизни опыт был полезен, хочу им поделиться. Он длился долго и вовлек в действие многие механизмы нашей системы 1966–1968 гг. Поэтому какое-то полезное знание дает.

Дело в том, что я вопреки моим желаниям и моему характеру вошел в сильный конфликт с начальством советской группы специалистов, с консулом и с секретарями парторганизации — как группы университета, так и провинции. Такая вещь за границей — ЧП, поэтому оказалось втянутым и начальство более высокого уровня.

Когда я приехал, у меня установились прекрасные отношения со всеми советскими коллегами. Большинство их было из Ленинграда. Начались между нами трения по пустячному поводу. Кроме меня, был еще один химик, с химфака МГУ. Человек мрачный, и, видимо, на него коллеги и начальство заимели зуб — по чисто личным причинам — еще до моего приезда. Приходит он ко мне и говорит: «Помоги, как химик химику. Хотят меня сожрать, ставят на партсобрании вопрос о моей работе. Говорят, я предложил кубинцам плохие темы исследований». Посмотрел я его темы — все нормально, как химик он имел высокий уровень, хотя таких занудливых химиков немного найдется. Ладно, говорю, пойду на партсобрание, поддержу тебя.

Пришел. Публика интеллигентная, ведь Ленинград — наша Европа. Думаю, договоримся. Выступаю, как в лаборатории, чуть шутливо. Говорю: бросьте, мол, дорогие товарищи, темы тут ни при чем. Вы все тут, говорю, вообще не химики, как можете судить, какая тема хороша, а какая плоха. К моему удивлению, эти разумные слова у начальства вызвали очень болезненную реакцию: «Как это не можем судить! И можем, и обязаны судить, на то мы и парторганизация». Я им опять по-хорошему говорю: «Тогда давайте проведем эксперимент. Я тут на бумажке написал пять нормальных, разумных исследовательских тем — и пять идиотских, заведомо абсурдных. Пусть каждый член КПСС отметит крестиком те темы, которые он считает разумными. А потом мы посмотрим, пришла ли парторганизация к единому мнению». Это уж совсем очевидно разумное предложение привело начальство в ярость. Даже удивительно было увидеть такой темперамент у ленинградской профессуры. «Вы нам тут цирк из партсобрания не устраивайте!» — кричат. Но вопрос о темах мрачного химика с повестки сняли.

И надо же так случиться, что он хоть и зануда был, но не дурак. Каким-то образом он со всеми помирился и даже стал приятелем — получил прекрасную характеристику и уехал себе спокойно в Москву. И еще зарекомендовал себя как защитник советских ценностей на переднем фронте идеологической борьбы. И приходят ко мне активисты из Союза молодежи — на него жаловаться. Он на экзамене всех заставляет наизусть пересказать ленинское определение материи. Кто не может — ставит двойку. Я говорю: пойдемте вместе с ним разберемся.

Он говорит: «Тот, кто не знает ленинского определения материи, не может понять неорганическую химию». Я ему по-русски: «Ты что, Вадим…?» Я такого идиотизма в СССР ни разу не встречал. Студенты нашего русского разговора не поняли, снова заныли: «Мы ничего усвоить не можем. Может быть, вы нам плохо перевели? Что это такое — “данная нам в ощущении”? Кем данная?» Тут уж не смог я его поддержать, при всем моем уважении и к Ленину, и к материи. Потом, слышу, он парторгу жалуется на кубинцев: «Ленинское определение материи не хотят учить! Вот, мол, тебе и социалистическая революция…» Я так до сих пор и не знаю, всерьез он это или ваньку валял. Уж больно натурально.

В общем, уехал он, а всю свою нерастраченную злость начальство обратило на меня. Как раз весь старый состав преподавателей сменялся, но начальство оставалось. Только старый парторг университета уезжал. Добрый, из Запорожья, он мне сказал: «Будь поосторожнее, решили тебя сожрать». Я удивился: «Что они на меня могут навесить?» Он говорит: «Ты какие-то технические предложения кубинцам писал. Пока что только это. Ты бы лучше наладил с ними отношения». Ну, думаю, это ерунда. Я эти предложения подавал через советское представительство, там и должны были решать, передавать их или нет нашим кубинским друзьям.

Приехал новый состав группы преподавателей, все очень симпатичные, много биологов и биохимиков. Я им помогал — и методами, и реактивами, свел с нужными людьми, вводил в курс кубинской жизни, и все были довольны. Месяца за три до отъезда был ритуал характеристики. Потом она обсуждалась и утверждалась у консула, потом в посольстве в Гаване, потом отсылалась в личное дело в Москву. Стандартный текст, подписи, номер протокола. Но на начальной стадии начали выдвигать мне какие-то туманные обвинения. Все притихли, вижу, впрямь решили гадость устроить. Собрал на всякий случай все бумаги, которыми можно отбиваться, припомнил все упущения и слабости. Ну, думаю, валяйте, все чисто, все в пределах нормы. Стал на собрания ходить с черной папкой — собирать туда мои бумаги, все обвинения стал записывать. Эта папка сильно злила руководство — нехорошо было с моей стороны…

Наконец, партсобрание. Выступает новая парторг группы преподавателей и несет какую-то чушь: «Вы, товарищ Кара-Мурза, написали в кубинскую газету статью, где утверждали, будто все пятьдесят лет советской власти в СССР органы госбезопасности из-за угла убивали людей». Все честные коммунисты окаменели. Они тоже такого не ожидали. Я прервал ее красноречие, и между нами произошел такой диалог. Я говорю:

— Что это за статья, в какой газете?

— Это статья, которую вы написали для газеты «Сьерра-Маэстра» по поводу 50-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции.

— Вы лично читали эту статью?

— Да, читала, вместе с секретарем парторганизации провинции.

Этот секретарь сидел рядом с ней и кивнул. Я спросил:

— Вы можете показать эти места и зачитать их? Учтите, что вы несете ответственность за свои слова.

— Показать не могу, поскольку этот текст утерян.

— Почему же утерян? Вот он, пожалуйста. — И я достал из своей черной папки этот несчастный текст. Все ахнули. Это был славный момент в моей жизни.

А получилось так. В ноябре как раз исполнялось полвека Октябрьской революции, и кубинцы еще в конце лета попросили нашего секретаря, чтобы кто-нибудь написал большую статью для их газеты. Тот поручил мне, я написал, отдал ему и забыл об этом деле. Но осенью на Кубе состоялся судебный процесс против их «антипартийной группы», видных членов бывшей компартии, которые сильно расшипелись на Фиделя. Свои издевательские беседы они вели с работниками нашего посольства, а кубинцы это все записали на пленку и обнародовали. Получилась заминка в официальных отношениях, и кубинцы советскую статью печатать не стали, а написали что-то свое. Никто из нас, естественно, об этом и не вспомнил.

Секретарь парторганизации не нашел ничего лучшего, как выбросить мою статью в мусорный ящик. Как-то я зашел к приехавшему недавно новому переводчику поболтать и выпить пива, а он мне говорит: «Тут у меня под кроватью валяется какая-то ваша рукопись. Может, она вам нужна? Я иду и вижу, лежит в мусорном ящике. Это непорядок, нельзя за границей свои бумаги раскидывать, и я ее домой принес. Все забывал вам сказать». Я эту статью у него забрал и на всякий случай к другим бумагам ее приложил. Так что теперь вытащил я статью из папки и говорю:

— Ищите эти места. А если не найдете, я при всей парторганизации скажу, что вы лгунья.

Она покраснела, взяла статью и говорит:

— Это другой текст, вы подменили.

Я даже рассмеялся — на полях были какие-то банальные замечания и глубокомысленные вопросы, начертанные рукой секретаря парторганизации провинции. Обращаюсь к нему:

— Иван Иванович, удостоверьте, пожалуйста, что это тот самый текст, что вы просили меня написать. Учтите, что речь идет об очень серьезной клевете политического характера.

Он взял, посмотрел, делать нечего.

— Да, это тот самый текст.

Теперь я смог торжественно заявить:

— Вы, Марья Ивановна, уже пожилая женщина, а врете самым наглым и неприличным образом. Стыдно.

Я тут, конечно, допустил элемент садизма, но посчитал, что она того заслужила. Это была молодящаяся женщина, ходила в мужской рубахе навыпуск, плясала на всех молодежных вечеринках. Что ее назвали вруньей, она перенесла бы легко — но пожилой женщиной! Вся прямо сникла, даже на момент жалко ее стало.

На защиту партийной чести выскочил начальник. «Как вы разговариваете… вы грубиян… вы и сейчас ничего не поняли…» Но эффект, конечно, уже не тот. Стали зачитывать характеристику. Три вещи мне туда вписали: «неправильная политическая ориентация», «неправильное личное поведение» и «несамокритичность». Попросил я объяснить все эти понятия на доступном языке, но на это махнули рукой. Стали голосовать. Бедные члены партии, которые так сильно мне симпатизировали, голосовали чуть ли не с рыданиями (это я о женщинах). Мне еще потом пришлось их утешать, мол, какие пустяки. Один парень с медицинского факультета, который «не врубился», воздержался.

Поскольку было видно, что эти властные болваны сожгли все мосты и не отцепятся, пришлось действовать. Для начала я не стал ездить со своими соотечественниками на автобусе, который отвозил нас в университет и домой. Шофер потешался — догонит меня, остановит автобус, откроет дверцу, потом тихонько едет рядом. Все в автобусе сидят злые, молчат.

Созвали на собрание в консульстве всех наших специалистов из провинции, приехало начальство из Гаваны. Требуют у меня объяснить — как это так, бойкот всему коллективу, виданное ли дело. Я прижал руки к груди, дрогнувшим голосом прошу: «Не спрашивайте меня об этом, тяжело говорить. Но, конечно, если собрание проголосует, чтобы я сказал, то подчинюсь. Но лучше не надо». Жизнь за границей у многих скучная, любое развлечение манит. Все дружно проголосовали: говори, мол, мерзавец, со всеми подробностями. Я взволнованно:

— Бойкот коллективу — об этом я и помыслить не мог. Я коллектив люблю. Но есть два недостойных человека, — я уставил на них палец, — начальник группы и парторг. С ними никак не могу в автобусе ездить, это презренные люди. Пусть они ходят пешком, а я с удовольствием буду ездить с моими товарищами — советскими специалистами.

Народ был очень доволен спектаклем. Начальство из Гаваны фарисейски спрашивает:

— А вот еще говорят, что вы несамокритичны. Как же так, товарищ Кара-Мурза?

— Каюсь, было такое дело, но мне вовремя указали. Теперь я хочу при всех подвергнуть себя самокритике.

И я от души повеселился, приятно вспомнить. Собрание хохотало. Под конец и я едва не расхохотался, можно было не стесняться — остального все равно было не поправить. Назавтра приходит ко мне в лабораторию наш переводчик — велят мне явиться опять на какой-то синклит, в узком кругу. Прихожу, мне говорят: «Сейчас мы вам зачитаем письмо, которое направляем в Москву в ваш институт». Кто-то, видно, шибко умный придумал такую страшную кару. Все встали, будто смертный приговор зачитывают. Трагическим голосом зачитали какую-то глупейшую бумагу. Я про себя рассмеялся — представил, как эта дичь приходит в наш институт. Потом встречаю переводчика, говорю: «Поди, скажи начальнику и парторгу, пусть придут ко мне завтра в 9.30 в мою лабораторию, я им зачитаю письма, которые направляю в их институты». Бедняга совсем приуныл — что же такое происходит.

Много за оставшееся время они еще глупостей придумали. Например, получили мой отчет о работе, там список моих публикаций — в соавторстве с кубинцами. Что-то около 17 штук методических работ. Требуют, в присутствии председателя профкома, представить справку, какова доля моего личного участия. Мол, примазался я к бессловесным соавторам. Думали, наверное, что я впаду в истерику от их оскорбительных намеков. Я сделал официальную справку, несу им нарочно вторую копию. В такой-то работе моя доля 17,32 %, в другой 13,04 % и т. д. В истерику как раз впал начальник:

— Как вы могли с такой точностью подсчитать долю участия?

— Трудно было, но постарался. А в каком месте вы видите ошибку?

— Вы занимаетесь профанацией, и мы вам это еще добавим в характеристику.

Прямо как дети, а ведь профессора. Возможно, неплохие специалисты. Наконец, заключительное собрание у консула, утверждение характеристики. Там уж мне слова не давали, обиженные начальники оттянулись со вкусом. Консул, который в Сантьяго от скуки помирал, был очень доволен. Напоследок говорит:

— Вот видите, как вас оценивает коллектив. Да-а, товарищ Кара-Мурза… У нас есть сведения, что вы должны были ехать на работу в Париж, в ЮНЕСКО. Вынужден вас огорчить. С такой характеристикой за границу вам больше ездить не придется. Разве только во Вьетнам.

Тут уж я смог патетически ответить:

— Поехать во Вьетнам — высокая честь для каждого советского человека. А вы, Павел Сергеевич, похоже, считаете это наказанием. Как это понимать?

Консул даже крякнул от удовольствия — мол, как чешет, стервец. Так что с ним мы расстались друзьями. А насчет Парижа был такой мелкий случай, который я тут же забыл. Как-то наш преподаватель-металлист пристыдил меня за то, что я не знаю, какими ресурсами цветных металлов располагает СССР, — я сказал, что хорошо бы нам делать такой ширпотреб, как американцы. Я зашел в университетскую библиотеку и взял большой том международной статистики — ликвидировать свою безграмотность. В автобусе меня кто-то спросил, что это я, химик, мировой статистикой увлекся. Что-то надо ответить, и я говорю: «А разве вы не знаете? Я же отсюда еду в Париж, буду в ЮНЕСКО работать». Кажется, ясно, что хохма. Оказывается, приняли всерьез и запомнили. Настроение было прекрасное.

Уехав из Сантьяго, я надолго застрял в Гаване — мне в Москве не дали обратного билета. Как-то, гуляя по Гаване, я проходил мимо советского посольства и подумал: а не зайти ли мне поговорить о моей характеристике? Зашел к секретарю парторганизации «всея Кубы». Это была важная фигура, что-то вроде «парторга ЦК», какие бывали в 1930-е годы. Встретил меня спокойный и умный человек. Дело мое он знал — «с той стороны», — попросил изложить мою версию. Я изложил. Про мои технические предложения кубинцам он тоже какие-то сигналы имел, но сразу сказал, что это глупость, об этом и не говорили. Прочитал характеристику. Спросил, что имелось в виду под «неправильной политической ориентацией». Ничего не имелось, просто штамп. Он это тут же вычеркнул, как и «несамокритичность». Поймите, говорит, что трудно людям за границей жить, стресс, вот и создают проблемы на ровном месте. Но «неправильное личное поведение» — это, говорит, правильно сказано. Вы молодой человек, а полезли в бутылку, стали оскорблять людей гораздо старше вас. Это вам упрек разумный. Что ж, я не мог не согласиться.

Кроме того, мы с ним поговорили о том, как следовало бы улучшить организацию научной помощи Кубе. Через год он был в Москве, нашел меня, и мы с ним снова на эту тему долго говорили. Задача нам была ясна, и средства для нее были, но многое упиралось в систему управления внутри СССР, а это менялось медленно. Но, конечно, менялось, и в лучшую сторону — да потом все покатилось не туда.

Вся эта история ясно показала, что нечего человеку трястись от страха перед такой системой. Вовсе она уже была не всесильна, — надо только иметь крепкий тыл — не делать самому гадостей, которыми тебя можно шантажировать, и не ожидать каких-то добавочных благ. Это искусственно созданный страх. Тоталитаризм отошел в историю — независимо от воли начальников, они вовсе не всесильны.

Конечно, те начальники на Кубе, которые на время из обычных преподавателей вдруг превратились во власть, тогда помытарили меня, были безжалостны — до определенного предела. В этой их жестокости было что-то детское. Бывает такой возраст, когда ребенок уже может стукнуть тебя по голове молотком, у него уже есть сила, но нет понимания. Глядя на них и даже отвечая им жестокостью, я не только не испытывал ненависти или хотя бы неприязни к советской системе, это мне показалось бы верхом идиотизма, но у меня не было ненависти и к этим людям. В них было почвенное, очень близкое, «скифское» хамство. Оно должно выходить из человека по капле, и оно выходило. Я бы сказал, выходило в нашем народе очень быстро — по историческим меркам. Есть у меня такое чувство, которое я не берусь обосновать, что насильственное «изгнание» этого скифского хамства из западного человека породило нечто худшее, куда более страшное. Хотя, может быть, и удобное.

К тому же я смутно чувствовал, хотя и не давал хода этой мысли, что по большому счету я в том конфликте был не прав. Именно по большому счету — ведь когда тебя пытаются стереть в порошок, тебе не до большого счета, надо решать срочную и жизненно важную проблему выживания. Но потом полезно рассудить и по большому счету. Получается такая картина.

То, что начальство обозлилось на меня гораздо сильнее, чем на того, за кого я заступился, понятно. У того вина была частная и ограниченная, а я поставил под сомнение само их право судить да рядить, а также те процедуры, которые они считали справедливыми и уместными. То, что я в этом нашем принципиальном столкновении не только не пошел на попятную, но еще и проявил увертливость, сделало меня в их глазах опасным смутьяном, которого обязательно надо было усмирить.

Вот они хотели немного проучить человека, тяжелого в общежитии, — он мучил студентов «ленинским определением материи», донимал своих земляков занудливыми и мизантропическими комментариями. Они только хотели привести его в чувство, заставить уважать других в трудных условиях заграницы. Я по сути против этого и не возражал — но прицепился к их методу. И тут по большому счету они были мудрее и гуманнее меня.

Нас загнала в тяжелый конфликт недоговоренность, отсутствие навыка уклончивого диалога. Парторг, если бы умел формулировать ускользающие вещи, которые он интуитивно понимал, мог бы сказать мне примерно следующее: «Наше наказание было бы ритуальным и даже абсурдным, это всем было понятно, но для него оно стало бы предупреждением. Он бы смекнул, что все мы чем-то недовольны, но наказание не было бы для него разрушительным. Ах, он предложил кубинцам неактуальные темы! Придя домой, он сказал бы жене: эти идиоты ни бельмеса в химии не смыслят.

А теперь представь, что мы обвинили его именно в том, в чем он действительно виноват: ты, мол, страшный зануда и пессимист, с тобой рядом находиться людям невозможно. Каково было бы ему и его семье? А ведь это именно то, чего ты от нас требовал с твоей глупой выходкой на партсобрании».

Но парторг формулировать не умел, да и стеснялся. А я, перейдя грань, уже не мог остановиться.

Вот короткий эпизод. В 1958 г. из МГУ на целину поехали согласные, хотя и не добровольцы (около 50 % курса). Но раз не добровольцы, возникли новые проблемы. В 1957 г. мы без всяких собраний договорились заработанные деньги разделить поровну. Теперь пришлось устроить собрания факультетов и курсов. Как ни странно, возникли острые дебаты, чуть не до рукоприкладства. Зазвучали слова «уравниловка», «материальное стимулирование». Громче всех шумели прогрессивные москвичи из теоретиков.

Я был бригадиром отряда химиков, у нас было 62 человека, и мнение у нас было едино. Некому у нас за каждым ходить и измерять его работу, здравый смысл взял верх, и собрание решило делить деньги поровну в каждой бригаде. А физики, как и в прошлом году, вели индивидуальный учет. Это странно, потому что этот учет — всего лишь ритуал. Все равно я назначил, кому надо, в форме премии. Зато все лето у всех было спокойно на душе, и все старались по мере сил. Деньги вышли немалые, зарплата с премией — полугодовая стипендия. И не задумались, что отряд физиков решил организовать себя по-другому.

Результат этой разницы в подходах позже проявился более четко: до 1987 года уравнительное жизнеустройство стояло на советском хозяйстве — а с 1987 г. новая система экономики резко сократила доли трудовых доходов и положила начало быстрой дифференциации зарплаты работников. Так началось глубокое расслоение населения по доходам.

Помню вечерние дебаты в лаборатории (примерно в 1965 г.). Сейчас удивляешься, как все совпадало: тот, кто проклинал уравниловку и мечтал о безработице (разумеется, для рабочих — «очень уж они обленились»), в то же время ненавидел «спившуюся часть народа». Он, мол, принципиально не оттащил бы пьяного из сугроба в подъезд согреться — пусть подыхает, нация будет здоровее. И доходили до фанатизма. Кто же, говорю, у нас не напивался — ведь эдак треть перемерзнет. Пусть перемерзнет! Так ведь и твой сын может попасть в такое положение — вспомни себя студентом. Пусть и мой сын замерзнет! Это уже и есть «новое мышление». Здесь и происходит главное столкновение…

Сколько же благ распределялось у нас через «уравниловку»? На уравнительной основе давались минимальные условия для достойного существования и развития человека — а дальше все зависело от него самого. Он получал на уравнительной и в большинстве случаев бесплатной основе жилье, образование, медицинское обслуживание. С большой долей уравнительности человек получал также скромную пищу, транспорт, связь, книги и прочие блага культуры. Здесь уравнительный механизм действовал через низкие цены на эти жизненные блага. Никакой избыточной уравниловки в потреблении не было, все держалось на пределе.

Потом интеллектуал А. Бовин написал в 1988 г.: «Мы так натерпелись от уравниловки, от фактического поощрения лентяев и бракоделов, что хуже того, что было, уже ничего не будет, не может быть».

А в 1961 г. моим соседом по коммунальной квартире был шофер-дальнерейсовик. Сильный и дремучий, прямо зверь. Этот человек отличался тем, что подолгу задумывался над отвлеченными проблемами. Одной из них была мера труда. Он приходил ко мне и начинал пытать: почему я, окончив МГУ, работая с утра до ночи в лаборатории, получал 105 руб. в месяц, а он, тупой неуч и пьяница, почти 400 руб.

Он говорил: «Здесь что-то не так. Будет беда». Я не соглашался, указывая, что шоферов не хватает, а в МГУ конкурс 18 человек на место. И мы с ним пытались этот клубок распутать, перечисляли все тяготы и награды его и моей работы, искали денежную меру. Оказалось, дело это очень сложное. Он рассуждал не так, как народ, — и потому заставил и меня думать. Он считал, что многие хорошие работники обижаются из-за уравниловки. Значит, часть трудящихся (в большинстве молодых) пошла по другому пути. Но именно это мы и не поняли!

Помню случай, о котором иногда рассказываю в лекциях о русской культуре, — и на Западе верят с трудом. А я его не забуду. Когда учился в МГУ, прирабатывал по ночам в автобусном парке — за студентами там было несколько рабочих мест, и мы по очереди работали «баллонщиками». Дремлешь на куче дырявых камер, а зайдет бригадир, рявкнет: «Номер такой-то, разуть левую заднюю», — и бредешь с домкратом, просыпаясь на ходу. Там же, в теплой караулке сидели штатные рабочие, вулканизировали резину. Нас недолюбливали. Всю ночь играли в домино, черные, как черти.

Однажды, только я разоспался, зашел начальник смены и заорал на меня: «Встать! Спать в рабочее время запрещено!» Я скандалов не люблю, сел. Мой напарник, студент-философ, который читал сидя, закрыл книгу и лег. Делать нечего, лег и я. Начальник вышел из себя: «Отправляйтесь домой и можете больше не приходить!» И вдруг те, за столом, которые ни разу с нами не обмолвились ни словом, оставили домино, поднялись, подошли к нам и улеглись рядом на кучу резины. Молча. Начальник поперхнулся и выскочил. Они так же молча встали и вернулись к домино. Им не надо было ни сговариваться, ни обдумывать — у них было подсознание. С ними Россия пропасть не могла.

А при Гайдаре (1992 г.) Президиум РАН принял решение: ради перехода к рынку уволить в институтах половину сотрудников и удвоить зарплату оставшимся. Это решение надо было утвердить в Отделениях РАН. Случайно я попал на заседание бюро Отделения философии и права. Среди синклита — бывшие члены Политбюро ЦК КПСС, два бывших главных редактора «Правды», а уж бывших членов ЦК КПСС не счесть.

Смотрю, единогласно (!) утверждают постановление, которое шокировало бы ученых даже в период дикого капитализма. Что же это, думаю, творится, хороши же у нас были вожди-коммунисты. Удалось взять слово, говорю великим философам и правовикам: «Вы приняли историческое решение. За тысячу лет в России не позволялось спасаться, выкидывая из лодки половину товарищей, всегда искали способ пережить беду сообща». Председатель, академик Б. Н. Топорнин, и говорит: «Что же вы нам, Сергей Георгиевич, раньше не сказали — смотрите, какую мы гадость утвердили». И так расстроился, что если бы не субординация, я бы его расцеловал — редко увидишь такую искренность. Он, на той волне неолиберализма, даже и не заглянул глубоко.

А как же отреагировали сотрудники РАН — оплота антиуравниловки? Категорически отвергли этот проект, он так и сгинул, как будто его и не было. Когда дело касается шкуры самих интеллигентов, сразу проявляется их истинная природа типичных «совков». Доходит до смешных сцен. Обычно в лаборатории хранители советских принципов (в том числе уравниловки) — старые ученые, они же и носители титулов, доктора да профессора. А м.н.с. — «рыцари рынка». Но вот старый завлаб добывает толику добавочных денег, собирает сотрудников и спрашивает: как будем делить? В молодых тут же просыпаются русские архетипы, и они гордо кричат: всем поровну! Старики и не против, но трогательна эта непоследовательность.

Все 20 лет реформы регулярно проводились социологические замеры, которые подтверждали устойчивость этих интуитивных установок. Важные выводы были сделаны в докладе, прочитанном в ГУ Высшая школа экономики 6 апреля 2011 г. зав. кафедрой социально-экономических исследований Н. Н. Тихоновой. Она сказала:

«Данные исследований позволяют говорить об устойчивом тяготении граждан России к смешанной экономике с доминирующей ролью государства и государственной собственности. По их мнению, все стратегические отрасли экономики и отрасли социальной сферы, гарантирующие здоровье и благополучие нации, должны находиться под безусловным контролем государства…

Тем не менее восприятие государства как ключевого экономического агента с вытекающим отсюда запросом на усиление его роли в экономике и расширение сферы государственной собственности остается ключевым отличием россиян от населения стран западной культуры (рис. 1).

Рис. 1. Отношение к целесообразности расширения государственного и частного секторов у граждан разных стран мира (в % от ответивших)

Вспомним историю самого понятия «интеллигенция». О. К. Степанова пишет об этом: «Интеллигенция… В межреволюционный период вопрос о судьбе интеллигенции ставился в зависимость от ее отношения к капитализму: критическое — сохраняло ее как общественный феномен, а лояльно-апологетическое — уничтожало. А вот сегодня отношение к социальной проблематике практически не упоминается среди возможных критериев принадлежности к интеллигенции…

Интеллигенция в России появилась как итог социально-религиозных исканий, как протест против ослабления связи видимой реальности с идеальным миром, который для части людей ощущался как ничуть не меньшая реальность. Она стремилась во что бы то ни стало избежать полного втягивания страны в зону абсолютного господства “золотого тельца”, ведущего к отказу от духовных приоритетов. Под лозунгами социализма, став на сторону большевиков, она создала в конечном итоге парадоксальную концепцию противостояния неокрестьянского традиционализма в форме “пролетарского государства” — капиталистическому модернизму» [165].

В реальности картина русской интеллигенции была очень сложной. Мы должны не спорить, а увидеть эту картину. После 1905 г. стал быстро нарастать социальный расизм дворянства и буржуазии в отношении крестьян. Русофобия распространилась в интеллектуальной элите России — влиятельной части гуманитарной и творческой интеллигенции. Это не могло не разрушать связи, соединявшие старый народ Российской империи, но в то же время сплачивало русское простонародье, ускоряло становление «нового», советского народа.

Красноречивы установки И. А. Бунина, который обладал большим авторитетом и как писатель, и как «знаток русского народа». Он часто встречался с видными историками, которые собирались у академика С. Б. Веселовского, с которым у Бунина завязалась большая дружба (сын академика В. С. Веселовский вел записи бесед на этих собраниях[15]).

В либеральной элите антиимперские настроения были особенно сильны. Академик С. Б. Веселовский, «один из ведущих исследователей Московского периода истории России XIV–XVII веков», либерал и даже социалист, писал в дневнике в 1917 г.: «Еще в 1904–1906 гг. я удивлялся, как и на чем держится такое историческое недоразумение, как Российская империя. Теперь мои предсказания более чем оправдались, но мнение о народе не изменилось, т. е. не ухудшилось. Быдло осталось быдлом… Последние ветви славянской расы оказались столь же неспособными усвоить и развивать дальше европейскую культуру и выработать прочное государство, как и другие ветви, раньше впавшие в рабство. Великоросс построил Российскую империю под командой главным образом иностранных, особенно немецких, инструкторов…

Годами, мало-помалу, у меня складывалось убеждение, что русские не только культурно отсталая, но и низшая раса. … Повседневное наблюдение постоянно приводило к выводу, что иностранцы и русские смешанного происхождения даровитее, культурнее и значительно выше, как материал для культуры» [620, с. 31].

Государство в этом повороте элиты встало на сторону привилегированных слоев — и углубило раскол народа. С. Б. Веселовский писал в мае 1917 г.: «Одна из причин разложения армии — та, что у нее, как и у большинства русских, была уже давно утрачена вера в свои силы, в возможность победить… Вот уж подлинно, навоз для культуры, а не нация и не государство… Упадок уже наметился и стал для меня ясным в последнее пятилетие перед Русско-японской войной» [620, с. 23–24].

В январе 1918 г. он писал: «Разгон Учредительного собрания прошел, или, вернее, проходит. Теперь уже несомненно, что революция убита; остаются борьба с анархией и реставрация… Все это… такие удары социализму и революции, от которых в России они не оправятся».

А в марте он написал в своем дневнике: «1.03.18. С кем ни говоришь, всеми овладело какое-то тупое отчаяние. Всякий понимает, конечно, что приход немцев — это позор и принесет много горя, унижений и экономическое порабощение. Одновременно жизнь под кошмарным разгулом большевистской черни стала настолько невыносимой…» [641][16].

С. Б. Веселовский говорил о «разгуле большевистской черни», а уже в 1919 г. разошелся с меньшевиками — он понял «синтез взрывной смеси» революции, и его путь стал другим, он не стал врагом народа. Революция изменяла все картины России — люди думали, действовали, ошибались и по-разному восприняли наш новый мир. Интеллектуалы Февраля пытались следовать канону западных буржуазно-демократических революций, разработанному в учении Маркса. Они мыслили в рамках модерна XIX века, в парадигме науки бытия. А большевики мыслили в логике науки становления (хотя наука становления еще не имела теорий, и они шли по пути проб и ошибок).

А другие семейные поколения создавали СССР и воевали в Отечественной войне. Стоит почитать небольшую книгу Н. К. Веселовской «Записки выездного врача скорой помощи (1940–1953)» [628].

Нам полезно рассмотреть несколько структур невежества у Запада и у других культур. Скажем о важном процессе невежества — взаимодействии (и часто столкновениях) разных культур: от племени и до цивилизаций. Во время становления системы колоний и империализма у Запада были интенсивные контакты с аборигенами — колониальная администрация, ученые, миссионеры и пр. Взаимные объяснения систем своей деятельности были трудны с обеих сторон. Европейцы считали, что население не знает хорошие методы ведения хозяйства, и хотели заменить им архаические способы современными. Но аборигены эти предположения отвергали, а европейцы удивлялись — какое упорство невежества!

Начнем рассматривать конкретные сюжеты. Добавим только несколько аспектов для структуры предмета.

Надо предупредить, что представления и образы явлений часто изменяются, и даже большие ученые, бывает, отстают от новых парадигм. Особенно когда происходит научная революции в большой области. К старым понятиям и образам привыкают — образованные люди и даже ученые.

Но надо учитывать, что процесс формирования невежества на Западе сильно отличается от того, что мы видим у себя, разные культуры, социальные и экономические системы, направления сдвигов и тип потрясений. Но для нас полезно изучать опыт этого явления в культурах и Запада, и Востока.

Методолог науки П. Фейерабенд в своем труде «Диалог о методе» писал: «Вообразите ученых в любой области исследований. Эти ученые исходят из фундаментальных предположений, которые вряд ли когда-нибудь ставятся под вопрос. Имеются методы изучения реальности, которые считаются единственными естественными процедурами, и исследование заключается в том, чтобы применять эти методы и эти фундаментальные предположения, а не в том, чтобы их проверять. Вероятно, что предположения были введены в свое время, чтобы разрешить конкретные проблемы или устранить конкретные трудности и что в тот момент не забывали об их характере. Но это время давно прошло. Сейчас и не вспоминают о предположениях, в терминах которых определяется исследование, и исследование, которое ведется иным образом, рассматривается как что-то неуместное, ненаучное и абсурдное» [49][17].

Действительно, часто действуют несколько альтернативных систем, и у каждой из них имеются полезные идеи. Поэтому диалоги и даже конфликты не доходят до вражды, а находят разные ветви проблемы. Но часто и продолжаются споры в состоянии смешения разных парадигм, или великая теория, хотя бы и недоработанная, не смогла из-за чрезвычайных условий соединить все нужные элементы — во многом из-за наступления невежества.

В 1970–1980-х гг. на Западе внимательно разбирали взаимодействия альтернативных парадигм и воздействия на них ошибки и невежества. Это мы видели в СССР во второй части XX века. Тогда и у нас тоже были начаты такие работы, но они были прерваны перестройкой. Но теперь требуется разобраться в тех процессах, которые создавали потрясения систем нашего мышления в представлениях об обществе и государстве. Понятно, что при таком разборе мы исследуем не мотивы и ценности авторов текстов и утверждений, а их структуры и логику — на них отпечатываются сгустки невежества.

Вебер пишет: «Повсюду, где современный капитализм пытался повысить “производительность” труда путем увеличения его интенсивности, он наталкивался на этот лейтмотив докапиталистического отношения к труду, за которым скрывалось необычайно упорное сопротивление. На это сопротивление капитализм продолжает наталкиваться и по сей день, и тем сильнее, чем более отсталыми (с капиталистической точки зрения) являются рабочие, с которыми ему приходится иметь дело» [2, c. 80–81].

Известно, что при наступлении капитализма культурные структуры иного общества изживались, часто весьма грубо. В ходе вестернизации обычно наблюдалось одно и то же явление: там, где власть получали люди, проникнутые мироощущением евроцентризма, грубо разрушались традиционные культурные нормы, вызывающие отвращение как «архаические пережитки».

Когда Индия стала колонией Англии, английские администрации насильно внедрили на индийских полях «прогрессивный» стальной отвальный плуг взамен «архаичного» деревянного — и разрушили легкие лёссовые почвы, что стало бедствием для сельского хозяйства Индии. Голод, который ранее был в Индии результатом стихийных бедствий, превратился в нормальное явление [118].

Антропологи поняли проблему консерватизма, который подавляет способность местных общностей использовать инструменты и методы, от внешних лиц. Чаще всего вызовом становится нечто, исходящее от иной этнической общности (племени, народа, нации). Вторжение может происходить в самой разной форме — в виде групп иммигрантов (или колонизаторов), чужих вещей и товаров, идей и художественных стилей.

Антрополог А. Леруа-Гуран представил этот процесс в общем виде: концентрация культуры потому и происходит, что группа вынуждена сплачиваться под воздействием внешнего воздействия иных. Он писал: «Именно чтобы избежать этого разлагающего воздействия, каждая группа делает непрерывные усилия сохранить свое внутреннее сцепление, и в этом-то усилии она и приобретает черты более или менее личные» [56, с. 195]. Если равновесие нарушается и группа не может ассимилировать посторонние элементы, она «теряет свою индивидуальность и умирает». Сохранение общности достигается лишь при определенном соотношении устойчивости и подвижности.

Полезно сравнить процессы этносов, которым рекомендовали модернизацию их деятельности с проблемами Столыпинской реформы и начала коллективизации. Я рано стал думать о людях из других народов — мне было и интересно, и было надо получить знание для разума. Меня поразили картины мира у крестьян и казаков и их замечательное умение соединяться с другими людьми, и их навыки распознавать образы злых людей.

Непосредственная опасность гибели возникает вследствие избыточной подвижности, которая нередко возникает после периода застоя. Леруа-Гуран важное место отводит механизмам, которые он называет инерцией и пережитками. Это необходимые средства для сохранения народа. Он пишет: «Инерция по-настоящему бывает видна лишь тогда, когда группа отказывается ассимилировать новую технику, когда среда, даже и способная к ассимиляции, не создает для этого благоприятных ассоциаций. В этом можно было бы видеть самый смысл личности группы: народ является самим собою лишь благодаря своим пережиткам».

Б. Малиновский писал о роли традиций: «Традиция с биологической точки зрения есть форма коллективной адаптации общины к ее среде. Уничтожьте традицию, и вы лишите социальный организм его защитного покрова и обречете его на медленный, неизбежный процесс умирания» (см. [119, с. 246]). Отсюда, кстати, выводится общее правило уничтожения народов: хочешь стереть с лица земли народ — найди способ системного подрыва его традиций[18].

Гоббс вывел свою теорию из сведений о тех истребительных войнах, что вели между собой индейцы Северной Америки. Недавние антропологические исследования (их результаты изложены в журнале «Scientific American») показали, что до появления европейских колонизаторов индейские племена между собой не воевали. Войны были спровоцированы именно вторжением европейцев, которые дестабилизировали всю систему отношений человек — племя — природа. Колонизаторы, расчищая землю, специально стравливали индейцев, платя им за скальпы ружьями и порохом. Сейчас надежно установлено, что «примитивный» человек развился и жил благодаря альтруизму и взаимопомощи.

До сих пор многие исследователи или миссионеры прибывают в дальние места с традиционной культурой и сразу стараются помочь племени наладить эффективной метод. В 1960-е годы описан такой случай: была в Южной Америке процветающая индейская община. Люди охотно и весело сообща работали, строили дороги, школу, жилища членам общины. К ним приехали протестантские миссионеры и восхитились тем, что увидели. Только, говорят, одно у вас неправильно: нельзя работать бесплатно, каждый труд должен быть оплачен. И убедили! Теперь касик (староста) получил от общины «бюджет» и, созывая людей на общие работы, стал платить им деньгами. И люди перестали участвовать в таких работах! Почему же? Всем казалось, что касик им недоплачивает. Социологи, наблюдавшие за этим случаем, были поражены тем, как быстро все пришло в запустение и как быстро спились жители этих деревенек. Мы имеем в этом случае невежество и у миссионеров, и у касика.

А в другом месте, в сельве Бразилии один антрополог разговаривал с вождем племени и спросил: «Почему ваши люди ловят на реке острогой? Быстрее и удобнее можно ловить удочкой или сетями». И вождь объяснил: «Да, мы согласны, что удочкой и сетями быстрее, но тогда мы бы скоро остались без рыбы. Люди нашего племени обсудили вопрос и согласились все ловить острогой. Так рыбы достаточно всем».

Так два человека из разных культур разумно и логично изложили ситуацию и пришли к общему выводу. Здесь не было невежества, хотя вначале оба они представляли предмет по-разному.

Понятие «современное невежество» очень широко, его можно разглядеть со многих точек. Конечно, мрак невежества не покрывает одновременно большинство населения и всех членов всех групп и общностей. Хотя в каждом человеке всегда скрываются мелкие куски невежества, но здесь мы говорим о беде, которая захватывает массу людей, или особые важные группы, или даже властную персону. Надо учесть, что психические расстройства людей (особенно тех, которых зацепила культурная травма), их болезненные образы и суждения надо отделять от невежества, хотя в это время у многих страдают именно навыки здравого смысла.

Надо учесть и состояние таких небольших общностей, которые не знали очень многого в динамичном знании. Но эти общности в своем культурном пространстве и в своей информационной системе («скорлупе») назвать нельзя невеждами. Эти группы опирались на систематизированный запас традиционного знания, которое передавалось в основном устно и в совместной работе. Это люди, которые знали, чего они не знали.

Такие состояния известны истории — они нередко были важным явлением в культуре времен смут и социальных катастроф. Как тело человека иногда болеет, так и болезнь духовной сферы иногда его поражает — под воздействием срывов бытия, под влиянием идей и страхов, внушений и соблазнов. В такие моменты «оснащение ума» и сеть мышления ослабевает и утрачивает свою связность. В этой сети возникают прорехи, и они заполняются невежеством. Это «новое невежество» — национальное бедствие, неожиданное, еще не имеющее четкого образа. Но сложной общности типа общества, профессиональной группы или народа такое невежество может нанести огромный ущерб.

Здесь мы рассматриваем типы невежества, которые заменяют в сознании людей привычные и разумные образы на ложные и деструктивные фантомы. Они создают кризисы идентичности личности. Нарушение привычной, стабильной социальной обстановки всегда повышает внушаемость.

Это стало предметом изучения в Европе 1920-х годов, когда беззащитность против внушения наблюдалась не только у населения, терпящего социальное бедствие (как в Веймарской республике), но и в среде победителей[19].

Когда разрушение логики сочетается с невежеством и воспаленным воображением, возникают социально опасные состояния целых социальных групп — невежество освобождается от оков. В моменты кризисов такие группы, превращенные в возбужденную толпу, могут послужить взрывным устройством, сокрушающим целые страны.

Здесь мы будем разбирать ту часть мира невежества, которая соприкасается с современным государством и обществом — его культурой и образованием, наукой и техникой, философией и правом. Уже в Новое время некоторые философы увидели в таком невежестве угрозу.

В 1966 г. антрополог К. Лоренц предупредил: «Рациональное мышление, основа и корень всех качеств и достижений, отличающих человека от других живых существ, дало ему исключительную власть над Природой. Среди возможностей, которые предоставила ему эта власть, имеется целая серия самых разных методов самоуничтожения» [15, с. 300].

Он дал нам очень важное и серьезное предупреждение. Претензии на то, что система знания построена на надежной рациональной основе и потому предсказуема, — опасная иллюзия, утопия, родившаяся в специфической культуре Запада. Под ее видимой рациональностью лежала метафизика Просвещения, но она была слаба.

Дж. Грей писал о невозможности предсказания будущего образа всей сложной системы человечества, исходя из либеральных теорий общества: «Если история нас чему-то учит, то мы… должны сказать, что традиционное кредо просветителей не дает ни малейшей возможности предсказывать. С точки зрения всех школ классического либерализма, каждая из которых воплощает свой вариант проекта Просвещения, еще хуже то, что мы, возможно, наблюдаем зарождение режимов, превосходящих либеральные общества по всем критериям, которые внутренне не свойственны либеральным формам жизни…

Вместо того чтобы упорствовать в своей приверженности несостоятельному проекту апологетического либерального фундаментализма, следует признать, что либеральные формы жизни сообщества принимают по воле случая и сохраняют благодаря идентичности, сформировавшейся у индивидов в силу того же исторически случайного стечения обстоятельств, причем своим случайным характером и идентичность, и судьба либеральных сообществ ничем не отличаются от всех других. Тем самым мы признаем, что либеральные убеждения и либеральные культуры — это конкретные социальные формы, которым не положено никаких особых привилегий ни со стороны истории, ни со стороны человеческой природы» [41, с. 167].

В результате кризисов XX века неолиберальная утопия приобрела мистические черты милленаристской ереси, которая пророчит «золотой век», причем не всему человечеству, а его небольшой части. Более того, этот милленаризм присущ именно американской ветви западного мировоззрения, он унаследован от мироощущения «отцов нации», которые строили в Америке «сияющий город на холме».

Такие кризисы мы видели в XX в. — и в революции, и в войнах, — а в XXI в. уже постоянно мы видим кризисы новых типов. Н. А. Бердяев, видя в технике преобразующую мир силу космического масштаба, указывает на эту опасность для человеческого сознания: «Техника рационализирует человеческую жизнь, но рационализация эта имеет иррациональные последствия» (цит. по [42])[20].

Это была философия, но сейчас требуется практика. Недавно появилась статья Дж. Кеньона (США) «Незнание — сила: как пропаганда формирует невежество», о труде профессора истории науки Р. Проктора. Вывод из этого труда таков: «Мы живем в мире радикального невежества, и вообще удивительно, что сквозь информационный шум пробиваются хоть какие-то крупицы правды… Есть, конечно, вопросы, верные ответы на которые получить очень просто — к примеру, при какой температуре кипит ртуть. Но багаж знаний в более обширных политических и философских темах нередко формируется у людей на основе веры, традиций или пропаганды» [1].

В прошлом считалось, что на Западе сохраняется мощное научное сообщество, а также сердечник общества — прослойка трезвой и энергичной буржуазии, которая умеет считать и твердо стоит на фундаменте своего интереса, без авантюр и мошенничества, пусть с «железной пятой». Но и там бывают разрывы и прорехи сетки знания.

Вот, надо обратить внимание, что в США идеологизированные бунты сопровождались контркультурными движениями, проникнутыми иррационализмом и даже оккультизмом, даже в среде научной интеллигенции, — типичный признак культурного кризиса. Социологи пишут об этом моменте в США: «История послевоенного развития США продемонстрировала, что наиболее уязвимой оказалась духовная сфера страны, породившая во второй половине 60-х — первой половине 70-х годов феномен контркультуры, которому удалось привнести в американскую цивилизацию элементы апокалипсически текущего вспять исторического времени. Именно в сфере культуры в этот период возникли мощные духовные течения и культы, пытавшиеся найти действенные альтернативы базовым системам американских ценностей, включая религиозные.

Духовные поиски затронули практически все сферы науки, культуры и искусства. Смысл этих поисков состоял в стремлении найти новые формы интегрирующего — сверхчеловеческого — сознания. В этот период среди американских физиков стало крепнуть убеждение, что картезиански-ньютоновская картина мира устарела и не отвечает новым требованиям познания природы, материи и человека. Ф. Капра, выпустивший в 1975 г. своего рода манифест нового физического сознания — “Дао физики”, решительно выступил в пользу синтеза новейшей философии физики и мистических концепций, особенно восточного (люциферического) толка. Вселенная — не машина, а органическое целое, в которой “наблюдаемые структуры материального мира есть отражение структур сознания”«[45].

Приступы такого иррационализма — важная глава в истории культуры. При переходе к постиндустриализму наблюдалось несколько таких волн. Одна из них прокатилась по интеллектуальной элите США. Как пишут, в тот момент от «самых передовых физических теорий … было уже рукой подать», по выражению Ф. Капры, «до Будды или до Бомбы», и только от сознания и морали конкретного ученого зависело, какой путь он изберет.

Мы жили после 1955 г. со своими проблемами, но больше по инерции.

Никто из самых прозорливых советологов не ожидал, что скоро СССР рухнет сам, хотя его не смогли пошатнуть огромные сорокалетние усилия. Стали говорить о кризисе, о жажде демократии, это детский лепет — СССР рухнул потому, что при том изменении социальных форм, которые элита произвела в виде «социализма с человеческим лицом», из критической массы советских людей вырвался не Алеша Карамазов, а Смердяков и его интеллектуальный помощник Иван Карамазов.

Абсолютно никто в СССР не мог предположить, что в результате перестройки советский генерал, командир элитной дивизии стратегической авиации Дудаев, поэт Яндарбиев, гидролог Басаев станут организаторами террористического квазигосударства и проявят в этом выдающиеся способности!

В книге-манифесте «Иного не дано» (1988) Т. И. Заславская пишет: «Перестройку … действительно трудно назвать иначе, как относительно бескровной и мирной (хотя в Сумгаите кровь пролилась) социальной революцией… Спрашивается, возможно ли революционное преобразование общества без существенного обострения в нем социальной борьбы? Конечно, нет… Этого не надо бояться тем, кто не боится самого слова революция» [700].

Итак, бескровная и мирная кровь пролилась! Вперед, с нашей «социальной революцией»? Мы видим кровь — и говорим: «Мы не знаем общество, в котором живем», другие говорят: «Мы на самом деле были слепые поводыри слепых». Поднимите мне веки!..

В Чернобыле отказала не техника, а «человеческий фактор», сложилась синергическая система действий персонала, которая в расчетах технологии была наукой оценена как структура с приемлемо малой вероятностью. Тот факт, что в ходе самоорганизации такая структура возникла, заставляет отказаться от принципов механистического детерминизма, на которых построена вся техносфера. Это — сигнал о том, что мир должен переходить к философии нестабильности и учитывать процессы самоорганизации, образования порядка из хаоса. Недооценка этого фактора привела к тому, что много работников и рабочих получили культурные травмы.

«СССР в 80-е годы переживал этот кризис индустриализма как часть промышленно развитого мира (со своими особенностями). В нынешней обстановке ситуация изменилась принципиально. Быстрое изменение, а порой и распад политических, экономических, социокультурных структур и стабильной системы межнациональных отношений создал в России совершенно новую, в истории никогда не возникавшую систему технологических опасностей… Доминируют старые понятия, оценки экстраполируются из стабильной, уже давно не существующей ситуации, мышление остается линейным. Там, где технолог видит латентную фазу катастрофы и требует действовать именно как на определенном этапе чрезвычайной ситуации, политики видят лишь “ухудшение положения”. Ведь огня и взрыва еще нет!..

Чернобыльская катастрофа была сигналом, что мир вступил в полосу мощнейших кризисных явлений, представляющих угрозу развитию и выживанию стран и даже цивилизации в целом… Концепция техносферной безопасности была глубоко и достаточно полно сформулирована академиком В. А. Легасовым в результате анализа причин, хода и последствий катастрофы на Чернобыльской АЭС.

В научной группе В. А. Легасова … было признано, что проблема химической и радиационной безопасности в наши дни — это не только научно-техническая, но во все большей степени социально-экономическая и социально-психологическая проблема» (см. [714]).

В те же годы усилиями «интеллектуалов и политиков» кропотливо создавалась «бомба». Проталкивая Закон о репрессированных народах, они направляли мысли не в прошлое, а в настоящее чтобы стравить потомков тех людей, которые пережили трудный момент полвека назад. Так был создан конфликт между ингушами и осетинами. Конфликты разжигались и с помощью выражений, приписывающих соседним народам какие-то качества, типа: «грузины за демократию — осетины за империю», «тоталитарный Азербайджан против демократической Армении» и т. д.

В важной книге «Есть мнение» на основании многостороннего анализа опросов 1989–1990 гг. делается вывод: «Державное сознание в той или иной мере присуще подавляющей массе населения страны, и не только русскоязычного. Его установки или ценности разделяет значительное большинство украинского, белорусского, казахского, армянского населения».

Вывод таков: «Наибольшую значимость этих вопросов выразило население Прибалтийских республик (максимальное значение — 23 %, минимальное — Украина — 6 %)… [На Украине] кроме гуманитарной интеллигенции (писателей, журналистов, педагогов) этими вопросами мало кто встревожен… Проблематика “крови и почвы” волнует преимущественно националистические почвенные группы и носителей “фрустрированного” сознания. В целом это маргинальные группы, довольно оппозиционно настроенные к существующей официальной власти и ее планам… В целом их позиция малозначима для основной массы населения (особенно… на Украине: там этот пункт анкеты получил наименьшее число голосов — 1 %; близкие данные по Казахстану — 2 %)» [127, с. 198–199].

А следуя плану демократизации и указаниям генерального секретаря КПСС, в Молдавии было учреждено движение радикальных сепаратистов, возглавить которое было поручено первому секретарю КП МССР Мирче Снегуру. Ему же пришлось быть избранным и президентом. Было заявлено о желании присоединиться к Румынии, чему воспротивилось население восточной части.

Чтобы придать духу Снегуру, ему вручили оружие расквартированной в Молдавии Советской армии, включая современную авиацию и ракетные системы «Ураган», по огневой мощи уже принадлежащие к классу оружия массового уничтожения. И в июне 1992 года, в ночь школьных балов и белых платьев, по официальному приказу президента, зачитанному по телевидению, наносят ракетный удар по Бендерам — всего в полусотне километров от Кишинева. Шестьсот убитых и 160 тыс. беженцев. Какова была реакция на эти события? Никакой. Среди погибших в Бендерах было много студентов и даже румынов. Один снаряд попал прямо в школу, во время бала, и погреб целый курс в парадных костюмах.

Все это было — не ошибки, а катастрофы распадов. Получилось, что в России люди мало знают феномен, хотя состояние у людей разное. Возникли разрывы, как будто во все элементы культуры заложены мины, подорванные почти одновременно[21].

П. А. Сорокин в работе «Причины войны и условия мира» (1944 г.) писал: «Гражданские войны возникали от быстрого и коренного изменения высших ценностей в одной части данного общества, тогда как другая либо не принимала перемены, либо двигалась в противоположном направлении».

За последние 30 лет целые социальные группы перестали чувствовать свою причастность к данному обществу, новые социальные нормы и ценности отвергаются членами этих групп. Неопределенность социального положения, утрата чувства солидарности ведут к нарастанию отклоняющегося и саморазрушительного поведения.

А когда штурмом был взят Сухуми, Шеварднадзе дал своим войскам три дня на разграбление («и ни часу больше!»). Прибыли платформы и погрузили машины с улиц и стоянок, и увезли в демократический Тбилиси. Я слушал рассказы грузинских интеллигентов о том, как в их квартирах в Сухуми выламывали паркет и как они лезли с чемоданами на пароходы, чтобы найти защиты у «кованого сапога» еще советского солдата в Сочи. Куда вы побежите завтра, когда и этот солдат будет разоружен? И т. д.

Были и практические попытки. Так, в октябре 1993 г. Свердловская область приняла конституцию Уральской республики. Такое же намерение высказывалось в Вологодской области. Это были пробные шары — поддержки населения эти маневры не получили, и о них предпочли забыть. В каждом частном изменении была видна изощренная изобретательность, как будто умный советник реформаторов указывал им невидимую точку в организме народа, куда они должны были кольнуть шилом.

Хотели создать «аварскую народность» в Дагестане из лингвистически сходных групп, хотя удалось не вполне. При микропереписи 1994 г. некоторые «аварцы» предпочли записать себя андиями, ботлихцами, годоберинцами, каратаями, ахвахцами, багулалами, чамалалами, тиндиями, дидоями, хваршинами, капучинами или хунзалами [708].

Аналогичный разрывающий общность конфликт возникает, когда большинство обвиняется в том, что оно приняло «чужую веру». Так действовали общности неоязычников.

Еще близкие нам чехи стали распространять оккультные ориентации в форме крайней религиозной маргинальности. В 1998 г. к оккультизму отнесло себя примерно такое же количество чехов, как и к христианству. А чешская молодежь, образованные и городские слои населения и вовсе отдают предпочтение оккультизму[22]. И вот важный для нашей темы вывод о состоянии народов Восточной Европы: «На этом фоне размывались различия, существующие между народами региона в уровне и характере религиозности. Вместе с этим исчезало и своеобразие самих национальных культур, столь отчетливое в период бархатных революций. Культурная унификация народов явилась одним из важнейших, если не главным, процессом второй великой трансформации Восточной Европы» [709].

И. С. Ашманов представил системы, которые он обозначил как «мозговые вирусы» (хотя картины этих систем сверкают по-разному): «Понятие “мозговые вирусы” можно использовать как модель, позволяющую описывать и понимать явления, которые мы наблюдаем на фронтах информационной войны. Происходящее на Украине, как и происходившее во время Арабской весны, первого Майдана-2004, во время Болотной-2012, Перестройки 1985–1991 очень похоже на эпидемию и довольно хорошо описывается именно моделью ментального заражения…

Лично я считаю, что, как и в случае с биологическими и компьютерными вирусами, существует и реальное явление «ментальный вирус», представляющее собой внедряемую в умы самостоятельную ментальную сущность, обладающую средствами распространения, внедрения, контроля, защиты от антивируса, дальнейшего размножения и т. п. Эта сущность, как и компьютерные вирусы, — искусственного происхождения. Она в основном текстовая, но бывает, естественно, и в формате видео, картинки, комикса, песни и т. п. …

Всякий, кто помнит лихорадку “разоблачений” и “наступление гласности” при Перестройке, кто смотрел заседания Верховного Совета СССР, кто читал украинские, да и российские СМИ и блоги во время украинского Майдана-2013/14, кто сейчас общается с украинскими друзьями или родственниками, может легко заметить несколько чрезвычайно специфических признаков, особенностей эпидемии и поведения зараженных, резко отличающих ментальное поле мозговой эпидемии от других тем, занимающих общество» [710].

Расщепление религиозного сознания радикально проявилось в возникновении групп с взаимоисключающей символической идентичностью, то есть с перенесением конфликта в социальное пространство. В некоторых народах СССР и России это проложило исключительно глубокие трещины и расколы с тенденцией к нарастанию несовместимости. Внутри благополучной еще недавно общности образуются группы с несоизмеримыми ценностными и поведенческими представлениями — группы, взаимно неинтегрируемые. Раскол происходит так внезапно, что позиции становятся агрессивно иррациональными.

Полезно нам почитать Л. Н. Гумилева. Он говорил, что пассионарности этнических общностей — разные, и биологические эволюции тоже: «Этносы возникают и исчезают независимо от наличия тех или иных представлений современников. Значит, этносы — не продукт социального самосознания отдельных людей, хотя и связаны исключительно с формами коллективной деятельности людей» [705, с. 241].

После трагедии в Беслане В. В. Путин сказал, что население РФ пожинает плоды «распада огромного и великого государства» (СССР). Этот «распад» он назвал самой большой геополитической катастрофой XX века.

А Леонид Баткин, один из «прорабов» перестройки, сказал: «На кого сейчас рассчитана формула о единой и неделимой России? На неграмотную массу?.. Я призываю вас вырабатывать решения исходя из того, что сейчас, на августовской волне, у нас появился великий исторический шанс по-настоящему реформировать Россию» [711].

И группа важных деятелей элиты сказали, что «25–26 августа стало очевидно для всех, что мирная августовская революция в России… подводит черту также под историей последней мировой империи… государства, которое раньше называлось Российской империей, а затем СССР. Но этот свершившийся всемирно-исторический факт должны приветствовать все истинные демократы» [712].

Последующие годы Россия прожила, по выражению Д. И. Менделеева, «бытом военного времени».

Культурные кризисы со сдвигами в картине мира часто происходят в результате сильной культурной травмы. Такая травма дестабилизирует рациональное сознание, и вся духовная сфера переходит в состояние неустойчивого равновесия, возникает «подвижность отношений и правил». В части пострадавших людей от такой травмы возникают необычные ценности и радикальные формы невежества. У них система странных «чаяний» может быть при малом усилии сдвинута в неожиданный и даже губительный коридор. Это агрессивное невежество, краткосрочное и разрушительное.

Для этого всегда ищут исторические предпосылки, но не они являются причиной неожиданных изменений вектора мыслей больших общностей и даже целых народов. Рассудительные немцы не собрались бы под флагом фашизма из-за того, что кучка интеллектуалов читала Ницше, хотя это кто-то может посчитать предпосылкой. Но более правдоподобно, что распутьем в том момент и главным фактором стала культурная травма унижения Германии после поражения в войне и последовавший кризис, — хотя были и многие другие факторы.

Катастрофическое изменение картины мира и жизни — вот что порождает такие необычные выбросы энергии, которых никто и не мог вообразить. В состоянии неустойчивого равновесия «все старое начинает раскачиваться, а все новое, еще неопределенное заявляет о себе и становится возможным». Это — суждения С. Московичи в его книге «Машина, творящая богов» (1988) [31].

В предисловии к ее русскому переводу А. В. Брушлинский и П. Н. Шихирев пишут, что Московичи в своей модели общества «на первый план выдвигает его динамические, а не статические, структурные свойства. Общество по Московичи — это система динамичных отношений, нечто текучее, непрерывно изменяющееся и потому сопоставимое с психикой, с динамизмом страстей и верований, составляющих суть душевной жизни реального человека» [31, с. 8].

Другими словами, нельзя описать «население» (человеческие общности) только посредством социальных, культурных и экономических индикаторов — все это неразрывно связано с психикой. В стабильные периоды главные ипостаси человека в массе мирно сосуществуют, а девиантное поведение отдельных личностей воспринимается как неприятная аномалия. Но неожиданные обширные кризисы, социальные бедствия и катастрофы потрясают сознание, и духовная сфера значительной части населения получает «контузию». Возникают большие общности с «измененным сознанием». Картина мира этих людей сдвигается к иррациональному, поведение становится неопределенным или непредсказуемым.

Видный российский психиатр Ю. А. Александровский пишет о травмах социальных потрясений: «Известный немецкий психиатр и философ Карл Ясперс проанализировал изменения психического состояния населения Германии после её поражения в I мировой войне. Он сопоставил их с психическими явлениями в неспокойные времена среди населения других стран — после эпидемии чумы в XIV веке в Европе, во время Великой Французской революции, а также после революции 1917 года в России. Ясперс пришёл к заключению, что наблюдаемые в такие периоды глубокие эмоциональные потрясения касаются всех. Они “воздействуют на людей совершенно иначе, чем потрясения сугубо личного свойства”. В первую очередь происходит “девальвация ценности человеческой жизни. Это выражается в равнодушии к смерти, снижении чувства опасности в угрожающих ситуациях, готовности жертвовать жизнью без всяких идеалов”. Наряду с этим Ясперс отмечает “неуёмную жажду наслаждений и моральную неразборчивость”«[32].

Сходные выводы сделал К. Юнг[23]. Наблюдая за немцами, он написал уже в 1918 г., задолго до фашизма: «Возрастает опасность того, что “белокурая бестия”, мечущаяся ныне в своей подземной темнице, сможет внезапно вырваться на поверхность с самыми разрушительными последствиями» (см. [33, с. 231]). В 1946 г. он признал в эпилоге к своему трактату «Вотан» (1936): «Германия поставила перед миром огромную и страшную проблему… Поведение немцев в целом ненормально; если бы это было не так, нам уже давно пришлось бы признать подобную форму войны нормальным положением вещей» — именно как результат I мировой войны [33, с. 231, 238].

Явления этого типа различаются масштабом и оттенками в разных культурах, но ядро их структуры в главном одно и то же. Люди, пережившие катастрофу и получившие сильную культурную травму (см. [34]), впадают в аномию (см. [35]).

Юнг писал (1937): «Никогда нельзя быть уверенным в том, что новая идея не захватит нас или наших соседей. Как современная, так и древняя история учит нас, что подобные идеи иногда настолько странны и даже причудливы, что просто бросают вызов разуму. Завораживающее воздействие, почти неизменно свойственное идеям такого рода, порождает фанатическую одержимость; в результате все несогласные — независимо от степени своей благонамеренности или рассудительности — сжигаются заживо, подвергаются обезглавливанию или массовому уничтожению с помощью более современного автоматического оружия. Нам не дано даже утешиться мыслью о том, что подобные вещи принадлежат далекому прошлому. К сожалению, они, по всей видимости, принадлежат не только настоящему, но и — в особенности — будущему…

Изменения характера, обусловленные всплеском коллективных сил, поистине удивительны. Сдержанное и рассудительное существо может превратиться в маньяка или дикаря» [33, с. 235–236].

Это — проблема социальной психологии: «Воля индивида, загипнотизированного тем, что он считает своей миссией, может привести к экстремальному разрушению и резне. Мы видели это на примере Гитлера в Германии, Пола Пота в Камбодже» [31].

Здесь мы кратко рассмотрим третий вариант сдвига в результате культурной травмы — «развитие магического мышления со сверхценными (бредоподобными) идеями». Россия, Украина, Сирия и все нынешние кризисные общества находятся в состоянии, в котором действуют генераторы людей со «сверхценными идеями мистического, иррационального содержания», с разной интенсивностью и в разном масштабе. Старшее поколение было свидетелем, каким немыслимым было потрясение перестройки: сжигание живыми турок-месхетинцев в Ферганской долине, погромы в Сумгаите и война в Нагорном Карабахе с массовым убийством беженцев, обстрел Бендер системой «Град» и жестокая гражданская война в Таджикистане, война в Чечне и разгром Верховного Совета РФ в октябре 1993 года. И теперь — немыслимая волна насилия на Украине.

Перестройка и ликвидация СССР и всех его институтов нанесли всему населению культурную травму. В 1988 г. даже в Эстонии реформаторы еще не думали о ликвидации СССР, требовали «республиканского хозрасчета», а в 1991 г. там, где был организован референдум, 76,4 % проголосовали за сохранение СССР. Потрясение слома общественного строя, социальная катастрофа «реформ» породили множество новых социокультурных общностей: олигархов и бездомных, нищих и «челноков», дворян и гопников. Масса людей, выброшенных из общества и организованного производства, опустилась в болезни и угасание.

Но особая часть — активные радикалы, которые рвутся силой улучшить мир или хотя бы его уничтожить. Социолог Н. С. Седых, изучающая методы вербовки террористов, пишет: «Мотивационной доминантой “экстремистского сознания” является вера в обладание высшей, единственной истиной, уникальным рецептом “спасения” своего народа, социальной группы или всего человечества…

Крайняя нетерпимость к инакомыслию, а также всякого рода сомнениям и колебаниям, перерастающая в убеждение, что нормальный, полноценный человек просто не может видеть вещи в ином свете, чем тот, который открывается благодаря обладанию абсолютной истиной» [36].

В населении, получившем «культурную травму», психика у большинства пограничная. Но какая-то часть «переходит границу», из общества вырывается группа извергов, одержимых разрушительными мессианскими идеями. Никаких профилактических и реабилитационных программ пока не ведется, но главное, мы не изучаем уроки прошлого. Перед нами развертывается драма мирового масштаба, а наши эксперты и профессора составляют рациональные объяснения исторического и экономического характера.

Вот пример. Александр Тихомиров родился в 1982 г. в Улан-Удэ, в 15 лет принял ислам и взял имя Саид Бурятский, стал боевиком-террористом и одним из идеологов северокавказского вооружённого подполья. С 2002 года он стал записывать лекции, которые широко распространялись среди исламской молодежи. Погиб в 2010 г., оставив огромное число идеологических материалов. Н. С. Седых изучала один из видеороликов С. Бурятского на YouTube под названием «Ответы на вопросы. Весна, часть 1». Число просмотров: 148 801. Саид Бурятский — талантливый самоучка, но лекции записывал на видео не для элиты и не в учебниках для школ и университетов. А где лекции и учебники о нем как явлении?

Московичи пишет: «Знали ли мы истинную секуляризацию? Все происходит так, как если бы в самом деле религии, унаследованные по традиции, отступили или обрушились. Однако возникли новые, в новых формах, они вписались в рамки культуры и в коллективное пережитое. Говоря слегка парадоксально, именно современные науки о человеке выступили для них благодатной почвой: достаточно вспомнить о национализме и о марксизме. “Короткий двадцатый век, — пишет историк-марксист Гобсбаум, — был временем религиозных войн, даже если наиболее воинствующие и наиболее возалкавшие крови среди этих религий были светскими идеологиями, уже собравшими урожай в девятнадцатом столетии, такими как социализм и национализм, имеющими в качестве богов либо отвлеченные понятия, либо политических деятелей, которым поклонялись как божествам. Вероятно, что те среди этих культов, что достигли предела, уже начали клониться к закату после конца холодной войны, включая политические разновидности культа личности, которые, как и вселенские церкви, сократились до разрозненных соперничающих сект” (The Age of the Extreme, p. 563).

Итак, необходимость признать власть верований и действие социальных страстей в социологии или в антропологии, а стало быть в экономике, сделала неизбежным обращение к психологическим объяснениям, которые осуждали и пытались исключить» [31].

Но российское обществоведение — социология и антропология, экономика и политология эти объяснения игнорируют. Даже из истории явные аналогии наших ситуаций игнорируются. Все эти необычные явления интерпретируются в стиле механистического исторического материализма — через социальные интересы, или как эхо проклятого прошлого (депортацией татар или репрессий бандеровцев, за которые якобы мстят их внуки). Но бесполезно подыскивать прототипы новых целей и поведения в истории или экономике, считать, что носители этой странной энергии уже имелись в виде личинок и куколок, и их только надо было «разбудить». Это очень распространенное представление глубоко ошибочно.

Юнг писал (11 мая 1945 года): «Германия всегда была страной психических катастроф: Реформация, крестьянские и религиозные войны. При национал-социализме давление демонов настолько возросло, что человеческие существа, подпав под их власть, превратились в сомнамбулических сверхчеловеков, первым среди которых был Гитлер, заразивший этим всех остальных. Все нацистские лидеры одержимы в буквальном смысле слова, и, несомненно, не случайно, что их министр пропаганды был отмечен меткой демонизированного человека — хромотой. Десять процентов немецкого населения сегодня безнадежные психопаты…

Есть известия, что всеобщее несчастье пробудило религиозную жизнь в Германии; целые общины преклоняют по вечерам колени, умоляя Господа спасти от антихриста» (см. [37]).

Юнг поставил Реформацию на первое место, но это и была системная катастрофа. Она потрясла и продолжает потрясать весь Запад. В мифологизированной истории англо-саксонской культуры замалчивалась та роль, которую сыграла в «протестантской науке» проблема ведьм и демонов — поскольку ученые принимали непосредственное участие в жестоких репрессиях. Ричард Бакстер («самый великий из пуритан») представлен Мертоном как выразитель духа новой науки. Но именно Бакстер в 1691 г. опубликовал книгу «Доказательство существования мира духов», в которой призывал к крестовому походу против «секты сатаны». В Германии «настольным руководством в процессах о ведьмах» были труды «отца германских криминалистов» лейпцигского профессора Бенедикта Карпцова — он как судья лично подписал двадцать тысяч смертных приговоров [38].

Как мы видим, очень часто такие «инновации в невежестве» становятся бедствием целых народов. Вспомним, что Энгельс называл Реформацию «случившимся с нами национальным несчастьем». Хотя она все же, ценой гибели массы людей, привела к возникновению совершенно нового и необычного общества — современного Запада. Э. Фромм так объясняет культурную катастрофу Реформации: «Человек, освободившийся от пут средневековой общинной жизни, страшился новой свободы, превратившей его в изолированный атом. Он нашел прибежище в новом идолопоклонстве крови и почве, к самым очевидным формам которого относятся национализм и расизм» [39, с. 474].

Московичи пишет о людях со «сверхценными идеями мистического, иррационального содержания», совершавших Реформацию: «Вал беспрерывных расколов выплеснулся в Реформацию, ставшую его органным пунктом, сопровождавшимся возникновением протестантских сект. Невозможно выразить в нескольких строках то бурление людей и групп, которое преобразило Европу. Я напомню только один важнейший факт: все эти меньшинства претерпели презрение и изгнание, подверглись коллективной казни. За исключением Лютера, который убедил князей и немецкие массы, эта религия повсюду является делом изгнанников и беженцев, подобно Кальвину, если назвать лишь одно имя. Изгнанный из Франции, он отправляется в Женеву, где собирается множество людей, познавших ту же участь, что и он.

Приверженцы новой веры, выходцы из самых разных слоев общества были фитилем, готовым воспламениться для всякого рода бунтов и затей. В странах, которые их принимали, анабаптисты, гугеноты, квакеры рьяно распространяют учение, направленное против авторитета государства, иерархии церквей и унижения бедных.

Но они также пускаются в экономические начинания, уже обладая коммерческими и производственными навыками. Особенно в Англии и в Нидерландах, где кальвинисты особенно стимулируют взлет капитализма. Со всей справедливостью “кальвинистскую диаспору” можно было определить как “питомник капиталистической экономики”«[31].

Катастрофическое изменение системы — это взрыв, подобный космическому, который порождает во Вселенной новую материю и энергию, а из общества в этой взрывной фазе он «выбрасывает» необычных людей с измененным сознанием, которые мгновенно объединяются в сообщество нового типа. Люди, «порожденные» катастрофой, действительно необычны и своими идеями разрушают прежний порядок и часто гибнут. Из истории Московичи вывел: «Римляне завещали нам выражение “враги рода человеческого” для обозначения этих людей, того, что вынуждает всех других с ними бороться. Нужно уловить глубокий смысл этой формулы для того, чтобы почувствовать, что она излучает страх и жестокость».

Московичи писал о важной идее Макса Вебера, которая, видимо, не была вполне разработана. Он обдумывал процесс возникновения нового общества как формирующейся системы. По словам Московичи, «этнологи и историки заметили, что именно тогда появляется очень плотная и напряженная сфера отношений, которую Вебер называет in statu nascendi (т. е. в состоянии возникновения). Здесь возникает нечто “совершенно другое”, несоизмеримое по своей природе с тем, что существовало раньше; нечто, перед которым люди отступают, охваченные страхом» [31].

Эти инновации — будь то открытие науки или идея, отвергающая науку (Вебер называет их характер «харизматическим»), имеют неисторическую природу — они «не осуществляются обычными общественными и историческими путями и отличаются от вспышек и изменений, которые имеют место в устоявшемся обществе». Московичи проводит такую аналогию: «Харизма подобна своего рода высокой энергии, materia prima, которая высвобождается в кризисные и напряженные моменты, ломая привычки, стряхивая инерцию и производя на свет чрезвычайное новшество».

Более того, Вебер считает, что такие вспышки и изменения в обществе мотивируются не экономическими интересами, а ценностями — разумными или иррациональным: «Харизма — это “власть антиэкономического типа”, отказывающаяся от всякого компромисса с повседневной необходимостью и ее выгодами».

Надо вспомнить, что и в начале нашей Гражданской войны возникли общности извергов. Пример — самое мощное рабочее восстание против советской власти летом 1918 г. в Ижевске под руководством эсеров. Эти рабочие казенных заводов были благополучным традиционным обществом, их потрясла Февральская революция. В Ижевск была передислоцирована часть с фронта, близкая к эсерам. Как только чехословацкий корпус поднял мятеж и туда отправился гарнизон Красной армии, эсеры начали восстание.

Сразу начались бессмысленные массовые убийства. Вот описание: «Среди поленниц дров выкапывали глубокие ямы. Через каждую яму перекидывали доску. На доску вставал узник, а по краям ямы стояли палачи и кололи штыками свою жертву до тех пор, пока он замертво не сваливался в яму на трупы заколотых раньше его. За убитым на доску становился следующий».

Повстанцы ижевских заводов были самыми отважными отрядами Колчака. Военный министр А. П. Будберг писал: «Приехавшие из отрядов дегенераты похваляются, что во время карательных экспедиций они отдавали большевиков на расправу китайцам, предварительно перерезав пленным сухожилия под коленями (“чтобы не убежали”); хвастаются также, что закапывали большевиков живыми, с устилом дна ямы внутренностями, выпущенными из закапываемых (“чтобы мягче было лежать”)» [40][24].

Эти люди были одержимы идеей абсолютного равенства и социалистической революции, ими руководили эсеры и меньшевики, их морок развеялся уже в рядах Колчака, когда они воочию увидели интервентов с Запада и из Японии. Наверное, еще в 1916 г. никто бы не мог бы представить себе такой фанатизм.

Точно так же удары, разрушившие ядро советского строя, вовсе не освободили из него необычных людей типа убийц, террористов или «бандеровцев», которые, как некоторые считают, были «генетически» предрасположены к таким ролям. Их «выбросил» взрыв общества, эта их инновация имеет «неисторическую природу». Из истории эти частицы и осколки лишь подбирают культурные атрибуты и грим (исламистов, неофашистов, троцкистов и пр.).

На мой взгляд, понятия и аналогии Вебера и Московичи гораздо адекватнее тех представлений, которые обычно употребляются у нас для объяснений явлений типа краха СССР и того, что мы наблюдаем сегодня на Украине.

Что касается Украины, то, похоже, взрыв Майдана осени 2013 года привел к выбросу нескольких сгустков «необычной материи» (захватив и Россию), приведя их к столкновению. Историческая задача — «институциализировать харизму», ввести энергию взрывов в рациональные рамки, но рамки созидания или приемлемой оппозиции, а не убийств и мародерства. Об этой фазе как раз много рассуждал Вебер, и, кстати, огромный опыт «обуздания взрыва» был накоплен в русской революции 1917 года. Иррациональной утопической идеей была как раз попытка установить в России государство по типу западного. Начав гражданскую войну под патронажем интервенции Запада и Японии, либералы и эсеры выполняли примерно такую же миссию, как группировка ИГИЛ в Сирии. Возможно, опыт той гражданской войны помог в России дезактивировать взрывную энергию 1993 года.

Но здесь я выскажу такое предположение: в среде гуманитарной интеллигенции в ходе перестройки и потом сформировалась общность, из которой мало кто уезжает в ИГИЛ или в «Правый сектор», но которую можно назвать «авторами доктрин иррационального содержания». Это те, у кого «сверхценной идеей мистического содержания» стала ненависть к СССР и России. Похожее изменение произошло в 40-е годы с молодыми троцкистами, которые, получив культурную травму холокоста и катастрофы, приведшей к власти фашизм, эмигрировали из Германии в США. Они собрались в сообщество «неоконсерваторов» и из радикальных коммунистов превратились в иррациональных антикоммунистов.

В 70-е годы в нашей среде эрудитов возникла необъяснимая ненависть к СССР. Их жалели, но в них не видели угроз. После 1985 г. они как будто разбудили какой-то вирус и устроили эпидемию. Они оставили массу текстов, особенно в художественной литературе и в обществоведении. Их ненависть доходила до очевидной глупости. Но они теперь стали практиками с ресурсами, и их надо изучать как социальный и культурный феномен, несущий уже активную угрозу, а также изучать историю аналогичных явлений. В разных культурах искали и находили способы успокоить кипящий разум таких людей.

Но такой тип невежества, соединенного с радикальным разрушением и изуверством, имеет причину (корни) не в прошлом, а в апокалиптических образах.

Мысленно мы осваиваем колоссальный кризис России как систему — рассматривая разные его «срезы». В этой работе рассмотрим один срез нашего кризиса, который можно назвать аномия России.

Аномия (букв. беззаконие, безнормность) — такое состояние общества, при котором значительная его часть сознательно нарушает известные нормы этики и права. В советское время понятие аномия применялось редко, поскольку представление о советском человеке было проникнуто верой в устойчивость его ценностной матрицы. Преступный мир, который существовал как бы в параллельном мире («подполье»), считался антисоциальной группой. В советском обществе были проявления аномии, но это считалось болезненными формами поведения, которое не приобретало системообразующего характера[25].

Культурологи писали (1990): «Каждый конкретный этап человеческой истории имеет свою форму социально-экономического и духовного отчуждения. Особая форма отчуждения культуры присуща и социализму. Мы исходим из того, что отчуждение при социализме так же естественно, как и при капитализме, и, впрочем, при первобытно-общинном строе. Это не аномалия, а нормальный, естественный процесс, свойственный развитию каждого общества, и охватывает он не только сферу экономики, но и сферу духовности, культуры» [666].

Но это и есть аномия! Мы ее знали, но не знали ее названия. Это такое явление, что, глядя через него, можно рассмотреть и понять почти все сферы и срезы бытия нынешней России. Сегодня к любому процессу или событию в российском обществе надо подходить, вооружившись знаниями об аномии, как пробным камнем.

Вот как социологи В. А. Иванова и В. Н. Шубкин характеризуют состояние общества, сравнивая ответы респондентов в 1999 и 2003 годах: «Усиливается ориентация на готовность к социальному выживанию по принципу “каждый за себя, один Бог за всех”… Анализ проблемы страхов россиян позволяет говорить о глубокой дезинтеграции российского общества. Практически ни одна из проблем не воспринимается большей частью населения как общая, требующая сочувствия и мобилизации усилий всех» [455].

Почему в России пронеслась такая страшная туча, что раскидала российское общество?

В 1998 году А. А. Галкин писал: «Если подойти к проблеме теоретически, то складывающуюся картину можно представить себе как результат наложения друг на друга двух стратификационных сеток: прежней, традиционной, хотя и частично очищенной от мифологических искажений, и новой, сложившейся (или складывающейся) благодаря трансформации экономических отношений. Такое наложение неизбежно должно иметь результатом высокую степень дробления социальных групп, их повышенную мозаичность…

Многие социальные группы, которые теоретически должны были бы составить костяк среднего класса (прежде всего работники нефизического труда, большинство квалифицированных рабочих, ремесленники, часть мелких предпринимателей) в результате издержек трансформации и некомпетентной политики оказались на социальном дне или где-то в его районе. Те, кто с некоторой натяжкой могли бы быть отнесены к среднему классу (основная масса торговых работников и мелких предпринимателей в промышленности и сфере услуг), с трудом держатся на его самой последней, низшей ступени, постоянно подвергаясь опасности соскользнуть вниз…

Расчлененность и внутренняя противоречивость интересов свойственна и другим слоям и группам российского общества» [667].

Говорят, что «неизбежно дробление социальных групп», — но после войны быстро развивается индустрия. Сначала никто не думал, что социальные группы, например «большинство квалифицированных рабочих», окажутся на социальном дне. Откуда эта страшная туча! Ведь социологи должны были не изучать «дробления социальных групп и их повышенную мозаичность», а надо было создать синтез, чтобы представить процессы погружения в невежество. Ведь все мы не видели, что постепенно исчезала солидарность (механическая), и не смогли и не успели создать органическую солидарность.

В сознании массы людей в ходе реформы целенаправленно создавался «синдром бедняка», в том числе множеством мелких подачек-льгот, а параллельно — так же целенаправленно — разрушались все сложившиеся «структуры солидарности» — так, чтобы люди могли опереться друг на друга. В. Глазычев писал: «Взаимная социальная поддержка почти совсем ушла в прошлое вместе с советскими трудовыми коллективами, тогда как щедрые льготные обещания выработали у слабейших граждан закрепление синдрома зависимости от властей. В действительности — большей зависимости, чем в ушедшую эпоху. На глазах «из ничего» лепится новая сословность, она отнюдь не закрыта «снизу», но только для наиболее агрессивных, наиболее сильных персонажей» [668].

Бедность в России — феномен совершенно иного типа, чем представляла себе элита. Она — продукт социальной катастрофы, слома, она представляла резко неравновесный переходный процесс. Социологи пишут о таком пересечении линий раздела: «Россиян в большей степени беспокоит не размер кошелька или банковского счета “соседа”, а то, что нынешнее расслоение на богатых и бедных неестественно, неорганично, проистекает из источников, которые “разрывают” общество и задают сомнительные, антисоциальные ориентиры. “Природа” этого расслоения входит в противоречие с консенсусной ценностью большинства россиян (свыше 75 % ее разделяющих) о том, что “человек должен иметь те доходы, которые заработал честным трудом”«[669].

В стране, где «структурная бедность» была давно искоренена и, прямо скажем, забыта так, что ее уже никто не боялся, массовая бедность была буквально «построена» политическими средствами. Искусственное создание бедности в нашей стране — колоссальный эксперимент над обществом и человеком. Он настолько жесток и огромен, что у многих не укладывалось в голове — люди не верили, что сброшены в безысходную бедность, считали это каким-то временным «сбоем» в их нормальной жизни. Вот кончится это нечто, подобное войне, и все наладится[26].

В. В. Кривошеев сказал: «Одни социологи, политологи, криминологи полагают, что современное аномичное состояние общества — не более чем издержки переходного периода… Другие рассматривают происходящее с позиций катастрофизма, выделяют определенные социальные параметры, свидетельствующие, по их мнению, о необратимости негативных процессов в обществе, его неотвратимой деградации…

На наш взгляд, даже обращение к этим позициям свидетельствует об определенной теоретической растерянности перед лицом крайне непростых и, безусловно, не встречавшихся прежде проблем, стоящих перед нынешним российским социумом, своего рода неготовности социального познания к сколь-нибудь полному, если уж не адекватному, их отражению» [670].

Эту «неготовность социального познания» к пониманию конкретного явления современной российской аномии надо срочно преодолевать, иначе — погружение в невежество.

Вот взгляд из российской глубинки (Ивановская обл.): «Депрессивная экономика, низкий уровень жизни и высокая дифференциация доходов населения сильнее всего сказываются на представителях молодежной когорты, порождая у них глубокий “разрыв между нормативными притязаниями… и средствами их реализации”, усиливая аномические тенденции и способствуя тем самым росту суицидальной активности в этой группе…

В результате теряется идентичность, растет фрустрация, утрачиваются жизненные цели и перспективы. Все это способствует углублению депрессивных состояний, стимулирует алкоголизацию и различные формы суицидального поведения. Общество, перестающее эффективно регулировать и контролировать повседневное поведение своих членов, начинает систематически генерировать самодеструктивные интенции» [671].

По официальным данным (Росстат), в 2008 г. от преступных посягательств пострадало 2,3 млн человек, из них 44 тыс. погибли (без покушения на убийство) и 48,5 тыс. получили тяжкий вред здоровью, зарегистрировано 280 тыс. грабежей и разбоев. Выявлено 1,26 млн лиц, совершивших преступления. Число тяжких и особо тяжких преступлений уже много лет колеблется на уровне около 1 млн в год (к тому же сильно сократилась доля тех преступлений, что регистрируются и тем более раскрываются).

Здесь вектор изменил картину в сторону аномии. В. В. Кривошеев написал (2004): «Специфика аномии российского общества состоит в его небывалой криминальной насыщенности… Преступный социальный мир уже не находится на социальной обочине, он на авансцене общественной жизни, оказывает существенное воздействие на все ее грани…

Криминализация на поведенческом уровне выражается и в ускоренной подготовке резерва преступного мира, что связывается нами с все большим вовлечением в антисоциальные действия молодежи, подростков, разрушением позитивных социализирующих возможностей общества»… — он исходил из классических представлений о причинах аномии — распада устойчивых связей между людьми под воздействием изменения жизнеустройства и общества: «Ныне общество все больше воспринимается индивидами как поле битвы за сугубо личные интересы, при этом в значительной мере оказались деформированными пусть порой и непрочные механизмы сопряжения интересов разного уровня. Переход к такому атомизированному обществу и определил своеобразие его аномии» [670].

Говорили, что они оказались индивидами, — вот вам аномия!

А в 2016 г. социологи предупреждают о развитии этой формы аномии: «Новым ракурсом анализа становится школьное насилие. Его нельзя рассматривать как явление изолированное, спровоцированное исключительно спецификой школьной среды и воспроизводимое только в ее пределах. Насилие понимается как социальное явление…

Неполные семьи, бедность эмоциональных контактов, трудные жизненные обстоятельства, неумелый или жесткий стиль воспитания неблагоприятно сказываются на поведении ученика, способствуют проявлению девиантных форм поведения (прогулов, употребления наркотических и/или психоактивных веществ и т. д.), которые, в свою очередь, способны повысить опасность развития насилия…

Самыми распространенными являются вербальные действия — более 60 % школьников оскорбляли товарищей. Одновременно в школах выявлено и психическое насилие (23 % его испытали), особенно в форме приставаний. … Особую тревогу вызывают физические действия, направленные против личности. Каждый третий (33 %) дерется в школе, примерно четверть участвует в групповых драках, еще каждый восьмой (12 %) дерется особо ожесточенно. 22 % учеников при помощи физической агрессии могли нанести урон здоровью, в 6 % случаев “избили так одноклассника, что ему необходимо было обратиться к врачу”«[672].

Как же Россия погрузилась в эту сферу — психическое насилие в школах, тревога, ожесточенные драки… Почему?

Здесь указано на важный признак аномии — люди «не планируют свою жизнь или планируют ее не более чем на один год». Эту тему развивает В. В. Кривошеев в 2009 г.: «Социальное беспокойство, страхи и опасения людей за достигнутый уровень благополучия субъективно не позволяют людям удлинять видение своих жизненных перспектив. Известно, например, что ныне, как и в середине 1990-х годов, почти три четверти россиян обеспокоены одним: как обеспечить свою жизнь в ближайшем году.

Короткие жизненные проекты — это не только субъективная рассчитанность людьми жизненных планов на непродолжительное физическое время, но и сокращение конкретной продолжительности “социальных жизней” человека, причем сокращение намеренное, хотя и связанное со всеми объективными процессами, которые идут в обществе. Такое сокращение пребывания человека в определенном состоянии (“социальная жизнь” как конкретное состояние) приводит к релятивности его взглядов, оценок, отношения к нормам и ценностям. Поэтому короткие жизненные проекты и мыслятся нами как реальное проявление аномии современного общества…

В состоянии социальной катастрофы особенно сильно сказалось сокращение длительности жизненных проектов на молодом поколении… В условиях, когда едва ли не интуитивно все большее число молодых людей понимало и понимает, что они навсегда отрезаны от качественного жилья, образования, отдыха, других благ, многие из них стали ориентироваться на жизнь социального дна, изгоев социума. Поэтому-то и фиксируются короткие жизненные проекты молодых…

В советский период истории не только декларировались, но и на практике осуществлялись иные, длинные жизненные проекты… Ситуация длинных жизненных планов предполагала наличие определенной системы ценностных координат. Социологические исследования, проведенные в 1963–1966 гг., например, показали, что подавляющее число молодых людей (70 % от числа опрошенных) считали для себя главными жизненными ориентирами “иметь интересную, любимую работу”, “пользоваться уважением окружающих”, “любить и быть любимым”.

Исследование, проведенное в Москве в 1982 г., выявило, что на первом месте среди жизненных ценностей респондентов из числа молодежи была “интересная работа” (75,3 %), далее шли — “семейное счастье, счастье в любви, детях” (66,4 %), “уважение людей” (43,6 %). Получается, что именно длинные жизненные планы были ориентиром и в сфере семейных отношений…

Кардинальная трансформация российского общества, начатая в конце 1980 — начале 1990-х годов, одновременно означала и резкий переход значительного числа людей, целых социальных групп и категорий к коротким жизненным проектам» [673].

Конечно, системы аномии сложны — непрерывно появляются новые истоки, и они быстро изменяются. Трудно увидеть тучи и тучки аномии, потому что они закрыты слоями синтезов. Поэтому социологи редко изучают нашу аномию, — сложно, и также этого не любит элита. Но недавно пришла интересная диссертация «Криминализация и социальный порядок российского общества в условиях глобализационных процессов современности» (2020). Вот начало:

«Актуальность темы исследования. Период трансформации российского общества на рубеже XX–XXI столетий… сопровождался радикальными переменами во всех сферах его жизнедеятельности, к которым, как показал последующий ход событий, оказались неготовыми ни новое руководство страны, ни общество, что усугубило кризисные процессы в России, закономерно сопровождавшие этот переходный период.

Эти процессы породили обострение общественной напряженности, обесценивание в общечеловеческом разуме многих устоявшихся ценностей, резкое снижение степени следования закону, расшатывание общественного порядка, снижение уровня и качества жизни населения страны, эскалацию социального разделения, противостояния друг другу новых социальных слоев, безработицу, гиперинфляцию и побуждение к криминализации российского социума.

Последствия этих процессов переживаются в России до настоящего времени, о чем свидетельствуют экономический и финансовый кризисы 2008–2009 гг., а затем 2014–2015 гг., которые не только очередной раз понизили реальные доходы населения, но и “заморозили” все те процессы, которые стимулировали формирование устойчивого социального порядка в обществе и его декриминализацию» [674].

Вероятно то, что государство мирится с неэффективностью своей молодежной политики и как будто не видит противоположного процесса — криминализации культуры, одной из самых драматических сторон культурного кризиса России последних тридцати лет. Коммерциализация духовной сферы, которая ведет к легитимизации преступника, сильнее всего ударила по молодежи.

Криминальная субкультура получила легальный статус наряду с общей культурой, хотя она — ее прямой антипод. Уголовный жаргон и логика вошли в прессу и телевидение, в театр и язык политиков. Без духовного оправдания преступника и его морали не было бы того взрыва преступности, который поразил Россию. Причины этого сдвига были заложены в 1990-е гг., но эту раковую опухоль нельзя подкармливать — она сама не рассосется.

Криминолог И. М. Мацкевич пишет об этой стороне реформы: «В последние десятилетия произошли существенные перемены в отношении общества к преступности и ее проявлениям. Криминальная субкультура, о которой раньше предпочитали не говорить, в настоящее время получила легальный статус наряду с общей культурой. Некоторые утверждают, что это часть общей культуры и нет ничего страшного в том, что общество будет знать некоторые постулаты криминальной субкультуры. Между тем не учитывается самое главное: криминальная субкультура — это не часть общей культуры, а ее прямой антипод. Кроме того, по своей природе она социально агрессивна.

Представители криминальной субкультуры не жалеют ни сил, ни средств для того, чтобы вытеснить лучшие вековые традиции культурного наследия человечества и подменить их суррогатом сомнительных произведений так называемого тюремного искусства. При этом подмена понятий происходит в завуалированных формах, откровенно уголовные песни называются почему-то «бытовыми» песнями, уголовный жаргон и терминология — «бытовым» разговором. Никого не удивляет, что ведущие журналисты разговаривают со своими читателями на страницах газет и по телевидению на полублатном языке… Я уже не говорю о том, что массовыми тиражами выходят книги, написанные на матерном языке. В игровых фильмах актеры позволяют себе нецензурно выражаться, чтобы, как говорят режиссеры, приблизить экранную жизнь героев к реальной» [675].

Аномия в сфере этнических отношений инерционна, преодоление ее требует больших и тщательных усилий. Их результаты разрушаются социальными формами, возникающими в ходе реформы. В последние годы перестройки и в 1990-е годы культурная травма, поразив и старшие поколения, и подростков, вызвала резкие конфликты между поколениями, разрушая традиционные отношения и установившуюся систему норм взаимной ответственности и уважения. В дальнейшем, в ходе углубления дезинтеграции общества, этот раскол лишь углублялся, становился «системным» — происходило расхождение социальных и ценностных установок, структур потребностей и пр.

Некоторые социологи видят риск обретения большой частью молодежи «негативной идентичности». Сущность ее Д. В. Трубицын излагает так (2010): «В психологии под негативной идентичностью понимают способ самоутверждения подростков посредством демонстративного нарушения правил и норм, отрицательных образцов для подражания, вызывающее поведение. Сущность негативной идентификации — определение содержания коллективного “мы” посредством образа врага, деление мира на “своих” и “чужих”, возложение ответственности за собственные неудачи на коллективного “другого”. Признаки негативной идентичности — рост ксенофобии и агрессии в социальных действиях, упрощение картины мира, рост политической демагогии, идеологизация общественного сознания, “коллективный цинизм”«[676].

Особенностью нашего кризиса стало включение в этическую базу элиты элементов преступной морали — в прямом смысле. В результате сегодня одним из главных препятствий к возврату России в нормальную жизнь стало широкое распространение и укоренение преступного мышления. Это нечто более глубокое, чем сама преступность. Этот вал аномии накатывает на Россию и становится одной из фундаментальных угроз.

Криминальная субкультура — сложная и «рыхлая» система, воспроизводству которой способствует много факторов. Но И. М. Мацкевич выделяет самый основной: «Прежде всего не следует делать поспешных ошибочных шагов в области социально-экономических преобразований, плодами которых пользуются в первую очередь представители криминального мира. При этом надо помнить, что, возникнув однажды, какое-либо негативное явление полностью никогда не исчезает. Ошибки в этой сфере обходятся очень дорого… К сожалению, рассматриваемые социально-негативные явления имеют место и сейчас. Так, около 1 % трудоспособного населения у нас ежегодно проходит опыт тюремной жизни. Это колоссальная цифра! Огромное число людей возвращается в обыденную жизнь в качестве проповедников тюремного быта и образа жизни» [675].

Мы кончаем главу об аномии полезным текстом:

«Но зачем поддерживать какой-либо порядок, когда знаешь, что в рамках одного поколения он может не раз смениться. Даже лошадь, когда ее впрягают в повозку, если знает путь, когда он закончится и ее накормят, веселее везет экипаж. Молодежь сегодня не уверена в конечной цели, в критериях результата, за которые она получит социальное одобрение в будущем. Стратегия государства изменится, вместе с ней ожидания в обществе и социальная значимость достижений могут снизиться. Сегодня в России до 80 % студентов не уверены в своем будущем… Не уверенному в будущем молодому человеку сложно развить собственное достоинство, веру в реализацию своих прав, что является основой конституционного порядка страны. Легче выбрать стратегию адаптации к ситуации, роль социального игрока. Тогда психологически снимается и ответственность за действия…

Релятивизм ценностей нивелирует значимость явлений, обессмысливая стремление к ним. Когда ценности относительны, разрушается их иерархия, снижается вероятность их кристаллизации в социальных действиях. Если любой выбор равнозначен, то ошибки быть не может, а результат соотносится только с критерием полезности.

Риск формирования релятивизма ценностей особенно распространен в среде молодежи, у которой жизненные стратегии строятся на основе перенимаемого опыта, исходящего от различных агентов социализации. Сегодня в России действует “Стратегия развития молодежи Российской Федерации на период до 2025 года”. В ней выделены четыре основные проблемы развития российской молодежи, две из которых носят ценностный характер: отсутствие устойчивого мировоззрения и рост ксенофобских, экстремистских настроений, маргинализации. Приоритетными для молодежи обозначаются ценности инноваций, патриотизма, нравственности, правосознания. Но, несмотря на новые приоритеты социализации личности, формирования ее ценностных структур, соответствующих стратегии реформирования общества, социализация продолжает воспроизводить закрепленные в культурном опыте правила, традиции, ценности и жизненные ориентации под влиянием институтов семьи и церкви, социального окружения…

Состояние аномии является основной причиной фрагментарности “картины мира” молодого поколения и неструктурированности его ценностной системы, мозаично включающей религиозные, философские и научные идеи из различных, часто противоречащих друг другу направлений. Плюрализм ценностей особо распространен именно среди молодого поколения, формируя безразличие к социальным переменам и социальным целям собственной жизни, так как противоречивые ценности включены в мировоззрения одной личности, что препятствует их реализации в качестве императива социальной деятельности.

Высокая динамика социальных приоритетов, состояние аномии, плюрализм ценностных систем, искажение или отрицание исторического прошлого России, неопределенность будущего формируют особое представление молодежи о роли ценностей в формировании мировоззрения и в конструировании социальных практик. Ценности перестают играть роль интегрирующего фактора, обеспечивающего институционализацию жизненной стратегии. Устойчивая интеграция вокруг единых смыслов социального генезиса замещается ситуативным утилитарным объединением, ориентированным на временные цели… Такое социальное участие индивида становится более прагматичным, но при этом ценностно нагруженным. Отсутствие рефлексируемой преемственности социального опыта ведет к потребности ценностного обоснования любых действий как смыслового оправдания их актуальности. Адаптивная и поверхностная противоречивая система ценностей отвечает этому запросу. Ею легко оправдать любые социальные практики, даже с противоположной направленностью. Возникает возможность ценностного обоснования радикальных и консервативных, инновационных и архаичных моделей поведения в рамках смыслового поля индивида. В этом заключается современная особенность аномии в российском обществе» [677].

В 1988 г. я бывал на Западе (больше в Испании), подружился со многими коммунистами, говорил с ними о наших делах. Но некоторые излагали мне «вульгарный истмат» в чистом виде. И это были не отвлеченные слова — из них вытекала практика. Меня она потрясала отходом от здравого смысла. Получалась странная вещь: стойкие коммунисты, от которых мы могли бы ожидать поддержки, вдруг оборачивались врагами советского строя — или создавали в своем воображении ложный образ СССР как рая земного.

Я в 1990 г. завел разговор на эту тему с Мануэлем Аскарате (незадолго перед его смертью)[27]. Он был соратником Долорес Ибаррури, одним из руководителей компартии, потом перешел к социалистам и стал писать антисоветские статьи. Я спросил: почему вы ушли от коммунистов? Так у него затряслись руки. «Мы любим Советский Союз!» — прямо криком кричал. И видно, что не врет. Но что же это за любовь такая[28]?

Видный идеолог социал-демократии (бывший видный коммунист) Фернандо Клаудин утверждал, что в СССР речь не о реформе, а о «ликвидации путем разрушения всей экономико-политико-идеологической системы… о настоящей революции». Он говорил, что в стране сложились факторы, которые «толкают к революционным преобразованиям», что «фундаментальным козырем Горбачева является международный фактор», который «открывает ему более широкое пространство для маневра, допуская даже возможность применения силы для пресечения действий консерваторов и других крупных конфликтов».

Называл и социальную базу этой революции: «Среди этих социальных групп первое место занимают ученые и инженеры, экономисты и представители других общественных наук, писатели, самые различные группировки интеллигенции, а также наиболее просвещенные слои рабочих. Так называемые диссиденты были видимой верхушкой этого большого айсберга» [319].

Другой из виднейших интеллектуалов Испании (с ним мне приходилось полемизировать «на его поле») — это Луис Анхель Рохо. Он из известных экономистов Запада («архитектор испанской перестройки»), управляющий банком Испании, автор книг, по которым учатся экономисты многих стран [321]. Он признал, что недоверие и страх перед рыночной экономикой разделяло в СССР большинство населения страны, и соглашался с радикалами в том, что «трансформация системы» в этом направлении может быть лишь результатом «революции сверху».

Они в 1990 г. опубликовали две фундаментальные статьи о советской перестройке: Ф. Клаудин — «Куда идет Советский Союз?», Л. А. Рохо — «Советский Союз без плана и без рынка». Эти статьи опубликованы в наиболее престижном в интеллектуальных кругах Испании журнале — «Шифры практического разума».

Л. А. Рохо считал, что провал экономической реформы в России «предопределен ее робостью и поэтапным характером». Надо было рубить сплеча. На Западе рыночная экономика внедрялась медленно, по мере накопления опыта и преодоления психологических барьеров. Л. А. Рохо специально подчеркивает это, говоря об особенностях СССР: «Психологическое принятие рынка базируется на длительном опыте, который показывает, что каковы бы ни были его недостатки и социальная цена, альтернативы обходятся в целом гораздо дороже. Советское население не обладает, однако, опытом рынка как доминирующего начала в экономическом порядке» [321].

Итак, для Запада — осторожная эволюция с накоплением опыта и рефлексией, а для СССР — новый крупномасштабный революционный проект, эксперимент по осуществлению новой утопии, на этот раз капиталистической. Причем с полной уверенностью, что эксперимент провалится и лишь приведет к огромным страданиям людей и вероятной гибели страны. Это — часть того самого «обманного» проекта, который прилагается к большей части населения Земли, не причисляемой к «золотому миллиарду» культурного ареала Запада. И идеологией этого проекта является евроцентризм[29].

Из сказанного становится еще яснее, что население огромной страны, не имеющее ни необходимого опыта, ни времени для рефлексии, может быть загнано просвещенным авангардом в «лучшую» социально-экономическую систему только силой и обманом (обычно «революции сверху» используют оба подхода).

Вот маленький, но типичный пример. Писатель Хосе Агустин Гойтисоло, представитель славной фамилии испанских писателей-демократов, в большой статье под названием «Русский народ ищет свою идентичность» популярно излагает историю России и загадку русской души [679].

Не будем пересказывать все нагромождение небылиц о нашей истории, которыми наполнена голова европейского демократа. Так, Гойтисоло иронизирует над «идеей возрождения великого русского народа, в то время как в действительности этот великий русский народ никогда не входил в современную цивилизацию». Далее мы узнаем, что на протяжении всей истории, вплоть до возникновения капитализма в конце XIX века в культуре народов России «не существовало этики труда». И наконец, ссылаясь на утверждение «члена Академии наук и очень известного на Западе историка Арона Гуревича», писатель выносит уже привычный приговор: «В глубине души каждого русского пульсирует ментальность раба».

В Сарагосе было важное собрание, организованное известным культурным центром ордена иезуитов, которое резко отличалось в лучшую сторону от подобных и типичных «круглых столов» для телевидения. Организаторы — люди исключительно образованные, с глубоким религиозным и социальным чувством. К ним приехали видные интеллектуалы и эксперты по теме «Югославия». Я попал на это совещание случайно — как человек из «демократической России».

И что же услышали участники от приглашенных из Брюсселя экспертов? Вот что — надо немедленно бомбить сербов и начинать сухопутные действия. Приглашенные военные НАТО просто взмолились: «Но, господа, это будет кровавая баня!» (имелась в виду не кровь сербов). Ответом было (трудно поверить) — что налогоплательщик отрывает от своего семейного бюджета трудовые франки, песеты и т. д., чтобы содержать армию, и армия обязана удовлетворить желание налогоплательщика! Военные всё пытались повернуть к здравому смыслу: «Но НАТО не имеет технологии для войны на Балканах. Мы готовились к большим танковым операциям на европейской равнине!» Эксперт по международному праву уверенно возразил: «Технологию можно быстро адаптировать». Генерал козырнул и умолк.

Тогда я обратился к этому интеллектуалу: каков будет, по расчетам экспертов, ответ крайне радикальных группировок в Югославии на вторжение войск НАТО? Он хохотнул: «Они будут недовольны», — меня все еще принимали за демократа и вопрос был понят как шутка. Я уточнил вопрос: какие ответные действия могут быть предприняты этими радикальными силами? Эксперт ответил, довольно напыщенно: «Они, видимо, окажут сопротивление, но, по нашим расчетам, они будут довольно быстро подавлены. Хотя, видимо, предполагаемого контингента в 200 тысяч окажется недостаточно».

Тогда я спросил: «А как насчет взрыва небольшого ядерного устройства в небольшом уютном европейском городке — так, для демонстрации?» Что тут было с экспертом! На глазах превратился в испуганного старичка: «Вы думаете, это возможно?» Говорю: «Я не эксперт, я вас хочу спросить как эксперта: вы знаете, что это невозможно?» — «Но мы об этом никогда не думали».

Вот тебе на! Собираются устроить войну на уничтожение православного народа в центре Европы — и не подумали, как будут реагировать экстремисты из гибнущего этноса. Я немного смягчил вопрос: «Можно ничего не взрывать, можно рассыпать над Бонном полкилограмма цезия-137. Это-то уж совсем не трудно. Вы знаете, кто заказал крупную партию цезия, которую провезли в Германию прошлым летом?» — «Но мы об этом никогда не думали».

Просто не верится, что судьба народов решается на таком интеллектуальном и духовном уровне. Может быть, кто-то заразил каким-то вирусом всю мировую верхушку?

Подумайте, руководитель итальянской компартии, знаменем которой был самый настоящий советский флаг, Пьетро Инграо писал: «Все мы приветствовали мирное вторжение демократического начала, которое нанесло удар по диктаторским режимам».

Ради чего вы приветствовали разрушение основ жизни множества народов — ведь вы еще не поняли, что происходит! Оказывается, вон что: мы жили не по законам истмата. Инграо разъясняет: «Не думаю, чтобы в моей стране имелись серьезные левые силы, которые считали бы, что в СССР делалась попытка построить социалистический строй. Думаю, что для наиболее продвинутых сил западного коммунизма было ясно, что режимы Востока были очень далеки от социализма, во всяком случае были чем-то другим» [315].

Приветствовать смерть и разрушение только потому, что слой партийных профессоров вдруг решил, что жизнь трехсот миллионов человек есть «что-то другое», нежели написано в их учебниках. И дело не в политике, ведь Инграо не продался мировому капиталу. Истоки — в философской системе.

Потом, когда СССР был уничтожен, радость профессоров-«марксистов» приняла прямо неприличные формы. Наконец-то теория подтверждена: нельзя строить социализм в крестьянской стране, нельзя строить социализм в отдельно взятой стране и т. д. Был я в Мадриде на съезде левых интеллектуалов чуть не со всей Европы. Эти люди похожи на наших «шестидесятников» — «на стороне пролетариата», а теория у них истмат.

Ну и преемник Жоржа Марше на посту секретаря Французской компартии Робер Ю, наконец, выдавил из себя то, чего от него с такой страстью добивалось хорошее общество: в целом осудил Советский Союз. Когда я читал репортажи о теледебатах, где он сделал это историческое признание, прямо слезы навертывались. В парижской телестудии — как на допросе, где следователь на минуту становится лучшим другом признавшегося «врага народа»: «Вот видите, как все хорошо устроилось. А вы столько мучились и меня измучили. Вот здесь подпишите».

Бывший член компартии Италии, Д’Алема, смог, наконец, занять пост председателя правительства. Парадоксы истории — Д’Алема, исторический наследник легендарной Коммунистической партии Италии, одного из главных борцов против фашизма в Европе, стал премьер-министром Италии, как раз чтобы принять участие в бомбардировках Югославии. Как сказал Пабло Неруда, «мы, пришедшие из тех времен, уже не те».

Посмотрим на наших.

Помощник Горбачева В. В. Загладин дал интервью газете «Коррьере делла сера» (1995), и это разошлось в Европе и на Западе (например, газета «El Mundo»). Вот что он рассказал: «В то время Горбачев не мог говорить открыто, он знал, что большинство Политбюро и ЦК не поддержало бы его позицию. В этом признался сам Горбачев. Он должен был быть немного лисой, не мог сказать всего и порой должен был говорить одно, а делать другое… В речи, которую Горбачев произнес в Лондоне в конце 1983 г., уже содержалась новая политическая концепция, отличная от концепции партии и государства».

Журналист спрашивает Загладина: «Оказал ли влияние на разработку идей перестройки опыт западных компартий?» И помощник отвечает: «Вне всякого сомнения. Еврокоммунизм повлиял на развитие идей и общей концепции перестройки. Уже с конца 60-х годов Горбачев лично читал все документы западных компартий»[30].

В. В. Загладин написал важную статью: «Современная Россия пока для интеграции с Европой не готова. Там такая высокая планка — правовая, экологическая, моральная, — что нам еще нужно 20–25 лет для того, чтобы по крайней мере дорасти до возможности подобной интеграции… Единственный вариант, который позволит России не только выжить, но и возродиться (не в старом, конечно, виде, а в новом), — это взаимодействие с Европой. Я убежден, что американцы не заинтересованы, чтобы мы становились сильными и современными. Это же не в их интересах. Если бы мы согласились вместе с США устанавливать новый мировой порядок в Европе и Азии, — тогда совсем другое дело» [680].

Таким образом, решили войти в сферу еврокоммунизма.

В начале 1992 г. я случайно познакомился в Испании с человеком, который много повидал на свете и в то же время почти всю жизнь прожил в отрыве от прессы и телевидения. Он — баск, Эдуардо Гарсия Осес, с юных лет и до седых волос он плавал моряком на самых разных судах и под разными флагами. Тогда он был капитаном испанского рыболовного флота. Плавает по полгода, приехал в Сарагосу в отпуск и зашел навестить друга в университет. Так мы встретились, разговорились, быстро подружились. А назавтра я уехал с лекцией в маленький городок в ста километрах, за Уэской. Он взялся меня подвезти на машине, а там остался и на лекцию, а потом часть аудитории переместилась в ресторанчик, где проговорили почти до утра. И простые суждения этого человека были для меня, избитого демократической пропагандой, как глоток свежей воды в жару, хоть и наговорил он мне неприятных вещей. Я пересказываю вкратце, но почти дословно.

Он сказал, что произошедшее с СССР — большое горе для очень многих во всем мире, даже для тех, кто вроде бы радуется краху коммунизма. И дело не в политике. Без опоры оказались и те, кто считали себя антикоммунистами. И не из классового сознания надеялись люди на СССР, не потому, что «пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Все это давно не так, и на Западе рабочий — это тот же буржуй, только без денег. А надеялись потому, что у вас говорилось: «Человек человеку — брат». Поэтому тоскуют все, что бы они ни говорили на людях.

Потому что чувствуют себя здесь все — как мухи, прилипшие к клейкой бумаге. Бумага эта сладкая, и вроде бы ты сам к ней тянулся, а прилип — и стало тоскливо. Сопротивляться всей этой пропаганде «нового мирового порядка», которая лезет тебе в душу и через прессу, и через рекламу, и через витрины, у человека нет сил. Он сдается, но у него всегда была уверенность, что есть на свете Советский Союз и есть очень культурный советский народ, который на сладкую приманку не клюнет и к бумажной ловушке не прилипнет — а там, глядишь, и нам поможет оторваться. И что же мы видим? Этот-то народ и увяз глубже всех и поверил в совсем уж невероятную ложь. Если это так — все меняется в мире.

Он мне очень много рассказал…

В 1995 г. меня пригласили участвовать в круглом столе «Крах советского блока и уроки для левого движения Европы». В Мадриде, в роскошном салоне «Амбассадор», синхронный перевод на три языка. Съехались левые интеллектуалы из Оксфорда, Сорбонны и т. д., издатели левых журналов. Из каких они партий, трудно понять — они над партиями, представители левого движения.

В первый день я наслушался такого, что спать почти не пришлось. Встал рано, вышел побродить. Рядом — прекрасный сквер перед музеем Прадо. Вернулся я в отель, уставились на меня и как будто не видят. Не понравилось им мое выступление.

Послышались крики: «Кто его пригласил? Это же явный противник перестройки! Мы были у Юрия Карякина, он нам раскрыл всю правду о советском строе!» Организатор, заведующий отделом идеологии компартии Испании, призвал крикунов к терпимости: «Толерантность, товарищи, толерантность!»

Вот выступает марксист из Оксфорда. Приветствует попытку создать в России «нормальное общество» — ведь говорил же Маркс, что нельзя строить социализм в крестьянской стране. И задержали, мерзавцы, на 70 лет развитие капитализма! Профессор постепенно распаляется: «Никаких западных капиталовложений страны советского блока не получат, напрасно надеются! Идет необратимое разрушение производства! Эти страны погрузятся в варварство типа африканского! Европа должна создать санитарный кордон, как США на Рио-Гранде, иначе ее захлестнет волна голодающих!»

Его слушали с удовольствием, хотя, казалось бы, естественно было бы спросить: если у тебя такие жуткие прогнозы, чему же ты радуешься?

Выступает экономист из Сорбонны, троцкистка. Та же песня, только конкретнее: «Мы призывали к революции, которая разрушила бы СССР, эту империю номенклатуры. Нельзя поддерживать тех, кто защищает СССР. Главное сегодня — скорее демонтировать остатки советских социальных структур: бесплатное образование, здравоохранение, солидарность трудовых коллективов. Только тогда возникнет нормальная буржуазия и нормальный пролетариат».

Чему они так радуются при крахе СССР? Это или сдвинутая психика, или агрессивное невежество.

Представьте: выходит на трибуну профессор-марксист из Испании: «Товарищи! СССР мертв и, слава богу, мертв надежно!» Я потом напечатал в левых журналах статью, где обращался к испанцам с просьбой объяснить эту радость: «Представьте себе 1939 год. Последних республиканцев добивают в Пиренеях. И вот в Москве, в Колонном зале собрание. В президиуме Долорес Ибарурри, командиры интербригад. Выходит на трибуну профессор МГУ и заявляет: “Испанская Республика наконец-то пала! Какая радость, товарищи!”»

Один товарищ мне говорил потом, что когда он представил такую сцену, его начало трясти — в памяти у них еще живо горе падения республики. Но почему же сегодня, когда такая сцена разыгрывается в Мадриде в отношении СССР, она их не возмущает? Потому, что за двадцать лет им вдолбили в голову, что социализм в СССР был «неправильный». Можно сказать, что нас не касаются западные левые. Но ведь я в уродливой форме увидел то же самое, что на Западе, только в нашей горячке это не так бросалось в глаза. Это надо понять!

Тезисы о несоответствии советского строя истмату, начиная с 60-х годов, овладели умами большинства интеллигенции. Тогда был поставлен диагноз и сделан прогноз: этот строй должен умереть, и долг честного человека — помогать его смерти. Как известно, прогнозы, в которые верует больной, сбываются.

Смешно было бы утверждать, что советский строй не имел своих болезней и дефектов. Но это был самобытный строй жизни, обладавший такой духовной и материальной силой, мерилом которой были катастрофы типа страшной войны. Западные наблюдатели в целом сошлись во мнении, что поведение в условиях тяжелейшего кризиса нашего общества, созданного советским строем, абсолютно уникально. Нельзя представить, чтобы люди, воспитанные в индивидуализме, выполняли свой трудовой долг, по восемь месяцев не получая зарплаты. Сегодня мы живы лишь ресурсами, созданными советским строем. Вопреки тлену и распаду, мы видим образцы благородства и достоинства советской чеканки.

Примечательно, что постепенное, ступенчатое обнародование этого сдвига на Западе происходило без откровенного объяснения — решение о переходе на сторону врагов СССР сознательно скрывалось от собственных партий. На низовом уровне и следов антисоветизма нет — не только среди коммунистов, но даже и у социал-демократов.

Общности политиков в момент распада СССР не знали вектора перестройки. Да и мы погрузились в хаос. Из Америки нам сказали, что наш провал возник «из-за породившей ее смеси страха и невежества». Но было много скромных провалов, и для всех общностей полезно рассмотреть их.

В 1989 г. один старый профсоюзный лидер сказал в Испании вещь, которая тогда удивила: «Первыми, кто начнут жрать дерьмо в результате перестройки, будут испанские рабочие». Так и вышло, иностранные фирмы стали закрывать свои заводы и переводить их в Венгрию да Чехию — хоть и испанцам платили немного, а чехам и венграм в 5 раз меньше. А закрыть завод фирмы «Сузуки» в Андалусии — это оставить без средств к существованию целый город. И шли они маршем протеста до Мадрида в одних трусах — мол, раздели нас японцы. И резко изменилось отношение к нашей перестройке: жадно, с интересом слушают, хотят понять, что же натворили русские с их одобрения.

Но теперь посмотрим на реакции разумных людей, которые рассматривали реальные картины. И некоторые даже не понимали, но начинали думать.

Меня попросили выступить на семинаре перед преподавателями университета Наварры (Испания), чтобы я объяснял устройство советского типа хозяйства — с диаграммами, графиками. Встает профессор из соседнего, частного университета, взволнованно кричит: «Что вы нам говорите! В Советском Союзе не было сельского хозяйства!» Я говорю: вы как та тетя, что утверждала, будто при советском строе не было секса. Он рассердился и привел неотразимый довод: «В СССР картошка гнила в железнодорожных вагонах». Я согласился: «Итак, вы признаете, что как минимум в СССР была картошка, были вагоны и даже, видимо, рельсы под ними. Отсюда и пойдем понемногу». И это был профессор университета. Но все прошло мирно.

Я приехал работать в Испанию и познакомился с деканом экономического факультета Университета Сарагосы, который пригласил меня на круглый стол, посвященный реформам в СССР (я просто оказался под рукой — не приглашать же специально кого-то из СССР). Докладчик ссылался как раз на «удивительно мудрую» книгу А. Г. Аганбегяна («Перестройка экономики…» на испанском языке). Эту книгу он время от времени всем показывал, как вещественное доказательство. Конечно, много места он уделил и «тракторному абсурду» советской экономики. И дали мне эту книгу, почитать, — они спросили и мое мнение[31].

Я ответил так: «Мудрый автор утверждает, что в колхозах имеется в три-четыре раза больше тракторов, чем реально нужно. Скажите, сколько тракторов приходится в СССР на 1000 га пашни?» Декан, сам экономист-аграрник, был одним из главных ученых (социалистов), они разрабатывали систему сельского хозяйства. Он немного смутился. Оказывается, А. Г. Аганбегян этих данных в книге не приводит.

Я опять спрашиваю: «Ну, примерно. Если в три-четыре раза больше, чем нужно, — то сколько это?» Он прикинул: для Европы обычная норма — около 120 тракторов на 1000 га, для больших пространств, как в США или Казахстане, около 40, для тесных долин — больше (например, в Японии — 440). Наверное, говорит, в СССР приходится что-то около 200–250 тракторов на 1000 га, а надо бы всего 70–80.

Я говорю: «Но ведь в СССР самое большее 11–12 тракторов на 1000 га!» Произошло замешательство. Мне просто не поверили. Потом пошли смотреть справочники. Действительно, в СССР на 1000 га пашни тракторов в самый лучший, 1988 год было в 10,1 раза меньше. В действительности в тот момент в сельском хозяйстве СССР (и РСФСР) тракторов на гектар пашни было в 16,5 раза меньше, чем в ФРГ с ее фермерской системой. Даже в 7 раз меньше, чем в Польше.

После этого декан попросил меня перевести главные данные статистики сельского хозяйства СССР в форму графиков и показать студентам и преподавателям. Всем было интересно, так я стал делать графики из статистики, и потом «Белую книгу» (и у меня попросили эту «Белую книгу», тоже на испанском языке) [681]. Так, благодаря декану факультета экономики Университета Сарагосы и книге академика А. Г. Аганбегяна мы стали регулярно создавать «Белые книги», и учителя сразу их использовали.

Вспомним о солидарности!

Один мой друг, учитель, работник профсоюза в Испании (в Мурсии), рассказывал, как их делегация ездила в Польшу в 1986 г. Рассказывал в страшном волнении, не мог успокоиться. Были они на заводах, говорили рабочим: главное — право на труд, потеряете работу, так все остальное — мелочи. Их не слушали — это, мол, пропаганда. Какая пропаганда, в Испании сейчас 24 % безработных!

Поляки тогда смеялись: будем пособие по безработице получать, на машине за ним приезжать. И спрашивал меня друг: скажи, кто вбил вам в головы эти сказки? Испания — одна из самых социально защищенных стран, а пособие получает лишь треть безработных. Есть множество способов лишить пособия. Рассказали гордым полякам про один такой способ. Безработный должен регулярно посещать «профориентацию». В молодежных группах «инструктор» начинает оскорблять: вы никчемные, вы подонки, вы лодыри. Многие не выдерживают. Два раза пропустил занятие — лишаешься пособия. Поляки тогда чуть на тачке не вывезли испанцев с завода — от рынка отвлекаете. А сейчас по Испании бродят толпы поляков, нанимаются на любую работу за гроши, дерутся с марокканцами, просят милостыню, воруют.

В декабре 2001 г. я читал лекции в университете Овьедо (Испания), а потом была свободная дискуссия в философском обществе при этом университете. Говорили о феномене периферийной экономики, о реформе в России и о глобализации. Разговор был полезный, так как в Овьедо работает группа философов, изучающих глобализацию.

Я сказал, что возникновение еврокоммунизма в конечном счете было вызвано тем, что западные левые наконец-то осознали, что все население Запада в целом, включая рабочих, является эксплуататорами и получает большие доходы от труда рабочего класса «третьего мира». Осознав это, верхушка главных компартий Запада решила отказаться от интернационализма и стать «коммунистами внутри Запада». И значит, охранителями Запада в отношении внешних угроз.

Таким образом, еврокоммунистам пришлось сразу же перейти на сторону противника СССР в холодной войне как войне цивилизаций. В этом повороте есть элемент трагедии — левым интеллектуалам типа Берлингуэра и Сантьяго Каррильо пришлось наступить на горло своей коммунистической песни, но на то они и интеллектуалы, чтобы найти себе нравственное оправдание («ах, советские танки в Праге!»).

Такое объяснение испанские философы (и студенты) приняли как логичное, но тут и встал вопрос о механизме эксплуатации. Я предложил сделать упрощенный расчет, пользуясь общеизвестными фактами и правдоподобными величинами. Осознание этого факта для честных американцев и европейцев — конечно, драма. Но они-то могут ее пережить. Это драма богатого человека, узнавшего, что его вполне законные доходы слегка неправедны. Что тут поделаешь — закон есть закон. «Уж в таком обществе мне выпало жить», — философски сокрушается этот честный человек, выпивает хорошего виски с содовой, кидает монету в благотворительную кружку, и дело с концом. Испанским студентам и профессорам было не очень приятно увидеть на доске все эти расчеты, но они признали их рациональными.

Читал я в Испании курс истории и философии науки. Уже после уроков перестройки, значит, по-новому. Студентам нравилось. И как-то после лекции, где шла речь о роли науки в создании идеологий, меня спрашивают: а как же, ведь демократия то-то и то-то. Я и сказал, перегибая палку: «А я не демократ». Студенты так и ахнули, в Испании такое немыслимо, там самые крутые франкисты называют себя демократами. Расстроились они, потом приготовили целой группой обед и меня пригласили. Думали — как же можно не быть демократом! Я переложил задачу на них самих. Использовал то, о чем говорит вся Испания: нацию как будто подменили. Люди стали эгоистами! Понятно, что духовную элиту Испании это очень беспокоит — великая культура и особый психологический тип растворяются в безличном «среднем классе» Запада. Появился даже лозунг: «Против Франко мы жили лучше».

Я и спрашиваю студентов: «Можно ли считать, что сорокалетний тоталитарный режим передал своему преемнику духовно здоровую, самобытную нацию?» Удивились, но согласились, что это так — дело очевидное. Дальше: «Можно ли считать, что за 12 лет демократического режима произошло духовное принижение и опустошение, растворение культурных устоев нации?» Тут даже не удивились, это больной вопрос. «Можно ли считать высокий духовный тонус, благородные чувства и вдохновение общества важной национальной ценностью?» Да, конечно! Тогда, говорю, вот вам домашнее задание: разобраться, как и почему тоталитаризм, при всех его жестокостях, охранил эту ценность, а демократия, при всех ее прелестях и благах, так быстро проникла в это ядро и там нагадила? И ребята написали и потом рассказали множество интересных вещей.

Со мной лично произошел такой случай. Летом 1991 г. я был в Испании, и у меня попросила интервью главная газета Арагона. Беседовал со мной редактор международного отдела, умный и приятный молодой человек Карлос Р. Интервью получилось на целый разворот, он был доволен, и мы расстались друзьями. 19 августа в Москве произошел «путч», и уже назавтра мне позвонил Карлос и сказал, что немедленно вылетает в Москву и не могу ли я устроить ему встречи с авторитетными людьми. Я ему помог, и он смог побеседовать с видными деятелями «с обеих сторон баррикад». В частности, все они подтвердили ему, что в Москве не было ни одного случая насилия со стороны военных и что никто не отдавал им приказа о насильственных действиях. Карлос уехал, а в сентябре мне снова пришлось быть в Испании, и он с гордостью вручил мне целый номер, сделанный по материалам его поездки в Москву. Смотрю — вся первая страница заполнена красочной фотографией: Москва, танк, солдаты, группа людей, поддерживая под руки, ведет изуродованного человека, весь с ног до головы залит кровью. И надпись: «Опять кованый сапог советской военщины…» и т. д. Я спрашиваю в изумлении: «Карлос! Ты же сам был в Москве! Ты же знаешь, что ничего подобного не было!» Он посмотрел на меня с искренним недоумением: «Какая разница? Эта фотография дана во всех европейских газетах. Мы ее купили. Это же газета, а не научный журнал». Ну и ну!

Помню, как первое время меня поражали молодые испанцы. Всего полвека назад в Испании произошла жестокая гражданская война, но ее как будто и не было. На о. Тенерифе, откуда начался мятеж Франко, города наполнены монументами в честь этого события. Там не меняли названия улиц, не сносили памятников, но они уже ничего не говорят молодежи. Как-то я стоял у памятника основателю фашистского движения в Испании («фаланге») Хосе Антонио Примо де Ривера, расстрелянному республиканцами. Подъехал автобус с испанскими туристами, все вылезли и подошли к памятнику. Один спрашивает соседа: «Кто это?» Тот отвечает: «Не знаю. По-моему, архитектор этого города». Все это забыла молодежь городов, а крестьяне разделились — в деревне все еще помнят.

Я рано узнал молодых людей из Испании, это были дети войны в СССР. Они учились в большом техникуме, а моя мать была преподавательницей, там у меня было много друзей. Испанские общности, которые прошли через жизнь в СССР, много понимали. Но масса населения Испании многого не знает о России, а видные испанские коммунисты не раз бывали в СССР, но вращались в особых сферах. У меня возник конфликт со старыми и молодыми коммунистами. Расскажу об этом.

Меня пригласили на неделю, чтобы прочитать несколько лекций в университете Мурсии. А еще декан медицинского факультета, коммунист и мой друг, сказал, что в одном рыбацком поселке трем юным друзьям будут вручать членские билеты коммунистической партии. Это будет праздник, и просил меня приехать и вручать удостоверения — потому, что я приехал из СССР. Я удивился, но декан сказал: «Надо!» Мы долго ехали, праздник был веселый, до половины ночи. Там был высокий старик, и мы разговорились. Он рассказывал — его забрали в армию в Африке, солдатами были неграмотные крестьяне. В Африке они от «голодухи» согласились записаться «добровольцами» — так он стал ветераном «Голубой дивизии». Они попали в Псковскую область. Замерзая, он постучал в избу, старики его отогрели, и он, не зная языка, жил у них и наблюдал их жизнь. А потом он провел три года в советском плену.

И вот через полвека я с ним разговаривал так, будто он вчера вернулся из СССР — он ухватил самое главное в России, о чем и не подозревали нынешние коммунисты Испании.

У меня была еще одна встреча в Сарагосе, тоже старик, тоже ветеран «Голубой дивизии» и тоже был в советском плену. Мы поговорили, и видно было, что он вспоминал то время и Россию. Эти два человека, понявшие суть советского строя, которых я встретил в Испании, неявно держали тот устой, который пришел через СССР.

А в нашей лаборатории все-то спорили — как можно верить людям из «Голубой дивизии» и побывавшим в советском плену!

Вот проблема: конкуренция разрушает кооперативный эффект труда. В отделе университета в Испании, где я работал, было несколько аспирантов и преподавателей, которые тоже готовили свои диссертации. Все хорошие друзья, часто собирались за столом. Я им всем помогал, чем мог. Одной девушке помог тему уточнить, очень неплохая работа могла получиться, я увлекся, и литературу искал, и доклад ее с ней обсуждал — как это у нас в лабораториях принято. На одной вечеринке ее не было (она жила далеко), и вдруг за столом весь наш дружный коллектив предъявляет мне претензию: ты слишком много ей помогаешь! Я не понял: что ж тут плохого? Будет хорошая научная работа, всем радость. Нет, нельзя! Все после защиты диссертаций будут добиваться работы, посылать свои личные дела на конкурс, и у нее будет преимущество. Мол, я им всем подставляю ножку! Я был даже немного потрясен. Ведь это были ее друзья и подруги. И потом, они же научные работники! Какая может быть наука, если не помогать друг другу?

А в другой год подошел ко мне студент, который собирал свои документы, статьи и т. д., рассказал о его почти горе. Он жил вместе с товарищем, в каморке. Оба работали на небольших компьютерах, оба пытались стать аспирантами. Студент сказал, что его товарищ внезапно уехал и ликвидировал его документы и статьи в его компьютере, и он не успеет собрать свои бумаги. Такого я нигде и никогда не видел. И он сказал так: при Франко такое никто бы не сделал. Что у нас случилось?

Но, с другой стороны, обычные люди понимают солидарность и традиции. Читал я раз лекцию в школе в маленьком городке, школа — одна на всю округу. После лекции свободные дебаты. Выступил учитель, говорит об обмене учениками с Данией и что испанские ребята видят, что живут теперь не хуже, чем в Европе. Я спрашиваю: а что значит «жить не хуже» или «жить лучше»? Учитель отвечает: критерий такой — есть ли в доме видео; а вы как думаете? А я говорю: ребята, видео — вещь приятная, но важнее, есть ли дома дедушка или ты его отвез в дом престарелых. Как захлопали в ладоши, запрыгали — будто камень с души свалился. Пока что они еще живут лучше, чем в Европе!

Я иногда читал лекции в сельских школах — это всегда большая радость. Темы просят такие: Что такое Россия? В чем суть русской культуры? Как видится Испания из русской культуры? Нам перестройка прочистила мозги, и сейчас мы начинаем понимать, что такое Россия. Это я и объяснял. Иной раз чуть слеза не прошибала — с таким чувством и такой тягой к добру слушали подростки. Даже страшно становится: что с ними будет, блаженными, в этом суровом мире?

У меня был тяжелый опыт, который почти все люди прошли. Но в СССР я этого не видел — я приехал работать в Испанию (в 1989 г.) и купил старую машину, и ездил — где-то на защиту диссертации оппонентом, где-то на лекции. На каникулы приехала ко мне дочь, и мы как раз поехали большим маршрутом. Надо было пересечь Кастилью-Леон — равнина, до горизонта пшеничные поля, жара страшная, ни деревень, ни городов. На шоссе в одном месте был ремонт, для проезда по очереди в один ряд был поставлен временный светофор, и около него расположился парень с ящиком. Там у него был лед и банки кока-колы. Когда машины останавливались на красный свет, он подходил и уговаривал купить.

Подошел ко мне, я отказался — экономил, все деньги тратили на поездки по Испании, когда еще такой случай будет. Он меня уговаривает, я говорю: «Посмотри на мою машину. Мне ли шиковать. Вон у меня на сиденье бутылка из магазина». Он опять: «Ну купи девушке, холодной!» Я говорю: «Нет» — и тут как раз зеленый свет, я тронул. Он протянул руку и крикнул: «Ну помоги же мне!» А меня уже сзади подпирали машины, и я уехал, а в ушах так и стояли эти его слова. Вот уже сколько лет прошло, но стоит бессоннице одолеть, как вдруг слышу: «Ну помоги же мне!» Этот парень держался, а я уехал.

А в 1999 г. я был в Испании и ехал утром в метро. Подошла женщина с ребенком, протянула руку. Взглянула таким взглядом, что было понятно — надо дать денег. Этим взглядом, я бы сказал, люди не злоупотребляют. Рядом стояли двое русских (видимо, предприниматели), с переводчиком. Один говорит: «Я бы лучше голодал, но просить не стал бы». Я ему говорю на русском языке: «Это у вас убедительно звучит после сытного завтрака, который вы только что съели». Он ничего не ответил, замолчали.

Я посмотрел газету: в Мадриде человек умер от инфаркта на ступенях частной клиники — несмотря на просьбы прохожих, никто из персонала не вышел ему помочь. Когда его отвезли в государственную клинику, было уже поздно. Газета, издаваемая социал-демократами, не решилась даже риторически упрекнуть руководство клиники, ибо оно не нарушило ни закона, ни либеральной этики.

Левые силы оказались полностью разоруженными. И даже социал-демократы у власти, спрятав в карман свои идеалы, проводят неолиберальную социальную политику. Возникло совершенно новое образование — ambidextra society, «двуправое общество» (его еще называют «общество-мачеха»).

Куда мы идем?

Вопрос в том, какую роль играет ТВ в восприятии мира, в формировании человека и общества. Какое место оно занимает на страницах прессы, в парламентах, в предвыборных речах политиков? В России, где происходила глубокая ломка и даже разрушение человеческих отношений, этот вопрос важен. Но открытого разговора на эту тему нет.

Как ни странно, самую сильную метафору, объясняющую роль ТВ в наше время, время видеократии, создал в IV веке до н. э. Платон. В своем труде «Республика» он изложил поэтическую и богатую аллегорию. Вот она, в кратком и бедном изложении.

В пещере, куда не проникает свет, находятся прикованные цепями люди. Они в этом плену давно, с детства. За спиной у них, на возвышении, горит огонь. Между ними и огнем — каменная стена, на которой, как в кукольном театре, шарлатаны двигают сделанные из дерева и камня фигурки людей, зверей, вещей. Двигают и говорят текст, и их слова эхом, в искаженном виде разносятся по пещере. Прикованные так, что могут смотреть только вперед перед собой, пленники видят огромные тени от фигурок на стене пещеры. Они уже забыли, как выглядит мир, свет на воле, и уверены, что эти тени на стене, это эхо и есть настоящий мир вещей и людей. Они живут в этом мире.

И вот один из них ухитряется освободиться от цепей и карабкается наверх, к выходу. Дневной свет ослепляет его, причиняет ему тяжелые страдания. Затем, мало-помалу он осваивается и с удивлением всматривается в реальный мир, в звезды и солнце. Стремясь помочь товарищам, рассказать им об этом мире, он спускается обратно в пещеру.

Далее Платон рассуждает о том, как может произойти их встреча.

Пробравшись к товарищам, беглец хочет рассказать им о мире, но в темноте он опять ничего не видит, еле различает мелькающие на стене тени. Вот, рассуждают пленники, этот безумец покинул пещеру и ослеп, потерял рассудок. И когда он начинает убеждать их освободиться от цепей и подняться на свет, они убивают его как опасного помешанного.

Если же, освоившись в темноте, он рассказывает им о том, как выглядит реальный мир, они слушают его с удивлением и не верят, ибо его мир совершенно не похож на то, что они много лет видят своими глазами и слышат своими ушами. Если же, в лучшем случае, они следуют за ним к выходу, ушибаясь о камни, то клянут его, а взглянув на солнце, стремятся назад, к привычным и понятным теням, которые им кажутся несравненно более реальными, чем мир наверху, который они не могут разглядеть при режущем глаза свете.

Платона мучило это свойство человеческой натуры — предпочитать яркому свету истины и сложности реального мира фантастический мир театра теней. Но никогда его аллегория не сбывалась с такой точностью, как сегодня. ТВ создает для человека такой театр хорошо сделанных теней, что по сравнению с ним реальный мир кажется как раз серой тенью, причем гораздо менее истинной, чем образы на экране. И человек, с детства прикованный к телевизору, уже не хочет выходить в мир, полностью верит именно шарлатанам, которые манипулируют фигурками и кнопками, и готов убить товарища, убеждающего его выйти на свет[32].

Буржуазное общество сотворило нового человека и совершило богоборческое дело — сотворило новый язык. Язык рациональный, порвавший связь с традицией и множеством глубинных смыслов, которые за века наросли на слова (не говоря уж о том, что и словарь резко изменился — например, из испанских газет полностью исчезло слово «честь», оно просто отмерло). Сегодня ТВ, как легендарный Голем, вышло из-под контроля. Оружие, которым укрепилось западное общество и которым оно разрушает своих соперников, разрушает и «хозяина».

Запад втягивается в то, что философы уже окрестили как «молекулярная гражданская война» — множественное и внешне бессмысленное насилие на всех уровнях, от семьи и школы до верхушки государства. Справиться с ним невозможно, потому что оно «молекулярное», оно не организовано никакой партией и не преследует никаких определенных целей. Даже невозможно успокоить его, удовлетворив какие-то требования. Их никто прямо и не выдвигает, и они столь противоречивы, что нельзя найти никакой «золотой середины». Насилие и разрушение становятся самоцелью — это болезнь всего общества.

Специалисты нашего ТВ не могли этого не знать.

Говорили, что была изобретена художественная метафора — период СССР перед перестройкой был назван застоем. Д. Алексеев пишет: «В годы перестройки советский человек как бы потерял личный контроль над действительностью своей жизни — над настоящим и прошлым. Огромным успехом в формировании “нового зрения” в СССР была, например, прививка политического термина “застой”, которым руководство, а потом и всё общество стали характеризовать своё недавнее прошлое. Тем самым замечательно подтвердилась идея Фрейда о том, что прошлое формируется из будущего…: новая антикоммунистическая модель будущего породила мазохистское отношение к прошлому» [168].

Мы видели множество передач и фильмов, искажающих наше прошлое, явившихся примером действия манипуляторов.

Но, пожалуй, самой гнусной подлостью стал фильм о детях «Сволочи» (режиссера А. Атанесяна по повести В. Кунина). Фильм вышел в 2006 г., его показали по центральному российскому телевидению перед самым 9 мая 2010 года.

Приведем выдержки из материалов, опубликованных на сайте «Страна. Ru». В фильме рассказывается о детской диверсионной школе, якобы созданной НКВД в Алма-Ате из беспризорников и подростков с уголовным прошлым, которых готовили в качестве «русских камикадзе». Во время съемок Атанесян в ряде интервью заявлял, что «фильм основан на реальных событиях, которые происходили в годы Великой Отечественной войны в 1943 году, а затем, по понятным причинам, выпали из официальной истории». Наша юстиция промолчала.

Но все-таки Атанесян сбавил тон и сказал, что у него нет оснований не верить повести Кунина, который написал (в 2003 г.): «Я попал в школу альпинистов-диверсантов под начало полковника НКВД, заслуженного мастера спорта Погребицкого, знаменитого альпиниста. Мы были разбиты на пятерки, в которых собирали таких, как я, — из тюрем. Мальчики эти были готовы на все, они были способны перерезать глотку кому угодно… Обучали нас пленные немцы из группы “Эдельвейс” и русские наши бандиты из НКВД»[33].

Накануне показа фильма ФСБ РФ выступила с официальным опровержением «фактов», положенных в его основу. По данным Российского государственного военного архива (РГВА), который хранит документы ВЧК-ОГПУ-НКВД-МВД СССР за 1918–1991 годы, детских диверсионных школ в их составе никогда не существовало и не «значится какая-либо диверсионная школа — ни в Алма-Ате, ни в Казахстане». Не нашлось их также в Центральном архиве Министерства обороны (ЦАМО РФ). В РГВА подчеркнули, что никакой тайной не является существование в немецкой армии специальных школ, в которых диверсионно-подрывной работе обучались завербованные или похищенные из советских детских домов подростки в возрасте 13–17 лет. Такие детские диверсионные школы существовали на оккупированной территории Украины, Белоруссии, в Прибалтике, Польше и, конечно, в самой Германии.

Накануне премьеры фильма «Сволочи» Андрей Панин, сыгравший в нем роль полковника-воспитателя малолетних диверсантов, в интервью сказал: «Правда всякая нужна. Мне кажется, что вообще лучше говорить правду. Просто она чаще всего никому не нужна». Эта «правда» — удивительно примитивная.

А уже в день показа режиссер Атанесян отрекся от своих претензий на историческую достоверность и правдивость фильма. В интервью радио «Культура» он заявил: «Ни у меня лично, ни у одного из моих ассистентов нет ни одного архивного документа, подтверждающего существование таких лагерей на территории Советского Союза». А Кунин, автор этой «истории», в 1995 году в интервью альманаху «Панорама» (Лос-Анджелес) утверждал, что он был в такой школе и давал подписку о неразглашении. А за день до показа фильма он признался: «Все это сочинено. Я считаю, что писатель имеет право на вымысел, на домысел, на свой собственный взгляд на мир и на любые фантазии».

Фильм был удостоен премии Россия-2007 за лучший фильм года. На церемонию вручения премии пригласили актера и режиссера Владимира Меньшова. Открыв конверт с результатами голосования, он бросил его на пол и сказал: «Я надеялся, что пронесёт, — не пронесло. Вручать приз этому фильму, достаточно подлому и позорящему мою страну, я попросил бы Памелу Андерсон. Я этого делать не буду», — и ушел. Большинство, наверно, так бы и сделали.

А «Газета» (3–5 февраля 2006 г.) так писала: «Телепостановками о зонах и штрафбатах, где ясно показали, откуда в суровые военные годы первым делом бралось пушечное мясо и кандидаты на невыполнимые задания, отечественного зрителя вроде бы уже подготовили к адекватному восприятию такого сюжета. О призыве малолеток в армию и разведку противника — и литература, и кинохроника давно донесли. И проглотить версию о том, что подобная практика существовала и в Союзе, после этого не так уж сложно… Для авторов отнюдь не документальной картины обвинения в исторической недостоверности не так уж страшны».

«Создатели “Сволочей” перепутали “всего лишь” принадлежность диверсионной школы: они клеймят позором НКВД за дела абвера. Ну а как обстоит дело с правдивостью в изображении бывших советских детдомовцев? В фильме они показаны жестокими зверятами» [683].

Газета «Труд» высказалась очень осторожно. Другие СМИ не боялись: «Вот сволочь» // Огонёк. № 5 от 05.02.2006, стр. 24. «Сволочь не такое уж ужасное слово» // Коммерсантъ. № 19, 03.02.2006, стр. 21. Ха-ха! А «newsru.com» сказал нейтрально, что «режиссер “Сволочей” признался, что сюжет фильма — художественный вымысел»: «Режиссер вышедшего накануне фильма “Сволочи” Александр Атанесян признался, что сюжет картины — выдумка… Ранее Атанесян заявлял о безоговорочной вере автору книги Владимиру Кунину, но перед премьерой режиссер вдруг признался, что сюжет этого фильма — художественный вымысел и что об этом ему “только что сообщил сам автор”«[684].

Зато депутат Госдумы от ЛДПР Николай Курьянович распространил в СМИ текст своего обращения к министру культуры: «Министру культуры и массовых коммуникаций РФ А. С. Соколову

Уважаемый Александр Сергеевич!

На киноэкраны России вышел фильм “Сволочи”… представляющий собой очередную клевету на историю России и русского народа…

Т. е. ничего подобного тому, что утверждается в фильме “Сволочи”, на самом деле не было. Более того, все было совсем наоборот.

По степени исторического подлога это примерно то же самое, что снять фильм о том, как проклятые русские создали Освенцим и там миллионами сжигали евреев, а из кожи тех, кого не успели сжечь, делали миленькие кожаные абажуры для украшения Кремля, — и при этом настаивать на достоверности этих фактов.

Особую пикантность этой истории придаёт следующий факт: финансирование фильма в размере 700 000$ осуществлялось из государственных средств по решению руководителя Федерального Агентства по культуре и кинематографии Михаила Швыдкого.

Как депутат Государственной Думы, член комитета по безопасности, выражаю свое возмущение по поводу содержательной части данного фильма…

С уважением, член Комитета по безопасности Государственной Думы РФ Н. В. Курьянович» [685].

Понятно теперь, в каком состоянии находится Россия и откуда взялась аномия? ФСБ жалуется, что ее обижает кучка подонков, а подонкам еще и выплачивается 700 тыс. долларов.

Наконец, в 2016 г. «Литературная газета» сказала, каково наше состояние культуры и наше измерение цинизма: «Незадолго до Нового года в самый прайм-тайм канал РЕН-ТВ показал печально знаменитый фильм “Сволочи”… Возмущению ветеранов не было предела, общественность их поддержала. Тогда, в 2007-м, даже не могло возникнуть мысли, что “Сволочи” когда-нибудь появятся на телевидении. Однако как ни в чём не бывало этот оскорбительный и вредный фильм показали.

“Сволочи” легализованы, и теперь (учитывая масштабы телеаудитории) широкие массы узнают, что, дескать, советская власть во время Великой Отечественной войны делала из детей смертников-диверсантов. Ну что же, канал РЕН-ТВ оправдывает свой рекламный слоган — “Новое измерение!”. Это действительно какое-то новое измерение цинизма» [686].

Еще один яркий пример действий манипуляторов или невежества элиты.

В 80-е годы, пока связность советского народа была еще весьма сильной, большой психологический эффект производили разговоры высокопоставленных деятелей о возможности уступок территории. Как было сказано, образ родной земли, включающий в себя священную компоненту, служит важной частью национального сознания и скрепляет людей общим отношением к земле. Конкретно речь шла о том, чтобы уступить японским притязаниям на Курильские острова. Сейчас эта проблема стала привычной, и на фоне потрясений 90-х годов ее психологическое воздействие заметно ослабло. Но начатая в годы перестройки кампания вызвала у советских граждан сильный душевный разлад. Подробную хронику этой кампании дает в своей книге один из ведущих японоведов И. А. Латышев, пятнадцать лет проработавший в Японии спецкором «Правды» [121].

Вот основные моменты. С началом разговоров о «новом мышлении» группа обозревателей прессы и телевидения СССР (А. Бовин, В. Цветов и О. Лацис) стали высказывать свои «личные мнения», расходящиеся с курсом СССР на то, что «территориального вопроса» в отношениях с Японией не существует. Эта обработка общественного мнения в прессе усиливалась и расширялась в течение года. Как пишет Латышев, «поборниками уступок Москвы японским домогательствам стали, как показал дальнейший ход событий у нас в стране, именно те журналисты и общественные деятели, которые спустя года полтора влились в движение, направленное на слом «советской империи» и превращение ее в конгломерат больших и малых «суверенных государств» [121, с. 683].

Деятельность демократических организаций создала глубокий разрыв в обществе. В октябре 1989 г. в Японию приехал один из лидеров Межрегиональной депутатской группы — Ю. Афанасьев. Он сделал сенсационное заявление, что «перестройка как историческая реальность представляет собой конец последней империи, именуемой Советский Союз» и что ее целью должна стать ликвидация системы международных отношений, сложившейся на основе Ялтинских соглашений. В заключение он обратился к правительству СССР с призывом безотлагательно «возвратить Японии четыре южных Курильских острова» [121, с. 685]. По тем временам такое заявление еще было беспрецедентным, и для всего советского общества была важна реакция верховной власти. Реакция была благосклонной — несмотря на массовые митинги протеста в Приморье и на Сахалине.

Всего через несколько дней в Токио прибыл депутат Верховного Совета СССР А. Д. Сахаров и заявил: «Я понимаю, что для Японии с ее очень высокой плотностью населения и не очень богатой, по сравнению с СССР, природными ресурсами, каждый квадратный километр имеет огромное значение… Я считаю, что вообще правильным принципом было бы сохранение тех границ, которые существовали до Второй мировой войны» [121, с. 686].

Еще через несколько дней, в Москве дал интервью Гарри Каспаров: «А почему бы нам не продать Курилы Японии? Откровенно говоря, я не уверен в том, что эти острова принадлежат нам. А ведь требующие их японцы могли бы заплатить нам за них миллиарды долларов» [121, с. 687].

В 1990 г. пропаганда «возврата Курил» в академических кругах и в прессе в Москве стала вестись открыто. Итак, три лидера Межрегиональной группы и лидер в шахматах заняли одинаковую позицию относительно Курил. Все они пытались помочь японскому правительству получить Курилы посредством давления в кулуарах на чиновников. Это не получилось, но ни этим лидерам, ни населению власть не сказала ни слова. Разве наши политики из Межрегиональной группы не знали, что не должны были вести такие переговоры? Может быть, они объяснили, что были невежественны, простите нас? Власть промолчала, и сознание части населения было подавлено этим шагом.

Пропаганда ликвидации СССР была мощной операцией психологической войны против народа, разорвавшей множество связей национального сознания. Но сейчас надо, после 30 лет, можно просить интеллектуальных правителей и ученых объяснить людям — для чего вы делали эту катастрофу? Вы же должны показать системы и реформы и представить процессы, — и куда мы идем. Без этого распады постенно разрушат сообщество России. И теперь в ситуации в России нам пора начать говорить с общностями, которые были готовы к пониманию, — или хотя бы они пришли, молчали, но слушали. Эта работа очень тяжела — увидеть и понять «то, что есть». Понять было трудно, изучать прошлую реальность было трудно и больно.

Все это сложнее: мы видим, что мы и наши братские народы топчутся уж 30 лет — нет ни векторов, не целей. Для этого надо восстановить цепь прошлое — настоящее — будущее. Главная функция людей — «понять настоящее с помощью прошлого» и «понять прошлое с помощью настоящего». Но в нашей символической сфере эта цепь разорвана — большинство людей смотрят в прошлое, а настоящее считают выморочным временем, которое надо только пережить. Картина «прошлого» очень полезна, но дальше надо искать пути от кризиса и возможности наших достояний. А для нас нужно будущее!

Мы вспоминали в 2008 г.: «Во время одной из телепередач на упрек в несостоятельности российских демократов Юрий Афанасьев неожиданно ответил: “Вы правы, результат реформ катастрофичен и, наверное, не могло быть по-другому. Мы на самом деле были слепые поводыри слепых”» [160].

Ю. Н. Афанасьев, коммунист высшего ранга, основатель Российского государственного гуманитарного университета, историк — что-то важное понял! Но он не сказал, что он понял! Сказать это было бы слишком тяжело. Изменения в жизнеустройстве такого масштаба уже не подпадают под категорию реформ, речь идет именно о революции, когда «развал в стране и всё в разъединенье».

Наша проблема в том, что вот уже 30 лет мы не сдвинулась к предвидению будущего. Движение вперед — условие возрождения страны. Образ прошлого настолько заполнил нашу память и мышление, что мы как будто сидим на родном пепелище и около могил дорогих людей и не можем встать и пойти. Травма краха не заживает и даже передается части молодежи. Но уже надо встать.

Вспомним слова Гёте: «Заслужите приобретенное от предков, чтобы истинно владеть им».

Разберем один из главных типов невежества. Иногда его можно назвать невежеством устоев — государства, культуры, народа (даже нации). Но чаще невежество поражает общности, сообщества, секты. Организация строительства конструкций разных устоев — функция государства и элиты. В основе этой функции — картина мира, мифы, религии, предания, ценности, институты и нормы. Антропологи говорят: сохранение этнической общности достигается лишь при определенном соотношении устойчивости и подвижности. Непосредственная опасность гибели возникает вследствие избыточной подвижности. Важное место отводится инерции и пережиткам. Это необходимые средства для сохранения народа.

Назовем крайне жесткий тип: агрессивное невежество.

Это очень сложный баланс. Народы и культуры развиваются, воспринимают инновации, приходящие извне, и в народе возникают конфликты между устойчивостью и подвижностью. Много объяснила книга М. Вебера «Протестантская этика и дух капитализма». Изменения религиозной картины мира протестантов (или раскольников) — это чистая модель конфликта устойчивости с подвижностью. Пуритане были верны своему кредо — и вдруг эпоха Просвещения. Вебер пишет: «Эта отъединенность является одним из корней того лишенного каких-либо иллюзий пессимистически окрашенного индивидуализма, который мы наблюдаем по сей день в “национальном характере” и в институтах народов с пуританским прошлым, столь отличных от того совершенно иного видения мира и человека, которое было характерным для эпохи Просвещения» [2, с. 144].

Можно понять, что завет пророка не разрешает жить повеселее, соблюдать завет — это их долг. Тем более что проповедник предупредил протестантов: «Хотя и говорят, что Бог послал сына своего для того, чтобы искупить грехи рода человеческого, но не такова была его цель: он хотел спасти от гибели лишь немногих… И я говорю вам, что Бог умер лишь для спасения избранных» (1609 г.). Но из гипотезы пророка философы, включая Локка, создали конструкцию из категорий расизма — «такую жесткую, которой никогда не было раньше». Она совмещала псевдонаучные понятия и патриархальную идеологию, которая представляла африканских рабов «вечными детьми». Де Токвиль в книге «Демократия в Америке» объясняет, что англосаксы ведут массовое уничтожение индейцев с полнейшим и искренним уважением к законам гуманизма, т. к. они не вполне люди[34].

Это уже не религии, а институты капитализма и даже политэкономии — земные дела. Толкование Библии Лютером в 1518 г. — это была харизматическая инновация, «движок» революции, важный элемент мировоззрения капитализма. Но политические, социальные и экономические системы были главным материалом англо-саксонского капитализма. Вебер высказал важный факт: «Капиталистическое хозяйство не нуждается более в санкции того или иного религиозного учения… “Мировоззрение” теперь, как правило, определяется интересами торговой или социальной политики» [2, с. 90, 91].

Итак, перед нами картина когнитивного конфликта: колонисты и затем граждане США два века вели массовое уничтожение индейцев (также и «ведьм») — с другой стороны, католическая церковь после исследований и доказательств сообщила, что «ведьм и демонов не существует»[35]. А прокуроры Инквизиции в Америке предписали как декрет такую аксиому: «Каждый человек есть образ Божий по самой своей природе. Этого нельзя отрицать в отношении индейцев — ни потому, что они не знают истинной религии, ни потому, что совершают аморальные поступки, ни даже потому, что они неразумны».

Вот такая долгая история. Историк Инквизиции Генри Чарльз Ли (США) написал книгу «История Инквизиции в Средние века» (1877), что сделало его главным авторитетом в этом вопросе. Но он буквально накануне смерти нашел важные материалы и собрал в себе силы и мужество, чтобы заявить: «Нет в европейской истории более ужасных страниц, чем сумасшествие охоты на ведьм в течение трех веков, с XV по XVIII. В течение целого столетия Испании угрожал взрыв этого заразного помешательства. Тот факт, что оно было остановлено и сокращено до относительно безобидных размеров, объясняется осторожностью и твердостью Инквизиции… Я хотел бы подчеркнуть контраст между тем ужасом, который царил в Германии, Франции и Англии, и сравнительной терпимостью Инквизиции» [3].

Г. Ч. Ли начал большую работу по документальному описанию охоты на ведьм, обратившись в архивы всех христианских стран. Эту работу закончили уже его ученики. Ф. Донован, известный современный историк, пишет: «Если мы отметим на карте точкой каждый установленный случай сожжения ведьмы, то наибольшая концентрация точек окажется в зоне, где граничат Франция, Германия и Швейцария. Базель, Лион, Женева, Нюрнберг и ближние города скрылись бы под множеством этих точек. Сплошные пятна из точек образовались бы в Швейцарии и от Рейна до Амстердама, а также на юге Франции, забрызгали бы Англию, Шотландию и Скандинавские страны. Надо отметить, что, по крайней мере в течение последнего столетия охоты на ведьм, зоны наибольшего скопления точек были центрами протестантизма. В полностью католических странах — Италии, Испании и Ирландии — было бы очень мало точек; в Испании практически ни одной».

Вероятно, самым красноречивым эпизодом служат процессы над «сейлемскими ведьмами» в Массачусетсе, когда в городке Сейлем в июне 1692 г. были осуждены, сожжены или повешены 152 «ведьмы». Это не было самосудом или приступом мракобесия фанатиков. Идеологами акции были: ректор Гарвардского университета Инкрис Мезер и виднейший американский ученый того времени, член Лондонского Королевского общества, естествоиспытатель, философ и историк Коттон Мезер, много сделавший для распространения в Новой Англии идей Ньютона и Локка. Осенью, по завершении сейлемских процессов, К. Мезер написал трактат «Чудеса незримого мира», где давал обоснование казней: «Полчища бесов, к ужасу нашему, вселились в город, являющийся центром колонии и в известном смысле первенцем среди наших английских поселений» [4].

Таким образом, в католических странах сообщества образованного слоя обсудили проблему, изучили эмпирический опыт, сформировали теорию и представили убедительный вывод: ведьм и демонов не существует. Влиятельные и авторитетные интеллигенты, священники и власти обратились к массе населения, и их призыв был принят. Так была создана важная инновация и важный сдвиг в развитии культуры мировоззрения. Но в странах от Франции и Швейцарии до Северного Запада этот сдвиг был отброшен — они укрепили свою инерцию и пережитки, в какой-то мере до сих пор[36]. Вероятно, что их пережитки превратились в кредо, в ценность, которая консолидировала секты и общности, которые смогли организовать огромные проекты и завоевания[37].

Агрессивное невежество — это классическая модель. Хайдеггер сказал так: «Человеческая масса чеканит себя по типу, определенному ее мировоззрением. Простым и строгим чеканом, по которому строится и выверяется новый тип, становится ясная задача абсолютного господства над землей» [5, с. 311].

Вот другой важный тип «невежества», он использует «мягкую силу».

Структура его такова: влиятельные общности, получившие убедительные доказательства, что прежнее их представление ошибочно, игнорируют эти доказательства. Одни, обычно великие мыслители, не хотят слышать об этом — они хотят завершить свои труды и улучшить их парадигмы. Новые парадигмы, часто непонятные и спорные, им мешают.

Эти общности не начинают войну с новой парадигмой, а просто замалчивают новую идею. Но если эта идея быстро развивается и становится новой теорией или даже парадигмой, консервативные ортодоксы прибегают к манипуляции сознанием публики. Объективно, они на время погружают в невежество граждан, и даже некоторых великих ученых и политиков[38].

Конкретный пример: с начала XX в. бизнесмены и власти Запада уверяли граждан, что их экономика и политика надежно охраняют природу. С начала развития западного капитализма в его политэкономии была представлена аксиома бесконечности мира. Эта аксиома преломилась в постулат о неисчерпаемости природных ресурсов. Уже поэтому природные ресурсы были исключены из рассмотрения классической политэкономией как некая «бесплатная» мировая константа.

Рикардо утверждал, что «ничего не платится за включение природных агентов, поскольку они неисчерпаемы и доступны всем». Это же повторяет Сэй: «Природные богатства неисчерпаемы, поскольку в противном случае мы бы не получали их даром. Поскольку они не могут быть ни увеличены, ни исчерпаны, они не представляют собой объекта экономической науки» (цит. по [8, c. 133]).

Историк (Naredo J. M.) писал: «В то время как алхимия была вытеснена и осуждена как научная “ересь” новой идеологией, эта вера была включена в идеологию в форме мифа о неограниченном прогрессе. И получилось так, что впервые в истории все общество поверило в осуществимость того, что в иные времена было лишь милленаристской мечтой алхимика… Химия восприняла лишь незначительные крохи наследия алхимии. Основная часть этого наследия сосредоточилась в другом месте — в литературной идеологии Бальзака и Виктора Гюго, у натуралистов, в системах капиталистической экономики (и либеральной, и марксистской), в секуляризованных теологиях материализма и позитивизма, в идеологии бесконечного прогресса» (цит. по [8, c. 37]).

Неисчерпаемость природных ресурсов — важнейшее условие для возникновения иррациональной идеи прогресса и производных от нее идеологических конструкций либерализма (например, «общества потребления»). От представления о Матери-Земле, рождающей («производящей») минералы, в политэкономию пришло также противоречащее здравому смыслу понятие о «производстве» материалов для промышленности. В XVII в. считалось, что минералы растут в земле, и поэтому истощенную шахту надо оставить отдыхать на 10–15 лет, чтобы минералы снова нарастали. Это сформулировал уже философ современного общества Гоббс в «Левиафане»: минералы «Бог предоставил свободно, расположив их на поверхности лица Земли; поэтому для их получения необходимы лишь работа и трудолюбие [industria]. Иными словами, изобилие зависит только от работы и трудолюбия людей (с милостью Божьей)».

Эта философия стала господствующей. О металлах, угле, нефти стали говорить, что они «производятся», а не «добываются» (или «извлекаются»). Перечислим коротко принципы политэкономии Маркса в отношении природы:

«Силы природы не стоят ничего; они входят в процесс труда, не входя в процесс образования стоимости» [9, c. 499].

«Силы природы как таковые ничего не стоят. Они не являются продуктом человеческого труда, не входя в процесс образования стоимости. Но их присвоение происходит лишь при посредстве машин, которые имеют стоимость, сами являются продуктом прошлого труда… Так как эти природные агенты ничего не стоят, то они входят в процесс труда, не входя в процесс образования стоимости. Они делают труд более производительным, не повышая стоимости продукта, не увеличивая стоимости товара» [9, c. 553].

«Производительно эксплуатируемый материал природы, не составляющий элемента стоимости капитала, — земля, море, руды, леса и т. д. … В процесс производства могут быть включены в качестве более или менее эффективно действующих агентов силы природы, которые капиталисту ничего не стоят» [10].

Но в 1865 г. в книге У. С. Джевонса «Угольный вопрос» был дан прогноз запасов и потребления угля в Великобритании до конца XIX века. Осознав значение второго начала термодинамики, Джевонс дал ясное понятие невозобновляемого ресурса. Он писал: «Поддержание такого положения физически невозможно. Мы должны сделать критический выбор между кратким периодом изобилия и длительным периодом среднего уровня жизни… Поскольку наше богатство и прогресс строятся на растущей потребности в угле, мы встаем перед необходимостью не только прекратить прогресс, но и начать процесс регресса» (цит. по [11, c. 231]).

Патриарх английской науки Дж. Гершель так писал о книге «Угольный вопрос»: это — атака на эгоизм богатых англичан ныне живущего поколения. Эту проблему экономисты игнорировали. Исключив из политэкономической модели проблему природных ресурсов, Маркс и Энгельс не приняли термодинамики, и категория невозобновляемого ресурса была игнорирована в политэкономии «Капитала». Это сделало политэкономию Маркса устаревшей.

Так же они поступили в отношении второго начала термодинамики, которое утверждало невозможность бесконечного использования энергии Вселенной, накладывало ограничения на саму идею прогресса. Дело было не в незнании, а в активном отрицании. В письме Марксу от 21 марта 1869 г. Энгельс называет концепцию энтропии «нелепейшей теорией»: «Я жду теперь только, что попы ухватятся за эту теорию как за последнее слово материализма. Ничего глупее нельзя придумать… И все же теория эта считается тончайшим и высшим завершением материализма. А господа эти скорее сконструируют себе мир, который начинается нелепостью и нелепостью кончается, чем согласятся видеть в этих нелепых выводах доказательство того, что их так называемый закон природы известен им до сих пор лишь наполовину. Но эта теория страшно распространяется в Германии» [12].

Более развернутое отрицание Энгельс сформулировал в «Диалектике природы»: «Клаузиус — если я правильно понял — доказывает, что мир сотворен, следовательно, что материя сотворима, следовательно, что она уничтожима, следовательно, что и сила (соответственно движение) сотворима и уничтожима, следовательно, что все учение о “сохранении силы” — бессмыслица, следовательно, что и все его выводы из этого учения тоже бессмыслица.

В каком бы виде ни выступало перед нами второе положение Клаузиуса и т. д., во всяком случае, согласно ему, энергия теряется, если не количественно, то качественно. Энтропия не может уничтожаться естественным путем, но зато может создаваться» [13, с. 599, 600].

В особом разделе «Излучение теплоты в мировое пространство» Энгельс пишет: «Превращение движения и неуничтожимость его открыты лишь каких-нибудь 30 лет тому назад, а дальнейшие выводы из этого развиты лишь в самое последнее время. Вопрос о том, что делается с потерянной как будто бы теплотой, поставлен, так сказать, без уверток лишь с 1867 г. (Клаузиус). Неудивительно, что он еще не решен; возможно, что пройдет еще немало времени, пока мы своими скромными средствами добьемся его решения… Кругооборота здесь не получается, и он не получится до тех пор, пока не будет открыто, что излученная теплота может быть вновь использована» [13, 599].

Энгельс специально подчеркивает, что видит выход в том, что можно будет «вновь использовать» излученную теплоту. Таким образом, идеология неограниченного прогресса не только заставила классиков марксизма отвергнуть главный вывод термодинамики (и создаваемую ею новую картину мира), но и пойти вспять, возродив веру в вечный двигатель второго рода. Огромный культурный и философский смысл второго начала, который либеральная политэкономия просто игнорировала, марксизм отверг активно и сознательно.

В 1881 г. Маркс отверг работу нашего ученого-народника С. А. Подолинского, который предлагал включить в политэкономию проблему энергии. Та же судьба постигла работу Р. Клаузиуса «О запасах энергии в природе и их оценка с точки зрения использования человечеством» (1885). Объясняя смысл второго начала термодинамики с точки зрения экономики, Клаузиус сделал такие ясные и фундаментальные утверждения, что, казалось бы, экономисты просто не могли не подвергнуть ревизии все главные догмы политэкономической модели. Однако никакого эффекта выступление Клаузиуса, означавшее, по сути, смену научной картины мира, на экономическую науку не оказало.

В XIX веке, перейдя в представлении экономической «машины» от метафоры часов (механика) к метафоре тепловой машины, политэкономия отвергла предложение включить в свою модель «топку и трубу» (невозобновляемые ресурсы энергоносителей и загрязнения) — ибо это означало бы крах всего здания рыночной экономики.

В «Структурной антропологии» Леви-Стросс пишет об экономическом хозяйстве: «Оно предполагает безусловный приоритет культуры над природой — соподчиненность, которая не признается почти нигде вне пределов ареала индустриальной цивилизации… Между народами, называемыми “примитивными”, видение природы всегда имеет двойственный характер: природа есть прекультура и в то же время субкультура… Это знала в прошлом и наша цивилизация, и это иногда выходит на поверхность в моменты кризисов или сомнений, но в обществах, называемых “примитивными”, это представляет собой очень прочно установленную систему верований и практики» [14, с. 301–302].

Индия до англичан не знала голода как социального явления. Это была изобильная земля, которая производила такой избыток продукта, что его хватало на создание богатейшей материальной культуры и искусства. В Индии собирали высокие урожаи, возделывая поля деревянной сохой. Возмущенные такой отсталостью колонизаторы заставили внедрить современный английский отвальный плуг, что привело к быстрой эрозии легких лессовых почв.

К. Лоренц писал: «Неспособность испытывать уважение — опасная болезнь нашей цивилизации. Научное мышление, не основанное на достаточно широких познаниях, своего рода половинчатая научная подготовка, ведет к потере уважения к наследуемым традициям. Педанту-всезнайке кажется невероятным, что в перспективе возделывание земли так, как это делал крестьянин с незапамятных времен, лучше и рациональнее американских агрономических систем, технически совершенных и предназначенных для интенсивной эксплуатации, которые во многих случаях вызвали опустынивание земель в течение немногих поколений» [15, с. 302].

Дело было не в технологии. К разрушительным последствиям везде вело вторжение европейца с рыночной психологией в крестьянскую среду с общинным мышлением. А. В. Чаянов как-то заметил: «Вполне прав был фрейбергский профессор Л. Диль, который в отзыве на немецкое издание нашей книги писал, что забвение отличий семейного хозяйства и экстраполяция на него экономики А. Смита и Д. Рикардо привели англичан в их индийской хозяйственной политике к ряду тяжелых ошибок» [16].

С. А. Подолинский, разрабатывая новую («незападную») теорию труда, привел такие данные: французский крестьянин при производстве пшеницы затрачивал одну калорию труда (своего и лошади) на получение 8 калорий в зерне (пищевые калории) и 14 калорий в соломе. По энергетике он был в 80 (!) раз эффективнее, чем в США через 120 лет прогресса.

Подолинский, изучив энергетический баланс сельского хозяйства как рода деятельности, через фотосинтез вовлекающего в экономический оборот энергию Солнца, написал в 1880 г. свою главную работу — «Труд человека и его отношение к распределению энергии». В том же году он послал ее Марксу (они были лично знакомы), Маркс послал благожелательный ответ и передал текст Энгельсу. Тот внимательно изучил работу Подолинского и в двух письмах в 1882 г. изложил свой взгляд Марксу. Он повторил общий для марксизма тезис о том, что попытка выразить экономические отношения в физических понятиях невозможна.

Энгельс в «Диалектике природы» отверг второе начало термодинамики, он верил в возможность вечного двигателя второго рода. Это было его ошибкой. Но это была ошибка, допущенная во второй половине XIX века. А вот в 1971 г. в Берлине выходит 20-й том собрания сочинений Маркса и Энгельса, и в предисловии сказано: «Энгельс подверг детальной критике гипотезу Рудольфа Клаузиуса, Вильяма Томсона и Йозефа Лошмидта о так называемой “тепловой смерти” Вселенной. Энгельс показал, что эта модная гипотеза противоречит правильно понятому закону сохранения и преобразования энергии. Фундаментальные принципы Энгельса, утверждающие неразрушимость движения не только в количественном, но и в качественном смысле, а также невозможность “тепловой смерти” Вселенной, предопределили путь, по которому должны были впоследствии идти исследования прогрессивных ученых в естественных науках».

В 1971 г. отрицать второе начало термодинамики! Обязаны мы вникнуть в истоки такого упорства. Подобные примеры были и в советской литературе. Мы должны признать и осмыслить важный факт: официальный истмат активно защищал механистический материализм, воспринятый из ньютоновской картины мироздания, и выводимую из него фундаментальную модель политэкономии. Это повредило советскому строю в его главной сущности, т. к. механицизм истмата уже был очевидно ошибочным. Напротив, неолиберализм с его возвратом к политэкономии, основанной на механистической догме рынка как равновесной машины, является для этого истмата вполне правильным. Вера в истмат ослабила советских людей.

Можно сказать, что агрессивное невежество создает острые конфликты, но они относительно быстро ликвидируются в ходе изучения разных позиций, или оппоненты расходятся на разные платформы с эзотерическими структурами, соглашаясь в рациональном плане. В 1975 году психологи стали интенсивно исследовать ошибки решений людей, и один аспект получил название «гипотезы пресмыкающегося детерминизма». Такие гипотезы ведут к погружению в невежество, и это может продлиться сотни лет. Что значит «в течение трех веков образованная публика вводилась в заблуждение апологией детерминизма»? Каким образом Ньютон мог очаровать всю Европу, хотя в конце XIX в. уже работали новые дисциплины и парадигмы?

М. Фуко объясняет, что политэкономия — особое знание, в которое неразрывно вплетена идеология. В то же время это знание не экспериментальное, оно основывается на постулатах и моделях. Поскольку политэкономия связана с идеологией, неизбежно сокрытие части исходных постулатов и моделей, а ядро в них — картина мира капитализма. И сегодня для того, чтобы как-то соотнести экономические модели с ценностями, идеалами, видением мира и человека, приходится произвести целое историческое исследование по реконструкции исходных постулатов и моделей (Фуко называет этот поиск «Археология знания»). Действительно, забывание тех изначальных постулатов, на которых базируются основные экономические модели, произошло очень быстро.

Каркасом главной модели в политэкономии была ньютоновская модель мироздания, Адам Смит просто представил ее как производственную и распределительную машину. Для этого был полезен материальный детерминизм. Из науки в политэкономию были перенесены модели, идеология и антропология (методологический индивидуализм).

Адам Смит вслед за Ньютоном должен был ввести в модель потустороннюю силу, которая бы приводила ее в равновесие. Это — «невидимая рука рынка», аналог Бога-часовщика. На деле эта политэкономия тщательно обходит источники неравновесности и механизмы гашения флуктуаций, возвращения системы в состояние равновесия. Гомеостаз, равновесие поддерживается только в ядре системы, способном вобрать лишь небольшую часть человечества (в чем, собственно, и заключается нынешний кризис индустриализма). Иллюзия, будто все в мире предопределено, как в часах, что мир детерминирован, до сих пор лежит в основании механистического мироощущения Запада.

Над всем этим висит покров невежества.

Так, институты «рыночного» хозяйства (МВФ и Всемирный банк) продолжали и продолжают распространять экологически разрушительные модели под прикрытием «зеленой маскировки». За «зеленой» ширмой продолжалась та же экономическая политика. Вот казус — просочившийся в печать конфиденциальный меморандум главного экономиста Всемирного банка Лоуренса Саммерса, который он разослал своим ближайшим сотрудникам 12 декабря 1992 г.: «Строго между нами. Как ты считаешь, не следует ли Всемирному банку усилить поощрение вывоза грязных производств в наиболее бедные страны? Я считаю, что экономическая логика, побуждающая выбрасывать токсичный мусор в страны с низкими доходами, безупречна, так что мы должны ей следовать» [18].

Помимо размещения грязных производств начался «экологический демпинг» в огромных масштабах. В Амазонии с участием Всемирного банка масштабы вырубки леса таковы, что только в ходе одного из проектов (Grande Carajas) будет очищена территория, равная Франции и Германии вместе взятым. Таков постулат политэкономии капитализма — от Адама Смита до Маркса и далее до неолиберализма. Но оболочку этого постулата многие считают невежеством.

В книге Ф. Коттрелла «Энергия и общество» (1955) был приведен подсчет: при механизированном выращивании риса в Арканзасе фермер экономит по сравнению с японским крестьянином, работающим мотыгой, 88 человеко-дней на 50 бушелей риса. Но при этом он вкладывает только в покупку трактора, горючего, электричества и удобрений сумму, которая эквивалентна покупке энергии 800 человеко-дней (не считая затрат энергии на производство этих технических средств) [19, с. 58]. Экономическая эффективность очевидно вела к колоссальной энергетической неэффективности, которая рано или поздно должна была достичь критического значения.

В предисловии к книге «Конец техноутопии» об этом сказано так: «После Второй мировой войны мы, американцы, до такой степени стали верить в научно-технические чудеса, что для нас перестали существовать физические ограничения… Следующее после войны поколение, несмотря на все большую зависимость от импортируемой нефти, … продолжало цепляться за миф о технологическом разрешении любых проблем. Этот миф назывался “Проект Независимость”. Напомню: наши ученые, которым мы, безусловно, доверяли, должны были разработать способы, позволяющие Америке стать самодостаточной в обеспечении себя энергией» [19, с. 8–10].

Нам полезно рассмотреть несколько структур невежества у Запада и у других культур. Скажем о важном процессе невежества — взаимодействии (и часто столкновениях) разных культур: от племени и до цивилизаций. Во время становления системы колоний и империализма у Запада были интенсивные контакты с аборигенами — колониальная администрация, ученые, миссионеры и пр. Взаимные объяснения систем своей деятельности были трудны с обеих сторон. Европейцы считали, что население не знает хорошие методы ведения хозяйства, и хотели заменить им архаические способы современными. Но аборигены эти предположения отвергали, а европейцы удивлялись — какое упорство невежества!

Начнем рассматривать конкретные сюжеты. Добавим только несколько аспектов для структуры предмета.

Надо предупредить, что представления и образы явлений часто изменяются, и даже большие ученые, бывает, отстают от новых парадигм. Особенно когда происходит научная революции в большой области. К старым понятиям и образам привыкают — образованные люди и даже ученые.

Но надо учитывать, что процесс формирования невежества на Западе сильно отличается от того, что мы видим у себя, разные культуры, социальные и экономические системы, направления сдвигов и тип потрясений. Но для нас полезно изучать опыт этого явления в культурах и Запада, и Востока.

Методолог науки П. Фейерабенд в своем труде «Диалог о методе» писал: «Вообразите ученых в любой области исследований. Эти ученые исходят из фундаментальных предположений, которые вряд ли когда-нибудь ставятся под вопрос. Имеются методы изучения реальности, которые считаются единственными естественными процедурами, и исследование заключается в том, чтобы применять эти методы и эти фундаментальные предположения, а не в том, чтобы их проверять. Вероятно, что предположения были введены в свое время, чтобы разрешить конкретные проблемы или устранить конкретные трудности, и что в тот момент не забывали об их характере. Но это время давно прошло. Сейчас и не вспоминают о предположениях, в терминах которых определяется исследование, и исследование, которое ведется иным образом, рассматривается как что-то неуместное, ненаучное и абсурдное» [49].

Действительно, часто действуют несколько альтернативных систем, и у каждой из них имеются полезные идеи. Поэтому диалоги и даже конфликты не доходят до вражды, а находят разные ветви проблемы. Но часто и продолжаются споры в состоянии смешения разных парадигм, или великая теория, хотя бы и недоработанная, не смогла из-за чрезвычайных условий соединить все нужные элементы — во многом из-за наступления невежества.

В 1970–1980-е гг. на Западе внимательно разбирали взаимодействия альтернативных парадигм и воздействия на них ошибки и невежества. Это мы видели в СССР во второй части XX века. Тогда и у нас тоже были начаты такие работы, но они были прерваны перестройкой. Но теперь требуется разобраться в тех процессах, которые создавали потрясения систем нашего мышления в представлениях об обществе и государстве. Понятно, что при таком разборе мы исследуем не мотивы и ценности авторов текстов и утверждений, а их структуры и логику — на них отпечатываются сгустки невежества.

Вебер пишет: «Повсюду, где современный капитализм пытался повысить “производительность” труда путем увеличения его интенсивности, он наталкивался на этот лейтмотив докапиталистического отношения к труду, за которым скрывалось необычайно упорное сопротивление. На это сопротивление капитализм продолжает наталкиваться и по сей день, и тем сильнее, чем более отсталыми (с капиталистической точки зрения) являются рабочие, с которыми ему приходится иметь дело» [2, c. 80–81].

Антропологи поняли проблему консерватизма, который подавляет способность местных общностей использовать инструменты и методы от внешних лиц. Чаще всего вызовом становится нечто, исходящее от иной этнической общности (племени, народа, нации). Вторжение может происходить в самой разной форме — в виде групп иммигрантов (или колонизаторов), чужих вещей и товаров, идей и художественных стилей.

Антрополог А. Леруа-Гуран представил этот процесс в общем виде: концентрация культуры потому и происходит, что группа вынуждена сплачиваться под воздействием внешнего воздействия иных. Он писал: «Именно чтобы избежать этого разлагающего воздействия, каждая группа делает непрерывные усилия сохранить свое внутреннее сцепление, и в этом-то усилии она и приобретает черты более или менее личные» [56, с. 195]. Если равновесие нарушается и группа не может ассимилировать посторонние элементы, она «теряет свою индивидуальность и умирает». Сохранение общности достигается лишь при определенном соотношении устойчивости и подвижности.

Полезно сравнить процессы этносов, которым рекомендовали модернизацию их деятельности с проблемами Столыпинской реформы и начала коллективизации. Я рано стал думать о людях из других народов — мне было и интересно, и было надо получить знание для разума. Меня поразили картины мира у крестьян и казаков и их замечательное умение соединяться с другими людьми, и их навыки распознавать образы злых людей.

Непосредственная опасность гибели возникает вследствие избыточной подвижности, которая нередко возникает после периода застоя. Леруа-Гуран важное место отводит механизмам, которые он называет инерцией и пережитками. Это необходимые средства для сохранения народа. Он пишет: «Инерция по-настоящему бывает видна лишь тогда, когда группа отказывается ассимилировать новую технику, когда среда, даже и способная к ассимиляции, не создает для этого благоприятных ассоциаций. В этом можно было бы видеть самый смысл личности группы: народ является самим собою лишь благодаря своим пережиткам».

Дж. Грей писал о невозможности предсказания будущего образа всей сложной системы человечества исходя из либеральных теорий общества: «Если история нас чему-то учит, то мы… должны сказать, что традиционное кредо просветителей не дает ни малейшей возможности предсказывать будущее. С точки зрения всех школ классического либерализма, каждая из которых воплощает свой вариант проекта Просвещения, еще хуже то, что мы, возможно, наблюдаем зарождение режимов, превосходящих либеральные общества по всем критериям, которые внутренне не свойственны либеральным формам жизни…

Вместо того чтобы упорствовать в своей приверженности несостоятельному проекту апологетического либерального фундаментализма, следует признать, что либеральные формы жизни сообщества принимают по воле случая и сохраняют благодаря идентичности, сформировавшейся у индивидов в силу того же исторически случайного стечения обстоятельств, причем своим случайным характером и идентичность, и судьба либеральных сообществ ничем не отличаются от всех других. Тем самым мы признаем, что либеральные убеждения и либеральные культуры — это конкретные социальные формы, которым не положено никаких особых привилегий ни со стороны истории, ни со стороны человеческой природы» [41, с. 167].

В результате кризисов XX века неолиберальная утопия приобрела мистические черты милленаристской ереси, которая пророчит «золотой век», причем не всему человечеству, а его небольшой части. Более того, этот милленаризм присущ именно американской ветви западного мировоззрения, он унаследован от мироощущения «отцов нации», которые строили в Америке «сияющий город на холме».

Такие кризисы мы видели в XX в. — и в революции, и в войнах, — а в XXI в. уже постоянно мы видим кризисы новых типов. Н. А. Бердяев, видя в технике преобразующую мир силу космического масштаба, указывает на эту опасность для человеческого сознания: «Техника рационализирует человеческую жизнь, но рационализация эта имеет иррациональные последствия» (цит. по [42])[39].

Приступы такого иррационализма — важная глава в истории культуры. При переходе к постиндустриализму наблюдалось несколько таких волн. Одна из них прокатилась по интеллектуальной элите США. Как пишут, в тот момент от «самых передовых физических теорий … было уже рукой подать», по выражению Ф. Капры, «до Будды или до Бомбы», и только от сознания и морали конкретного ученого зависело, какой путь он изберет.

Мы рассмотрели два типа погружения в невежество — один агрессивный, другой — использующий «мягкую силу» (разные ширмы, как, например, идеологии). А в диапазоне между этими двумя типами действуют другие «локальные» структуры.

Они иногда используют манипуляции мышлением людей и подталкивают их к ошибкам, или сами манипуляторы могут делать ошибки. А. Тойнби говорил, что «больное общество» ведет войну «против самого себя». В этих войнах бывают неудачи, например в том, что «лидеры неожиданно для себя подпадают под гипноз, которым они воздействовали на своих последователей. Это приводит к катастрофической потере инициативы: “Если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму”». Как и предсказывал Тойнби, в результате подобных неудач общество может превратиться в «ад кромешный».

Приведенные примеры роднятся общим элементом их структуры. Да и большинство других примеров содержат этот элемент, один из очень важных и распространенных при формировании умозаключений, принадлежащих к миру невежества. В среде психологов и культурологов этот структурный элемент называют «ошибки хиндсайта» (или хайндсайта[40]). В ходе развития общего кризиса индустриализма общества промышленных стран столкнулись с деформацией культуры среднего класса. Это — «болезнь» образованных людей, но их эпидемия заражает и массу мирных жителей. Например, потрясение перестройки резко ускорило этот процесс и в нашем обществе.

Возьмем из обзора краткие выжимки описания этого явления:

«Ошибки хиндсайта включают слепую веру в единственно возможное объяснение причин произошедшего события (и пренебрежение остальными рациональными объяснениями), а также чрезмерную уверенность в достоверности своих суждений в целом. Ошибка хиндсайта — одна из наиболее широко изученных мыслительных ловушек, которые подстерегают человека при принятии решений.

Осмысление начинается с поиска причинных объяснений. События, которым можно дать однозначное объяснение, приводят к большей ошибке хиндсайта, чем более неоднозначные события. Осмысление усиливает ошибку хиндсайта в том случае, если люди слишком упрощают причины и следствия. Таким образом, если осмысление начинается с чрезмерно упрощённых представлений о причинах и следствиях, то оно неизбежно ведёт к ошибкам, тем самым формируя ещё одну сторону ошибки хиндсайта.

Особый интерес для учёных представляет субъективное чувство лёгкости, с которой человек приходит к какому-либо выводу (беглость обработки информации). Чем легче сделать вывод из какого-либо события, тем больше становится ошибка хиндсайта. По сути, они путают лёгкость с достоверностью. Таким образом, ошибка хиндсайта зависит не только от самой информации о событии, но и от субъективной лёгкости, с которой эта информация обрабатывается в процессе мышления.

Ошибка хиндсайта тоже может удовлетворить потребность в порядке и предсказуемости: люди, которые больше всех стремятся к контролю над ситуацией или полному её пониманию, демонстрируют наибольшую ошибку хиндсайта. В ситуациях, опасных для жизни, таких как террористические атаки и экономические потрясения, ошибка хиндсайта может увеличиваться, что может помешать человеку учиться на собственном опыте — навык, необходимый для выживания в подобных условиях.

Два наиболее распространённых и важных последствия ошибки хиндсайта: поверхностность и самоуверенность. Поверхностность влечёт за собой ошибки в установлении причины проблемы — это может быть выбор неверной причины или же преувеличение значения настоящей причины. Самоуверенность — это преувеличение собственных способностей к анализу ситуаций, которое может привести к упущению других возможных точек зрения и рискованным выводам при последующем принятии решений.

Для уменьшения ошибки наиболее эффективна стратегия рассмотрения альтернатив — она подразумевает побуждение человека к поиску других возможных объяснений события и ведущих к нему причинно-следственных взаимосвязей. Стратегия рассмотрения альтернатив нейтрализует ошибку хиндсайта.

Как правило, при принятии решения человек демонстрирует то, что мы назвали поверхностностью, то есть быстро останавливается на первом, самом доступном объяснении и прекращает дальнейший анализ. Стратегия рассмотрения альтернатив позволяет преодолеть эту проблему: она стимулирует человека придумывать другие варианты развития событий и, что более важно, создавать гипотетические причинно-следственные цепочки, тем самым открывая путь к новым, ещё не рассмотренным вариантам. Пока стратегия рассмотрения альтернатив успешно проявляет себя в борьбе с ошибкой хиндсайта, она может помочь справиться и с поверхностностью мышления, и с самоуверенностью» [20].

В 1970–1985 гг. в СССР интенсивно изучали системный анализ и в том числе анализ ошибок типа хиндсайта. Литературу осваивать было легче всего на моделях науки, т. к. их структура была хорошо разработана. Во всех областях студентам сразу разъясняли когнитивную основу дисциплины или проекта — факты, теории, методы, инструменты и их связи. Другой аспект — знать, что и как делает продвинутая международная «бригада» и ее лидеры, а также и отечественные бригады и их лидеры. Все, кто занимались наукой, от студента до академика, имели в воображении образы своих когнитивных структур, в разных формах. В лаборатории работники видят нутро своих предметов, как врач видит своего пациента.

Но алгоритм анализа ошибок у научных сотрудников годится и для других анализов — хотя бы для начала. Этот грубый подход к неопределенности сразу указывает на риски ошибок типа хиндсайта.

Вот уважаемый академик, советский и российский филолог Д. С. Лихачев высказывается о строительстве дамбы в Ленинграде: «Для меня несомненно, что строительство дамбы было ошибкой и даже преступлением… Сейчас никто не знает, что с дамбой делать. Не знаю, право, и я».

Разве это рациональное утверждение? Несомненно, что это преступление! Без суда, без следствия, без специальных знаний. И притом, он «право, не знает» этого дела.

Он продолжает философствовать: «Сейчас становится все очевиднее: дамба ухудшает экологическую обстановку… Понимаете, кроме экономического ущерба, я все больше задумываюсь над нравственным ущербом. Есть предложение дамбу разобрать, но не повлечет ли это ухудшение экологической обстановки? Ведь грязь распространится по всему Финскому заливу, засорит Балтийское море» [52].

Окно в Европу, нравственный ущерб, разобрать дамбу, как бы не огорчить немцев… знать не знает, но судить берется. Как известно, после суеты с приватизацией и межклановыми конфликтами построенную в советское время на 70 % дамбу достроили и в 2011 г. сдали в эксплуатацию без особой шумихи[41]. Конечно, такие ошибки можно считать мягким невежеством, но мощный поток таких мягких ударов по структуре мышления людей создает массовую культурную травму. Она стала хроническим фоном ущербного сознания. И эта болезнь не уходит. Это была целая история, полезно было бы ее рассмотреть.

А уже в 2009 г., на следующий день после аварии на Саяно-Шушенской ГЭС с заявлением выступил научный руководитель Высшей школы экономики, бывший министр Евгений Ясин. Он сказал: «Саяно-Шушенская ГЭС была символом крупных проектов, которые осуществлялись в СССР. Мы не знаем истинных причин этой крупной техногенной катастрофы, почему произошел гидроудар. Но, я уверен, истинная причина — в безалаберности и наплевательском отношении к строительным стандартам. В этом смысле можно, наверное, провести аналогию с Чернобылем» [53].

В устах Ясина ссылка на «советское прошлое» не удивляет. Но какова логика у этого научного руководителя колыбели российских экономистов: «Мы не знаем истинных причин этой катастрофы. Но, я уверен, истинная причина в…» Не знает, но уверен… Пожалуй, одна из множества причин этой катастрофы заключается в том, что такие профессора и министры воспитали людей, которые управляют сегодня техносферой России. Это классическая «ошибка хиндсайта» — один из главных типов невежества.

Обычно невежественное утверждение не соблюдает самые простые нормы, известные с древности. Вот структура простых логических построений, которые мы учили в школе в 1954 г. Сейчас их используют образованные политики и интеллигентные СМИ. Аристотель называл их энтимемами (риторическими силлогизмами) — неполно выраженными рассуждениями, пропущенные элементы которых подразумеваются. Это минимум элементов. Вот схема разумного рассуждения:

Данные (Д) — Квалификация (К) — Заключение (З)

¦ ¦

Поскольку (Г) — Оговорки (О)

¦

Ведь (П)

В популярной книге читаем: «Аргументация определяется как движение мысли от принятых исходных данных (Д) через посредство основания, гарантии (Г) к некоторому тезису, составляющему заключение (З)». Подкрепление (П) служит для усиления «гарантии» и содержит обычно хорошо известные факты или надежные аналогии. Квалификация (К) служит количественной мерой заключения (типа «в 9 случаях из 10»). Оговорки (О) очерчивают условия, при которых справедливо заключение («если только не…») [21, с. 183].

В митинговых рассуждениях обычно остаются лишь главные три элемента: Д-Г-З — это абсолютный минимум. А в процессе перестройки и реформы из аргументации были сначала полностью исключены подкрепления, оговорки и квалификации. А затем была разрушена и минимальная триада — была изъята гарантия. Но драму этой разновидности погружения в невежество разберем позже.

Продолжим о навыках. Каждый из нас характеризуется некоторой «пороговой высотой» барьера, которую мы уже не можем преодолеть. Этот барьер ограничивает вокруг нас часть информационного поля, внутри которой мы и действуем. Мы не пользуемся теми знаниями, которые находятся вне нашей индивидуальной «информационной скорлупы». Те каналы информации, которыми пользуются профессионалы, достигают только людей с довольно объёмной «скорлупой». Мы используем это понятие аналогично тому, как исследователь каналов информации описывает «культурную скорлупу» человека или группы: внутри «скорлупы» находятся те источники культуры, к которым люди прибегают без затраты особых, исключительных для него усилий. Один посещает лишь ближайший к дому кинотеатр, у другого внутри его «скорлупы» находятся театры и художественные выставки. Дело, разумеется, не только в размерах «скорлупы», но и в структуре содержимого.

Каждый человек более или менее опирается на методический консерватизм, причина — в психологическом механизме, охраняющем свою «информационную скорлупу» как один из элементов его когнитивной структуры. Таким образом, коммуникации с другими группами — необходимая предпосылка быстрого отыскания полезных знаний и методов. Речь идет не о том, чтобы приобретать глубокие знания во многих областях или вовлекать их в свою «информационную скорлупу». Важно снабдить ее чувствительными рецепторами, предупреждающими о наличии «внешних» потенциально важных методов и навыков.

Иногда упоминают понятия «сеть знаний» и «экран знаний» как плотную систему элементов знаний, соединенных связями между сгустками знаний. Мозаичная культура, которая теперь вытесняет «университетскую» русскую культуру, отличается тем, что в ней распадаются связи, так что элементы знаний превращаются в конгломерат кусочков мозаики. Кажется, что человек сохраняет эти кусочки и может их использовать как оснащение разума, но этот процесс оказывается слишком трудоемким. Мышление действует, пробегая по сети ассоциаций. Сеть элементов и связей позволяет нам быстро построить в уме образ предмета, который мы обдумываем. Когда эта сеть разорвана и ассоциации распадаются, мы погружаемся в невежество. Мы набираем информацию об элементах знания, но они не превращаются в «интеллектуальный багаж» — в этом чемодане бренчат кусочки мозаики. Конечно, мы верим, что это лишь на время.

На опыте науки можно видеть, что жизнь и деятельность — динамичная и изменчивая сущность. В момент изменения старая система часто не успевает преобразоваться. Обычно в это время у опытных людей есть запасы идей и навыков, которые перенимаются ими у других групп, этносов, народов, культур. Каждая структурная единица системы знания имеет свой «социальный субстрат» — сообщество носителей знания, которых объединяет общая познавательная система — когнитивная структура. Эта структура очень уязвимая — как только коллектив замыкается в своей «скорлупе», он утрачивает связи с международным сообществом, и начинается сдвиг к невежеству. Сначала этот сдвиг не виден, а потом со стороны появляются опасные сигналы.

В 1970-х годах ведущие работники и руководители во всех сферах озаботились этими сигналами. Например, нарастающее отставание некоторых наших научных коллективов было вызвано тем, что сложившиеся в них условия ориентировали ученых на критерий «оригинальности» как чуть ли не высшей ценности научной работы. Такое понимание было в общественном мнении, да и во многих нормативных документах. Но наука — дело коллективное, и серьезные проблемы разрабатываются сообща, стихийно формирующейся международной «бригадой» ученых. Чтобы реально участвовать в решении таких проблем, наши ученые должны работать в составе «бригады», даже если и не являются ее лидерами.

Многие ученые, говоря об отставании, использовали привычное временное измерение («на таком-то направлении наша наука отстала на 10 лет» и т. п.), хотя совершенно очевидно, что развитие науки происходит нелинейно. Многие лаборатории после некоторого критического уровня отставания «сходят с дистанции», перестают прогрессировать. Это понятно: будучи включенным в когнитивную структуру своей области, коллектив как бы дополняет свои научные возможности совокупным потенциалом всего исследовательского сообщества. Потеряв с ним коммуникации, утратив способность осваивать его достижения, коллектив отключается от системы мировой науки, и его научный потенциал резко падает.

В то время уже можно было создавать карты научных областей, национальных школ или международных «бригад». Это достигается с помощью языка библиографических ссылок. Ссылки — исключительно информативный язык, особая знаковая система, которая складывалась в течение столетий. В библиографических ссылках ученый отражает все элементы когнитивной структуры: он ссылается на работы, в которых описываются важнейшие научные факты в его области, повлиявшие на его исследование; на работы, в которых развиваются теоретические концепции, с помощью которых он объясняет факты и строит гипотезы, положенные в основу его исследования; на работы, в которых описаны использованные в его исследовании методы.

Члены исследовательского сообщества, разрабатывающие одну область, не только часто ссылаются на одни и те же работы — в каждой своей статье они цитируют сразу несколько таких работ. Вследствие этого между ключевыми работами возникают незримые связи через социтирование, т. е. одновременное упоминание пары работ в какой-то третьей статье (каждый случай социтирования принимается за единицу связи). Это — карта науки, на которой каждый кластер является отражением отдельной исследовательской области, ее «отпечатком пальца». Важно, что кластер является продуктом деятельности данного научного сообщества. Кластер представляет собой графический образ когнитивной структуры данной исследовательской области в данный момент времени. Это «образ» исследовательской области, созданный работами всей стоящей за ним мировой «бригады» ученых, работающих в данном направлении.

Например, можно взять фрагмент карты медико-биологической науки, на которой обозначена исследовательская область «альфа-фетопротеин» (это был первый открытый «маркер» раковых заболеваний). Это — крупная область, она быстро развивалась — во второй половине 70-х годов в мире ежегодно публиковалось около 800 статей, в заглавие которых входило слово «альфа-фетопротеин». Советские ученые были не только первооткрывателями этой области, они и впоследствии входили в число лидеров: из 12 статей, составляющих кластер этой области в 1975 г., пять — работы советских авторов [22].

Зачастую советские работы, объективно относящиеся к числу ключевых, не попадают в кластер вследствие искажений в самом механизме цитирования (см. [23]). По ряду причин наши работы неадекватно отражаются в ссылках западных авторов. Для нас это мелочь — это простительное невежество чиновников. Для нас важнее тот факт, что советские авторы верно отражают в своих ссылках когнитивную структуру своих исследований. Они участвуют в построении кластера путем цитирования ключевых работ. Этот факт легко установить путем анализа библиографических ссылок в статьях советских авторов, работающих в изучаемом направлении.

А вот другой пример. Наше сообщество не заметило, что оно уклонилось от новой когнитивной структуры международной «бригады». Так, в результате ряда открытий в начале 70-х годов трансформировалась область исследований коллагена[42]. Это отразилось в кластере области за 1970–1974 гг. [22]. В 1972 г. образ области, представленный в кластере, резко меняется: возникает новый фронт исследований. Был открыт проколлаген — предшественник коллагена. Это был новый научный факт, задавший новое направление исследований — биосинтез коллагена.

В кластере 1973 г. «структурное» направление исследований коллагена оказывается совершенно вытесненным — в кластере были лишь работы с механизмом биосинтеза. Произошла перестройка области, причем внешне предмет исследований не изменился. После начинается поистине бурное развитие. Быстрое и широкое развитие исследовательской области в новом направлении повысило и ее прикладное значение. Г. Смолл — разработчик кластеров для карт науки — пишет: «Недавно достижения, особенно в методологии, сделали возможной передачу знания из фундаментальной биологии в такие области медицины, как проблема старения, сердечные и легочные заболевания, рак и артриты. Коллаген стал модельной исследовательской областью биохимии, имеющей далеко идущие последствия для медицины» [24].

За эти годы в кластере находилась 31 ключевая работа. В 54 основных советских статьях этих лет, посвященных исследованию коллагена, содержится 1044 ссылки, и лишь две (!) из них приходятся на входящие в кластер статьи — и нет ни одного случая социтирования ключевых работ. «Отпечатки пальцев» советского и зарубежного сообществ совершенно различны. Даже в обзор 1972 г., посвященный современным представлениям о биосинтезе коллагена и содержащий 215 ссылок, не попали работы, освещающие именно те открытия в области биосинтеза, которые трансформировали область.

Из этого следует, что советские исследователи видели свой предмет иначе, чем их зарубежные коллеги, т. е., по существу, разрабатывали иную область. Возможно, их исследования нужны и перспективны, но для нас здесь важен тот факт, что в 1970–1974 гг. в нашей стране не было ячейки научного потенциала в области исследований коллагена с использованием сложившейся в мировой науке системы познавательных средств [22]. В последующие годы положение существенно не изменилось: в 27 советских работах, опубликованных в 1982 г., имелось 226 ссылок, из них ни одной на статьи, входящие в кластеры данной исследовательской области в предыдущие годы. Значит, речь идет не об отставании от переднего края науки, а о «расщеплении» путей развития исследований.

Тогда в СССР было научное сообщество исследователей коллагена. Многие из них собрались на дискуссию о направлении в этой области. Собранию представили две карты познавательных средств — их сообщества и международной «бригады». После 1970 г. они разошлись, а многие другие сообщества советской науки продвигались вместе с международными «бригадами». Участники собрания поняли и задумались. Некоторые из них приходили в наш Институт (ИИЕТ АН СССР) и рассматривали кластеры и карты разных областей. Сравнение структуры библиографических ссылок в родственных журналах разных стран за ряд лет позволяло выявить процессы, которые ускользают от внимания ученых, занятых повседневной работой.

Так, в двух авиакосмических державах — СССР и США — сложились крупные сообщества ученых, разрабатывающих проблемы авиационной и космической биологии и медицины. В обеих странах издаются специализированные журналы этой области. Нас пригласили в Институт медико-биологических проблем показать карты проблем близких институтов. Сравнение структуры ссылок в этих журналах за 1976–1982 гг. показало, что нарастает расхождение когнитивных структур, в которых работают национальные исследовательские сообщества. В 1976 г. «показатель сходства» был равен 22,7 %, а к 1982 г. он снизился до 11,3 %. Это произошло вследствие удаления от «ядерной группы» источников, на которые ссылаются советские авторы, журналов широкого научного профиля. Эти журналы все больше замещались специализированными сборниками — усиливалась ориентация на отраслевые источники информации, в то время как американские авторы использовали прежде всего информацию из основных фундаментальных научных журналов.

Тогда директор института стал сравнивать библиографию их журналов с журналами США и организовал семинар для главных сотрудников [25]. Но началась перестройка, возникли другие проблемы.

Мы коротко рассмотрели три типа невежества: агрессивное невежество, «мягкая сила» погружения в невежество, невежество посредством ошибок. Первый и третий типы — крайние, а второй — средний. В некоторых процессах сочетаются все эти типы.

Теперь перейдём к описанию наших главных проблем, которые возникали и возникают в ходе погружения в невежество.

Есть гипотеза (возможно, и эмпирический опыт), что в течение ста лет, во время которых существовал советский проект и его носитель советский народ (и даже советская цивилизация), в этих системах произошли три эпохальных погружения в невежество. Это грозные и необычные явления, которые наши ученые, политики и даже шаманы игнорировали или туманно прорицали эти феномены. Эти три провала, вероятно, можно объяснить рационально (например, слишком быстро изменялось жизнеустройство, мировоззрение, картины мира, наносились тяжелые культурные травмы и потрясения всему населению), — но все равно очень странно, что никто не обозначил эти провалы и не пытался создать образы этих пропастей.

Грубо можно представить эти явления на графике, хотя качество и количество показателя, изображенного на этой картинке, можно оспорить, не важно:

Рис. 2. Всплески невежества. Три структуры: 1) Февральская революция и Гражданская война; 2) Активизация «политэкономии социализма»; 3) перестройка и реформы

Вот недавнее суждение в форме вопроса: «Исследователи, обращающиеся к истории отечественного либерализма, неизменно оказываются перед необходимостью объяснить следующий исторический парадокс: почему либеральные партии в России, так быстро набравшие политический вес в годы первой российской революции и фактически сформировавшие Временное правительство в марте 1917 года, уже к концу 1917 года потерпели столь быстрое и сокрушительное поражение?» [28]

Основоположники меньшевизма и либерализма мировоззренчески выросли в атмосфере механистического детерминизма, когда в образованном слое господствовала картина мира, которая опиралась на ньютоновскую модель мироздания. На ней выросла политэкономия Адама Смита и Маркса, а также исторический материализм с теорией революции и формационным подходом. На этом стояло учение Маркса, столь жесткое, что Марксу и Энгельсу пришлось отвергнуть второе начало термодинамики. Конец XIX — начало XX века было временем кризиса этой классической механистической картины мира и замены ее картиной необратимостей, неравновесия и нелинейных процессов. Эта картина переходов «порядок — хаос» сразу в ином свете представила системы противоречий.

После 1905 г. Ленин стал отвергать догмы Маркса одну за другой. Апрельские тезисы, определившие проект Октябрьской революции, были ядром совершенно иной парадигмы антикапиталистической революции. Эта парадигма, заявлявшая себя как марксистская, выросла не из учения Маркса, а из реальности капиталистического империализма и судьбы стран и культур, которые были втянуты в периферию мирового капитализма. Интеллектуалы Февраля и западные социал-демократы пытались следовать канону западных буржуазно-демократических революций, разработанному в учении Маркса, и новизна их инновации была лишь в том, что она происходила в иных месте и культуре. Они мыслили в рамках модерна XIX века, в парадигме науки бытия. А большевики мыслили в логике науки становления.

В те времена было очевидно: и меньшевики-марксисты, и легальные марксисты, и кадеты, и эсеры, и западные социал-демократы мыслили и проектировали кардинально иначе, чем Ленин и его соратники. Это выразил Антонио Грамши в статье 5 января 1918 г. под названием «Революция против “Капитала»: «Это революция против “Капитала” Карла Маркса. “Капитал” Маркса был в России книгой скорее для буржуазии, чем для пролетариата… Большевики отвергли Маркса. Они доказали делом, своими завоеваниями, что каноны исторического материализма не такие железные, как могло казаться и казалось» [29].

Брошюра народника П. Ткачева «Открытое письмо г-ну Фр. Энгельсу», в котором он объясняет, почему в России назревает революция и почему она будет антикапиталистической, была издана в 1875 г. Маркс и Энгельс отвечали на суждения Бакунина и Ткачева в типе агрессивного невежества.

Многие деятели оппозиции России в эмиграции познакомились с Марксом и Энгельсом, другие вели переписку с ними, некоторые стали друзьями и помощниками, переводили на русский язык важнейшие их труды. Вокруг них складывались группы и будущие партии. Так была основана первая российская социально-демократическая организация «Группа освобождения труда». Её участники принимали участие в деятельности II Интернационала. Из них вышли лидеры партии — первые меньшевики, эсеры и либералы мировоззренчески выросли в этой атмосфере, где выросла политэкономия А. Смита и Маркса, а также исторический материализм с марксистской теорией революции и формационным подходом. Эта когорта была ядром Февральской революции, а вокруг него общались ведущие ученые-обществоведы.

Следующее поколение российских марксистов («10 знаменитых большевиков») было примерно на 30 лет моложе первой группы. Как раз в науке происходили сдвиги, сменялись парадигмы. Большевики видели мир по-иному, многое в политэкономии Маркса устарело.

Все партии, готовившие Февральскую революцию, имели свое кредо, в разной степени разработанное. Меньшевики штудировали «Капитал», кадетов убедила диалектическая логика: «Чем сильнее капитал, тем ближе, следовательно, конец господства капиталистов»! Кадеты-интеллектуалы были носителями идеалов западной демократии и буржуазного строя. Эсеры придерживались такого прогноза: цели революции — достижение политической свободы, которая позволит произвести социально-экономический переворот, «закладку кирпичей в фундамент будущего здания социализированного труда и собственности».

Вместе с ними были и более молодые и прогрессивные правые. Лидер октябристов Гучков так изложил свои убеждения: «Я думал, что и мы пойдем обычным путем экономического, политического и социального развития, как это делается в других странах». Лидером «молодых» московских капиталистов был П. П. Рябушинский: «Нам, очевидно, не миновать того пути, каким шел Запад, может быть, с небольшими уклонениями. Несомненно одно, что в недалеком будущем выступит и возьмет в руки руководство государственной жизнью состоятельно-деятельный класс населения».

Макс Вебер, изучая и сравнивая процессы развития в обществах модерна и в традиционных обществах, определил изменения форм и структур (инновации) как зародыши появления новых общественных институтов. Он ввел в социологию важное понятие: общество в состоянии становления. Это аналогия понятия натурфилософии, обозначающего состояния вещества в момент его рождения — in statu nascendi. В начале XX в., во время кризиса классической физики и изменения научной картины мира, возникла новая парадигма, «постклассическая». В науке стали различать два взгляда на природу: науку бытия — видение мира как совокупности стабильных процессов и науку становления, когда преобладают нестабильность, переходы порядок — хаос, перестройка систем, кризис старого и зарождение нового. Парадигму науки становления часто называют нелинейной.

Вебер указал особенность российского общества и государства, важную и для либералов, и для буржуазии: «Власть делала все возможное, в течение столетий и в последнее время, чтобы еще больше укрепить коммунистические настроения. Представление, что земельная собственность подлежит суверенному распоряжению государственной власти (искоренявшей, кстати, частное право на всякое другое “нажитое” добро), было глубоко укоренено исторически еще в Московском государстве, так же как и община».

Кустарев (Донде) поясняет: «Если это так, то негативное отношение власти и ее подданных к частной собственности не было привнесено в русское общество большевиками, на чем так упорно настаивали и сами большевики, и антикоммунистическое обыденное сознание, имеющее очень хорошо оформленную “академическую” ипостась. Можно думать, что эта особенность есть типологический определитель “русской системы”, а не свидетельство ее “формационной” или “цивилизационной” отсталости».

Кадеты, буржуазия и меньшевики следовали канонам классической парадигмы либерализма и марксизма. Коалиция революционеров Февраля использовала институты, философию, язык и логику буржуазно-демократических революций — структуры, которые в основном уже завершили процесс становления капитализма. Это им пытался объяснить Вебер, однако у них пересилил соблазн использовать надежную и эффективную классическую парадигму и не рисковать. П. Бурдье писал: «политический бунт предполагает бунт когнитивный, переворот в видении мира». Когнитивный бунт — это перестройка мышления, языка, «повестки дня» и логики объяснения социальной действительности.

Без «когнитивного бунта» (изменения картины мира и «обозначения» структуры в состоянии становления) здравый смысл и чувства крестьян и рабочих остались бы в форме мечты или утопии. Ленин не только определил потенциал Советов как стержня новой государственности, но и сразу показал необходимые функции и действия Советов, которые еще были только ростками их структур.

Русский коммунизм был объявлен выражением зависти и жажды нивелирования и якобы отрицанием мира культуры и цивилизации, возвращением нас к неестественной простоте бедного, грубого человека, который не дорос еще до частной собственности. Этот постулат был принят либералами, меньшевиками и (временно) даже эсерами. Развивая свою теорию пролетарской революции, Маркс много раз подчеркивал постулат глобализации капитализма, согласно которому капитализм должен реализовать свой потенциал во всемирном масштабе — так, чтобы весь мир стал бы подобием одной нации. Но Ленин изучал историю и актуальную реальность, а из них вытекали другие выводы. И еще в августе 1915 г. высказал вывод: «Неравномерность экономического и политического развития есть безусловный закон капитализма. Отсюда следует, что возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой капиталистической стране».

В Февральской революции вожди исходили не только из устаревшей доктрины XIX века, но еще и из мешка ошибок хиндсайта: надо, мол, подтолкнуть «дикую стихийную анархию», чтобы она свергла царя. Как говорил А. И. Гучков, деятели Февраля считали, что «после того, как дикая анархия, улица, падет, после этого люди государственного опыта, государственного разума, вроде нас, будут призваны к власти. Очевидно, в воспоминание того, что… был 1848 г.: рабочие свалили, а потом какие-то разумные люди устроили власть».

Такова была Февральская революция 1917 г. в России: ее харизматические вожди — либералы, цвет русской интеллигенции. Более того, либералов поддержали марксисты-социалисты (меньшевики и эсеры), философы и ученые, иерархи церкви и верхушка Запада (Антанты). Их с 1905 года консультировал лично М. Вебер — бесполезно! Погрязли в невежестве — в устаревшей парадигме. Они мыслили в рамках модерна XIX века, в теории науки бытия.

После провала попытки установления диктатуры Корниловым политическая карта России резко изменилась. К руководству Советами пришли большевики, Советы имели надежную поддержку армии и флота, вооруженную и организованную Красную гвардию, и к 25 октября готовился II Всероссийский съезд Советов. Массовое сознание резко сдвинулось влево под лозунгом «Вся власть Советам!». В коалиции Февральской революции собрались выдающиеся интеллектуалы, но они мыслили в системе Просвещения XIX века, а крестьяне и рабочие мыслили в иной системе. Большевики «доработали» эту систему посредством синтеза с новой, «постклассической» наукой.

Власть Временного правительства была парализована, военный министр Верховский доказывал во всех инстанциях необходимость срочных решений об армии и мирных переговорах, но правительство уже отключилось от реальности. Керенский заявил английскому послу: «Я желаю того, чтобы они [большевики] вышли на улицу, и тогда я их раздавлю». 24 октября он дал команду пресечь попытку большевиков «поднять чернь против существующего порядка». Это и продемонстрировало погружение в невежество коалиции Февраля.

Октябрьская революция союза рабочих и крестьян была направлена на то, чтобы избежать капитализма. В конкретных исторических условиях России на пути либерально-буржуазной государственности грозила верная катастрофа. Представления о будущем типе народного хозяйства, которые излагал Ленин в предреволюционный период, шли по иной траектории, чем политэкономия А. Смита и Маркса.

Ортодоксальные марксисты выступили против Октябрьской революции потому, что она прерывала «правильный» процесс смены экономических формаций и угрожала не дать капитализму в России развиться вплоть до исчерпания его возможностей в развитии производительных сил.

Когда читаешь документы тех лет, странно видеть, что с особой страстью отвергли Октябрьскую революцию именно левые, марксистские партии (меньшевики и Бунд). Дело в том, что это для них была не социальная угроза, а ересь, нарушение их религиозных догм. При этом М. Либер (лидер Бунда) возмущался: «Ложь, что массы идут за большевиками. Наоборот, большевики идут за массами. У них нет никакой программы, они принимают все, что массы выдвигают».

Все это привело к открытому конфликту в 1917 г., а в 1918 г. уже и к Гражданской войне. В начале июня 1918 г. эсеры (ПСР) объявили войну советской власти. В ходе Октябрьской революции и Гражданской войны эсеры потерпели поражение в борьбе с большевиками — и поняли свои ошибки, поняли, что стратегия завела их в невежество. Уже в январе 1919 г. делегация эсеров вела переговоры с большевиками, а в июне 1919 г. в Москве Совет партии эсеров принял постановление о прекращении вооруженной борьбы против советской власти и замене ее политической борьбой. К началу 1921 г. ЦК ПСР прекратил свою деятельность. ЦК меньшевиков уже в октябре 1918 г. признал «Октябрьский переворот» исторически необходимым, т. к. он выражал стремление трудящихся к развитию страны всецело в их интересах. Многие видные меньшевики уже летом работали в ВСНХ и ряде наркоматов, а некоторые вступили в РКП(б).

В марте 1920 г., продолжая спор с меньшевиками и эсерами, Ленин сказал им: «Разве с февраля до октября 1917 года вы не были у власти вместе с Керенским, когда вам помогали все кадеты, вся Антанта, все самые богатые страны мира?.. Нашелся ли бы на свете хоть один дурак, который пошел бы на революцию, если бы вы действительно начали социальную реформу? Почему же вы этого не сделали? Потому что ваша программа была пустой программой, была вздорным мечтанием».

Масса белых убедилась, что идеологи Белого движения питали необоснованные иллюзии относительно помощи Запада. Белые «втянулись» в полномасштабную гражданскую войну вслед за иностранной интервенцией, как ее «второй эшелон». Верхушки белых неверно оценили и мотивы, и возможности западной помощи.

Ленин сказал в 1923 г.: «Бросается особенно в глаза педантство всех наших мелкобуржуазных демократов, как и всех героев II Интернационала… Бросается в глаза их рабская подражательность прошлому… До бесконечия шаблонным является у них довод, который они выучили наизусть во время развития западноевропейской социал-демократии и который состоит в том, что мы не доросли до социализма…

Слов нет, учебник, написанный по Каутскому, был вещью для своего времени очень полезной. Но пора уже все-таки отказаться от мысли, будто этот учебник предусмотрел все формы развития дальнейшей мировой истории. Тех, кто думает так, своевременно было бы объявить просто дураками».

С. Н. Булгаков, который был «надеждой русского марксизма» (Г. В. Плеханов), но стал религиозным философом, писал в 1917 г.: «Капитализм есть организованный эгоизм, который сознательно и принципиально отрицает подчиненность хозяйства высшим началам нравственности и религии; он есть служение маммоне… Если по духовной природе своей капитализм в значительной мере является идолопоклонством, то по своему общественному значению для социальной жизни он покрыт преступлениями, и история капитала есть печальная, жуткая повесть о человеческой бессердечности и себялюбии».

Таков был образ: Февральская революция, их гражданская война и их погружение в невежество.

Но сейчас мы видим, что за 1917–1921 гг. население России поправило основу матрицы мышления и здравый смысл.

Делались попытки развить труд Маркса о капитализме для создания советской политэкономии. Эти попытки считались безобидными.

Советские граждане первого периода (1917–1950 гг.) обдумывали сложные проблемы, объяснения Ленина, его решения и решения последующих руководителей. Мыслили в «методологической системе Ленина», сложившейся к 1917 г. Можно сказать, эта система была принята большинством уже к Октябрьской революции (важно, что на нее перешли не только те, кто признали советскую власть, но и их оппоненты — они мысленно вели спор или диалог).

Люди понимали проблему и доводы для решения — большинство соглашалось, другие сомневались или отрицали. Они осваивали реальность и в каждом конкретном явлении, почти из эмпирического опыта, потому что они получали объяснения, которые создавали образ. Но, похоже, никто не думал, что познавательная «обработка» всех этих явлений опиралась на новую и сложную методологическую систему.

В этой форме мышление и Ленина, и его аудитории опиралось на знание и понимание особого типа, которое называется неявное знание.

В середине 1950-х гг. постепенно проявились смены поколений, структуры общества, изменения политэкономии и социального строя — и эти фрагменты частично связывали разные этапы жизни СССР. Продолжился спор о политэкономии социализма на основе труда Маркса. Как только, после смерти Сталина, в официальную идеологическую догму была возведена «политэкономия социализма» с трудовой теорией стоимости, в советском обществе стало распространяться мнение, что и в СССР работники производят прибавочную стоимость и являются объектом эксплуатации.

В воображении был создан и «класс эксплуататоров» — бюрократия. Сам марксизм создал «троянского коня», в чреве которого в СССР ввозились идеи, разрушающие общество, принявшее марксизм в качестве идеологии. Очень странно, что хотя уже в начале XX века великий труд Маркса «Капитал» стал историей, что кардинально изменился западный капитал (даже меньшевики признали, что теория Маркса устарела), возник фашизм, поднялась Азия, прошли мировые войны в самой цитадели капитализма, картина мира изменилась, а советские экономисты-марксисты целый век спорили о трудовой теории стоимости.

В 1949 г. Ю. А. Жданов, тогда зав. сектором науки ЦК ВКП(б), в докладной записке М. А. Суслову писал: «Философию развивали революционеры и ученые. Что же касается наших философов-профессионалов, заполняющих институты философии и философские кафедры учебных заведений, партийных школ, то никто из них за тридцать лет советской власти и торжества марксизма в нашей стране не высказал ни одной новой мысли, которая вошла бы в сокровищницу марксистско-ленинской философии. Более того, никто из наших философов-профессионалов не высказал ни одной мысли, которая обогатила бы какую-либо конкретную область знания. Это в равной степени относится к Деборину и Митину, Юдину и Александрову, Максимову и Кедрову и всем остальным».

Историк С. В. Балакин свою статью закончил словами: «Таким образом, во второй половине XX в. в мировоззрении ученых-экономистов произошли значительные изменения… Оценки многих экономических явлений закрепились в эмоционально-чувственном слое сознания и превратились в стереотипы, незыблемую веру. Поэтому данный процесс оказался противоречивым и конфликтным… Анализируя современные публикации, можно констатировать, что та дискуссия многих научных работников так и ничему не научила» [30].

Но уже ни общество, ни КПСС, ни государство не видели, что мировоззрение советского народа быстро смешивается с невежеством. То, что на СССР надвигается грозная туча, почти все старались не видеть.

Во время последних 30 лет мы в урагане и грозах форсированных программ и войн не заметили, что реальная советская политэкономия (инновационная и неотшлифованная) постепенно сдвинулась снова к понятийному аппарату политэкономии Маркса. То есть сдвинулась к политэкономии капитализма времен XIX века со всеми категориями и понятиями, со смыслами и ценностями — классического дремучего невежества.

Именно этот провал разрушил советский строй и нашу государственность. А теперь это невежество вновь стало для населения актуальной угрозой. И эта угроза надвигается все более и более быстро. Здесь приведем несколько точек, чтобы очертить поле проблемы, наметить основные части образа структуры этого небывалого для России невежества.

Вспомним, что в 1988 г. большая часть интеллигенции посчитала самым важным событием года акт свободы — «снятие лимитов на подписку». Этому мелкому акту было придано эпохальное значение — преодоление символа тоталитарного гнета. Хотя в 1988 г. средняя культурная семья выписывала 3–4 газеты и 2–3 толстых журнала. «Литературная газета» выходила тиражом в 5 млн экземпляров, а в 1997 г. она имела лишь 30 тыс. подписчиков! Тираж «Нового мира» упал с 2,7 млн в советское время до 15 тыс. в 1997 г. Вот это и есть погружение в невежество!

В начале реформ в Москву по высокому приглашению приехал патриарх экономической науки США Дж. Гэлбрейт. Прочитал проект и сказал: «Говорящие — а многие говорят об этом бойко и даже не задумываясь — о возвращении к свободному рынку времен Смита не правы настолько, что их точка зрения может быть сочтена психическим отклонением клинического характера» [617].

Операция над Россией настолько чудовищна, что группа из четырех западных специалистов заявила: «Ни одна из революций не может похвастать бережным и уважительным отношением к собственному прошлому, но самоотрицание, господствующее сейчас в России, не имеет исторических прецедентов. Равнодушно взирать на банкротство первоклассных предприятий и на упадок всемирно известных лабораторий — значит смириться с ужасным несчастьем» [283].

Но для нас важно понять, почему часть нашей гуманитарной элиты использовала доктрины и стереотипы Февральской революции для своей антисоветской революции конца XX века. Это странно потому, что интеллектуалы Февраля заложили в свой проект уже устаревшие теории и образы, что обнаружилось в 1917 г. Ведь почти все они в эмиграции признали неадекватность своих доктрин. Как получилось, что многие наши современные интеллектуалы стали адептами учения XIX века, «не заметив» развития знаний и новых систем противоречий? Как они, желая «улучшить СССР», вернулись к образу раннего капитализма?

Вот феномен: антисоветская «революция-1991» опиралась на картину мира XIX века! Ее явные цели и логика были составлены из клише Февральской революции: как это понять? Что это было — инсценировка? Скорее всего, что наши романтические интеллигенты действительно поверили в инсценировки коррупционной номенклатуры и криминала, в лозунги «Больше социализма! Больше справедливости!». Но это надо еще исследовать.

Вот, для примера, мягкие изречения идеологов и «архитекторов перестройки».

М. С. Горбачев в Мюнхене 8 марта 1992 г. сказал: «Мои действия отражали рассчитанный план, нацеленный на обязательное достижение победы… Несмотря ни на что, историческую задачу мы решили: тоталитарный монстр рухнул».

Н. П. Шмелев: «Революция сверху отнюдь не легче революции снизу. Успех ее, как и всякой революции, зависит прежде всего от стойкости, решительности революционных сил, их способности сломать сопротивление отживших свое общественных настроений и структур».

Е. Г. Ясин: «По своему значению, по глубине ломки социальных отношений, пронизавших все слои общества, [августовская] революция была для России более существенна и несравненно более плодотворна, чем Октябрьская 1917 года».

Е. Т. Гайдар и В. A. May называли эту революцию Великой: «Во-первых, реализовалась в условиях резкого ослабления государства, утраты им власти над экономикой и, во-вторых, прошла “весь цикл, все фазы”. Современный процесс преимущественно стихийных социально-экономических преобразований в рамках этой концепции трактуется как естественное последействие революции».

Революционеры-1991 были объединены общей платформой и ощущали себя сообществом, как масоны в Февральской революции. Их соединяло общее прошлое, в ходе которого у них вызрел фанатичный антисоветизм.

Вот статья-манифест А. Ципко «Магия и мания катастрофы. Как мы боролись с советским наследием» (2000 г.): «Мы, интеллектуалы особого рода, начали духовно развиваться во времена сталинских страхов, пережили разочарование в хрущевской оттепели, мучительно долго ждали окончания брежневского застоя, делали перестройку. И наконец, при своей жизни, своими глазами можем увидеть, во что вылились на практике и наши идеи, и наши надежды… Отсюда и исходная, подсознательная разрушительность нашего мышления, наших трудов, которые перевернули советский мир».

Антипатии к государственности были устойчивыми установками и у коалиции Февраля 1917 г., и у «перестройки» 1985–1991 г. — всплеск антиэтатизма (в перестройке был острее).

А. И. Гучков признал: «Мы ведь не только свергли носителей власти, мы свергли и упразднили саму идею власти, разрушили те необходимые устои, на которых строится всякая власть» [824]. А Е. Т. Гайдар так представил Россию: «В центре этого круга всегда был громадный магнит бюрократического государства. Именно оно определяло траекторию российской истории… Необходимо вынуть из живого тела страны стальной осколок старой системы. Эта система называлась по-разному — самодержавие, интернационал-коммунизм, национал-большевизм, сегодня примеривает название “державность”. Но сущность всегда была одна — корыстный хищнический произвол бюрократии, прикрытый демагогией».

Антиэтатизм — мощное орудие для разрушения общества, народа и страны. На государство можно направить множество зарядов недовольства, даже взаимно непримиримых. И теперь такой же всплеск антиэтатизма, мы пережили его во время перестройки и 1990-х годов — это актуальный урок. Вот, например, профессор МГУ, марксист и философ А. П. Бутенко доказывал, что государство — всегда эксплуататор, потому что «по самой своей природе бюрократия не может предоставить трудящимся свободу от угнетения и связанных с ним новых форм эксплуатации, процветающих при казарменном псевдосоциализме с его огосударствлением средств производства».

Утверждение, что советский строй является «неправильным», стало с 1986 г. официальной установкой. Стали ходить цитаты Маркса такого рода: «Первое положительное упразднение частной собственности, грубый коммунизм, есть только форма проявления гнусности частной собственности». Эта конструкция была кредо меньшевиков в 1917–1921 гг., и команде Горбачева не пришлось ничего изобретать: все главные тезисы они взяли у К. Маркса почти буквально. Вновь ходил старый тезис о «неправильности» русской революции «в одной стране», тем более «отсталой».

В начале XX в. в России одна часть элиты пыталась избежать втягивания страны в периферию западного капитализма. Другая часть — надеялась стать Западом. Лидер партии кадетов П. Н. Милюков высоко ценил империалистическую политику Англии: «Завидно становится, когда читаешь о культурных методах английской колониальной политики, умеющей добиваться скрепления частей цивилизованными, современными средствами». Легальный марксист П. Б. Струве предлагал так устроить Россию: «Идеалом, к которому должна стремиться в России русская национальность, по моему глубокому убеждению, может быть лишь такая органическая гегемония, какую утвердил за собой англосаксонский элемент в Соединенных Штатах Северной Америки и в Британской империи».

М. И. Туган-Барановский (легальный марксист) признавал, что «в настоящее время в России господствует тот же хозяйственный строй, что и на Западе». Они были уверены, что разрушение этого строя капитализмом быстро идет в России, Плеханов даже считал, что это уже состоялось. Историк Т. Н. Грановский выразился так: «Запад кровавым потом выработал свою историю, плод ее нам достается почти даром, какое же право не любить его?» В перестройку эти взгляды вновь возродились и окрепли.

Большинство тех, кто причисляет себя к «шестидесятникам», постепенно, шаг за шагом сдвинулись к антисоветской позиции. Более того, в конце 1970-х годов у них стали проявляться прозападные установки. Они все больше и больше становились в этой войне «союзниками Запада». К концу перестройки это стало обязательным для «прогрессивного интеллигента». Г. С. Батыгин пишет: «Одним из маркеров альтернативной интеллектуально-культурной “элитности” в 1990-е годы являлась “признанность на Западе”, и сама позиция репрезентанта “западных” ценностей позволяла создать новое измерение социального статуса в российском интеллектуальном сообществе» [62, с. 23]. Лозунгом перестройки было «Вернуться в лоно цивилизации!».

Смесь антисоветизма, антиэтатизма и ультразападничества — это странное, редкое явление, которое достойно специального исследования. Ведь это явление наблюдалось в Советском государстве и в обществе с начала 1980-х годов. Это значит, что из нашей культуры периодически выпадает очень важный блок представлений и навыков.

Рассмотрим наш, советский, относительно близкий случай агрессивного невежества. В 1930-х годах возник когнитивный конфликт двух общностей в сфере биологии. Оба сообщества занимались общей биологией, селекцией, агрономией и генетикой — на разных основах. Но Т. Д. Лысенко, лидер сообщества «практиков-биологов и агрономов», начал атаковать группу генетиков, которые опирались на классические представления, известные как хромосомная теория наследственности и теория мутаций. Эти теории были разработаны в начале XX века после нескольких десятилетий опытов. Лысенко и его соратник И.И. Презент объявили о создании новой концепции наследственности и объявили войну общепризнанной хромосомной теории, пытаясь опираться на политические интриги.

Это было типичное наступление созревшего невежества, в перспективе без шанса на победу. Вспомним стенографический отчет о сессии ВАСХНИЛ 1948 г. Если отвлечься, насколько можно, от драматизма этого документа, то видно, что на сессии выявилась полная противоположность двух когнитивных структур по всем их элементам. Вот отдельные фрагменты:

«Голос с места. Хромосомная теория в золотом фонде находится?

В. С. Немчинов. Да, я считаю, что хромосомная теория наследственности вошла в золотой фонд науки человечества, и продолжаю держаться такой точки зрения… Я не могу разделить точку зрения товарищей, которые заявляют, что к механизму наследственности никакого отношения хромосомы не имеют. (Шум в зале.)

Голос с места. Механизмов нет.

В. С. Немчинов. Это вам так кажется, что механизмов нет. Этот механизм умеют не только видеть, но и окрашивать и определять. (Шум в зале.)

Голос с места. Да, это краски. И статистика» [6, с. 472].

Расхождение касалось не только теорий, фактов и методов, непосредственно связанных с генетикой, оно было гораздо шире. Так, в своем выступлении П. М. Жуковский сказал: «Никогда не употребляются нашими оппонентами такие понятия, как витамины, гормоны, вирусы» [6, с. 390]. Сам Т. Д. Лысенко в заключительном слове, касаясь выступления В. С. Немчинова, упомянувшего о подтверждении хромосомной теории методами математической статистики, высказал философское положение: «Изживая из нашей науки менделизм-морганизм-вейсманизм, мы тем самым изгоняем случайности из биологической науки» [6, с. 521].

Вспомним классика генетики, Нобелевского лауреата Г. Мёллера, который работал в СССР: «Мёллер впервые посетил Советскую Россию в 1922 г. и был поражен высоким уровнем науки в стране, еще не оправившейся от гражданской войны, в стране, истерзанной войнами, голодом, неурожаем. Он стал большим другом нашей страны и в 1922 г. по приглашению Н. И. Вавилова начал работать в Институте генетики АН СССР» [7].

В 1959 г. группы ученых генетиков перешли в Институт атомной энергии И. В. Курчатова, там они могли работать без столкновений с сообществом Лысенко. К тому времени на факультетах естествознаний преподаватели и студенты уже разобрались с этим конфликтом. Например, химики с интересом изучали книгу «Отчет сессии ВАСХНИЛ 1948 г.», а некоторые использовали ее как полезное пособие анализа когнитивной основы научных школ. В 1964 г. сообщество Лысенко как организация было распущено. Последнее научное собрание с дискуссией о состоянии когнитивной структуры этой группы сделало окончательный вывод. Доклад делал И.И. Презент, но его аргументы не были научными. Сам Лысенко сел в заднем ряду, около нашей группы химиков, молчал, потом ушел. Тяжелая картина.

Широкая известность этого конфликта двух сообществ советских ученых сделала ценную работу для образования интеллигенции и большой части населения. Возник образ столкновений нового знания в состоянии становления — с устаревшей и агрессивной парадигмой. Картину этого конфликта многие восприняли как урок в широком смысле. После этого противоречия в отношениях людей редко принимали агрессивную форму, тем более в коллективах. Эскалация таких отношений началась уже в «перестройке».

Однако надо учесть, что в науке часто собирается школа или сообщество диссидентов, которые разрабатывают свои гипотезы или теории, не веря (иногда искренне, иногда корыстно), что их идеи устарели, ошибочны и стали предметами невежества. Разобрать такие конфликты трудно, и мы этим не занимаемся. Но такие эпизоды можно кратко представить.

Распространенное представление Лысенко инфернальной личностью отвлекало внимание от того факта, что похожими методами действовали и великие ученые. Вот подобный случай с участием достойных людей. В течение XIX в. во Франции велись дебаты о самопроизвольном зарождении жизни. В течение 30 лет боролся с этой идеей Кювье. Он сумел связать в общественном мнении доктрину своего оппонента (Жоффруа Сент-Илера) с натурфилософией «вражеской Германии» и с материализмом, который ассоциировался с террором и хаосом Французской революции. Так Кювье вышел победителем.

В 1860-х гг. Пастер спорил с Феликсом Пуше о концепции самопроизвольного зарождения жизни. Пуше доказывал, что его концепция не связана с материализмом и атеизмом. А Пастер сумел убедить научную элиту в том, что Пуше протаскивает материализм. В условиях реакции Второй империи Академия наук встала на сторону Пастера. В учебники биологии эти дебаты вошли как пример блестящей победы экспериментального метода Пастера. Но дело обстояло иначе: Пастер использовал в своих опытах закрытые склянки с прокипяченным дрожжевым экстрактом. После того как он впускал в склянку воздух, в экстракте появлялась микрофлора. Пастер показал, что причина этого — в заражении внесенными с воздухом микробами, и на леднике в Альпах, с почти стерильным воздухом, жизнь в склянке не появлялась.

Пуше применял склянки с прокипяченным экстрактом сена, изолированные от воздуха затвором с ртутью. В склянку впускался чистый кислород, заведомо не содержащий микробов, — и жизнь в экстракте зарождалась. Воспроизводя эксперименты Пуше, Пастер потерпел неудачу — его старания предотвратить «зарождение жизни» были успешны лишь в одном случае из десяти.

В 1876 г. объяснились результаты опытов Пуше: в прокипяченном экстракте сена были обнаружены споры бацилл, которые не погибали при кипячении и при наличии кислорода начинали развиваться. В момент спора с Пастером этого не знали, и результаты должны были трактоваться в пользу Пуше. Исход спора решили идеологические факторы, в 1872 г. Пастер, учитывая горечь французов от поражения в войне с Пруссией, стал называть концепцию самопроизвольного зарождения жизни «германской» теорией. А когда идеологический климат во Франции изменился и Пастер примирился с Третьей республикой, он стал гораздо благосклоннее относиться к концепции самозарождения и в 1883 г. впервые признал, что тридцать лет назад сам пытался «имитировать природу» и создать «непосредственные, сущностные начала жизни» в своих экспериментах с асимметрией, магнетизмом и поляризованным светом. Эта история подробно описана в [79].

Бывает, что идеологическое течение и даже политическая власть привлекает на свою сторону известное научное сообщество, чтобы заключить с ним пакт о взаимопомощи и придать обеим сторонам более высокий «научный политический» статус. Так, национал-социалисты Германии активно поддерживали сторонников концепции «ледовой космогонии» (Welteislehre) — экстравагантной теории объяснения мироздания и даже антропологии. Фашисты старались придать этой группе статус научного сообщества, альтернативного «международной и еврейской» науке. Когда оказалось, что немецкие ученые и без того послушно интегрировались в структуры Третьего рейха, интерес к «ледовикам» пропал.

Люди чувствуют, что большие общности (даже в толпе на площади) поддаются сильным стихиям — духовным, материальным и стихиям безумия. Особенно быстрая стихия — невежество. Все мы живем в ее атмосфере. В быту она пробегает, как легкая рябь на воде, в обществе она появляется, как туман или туча. Но в нашей книге мы пытаемся разобраться в явлениях, которые изменяют жизнь общностей людей и даже страны.

С точки зрения рациональности, сама постановка задачи предвидения выбирает ничтожную часть сигналов — из многообразия реальности. Но и на этом основании предсказывается образ будущей реальности. Беда, если общество утратило навыки рационального анализа «каждодневного плебисцита» и его предвидимых последствий.

В этой главе представлена проблема. Тогда — в «перестройку» и 90-е годы — по России пронеслись тёмные стихии, но теперь-то пора изучить и обдумать. Наше большинство многое поняло, но еще не успело осознать реальную картину.

Явный сигнал был во время конфликта в партии перед войной. Сталин сказал в 1937 г.: «Необходимо разбить и отбросить прочь гнилую теорию о том, что с каждым нашим продвижением вперёд классовая борьба у нас должна будто бы всё более и более затухать, что по мере наших успехов классовый враг становится будто бы всё более и более ручным. Это не только гнилая теория, но и опасная теория, ибо она усыпляет наших людей, заводит их в капкан, а классовому врагу даёт возможность оправиться для борьбы с советской властью» [266].

Мы, студенты 1-го курса химфака МГУ (1956 г.), это услышали после XX съезда КПСС. Преподаватель представил нам абсурдом это утверждение Сталина, даже посмеялся. Тогда мы с приятелями это не посчитали абсурдом, мрачно задумались, но не нашли понятных оснований для такого вывода Сталина. Классовых врагов среди нас не было, и почему «с каждым нашим продвижением вперёд» враг «наших людей заводит в капкан»? Между тем ни мы, студенты, ни преподаватели, ни академики и даже руководители КПСС не видели, что всякие изменения, даже «каждые наши продвижения вперёд» создают риски. Это был фундаментальный провал нашего образования и науки. Но и до сих пор многие об этом не думают.

Потом нам сказали туманную фразу Ю. В. Андропова в 1983 г. — это значит, что перед нами стихия. Ее движения неизвестно куда, где-то возник вихрь, где-то громыхает гроза, но нам трудно увидеть всю картину — мы ее не знаем.

Далее — перестройка. Тогда большая часть элиты и номенклатуры ринулась в холодную войну против большинства населения. Эта их революция была реализована быстро и вопреки установкам основной массы населения.

Никто в массе не понял, какую угрозу для общества несёт в себе раскол без рационального объяснения, и что именно — раскол нам угрожал. Наше население шагнуло в пропасть, не увидев ее[43].

Кто-то хорошо устроился и не хочет знать, как движется вся масса, что кто-то тонет, а другие разбиваются о камни. Философы смотрели на эти явления и процессы, но синтез у них не получился. Важные связки и идеологическая пленка исчезли. Их порвали, но большинство людей подобрали ее лоскутки как память и достояние. Но теперь мы должны трезво разглядеть реальность. Эта пленка долго накапливала части устаревшего смысла и превращала его в невежество (хотя в большей части нашего жизнеустройства работала нормально).

В чем дело? Почему мы не видели? Нам Сталин сказал что-то важное, но не объяснил. Затем примерно так же Андропов предупредил об этой угрозе. Более того, американские эксперты из школы Д. Гэлбрейта, работавшие в РФ, определили: «Политика экономических преобразований потерпела провал из-за породившей ее смеси страха и невежества» [283]. Наконец, в узких кругах сказали то, что говорили и западные, и российские ученые. Причина нашего неизбывного кризиса — скольжение к невежеству «элиты», а за ними и самого общества. О ней не говорят, и тем более к ней не подходят[44].

Начнем с предвидений, которых мы не поняли.

В 1902 г. в России поднялась волна массовых восстаний крестьян, организованных общинами. Организовалась деревня! Масса крестьян имела стратегические цели и выработала технологию борьбы — со строгими нормами. Фундаментальная однородность требований в наказах, полученных из самых разных мест России, говорила о зрелости установок огромной общности крестьян [416].

Реформу Столыпина крестьяне отвергали принципиально и непримиримо, а вот положительные требования: 84 % наказов требовали введения прогрессивного прямого подоходного налога, среди неэкономических форм жизнеустройства выделялись всеобщее бесплатное образование (100 % документов) и свободные и равные выборы (84 %).

Как объяснить, что крестьяне, которые составляли 85 % населения России, в большей части неграмотные, не имевшие своей прессы и политических партий, создали целеустремленное и убедительное революционное движение с программой, выраженной ясным и эпическим языком в понятных и даже художественных образах? Как мы просмотрели тексты ведущего социолога М. Вебера, который выучил русский язык, чтобы следить за революцией 1905–1907 гг., и который пришел к выводу, что основа русской революции — крестьянский общинный коммунизм? На Западе его не было.

К моменту революции 1917 г. общая численность рабочих в России была примерно 10 % всего населения (но к ним причисляли и сельских наемных работников, около 5 млн человек, и городскую бедноту). В результате считается, что рабочих фабрично-заводской промышленности с семьями было 7,2 млн человек, из них взрослых мужчин 1,8 млн. В подавляющем большинстве они были рабочими в первом поколении и по своему типу мышления оставались крестьянами.

Между рабочими и крестьянами в России поддерживался постоянный и двусторонний контакт. Понятно, что рабочие в промышленных коллективах и в городе освоили иные знания, язык и навыки рационального мышления, чем крестьяне. Русские рабочие много читали, познакомились в кружках, на митингах и через литературу с социал-демократией, с представлениями марксизма. Но они, как и крестьяне, обдумывали и обсуждали перспективы будущего, вырабатывали устойчивые системы ценностей.

И это сработало после 1917 г. В период «сталинизма» советское общество было консолидировано механической солидарностью — все были трудящимися, выполнявшими великую миссию. Все были «одинаковыми» по главным установкам, это общество было похоже на религиозное братство. С 1960-х гг. изменялись структуры профессий, занятий и возникла новая картина — наш народ вошел в мир индустрии, и этот мир быстро раскрыл распад.

Но мы начнем представлять аспекты нашей темы отсюда — от крестьян и рабочих.

В 1907 г. была утрачена вера в успех Столыпинской реформы, и партия кадетов стала уповать на буржуазию («русских Круппов» и «крепкое мещанство»). При этом конституционным демократам неизбежно пришлось отвергнуть сам идеал равенства. Либеральный проект расколол российское общество на непримиримые части. Группа московских миллионеров заявила (в 1906 г.): «Дифференциации мы нисколько не боимся… Из 100 полуголодных будет 20 хороших хозяев, а 80 батраков. Мы сентиментальностью не страдаем. Наши идеалы — англосаксонские. Помогать в первую очередь нужно сильным людям. А слабеньких да нытиков мы жалеть не умеем».

Начался распад элиты — газета «Утро России» писала (1910 г.): «Дворянину и буржуа нельзя уже стало вместе оставаться на плечах народа: одному из них приходится уходить».

В. П. Рябушинский говорил, что на рубеже XIX–XX вв. в России появился феномен «кающегося купца», испытывавшего раздвоенность души: «Старый идеал “благочестивого богача” кажется наивным: быть богачом неблагочестивым, сухим, жестким, как учит Запад, — душа не принимает». Вместе с тем в России возник тип «западного» капиталиста, чуждого внутренней рефлексии: «Его не мучает вопрос, почему я богат, для чего я богат? Богат — и дело с концом, мое счастье (а для защиты от недовольных есть полиция и войска)» (см. [619]).

В период с 1905 г. и до конца Гражданской войны в России существовала многопартийность. Хотя среди партий возникали кратковременные коалиции, чаще были конфликты и жаркие дискуссии и полемики относительно проектов развития России. Об этом опыте кадет Н. А. Гредескул писал, споря с авторами «Вех», которые считали русскую революцию интеллигентской: «Нет, русское освободительное движение в такой мере было “народным” и даже “всенародным”, что большего в этом отношении и желать не приходится. Оно “проникло” всюду, до последней крестьянской избы, и оно “захватило” всех, решительно всех в России — все его пережили, каждый по-своему, но все с огромной силой. Оно действительно прошло “ураганом”, или, если угодно, “землетрясением” через весь организм России. Наше освободительное движение есть поэтому не что иное, как колоссальная реакция всего народного организма на создавшееся для России труднейшее и опаснейшее историческое положение» [621].

А уже незадолго до революций (в 1911 г.) Александр Блок так представил капитализм:

В Западной Европе, перетекая одна в другую, произошли четыре революции. Религиозная революция (протестантская Реформация) изменила взаимодействие человека с Богом и человека с человеком. Затем прошла Научная революция, которая создала новое представление о мире и о человеке. А индустриальная (промышленная) революция перевернула организацию общества — и производство, и быт, и социальную структуру. Произошли и политические (буржуазные) революции, которые оформили все эти изменения как новый общественный строй. Возникло новое, индустриальное общество — и новый человек, по своей культуре и самосознанию резко отличающийся от человека-агрария. Человек Запада посчитал себя всесильным, обрел свое второе, языческое Я. Идея свободы затоптала ответственность, идея прогресса — память.

Историк психиатрии Л. Сесс пишет: «Шизофренические заболевания вообще не существовали, по крайней мере в значительном количестве, до конца XVIII — начала XIX века. Таким образом, их возникновение надо связывать с чрезвычайно интенсивным периодом перемен в направлении индустриализации в Европе, временем глубокой перестройки традиционного общинного образа жизни, отступившего перед лицом более деперсонифицированных и атомизированных форм социальной организации» (цит. по [284]).

Надо понять, что всем странам пришлось пройти «интенсивный период перемен в направлении индустриализации». Хотя, конечно, эти тяжелые периоды разные страны переживали по-разному.

В этом состоянии населения в ходе консолидации общества и нации возникли сообщества ученых с новыми теориями — в социологии, антропологии, психиатрии и др. Социолог Э. Дюркгейм описывал эти новые системы отношений людей и разные типы этих отношений. В своей известной книге он писал: «В момент общественной дезорганизации, будет ли она происходить в силу болезненного кризиса или, наоборот, в период благоприятных, но слишком внезапных социальных преобразований, общество оказывается временно неспособным проявить нужное воздействие на человека. Никто не знает в точности, что возможно и что невозможно, что справедливо и что несправедливо, нельзя указать границы между законными и чрезмерными требованиями и надеждами, а потому все считают себя вправе претендовать на все» (см. [288]).

Дюркгейм изучал этот разрыв в типах отношений людей и их солидарности. В конце XIX в. эта дезорганизация привела на Западе к тяжелой социальной и культурной болезни — аномии, распаду человеческих связей и массовому нарушению привычных нравственных и правовых норм. Дюркгейм разрабатывал теорию о типах солидарностей: первая (традиционная) — механическая солидарность, другая — органическая солидарность.

С. Московичи объясняет эту теорию: «Механическая солидарность отсылает к представлению о конфессиональном обществе. Таким был бы случай очень простых и архаических обществ, скрепляемых религией, члены которых в то же самое время являются верующими. А также церковь, секта, даже партия, одушевленные единой верой. Все они имеют одно кредо, объединяются вокруг единодушно признаваемых и подкрепляемых периодическим церемониалом символов.

Органическая солидарность, со своей стороны, мысленно связывается с профессиональным обществом, где каждый человек занят четко определенным ремеслом и использует свои способности согласно правилам, действующим в узко специализированной отрасли.

Разделение труда, выделяя функциональные обязанности и тем самым индивидуализируя людей, делает так, что у каждого появляется необходимость в других, чтобы работать, обмениваться или господствовать. Тем самым формируется новый тип солидарности, органическая солидарность. Она основана на взаимодополняемости ролей и профессий» (курсив мой — С.Г. К-М) [31].

Понятно, что «структуры солидарности Дюркгейма» у нас (и у других народов) принимаются как модель. Но и теоретически глобализация невозможна. В разных культурах и цивилизациях для этих моделей требуется свой специфический контекст (почти система). К. Леви-Стросс, ученый XX века, изучавший контакты Запада с незападными культурами, объясняет: «Не может быть мировой цивилизации в том абсолютном смысле, который часто придается этому выражению, поскольку цивилизация предлагает сосуществование культур, которые обнаруживают огромное разнообразие; можно даже сказать, что цивилизация и заключается в этом сосуществовании. Мировая цивилизация не могла бы быть не чем иным, кроме как коалицией, в мировом масштабе, культур, каждая из которых сохраняла бы свою оригинальность… Священная обязанность человечества — охранять себя от слепого партикуляризма, склонного приписывать статус человечества одной расе, культуре или обществу и никогда не забывать, что никакая часть человечества не обладает формулами, приложимыми к целому, и что человечество, погруженное в единый образ жизни, немыслимо» [14, с. 338].

Более того, во времени разные части национальной культуры развиваются по-разному. Для нас важно понять, какие возможны связки для нашей механической солидарности в процессе быстрого развития фундаментальных теорий о переходах «порядок — хаос», учения о катастрофах, понятия критических явлений, цепных реакций. Более того, индустрия и наука XX в. часто глядели на мир через понятия хаоса и самоорганизации: не только на явления природы и техники, но и на общественные процессы. Произошло соединение механической солидарности с нестабильными системами.

С. Московичи писал: «Этот социальный тип основан на принципах, настолько отличных от предшествующих, что он может развертываться только в той мере, в какой эти последние отходят на второй план. В самом деле, люди группируются не в соответствии с отношениями родства, а по особенностям общественной деятельности, которой они себя посвящают. Их естественной и необходимой средой становится теперь не среда, в которой они родились, а профессиональное окружение. Теперь уже не кровное родство, действительное или вымышленное, определяет место каждого, а функция, которую он выполняет» (см. [31]).

Но посмотрим на Запад с его проблемами… И внешне там были крестьяне, а потом пролетариат и инженеры — но они другие. Их картины мира создаются в своих цивилизациях и своих культурах — и они идут «не в ногу».

Полезный случай описал И. Л. Солоневич (эмигрант с 1934 г.). Он писал, что прежде чем начать войну с СССР, в Германии большое число ученых скрупулезно изучали русский национальный характер. Его книга сейчас показывает, как в России развивалась органическая солидарность и как она столкнулась с системой механической солидарности — вплоть до Гражданской войны и эмиграции. Вероятно, это эмпирическое исследование не использовало теорию Э. Дюркгейма, а нам пришлось раскапывать старое знание.

И. Л. Солоневич много изучал сравнения русских и немецких социальных структур во время войны (и другие схожие сюжеты). Он пишет: «Русский крестьянин и немецкий бауэр, конечно, похожи друг на друга: оба пашут, оба живут в деревне, оба являются землеробами. Но есть и разница…

Я видел сцены, которые трудно забывать: летом 1945 года солдаты разгромленной армии Третьей германской империи расходились кто куда. Разбитые, оборванные, голодные, но все-таки очень хорошие солдаты когда-то очень сильной армии и для немцев все-таки своей армии. … Бауэр ел вовсю. … Но своему разбитому солдату он не давал ничего.

В сибирских деревнях существовал обычай: за околицей деревни люди клали хлеб и пр. для беглецов с каторги… Там, в России, кормили преступников — здесь, в Германии, не давали куска хлеба героям. Бауэр и крестьянин — два совершенно разных экономических и психологических явления» [294, с. 152–153].

Но текст И. Л. Солоневича о солидарности фашизма можно представить как сложную систему — синтез обоих типов солидарности (крестьян и горожан). Пока была иллюзия победы, основная масса на время соединилась в структуру «движения», органическая солидарность горожан перешла в «псевдомеханическую» солидарность. Но после Сталинграда синтез разных типов солидарности стал быстро распадаться. Фундаментальных основ для такого синтеза у фашизма не было.

Такие потрясения иногда кончались войнами и тяжелыми кризисами, например как в США в 1929–1933 гг. Р. Мертон, исследуя аномию, писал: «Изучение 1700 представителей среднего класса показало, что в число совершивших зарегистрированные преступления вошли и “вполне уважаемые” члены общества. 99 % опрошенных подтвердили, что совершили, как минимум, одно из сорока девяти нарушений уголовного законодательства штата Нью-Йорк, каждое из которых было достаточно серьезным для того, чтобы получить срок заключения не менее года… Противозаконное поведение, далеко не являющееся следствием каких-либо социально-психологических аномалий, встречается поистине очень часто» [285].

В современном капитализме во время кризиса обычно общество и государство проходят трудный момент — болезнь распада органической солидарности. Страна старается быстрее пройти аномию населения. Так пытался действовать Рузвельт для преодоления Великой депрессии, несмотря на сопротивление частного сектора. Ему удалось увеличить бюджетные расходы лишь на 70 % и при этом сократить безработицу с 26 % в 1933 г. до 14 % в 1937. В 1940 г. сам Кейнс предсказывал: «Похоже, что политические условия не позволяют капиталистической экономике организовать государственные расходы в необходимых масштабах и, таким образом, провести эксперимент, показывающий правильность моих выкладок. Это будет возможно только в условиях войны». Так и получилось.

А вот в конце 70-х годов без насилия была совершена буржуазно-демократическая революция в Испании после смерти Франко. В ней была использована новая, сложная политическая технология гласных переговоров между бывшими революционерами и консервативными силами. Это были трудные переговоры с подписанием детальных соглашений и выработкой процедур контроля за их соблюдением. Это были «Пакты Монклоа» (по названию дворца, где они были заключены). С трудом было сохранено неустойчивое равновесие между постепенно сдающим свои позиции правящим слоем франкистского режима и разными течениями антифранкистской оппозиции. Общий вывод такой: революции снова становятся важным типом переходных процессов в обществе, но сегодня революции должны быть ненасильственными.

Стабильность Испании держалась на «пактах Монклоа», по которым мощные профсоюзы заключили «социальный мир» при условии, что и рабочих не будут слишком прижимать. Благодаря этой стабильности Испания вышла в число развитых стран со средней зарплатой 8 долларов в час и потом превратилась из страны-должника в кредитора.

Соглашения, записанные в «Пактах Монклоа» и негласных приложениях, были реальными, фундаментальными и вполне конкретными. Взаимные уступки всех сторон были очень серьезны. Ключевым элементом было выделение государством больших средств для создания массы рабочих мест через программу поддержки национальной сети малых предприятий как особого постиндустриального уклада. Для их создания (в основном увольняемыми при конверсии рабочими) выделялись прямые кредиты государства, учреждалась система институциональной поддержки, а также выдавались большие субсидии по безработице (они могли вкладываться в малое предприятие как «долевое участие» предпринимателя, под которое он получал субсидию государства). Государство на паях провело кампанию «создай себе рабочее место сам» (а государство тебе поможет). Суть компромисса в том, что вся эта система формировалась как уже некапиталистический уклад. Так в Испании была создана промышленная ткань совершенно нового (постиндустриального) типа.

Менее известным, но также очень важным для нас примером успешного выхода из кризиса с последующим быстрым развитием служит программа национального согласия Тайваня. Здесь после поражения в гражданской войне Гоминдан (китайская социал-демократия) достиг компромисса с буржуазией и поддерживал уравнительное распределение доходов с одновременной мобилизацией средств на создание и поддержку большой системы малых предприятий. На первом этапе важны были и иностранные капиталовложения, и поддержка США, но главным являлось внутреннее жизнеустройство. Программа была начата в 1953 г., когда ВНП на душу населения составлял на Тайване 169 долл. В 1986 г. он достиг 3751, а в 2000 г. ВНП на душу должен был стать 13 400 долларов. По западным меркам, средний класс составляет на Тайване 92,9 % населения, богатые 0,4 % и «низший» класс 6,8 %. Удельный вес дохода на капитал и от предпринимательства снижается, уже в 1983–1985 гг. зарплата составляла 62 % ВНП (в России 1998 г. — менее 25 %).

Понятно, что системы органической солидарности создают разные артефакты и что каждая цивилизация создает и меняет свои истоки. Но картина индустриализации покрывает мир так, что все народы, государства и цивилизации имеют общий мировой исток, который с годами и веками изменяется. Те, которые не видят развитие истока, быстро погружаются в невежество.

Капиталистический Запад имеет необычный контекст. В 1990-х годах говорили, что система капиталистической экономики не действует в сфере «трети населения — у низших слоев». Стариков, ночующих на улице Рима или Чикаго, просто никто не замечает, как привычную часть пейзажа. Участь отверженных, если они не бунтуют, никак не касается жизни благополучных. Поэтому такое возмущение вызвали в Париже подростки, которые облили спящего нищего бензином и подожгли — они заставили общество вслух сказать о вещах, которых никто не должен замечать[46].

В начале 1990-х гг. американские и европейские газеты широко обсуждали такой случай в Калифорнии. Три подростка в парке купили пиццу и не съели четвертый кусок. К ним подошел молодой безработный негр и спросил: «Не позволят ли джентльмены забрать ему этот кусок, если они его не будут есть?»

Джентльмены разрешили, никто не возразил. Но один мальчик потом рассказал об этом отцу и сказал, что он не хотел отдавать кусок пиццы, но промолчал, потому что постеснялся отказать. Негра арестовали и осудили на 25 лет тюрьмы. Никаких претензий к его поведению в этом эпизоде не было, он никому не угрожал, не был назойлив и даже не был невежлив, он лишь посягнул на собственность. Когда этот случай обсуждался в прессе, юристы подчеркивали, что речь идет именно о типичном случае — он просто привлек внимание своей «чистотой».

Мы знаем, что на сторону противника СССР в холодной войне перешла верхушка почти всех компартий Запада. Но надо понять, какие процессы у нас самих изменили картину мира солидарности.

Я расскажу о «волнениях» в МГУ в 1956 г. так, как их видели мы — первокурсники химфака. Об этом почти через 40 лет вышла статья «Раскачаем Ленинские горы» («Свободная мысль», 1993, № 3 — бывший журнал «Коммунист»). Интересно, по каким причинам и под какими лозунгами часть студентов-гуманитариев сделала первые шаги на тропе войны с советским строем. Автор описывает общежитие гуманитарных факультетов на Стромынке в мае 1956 г.: «21 мая студенты обнаружили в буфете несколько килограммов некачественных сарделек… Студенты объявили бойкот столовой… Секретарь парткома начал говорить, что такие методы борьбы за улучшение работы столовых неправильны, что это не советский метод и т. п. Представители МГК и РК КПСС, прибывшие к этому времени, тоже сделали упор на “политической ошибке” студентов. Их поддержали работники торговли и общественного питания, уверяя, что продукты свежи и доброкачественны. Тогда студенты-филологи 25 мая выставили у столовой на Стромынке пикеты и никого не пустили в помещение. К ним присоединились студенты других факультетов. 26–27-го на Стромынку устремились руководители управления торговли, работники МГК партии, представители парткома, факультетов МГУ. Они уговаривали, обещали, пугали студентов, которые требовали одного: навести порядок в студенческих столовых, выгнать оттуда жуликов» [622].

Представители же парткома говорили: да, столовые работают безобразно, кормят плохо и дорого. Но бойкот — это политический вызов. Тогда студенты-филологи, биологи, историки, журналисты вывесили лозунг: «Если ты не хочешь питаться, как скот, — поддерживай бойкот!» — и обратились за поддержкой на другие факультеты. Бойкотировались буфеты и столовые во всех зданиях МГУ. Как сообщалось на заседании парткома, в те дни появились листовки, вывешивались призывы к забастовке.

Автор публикации на стороне мятежных студентов — против консервативного парткома. Завершая рассказ, он пишет: «В этих требованиях студентов никакого особого идеологического криминала не было. Но у страха глаза велики, и партком продолжал усиливать бдительность».

Журнал с этой статьей вышел в октябре 1993 года — при грохоте залпов по Верховному Совету РФ.

События на Стромынке разбирались на парткоме МГУ в октябре 1956 г. Я уже был студентом, а до этого три года еще школьником «болтался» в МГУ и могу сказать, что никакого «всеобщего недовольства порядками в университете», о котором пишет автор, и в помине не было. Тогдашние призывы «раскачать Ленинские горы», бойкоты и забастовки мне представляются верхом идиотизма и свидетельством полного «незнания общества, в котором мы живем». Но я знаю, что и тогда, в 1956 г., моя точка зрения была точно такой же.

Автор пишет о той атмосфере на гуманитарных факультетах МГУ, что «именно в ней, обнадеживающей и тревожной, формировались молодые люди, которых теперь нередко называют “шестидесятниками”… Это поколение многое определило в жизни советского общества последующих лет». Так давайте из этого и исходить.

«Мятежные» студенты были, на мой взгляд, элементарно глупы и невежественны, из своих учебников они усвоили самый дремучий механицизм. Видно, что они ни сном ни духом не ведали, какой смысл имеет забастовка в государстве традиционного общества. Из-за ерунды они выступили так, что объективно стали сразу именно смертельными врагами этого государства — сами будучи уверены, что стараются его улучшить.

Они даже не поняли, почему из-за их пустячного бойкота какого-то жалкого буфета в общежитии сбежались руководители МГК КПСС! Даже, небось, возгордились от такого внимания. Их увещевали и ректор академик Петровский, и старые преподаватели, и даже поварихи («уговаривали, обещали, пугали») — все напрасно.

Кстати, примечательно поведение тех, кто в годы перестройки вдруг выступили как яростные, на грани патологии, враги советского строя. Кто бы мог подумать, что А. Бутенко был тогда заместителем секретаря партбюро философского факультета по пропаганде и агитации! Поминается и «коммунист Ю. Карякин».

Можем считать, что тот путь, на который встали студенты, пожелавшие «раскачать Ленинские горы», привел именно туда, куда и должен был привести. В буфете они обнаружили несколько килограммов плохих сарделек! Так пусть их дети-студенты сегодня что-нибудь попробуют обнаружить в буфете или столовой — и вообще, сколько стоит учиться в МГУ.

Но допустим даже, что не понравились нынешним студентам-демократам сардельки. Ах, «нас кормят плохо и дорого». Почему же не видно бойкотов? И почему, если студенты МГУ вдруг откажутся есть сардельки, к ним не мчатся уговаривать деятели из администрации Кремля? Никто не станет этих студентов ни увещевать, ни оправдываться перед ними.

Да, партком тогда был не на высоте. Журнал «Свободная мысль» с иронией приводит реплики ректора Петровского, проректора Вовченко. Да, они были в растерянности. В их семье взбунтовались избалованные дети, а они, оказывается, утратили с ними общий язык. Петровский говорит на заседании парткома: «У нас за последнее время был целый ряд больших неожиданностей. Все было хорошо. Вдруг забастовка. Говорили о том, что мало практической работы в лабораториях… и вдруг — забастовка. Я не знаю, что может быть завтра. Вообще это страшно! Мы не знаем обстановки, в которой мы находимся… Это меня пугает». По мне, так это пророческие слова умного человека. И над ними смеялись в 1993 году! От чего же была свободна эта «Свободная мысль»?

Тогда на Стромынке преподаватели из парткома высказали студентам простую и верную вещь: бойкот — это политический вызов. Студенты-гуманитарии этой простой вещи не поняли — чем методы «общества-семьи» отличаются от методов «общества-рынка». И люди, которые таких вещей не понимали, стали гуманитарной элитой нашего общества. Они убили общество, не понимая, что делают. Вот почему ректору МГУ было страшно.

Оказалось, старые мифы и мечты исчезли — почему? Потому, что системы механической солидарности и органической солидарности столкнулись в тяжелом конфликте. При этом общности и группы изменились или распались (в основном это были небольшие сообщества, но они имели влияние).

Можно предположить, что вплоть до последних дней СССР в культуре не играл существенной роли экзистенциальный страх и насилие. Однако в той части граждан, которые были проникнуты иррациональным способом мышления, западническими иллюзиями, и удалось раскачать невротический страх.

По данным того же ВЦИОМ, в марте 1996 г. 81 % семей имели душевой доход ниже прожиточного минимума (580 тыс. руб) и 62 % ниже физиологического минимума (300 тыс. руб) — пошли в бедность. И речь при этом идет не о временном бедствии вроде войны.

ВЦИОМ хладнокровно фиксирует: «В обществе определились устойчивые группы бедных семей, у которых шансов вырваться из бедности практически нет. Это состояние можно обозначить как застойная бедность, углубление бедности» [623]. По данным ВЦИОМ, только 10 % бедняков могут, теоретически, повысить свой доход, «крутясь побыстрее». Причины имели социальный, а не личностный характер[47].

Многие социологи сразу стали изучать процесс «формирование андекласса в России». Тяжелые травмы! Вот фрагмент статьи «Бедность независимости…» (2004): «Сельские бедные — одна из депривированных и социально-исключенных групп, особенностями положения которой является экономическая, социальная и пространственная изоляция от основных источников жизнеобеспечения современной России. Особенностью этой группы является устойчивость такого положения, признание неспособности самостоятельного преодоления нужды.

Нисходящая мобильность ранее благополучных социальных слоев и распространение бедности на работающих стали признанными особенностями трансформирующейся России… Западные исследователи сходятся во мнении, что из андекласса очень трудно вырваться. Лишения накапливаются и, словно оковы, препятствуют восходящей мобильности. Основными факторами формирования этой категории считаются географическая сегрегация наряду с крайней бедностью и межпоколенческой преемственностью нужды.

С началом рыночных реформ 90-х годов и развалом прежней системы жизнеобеспечения меняется характер бедности: из феномена жизненного цикла, обусловленного демографическими факторами, она становится явлением, тесно связанным с классовой позицией, этничностью и гендером. В сравнении с советскими временами сокращаются возможности мобильности в благополучные слои и создаются условия для формирования постоянной бедности (андекласса)…

Формируется реальная устойчивая группа постоянно бедных, или андекласс, — характеризуемая низкой материальной обеспеченностью (крайней бедностью), исключением с рынка труда и из системы социальной защиты… Именно крестьяне, особенно на Севере, оказались заложниками экономического реформирования и внедрения «дикого» рынка, исключившего из поля зрения государства все экономически нерентабельные, ранее дотационные, а теперь депрессивные (неблагополучные) отрасли народного хозяйства… Социальное пособие и льготы не являются фактором преодоления бедности и не могут стать серьезной причиной постоянной бедности» [629].

Можно сказать, что власть в СССР после 1950 г. не видела сложных проблем конфликтов между механической и органической солидарностью и не понимала процессов, происходящих на Западе. А уже в 2000 г. и сейчас, в 2020 г., созданная после «перестройки» «органическая солидарность» больше похожа на «дикий капитализм».

Вот выдержка из актуальной статьи: «Численность бедных в России вплотную приблизилась к 20 млн человек. Число граждан с доходами ниже прожиточного минимума было более 20 млн последний раз только в 2006 году… Министры ждут сокращения безработицы и увеличения зарплат. Эксперты считают подобные прогнозы не слишком убедительными в условиях нарастающей неопределенности… Пока же в России наблюдаются прямо противоположные процессы: растет безработица, сокращается потребление, и снижаются доходы…

Если миллионы граждан лишаются работы и доходов, то в стране, естественно, растет уровень бедности — то есть число россиян с доходами ниже прожиточного минимума. Во втором квартале 2020 года доходами ниже прожиточного минимума располагали 19,9 млн человек, или 13,5 % от всего населения страны, сообщил Росстат. Доля населения, не имеющего даже прожиточного минимума, во втором квартале этого года увеличилась по сравнению с аналогичным периодом прошлого года на 1,3 млн человек… Заметим, что уровень бедности приближался к нынешним показателям за последние годы два раза: в 2015 и 2008 годах. После обвала нефтяных цен и начала украинского кризиса 2014 года российская экономика испытала заметный шок. Численность бедных поднялась к 2015 году на 2,7 млн человек, что соответствовало 13,4 % населения страны. В кризисном 2008 году показатели бедности были близки к нынешним: около 19 млн человек с доходами ниже прожиточного минимума, или те же 13,4 % населения… Аудиторы Счетной палаты указывают, что текущий рост бедности никак не соответствует достижениям национальных целей по ее сокращению. “Риски недостижения национальной цели реально высоки даже при принятых мерах по поддержке семей с детьми и уже потерявших работу”, — отмечают в ведомстве Алексея Кудрина» [631].

Социологи, изучающие реформу, оказались совершенно неспособны определить социальную структуру общества и установки основных групп — их поведение в ходе преобразований представлялось «неправильным». Один из влиятельных философов Юрий Карякин во время прямой трансляции подведения итогов выборов декабря 1993 года в Кремле, увидев на большом экране первые результаты голосования на Дальнем Востоке, начал кричать: «Россия, ты одурела!» Он ожидал совсем других результатов.

Американский социолог В. Э. Шляпентох дает в двух номерах журнала СОЦИС (1995, № 9 и № 10) подробный обзор той кампании. Он пишет: «Исследователи потерпели поражение не только в предсказании победителей, но даже в предсказании очередности, с которой партии пришли к финишу… Российские исследователи потерпели поражение в попытках предсказать число людей, которые примут участие в выборах. …

Юрий Левада, руководитель ВЦИОМ, во время беседы по телевидению 2 декабря предсказывал решительную победу правительственных сил. … Большинство других организаторов опросов были убеждены, как и ВЦИОМ, в бесспорной победе проправительственных сил…

Результаты выборов потрясли как всю страну, так и Запад. … В течение четырех десятилетий, когда эмпирические исследования были распространены в России, российские социологи никогда не были так посрамлены, как в декабре 1993 г. …

Несколько месяцев спустя Ю. Левада признал, что новая политическая реальность, которая появилась в стране в 1993 г., была неправильно понята как политиками, так и исследователями… Б. Грушин дал более глубокое замечание в оценке декабрьского провала. … Он сделал крайне пессимистические и агностицистские заявления, предположив, что российское общество в его нынешней изменчивой форме представляет не поддающиеся измерению проблемы для социальных наук» [290].

Но случился — распад бутафорий сложных солидарностей. Ни партия, ни государство не попытались укрепить системы солидарности, даже в чрезвычайных условиях.

О. Н. Яницкий сказал: «На первый взгляд, этот подъем казался высшей формой социальной солидарности и морального единства всех наций, населяющих СССР. Но сейчас, спустя более 20 лет, становится ясно, что ни истинные демократы, ни квазидемократы (“перевертыши”), ни, тем более, их противники не были солидарны в целях и задачах относительно будущего страны… Период дикого капитализма сопровождался расколом общества и, соответственно, его базовых понятий, ценностей и целей. … В результате в современной России кланово-корпоративный сектор и рядовые люди имеют совершенно разные системы нравственных норм и принципов солидарности» [291].

Можно сказать, что такой образ нашего общества слишком пессимистичен. Но главное — научиться учитывать сложное движение синтеза многих систем.

Упорядочим начало. Мы знаем нескольких политиков перестройки, которые много объясняли населению смысл изменений прежнего строя — и убедили большую часть граждан. Картина мира резко изменилась. В какой-то мере идеологическая кампания перестройки повлияла на массовое сознание и вырвала у него из-под ног почву здравого смысла.

Среди авторов были известные авторитеты, и их роль в развитии перестройки и реформы России и ликвидации СССР и советского общественного строя уже можно было рационально изучать. Таких деятелей было много, но мы выбрали нескольких, которые доступно разговаривали с народом.

Прежде всего в ходе опросов было подтверждено наличие в массовом сознании сильной трудовой мотивации. Эта структура сознания всем была известна, хотя почти все население не знало общей картины жизнеустройства, как и того, что исток мировой индустриализации был закрыт контекстом нашего советского общества. Нас не учили, что сфера индустрии СССР близка к мировому истоку, хотя его «заворачивали» в свои контексты — и в Японии, и в Китае, и во Франции, и в США и т. д.

Считалось, что основа СССР — единство и солидарность советского народа. В Конституции 1977 г. было коротко сказано: «Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза. КПСС существует для народа и служит народу»!

Ко времени перестройки эта статья утратила реальный смысл, поскольку после 1955 г. произошли изменения — быстрое развитие органической солидарности. Для множества людей советский строй был их достоянием, но в такой форме это стало преданием. Советские люди и искренние коммунисты не могли понять политической системы перестройки, так как оказались связанными давно устаревшими понятиями и структурами. Очевидно, что современного знания почти никто не имел и практически почти все были недееспособны в политике — и левые, и правые, и исследователи общественной науки. Достаточно посмотреть статистику 1990-х гг.

Можно сказать, что в ходе 15 лет разгрома страны невежество покрывало нас густым туманом. Этот туман блокировал трудящихся и партийных работников, особенно тех, которые непосредственно общались с населением. Как говорили: «Перестройка на десять лет лишила страну пространства для спокойных развернутых рассуждений».

Как же оценивали социологи эту укорененную в массовом сознании культурную норму? Как порок общественного сознания! Они трактовали ее как «догматическое понимание места труда в системе социалистического образа жизни».

Конкретно, социологи обнаружили в 1987 г., что советские люди в целом удовлетворены своим достатком и оплатой труда. Формально распределение мнений работников было таким: «Среднестатистический работник, попавший в выборку, на момент опроса получал 165 руб. на руки… Отличными назвали свои заработки всего 4 % опрошенных работников, которые получают в среднем в месяц 217,5 руб. … 30 % работников оценили размеры вознаграждения за свой труд как “хорошие”. Среднеарифметическая сумма заработков в этой группе составила 191 руб. …Удовлетворительную оценку размерам получаемых за свой труд сумм выставила самая многочисленная группа — 46 % опрошенных, чей средний заработок составил 159,5 руб. … Плохими назвали размеры своих заработков 15 % опрошенных, которые получают в среднем 129,8 руб. в месяц» [265, с. 56].

Большинство при этом считало, что следовало бы им зарплату прибавить. Но при этом оказалось: чем выше уровень зарплаты в категории работников, тем меньшую надбавку для себя они считают справедливой! Рабочих и колхозников было в СССР еще много, и вместе они были большой общностью. В ней был укоренен принцип общины — советского равенства. Такие ценностные расхождения между общностями должны были бы рассматриваться за круглыми столами в процессе диалогов и компромиссов. Но наше общество и государство тогда было еще обучено, еще не погружено в невежество.

Однако «холодный» конфликт созрел не сразу. Идея равенства была представлена в виде уравниловки, из которой создали такой образ, что человек, услышав это слово, терял дар мышления. Это был «великий прорыв» реформаторов; мы его цели не обсуждаем, но техника такого диалога создала проблему массовой культурной травмы. Вот ситуация: все мы не поняли, даже сейчас, какую угрозу для общества создал раскол мировоззрения. До перестройки все товарищи хотя и спорили, но шли в нашем общем строю.

Сейчас мы имеем картину нашего мира от перестройки до 2000 г. За эти годы и прошла над Россией туча невежества. Другую его волну (уже в XXI веке) только начали исследовать и создавать новые методологии. Но для этих методологий надо иметь достаточно данных о генезисе первой волны. Мы говорили: чтобы представить достоверную картину погружения в невежество общности интеллектуалов («креативного класса»), надо увидеть контекст. Для нас важна одна конкретная часть контекста: отношения этих активных интеллектуалов — с теми людьми, которые и получали дозы невежества от авторов и их агентов. А во втором акте, драматическом, большинству людей удавалось сбросить пленки невежества — но при этом у значительной части невежество, наоборот, укреплялось. Конкретно, мы говорим о тех, которым это «новое» невежество невыгодно.

Вот один пример из многих исследований об отношении трудящихся к новым экономическим условиям. Социологи провели опрос в апреле-мае 1991 г. 716 рабочих и инженеров на трех заводах (в Шадринске, Тамбове и Москве). Был задан вопрос: «По какому пути должна развиваться наша страна в ближайшей перспективе?»

Люди разделились на 4 группы. Больше всех выбрали вариант: «по пути развитых капиталистических стран Запада» — 30,5 % опрошенных (29 % рабочих и 32 % специалистов). Вторая группа: «по пути обновленного, гуманного, демократического социализма» — 17,7 % (18 % рабочих и 17,3 % специалистов). Третья группа: за «особый исторический путь развития, отличный от пути других стран». Остальные сказали, что «в условиях глубокого кризиса страны невозможно определить пути ее дальнейшего развития» — 15,2 %, и 8,3 % затруднились ответить.

При обсуждении отношения к безработице как обязательному условию рыночной экономики 2/3 опрошенных (66 % вместе, 54 % рабочих и 96 % специалистов) согласились, что небольшая безработица полезна. Треть — против безработицы в СССР, по их мнению, любая безработица вредна и бесчеловечна [246].

Вот важный тип культурной травмы: «Прошли через статус незанятого с 1992 г. по 1998 г. примерно по 10 млн каждый год и всего более 60 млн человек; из них рабочие составляли около 67 %, т. е. более 40 млн человек» [269]. А после 1990-х гг. в России появилось новое понятие — прекариат. Рождается новый класс, не связанный производственными отношениями ни с предприятиями капитала, ни с учреждениями государства. Социологи (О. И. Шкаратан и др.) пишут: «Слой прекариата в России существует, причем в зоне риска оказываются достаточно большие слои населения. К зоне риска можно отнести порядка 27 % работающего населения» [270].

Так изменилось общество бывшей России (и СССР). Но многие люди долго не верили в эти потрясения. А другие пытались рассмотреть тучи и вслушаться в громыхание. И жизненно важные категории подменили суррогатом. Труд и безработица были представлены экономическими категориями. Такие рассуждения заполонили прессу и разрушили этот элемент нашей культуры. Социальный кризис соединился с культурным. Культурная травма этого типа поражает своими метастазами все области ткани культуры.

Вот как директор холдинга, в который превращен колхоз кубанской станицы, объяснял перспективу реформы бывшим колхозникам: «Будет прусский путь! А вы знаете, что такое прусский путь?.. Да это очень просто: это я буду помещиком, а вы все будете мои холопы!..» А социологу он объяснял так: «На всех землях нашего АО (все земли составляют примерно 12 800 га) в конце концов останется только несколько хозяев. У каждого такого хозяина будет примерно полторы тысячи га земли в частной собственности. Государство и местные чиновники должны обеспечить нам возникновение, сохранность и неприкосновенность нашего порядка, чтобы какие-нибудь … не затеяли все по-своему. … Конечно, то, что мы делаем — скупаем у них пай кубанского чернозема в 4,5 гектара за две ($70) и даже за три тысячи рублей ($100), нечестно. Это мы за бесценок скупаем. Но ведь они не понимают… Порядок нам нужен — наш порядок» [271].

Мы знаем, что структуры невежества создают культурные травмы, деформируют отношения людей, делают общество турбулентным и т. д. Обычно мы выбираем сгустки мировоззрения, понятий и ценностей. Нам надо увидеть, хотя бы грубо, раскол общества, изменения главных общностей, процессы необычных конфликтов. Но мы предлагаем главу, смысл которой редко исследуют и обсуждают. Возможно, все считают этот смысл явным и прозрачным, но передо мной и моими товарищами за много лет предстал лишь его туманный образ. Однако пусть хоть некоторые читатели задумаются. С разных сторон и в разные годы давали нам разные люди сигналы об угрозах невежества. Эти сигналы часто мы не понимали и забывали их.

В начале 1990-х гг. раскол сообщества обществоведов приобрел новый характер. «Молчаливое» большинство выжидало развязку, хотя радикальные реформаторы попрекали его за скрытую враждебность. На Первом съезде народных депутатов СССР 27 мая 1989 года Ю. Афанасьев (видный идеолог, историк и ректор историко-архивного института, а затем РГГУ) заклеймил его как «агрессивно-послушное большинство». Это было обозначением традиции людей механической солидарности.

Были крики и даже рыдания депутатов, но большинство из них (в частности, группа «Союз»), не организованное как оппозиция, не могло использовать свое явное численное преимущество, поскольку депутаты считали себя обязанными уговорить власть, а не идти на конфронтацию с ней. «Ведь все мы, депутаты, хотим как лучше». Инерция советской политической культуры обезоружила Верховный Совет СССР.

Их установки и тезисы были несовместимы. Иногда в секторах и отделах по вечерам сходились старые товарищи — «реформаторы» и «консерваторы», спонтанно возникали лихорадочные, надрывные разговоры. В основном говорили реформаторы. Эти разговоры оставляли тяжелый осадок, ощущение беспомощности — десять лет работаешь рядом с человеком, близким и рассудительным, и вдруг он заговорил как инопланетянин. Ничего похожего не было на совещаниях бригады сотрудников, какие регулярно происходили еще 4–5 лет назад.

Это была «блиц-перестройка», которая стала холодной гражданской войной.

В ходе перестройки масса советских людей потеряла свой социальный строй, однако они постепенно вернули некоторые твердые устои. Для примера представим обзор ВЦИОМ, который проделал в течение 5 лет большие социологические опросы. Вот выдержки из обзора: «За пять лет реформ (1990–1994 гг.) число приверженцев частной собственности сократилось, а доля ее противников — возросла. Можно утверждать: население укрепилось в своем представлении о том, что основой частной собственности должен быть малый бизнес. Крупное производство, по мнению большинства населения, должно оставаться вне частной собственности…

В массовом сознании богатство нынешних “новых русских” не является легитимным, поскольку, по мнению населения, получено в результате либо “прихватизации” бывшей госсобственности, либо финансовых махинаций и спекуляций…

К участию иностранного капитала в российской экономике большинство россиян по-прежнему относится отрицательно, причем заметна тенденция усиления негативного отношения. Особое неприятие вызывает возможность распространения собственности иностранных граждан на крупные фабрики и заводы. Против собственности иностранцев на крупные участки российской земли по-прежнему высказываются более 80 % россиян, на мелкие — более 60 %» [224].

Большая часть людей в начале поверила власти, экспертам и философам и в период от 1990 и до 1992 г. поддерживала программу реформ, но затем большая часть граждан посчитала, что политики и их агенты ошиблись и попали в трясину невежества, а другие посчитали, что их обманули. Но дело сделано, и «поезд уехал». Граждане были слишком доверчивы, и это был фундаментальный дефект — система образования не увидела процессы изменений типа жизни и культуры. СССР уже перестал быть патерналистской общиной. Так к 1995 г. произошло становление раскола гражданского общества, и большинство отшатнулось от власти. Старый тип жизни сдвинули силами невежества или мошенничества — кто и как, не важно. Мы будем считать, что это было невежество (или использование невежества).

А ведь в среде экспертов и философов должны были быть известны выводы крупного международного социологического исследования «Барометр новых демократий», которое проводилось начиная с 1991 г. в бывших соцстранах и всех республиках СССР. В августе 1996 г. в России был опубликован доклад руководителей проекта Р. Роуза (Великобритания) и К. Харпфера (Австрия).

Вот выводы этого исследования, касающиеся нас: «В бывших советских республиках практически все опрошенные положительно оценивают прошлое и никто не дает положительных оценок нынешней экономической системе» [225]. Если точнее, то положительные оценки советской экономической системе дали в России 72 %, в Белоруссии 88 и на Украине 90 %.

В обзоре результатов общероссийского исследования «Новая Россия: десять лет реформ», проведенного Институтом комплексных социальных исследований РАН под руководством М. К. Горшкова, говорится: «Проведение ваучерной приватизации в 1992–1993 гг. положительным событием назвали 6,8 % опрошенных, а отрицательным 84,6 %» [228].

И другое исследование представляет важный аспект этики большинства населения. М. К. Горшков делает такой вывод из большого исследования (2010 года): «И в самосознании населения, и в реальности в современной России имеются социальные группы, способные выступать субъектами модернизации, но весьма отличающиеся друг от друга. Принимая в расчет оценки массового сознания, можно сделать вывод, что основными силами, способными обеспечить прогрессивное развитие России, выступают рабочие и крестьяне (83 и 73 % опрошенных соответственно). И это позиция консенсусная для всех социально-профессиональных, возрастных и т. д. групп…

Если говорить о степени социальной близости и наличии конфликтных отношений между отдельными группами… то один социальный полюс российского общества образован сегодня рабочими и крестьянами, тогда как второй — предпринимателями и руководителями…

Можно констатировать, что “модернисты” на две трети — представители так называемого среднего класса, в то время как традиционалисты — это в основном “социальные низы”, состоящие почти полностью из рабочих и пенсионеров. В то же время, как это ни парадоксально, именно последние в восприятии населения являются одновременно главной движущей силой прогрессивного развития нашей страны» [272].

Это мнение подтверждается изучением отношения к перестройке, которая воспринимается как подготовительный этап реформы. Спустя 20 лет исследователи пишут: «После 1988 г. число поддерживающих идеи и практику перестройки сократилось почти в два раза — до 25 %, а число противников выросло до 67 %. И сегодня доля россиян, позитивно оценивающих перестройку, хотя и несколько возросла и составляет 28 %, тем не менее большинство населения оценивает свое отношение к ней как негативное (63 %)» [229].

А общий вывод из исследования 2005 г. весьма жесткий: «Приведенные данные фиксируют очень важное обстоятельство — ни перестройка сама по себе, ни последовавшие за ней либеральные реформы, ни социальные трансформации сегодняшнего дня не смогли создать в России той общественной “среды обитания”, которая устроила хотя бы относительное большинство населения» [229].

Социологи указывали на связь «роста ксенофобий в период “равматической трансформации” общества с разрастающимся комплексом социальных обид, принимающих, тем не менее, форму не социального, а этнически окрашенного протеста. Недоверие обществу компенсируется преданностью “своим”, что нередко сопровождается ксенофобиями и враждебностью к “чужакам”». Вот вывод: «В масс-медиа доминирует “язык вражды”. Массированную пропаганду нетерпимости, агрессивности и ксенофобии, осуществляемую СМИ, назвали фактором проявления нетерпимости в России 40,9 % опрошенных в пяти городах России» [664].

На роли СМИ надо остановиться подробнее. Вот общий вывод, в разной форме повторяющийся во многих работах социологов и этнологов: «Масс-медиа становятся едва ли не самым заметным системным фактором, провоцирующим межэтнические противостояния… Конфликтогенные публикации в печатных изданиях и соответствующие передачи в электронных масс-медиа становятся неизбежным спутником, а порой и причиной практически всех крупных межэтнических конфликтов на постсоветском пространстве» [665].

Еще зимой 1991 г., когда телевидение уже вовсю работало на развал общества, председатель Совмина СССР В. С. Павлов поручил Аналитическому центру АН СССР, где я работал, подготовить аналитический доклад о возможности противодействия этой пропаганде. Вывод его был таков: вернуться к цензуре советского типа невозможно (главное, это лишь усилит противника). Но остатки власти государства еще позволяют добиться выделения на телевидении экранного времени, чтобы специалисты могли вечером делать обзор главных разрушающих сообщений и дать свои комментарии к этим сообщениям, объясняя их суть и последствия пропагандируемых действий. Умных и знающих специалистов, готовых делать такую работу в режиме «гласности», было достаточно. В. С. Павлов устроил нам встречу с председателем Гостелерадио СССР Л. П. Кравченко, который подчинялся напрямую Горбачеву. Мы изложили выводы доклада и наше предложение. Он сказал, что доложит Горбачеву. Больше разговоров об этом не было.

Есть метод — измерение толерантности жителей Москвы — специфической выборки контингента, в наибольшей степени приверженного ценностям рыночной реформы. Автор, профессор РАГС В. М. Соколов, пишет, что 65 % горожан не только отрицательно относятся к прошедшей в нашей стране приватизации, но и выступают за ее полный или частичный пересмотр. Столь же нетерпимо отношение москвичей к основным авторам и исполнителям данных реформ: «К Е. Гайдару, А. Чубайсу, другим активным деятелям, проводившим социально-экономические реформы 90-х годов (свободные цены и т. д.)… 33 % относятся отрицательно, так как “они принесли России больше вреда, чем пользы”; 30 % высказались резко отрицательно, считая, что “надо судить за их дела”«[230].

Перед нами возникли необычные представления — мировоззренческих синтезов, систем ценностей, отношений с разными социокультурными группами. Большинство отрицало возникающую систему капитализма нового типа, это большинство страдает ностальгией по утраченной прошлой жизни, но не видит пути, который выведет к созданию нового достойного жизнеустройства.

И некоторые общности получили на свою шею тяжелую ношу. Вот фрагмент фундаментального доклада: «Половина населения не испытывает к бедным ни сочувствия, ни жалости, ни тем более уважения. Более трети наших сограждан вообще не выделяют бедных как особую категорию, заслуживающих какого-то специального отношения, и выстраивают свои отношения с ними лишь на индивидуальной основе, по впечатлению от конкретного человека. Еще 7 % к ним откровенно безразличны. И хотя остро негативно (с презрением, подозрением или неприязнью) к ним относятся совсем немногие (3 %), такое “индифферентное” отношение к бедным заметно отличается от существовавшего в российской культуре ранее.

Особенно индифферентно относятся к ним те, кто не имеет бедных в своём ближайшем окружении. Таковых в общем массиве оказалось почти половина респондентов… Одновременно с тенденцией снижения частоты общения представителей небедных с представителями бедных слоев населения в российском обществе шло постепенное, но чётко прослеживающееся ухудшение отношения к бедным. Так, за последние 10 лет среди россиян резко (более чем в полтора раза) сократилось число относящихся к бедным с сочувствием и резко (тоже более чем в полтора раза) увеличилась доля тех, кто относится к ним не лучше и не хуже, чем ко всем остальным. Почти втрое выросла за этот период и доля тех, кто относится к ним безразлично» [273].

Произошла деформация общества гораздо более тяжелая, нежели обеднение — исключение из общества большой части населения. Как пишут, «наряду с крайней бедностью возникает межпоколенческая преемственность нужды». Особенно тяжелую травму нанесла стигматизация бедных — «наложение клейма». Следствие этой травмы — бум «компенсаторного потребления» последнего десятилетия.

Итак, в ходе «перестройки» произошел не только распад систем солидарности, а даже возникла латентная «холодная» борьба. Но сейчас мы видим уже настоящие войны в бывших советских республиках, а Запад и его сателлиты подрывают многие страны в форме «бархатных» или «ненасильственных революций».

Социолог культуры Л. Г. Ионин пишет уже в 1995 г.: «Гибель советской моностилистической культуры привела к распаду формировавшегося десятилетиями образа мира, что не могло не повлечь за собой массовую дезориентацию, утрату идентификаций на индивидуальном и групповом уровне, а также на уровне общества в целом…

Болезненнее всего гибель советской культуры должна была сказаться на наиболее активной части общества, ориентированной на успех в рамках сложившихся институтов, то есть на успех, сопровождающийся общественным признанием. Такого рода успешные биографии в любом обществе являют собой культурные образцы и служат средством культурной и социальной интеграции. И наоборот, разрушение таких биографий ведет к прогрессирующей дезинтеграции общества и массовой деидентификации.

Наименее страдают в этой ситуации либо индивиды с низким уровнем притязаний, либо авантюристы, не обладающие устойчивой долговременной мотивацией… Авантюрист как социальный тип — фигура, характерная и для России настоящего времени» [277].

На международном симпозиуме «Куда идет Россия?» (15–18 декабря 1994 г.) социолог из ВЦИОМ Б. В. Дубин писал о зрелом поколении. В общем, вывод его был красноречив: «На “глубине” исторической памяти — в картине мировой истории, крупнейших событий или деятелей XX в. — у всех поколений пока что господствует единая модель. По своему происхождению она советская и почерпнута из школьных учебников с добавкой некоторых элементов из перестроечных масс-медиа» [263].

А далее Б. В. Дубин обратил внимание на процесс разделения мировоззрений у разных поколений: «Поддержав смену социально-политического режима и его идеологии, это поколение оказалось неготовым к выработке и принятию тех ценностей, которые несла с собой рыночная экономика, — терпимости к неравенству, духу и вызову конкуренции, нескрываемому активизму, индивидуалистической свободе. Скоро стало ясно, что времени адаптироваться к новым условиям у людей этого возраста уже нет» [263].

По сути проблемы, молодежь в некоторых аспектах вскоре подтянулась к старшим. В январе 1995 г. 59 % опрошенных (в общем опросе) согласились с утверждением «Западные государства хотят превратить Россию в колонию» и 55 % — что «Запад пытается привести Россию к обнищанию и распаду» [278]. Но уже и 48 % молодых людей с высшим образованием высказали это недоверие Западу. Следующие поколения в условиях распада системы межпоколенных коммуникаций снова проходили путь от утопии «возвращения в наш общий европейский дом» к реальности заталкивания России в периферию западной метрополии.

Хоть и медленно, теперь социологи изучают социальные группы, что для нас очень важно. У нас долго развивалась сложная ситуация — в ходе распада механической солидарности этот процесс старались притормозить и не изучали сложные системы и структуры органической солидарности. Так получилось, что в ходе формирования и создания систем современных общностей они были деформированы.

Истмат сильно ограничил чувствительность к изменениям научной картины мира. Официальный истмат активно защищал механистический материализм. Еще в 1991 г. граждане не верили в саму возможность ликвидации СССР, потому что это было бы против интересов подавляющего большинства граждан. Не верили — и потому не воспринимали никаких предостережений. Но главное, что часть элиты стала не только сама сдвигаться в невежество, но и активно толкать туда же и государство, и население СССР и России.

Большие массы советских граждан превратили в противоречивое явление, в котором есть как невежество, так и вирусы, которые деформируют картину мира и личное сознание. Люди не могут создать дееспособный контекст форм и связок — и непрерывно теряют дорогие для них аспекты. Это утраты и раны: и материальные, и духовные. Поэтому советское мировоззрение как будто заглохло. Но мы стараемся отодвинуть в скобки социальные драмы и беды, чтобы увидеть картину перестройки и «девяностых годов». Проклинать тех, которые вышли из рынка с наживой, бесполезно, сначала надо понять реальность.

Надо сказать, что большая часть населения поддерживает память и культуру. Это фундаментальный устой, недаром советские фильмы знают и продолжают любить их образы. Но эти образы вошли в сознание как инструменты мышления, картин и систем. Главный редактор журнала «Искусство кино» Д. Б. Дондурей так представлял разрыв между установками творческой интеллигенции (работников киноискусства) и массовым сознанием: «Рейтинг фильмов, снятых в ельцинскую эпоху, т. е. после 1991 г., у советских граждан в 10–15 раз ниже, чем у выпущенных под эгидой отдела пропаганды ЦК КПСС» [281].

Вот советский трёхсерийный фильм о сельском милиционере Анискине. Телевизор непрерывно показывает его на многих каналах. Люди поняли смысл этого фильма, пусть о смысле и не говорят.

Но недавно случайно попался текст газеты «Культура». Статья очень важна и близка многим. Вот фрагмент из нее: «Михаил Жаров без преувеличения гениально дает стиль мышления человека, который с наличным здешним преданием знаком, в местные социальные ритуалы посвящен, а потому анализирует безошибочно. … Вместе с тем трилогия полнится тревогой: самоуверенность закосневшего в своем локальном мирке низового советского человека чревата бедою. … Все социальные группы глухи. “Советские”, впрочем, как и противостоящие им “антисоветские”, сначала основывают свои выводы и соответствующие жизненные стандарты на локальном наблюдении, а после на этом основании расширительно толкуют еще и жизнь, которой не нюхали. Вот же почему фильмы про Анискина волнуют, а пожалуй, по-настоящему тревожат куда больше, чем обещает скромная анекдотическая фабула. … Социально-политический анализ в картине будь здоров — из первых рук, от непосредственных современников, умей только вычитывать информацию» [282].

Н. Ирин, М. Жаров и автор сценария В. Липатов прекрасно объяснили состояние людей на грани распада механической солидарности и какова ностальгия при сдвиге к тяжелой, сложной и неизвестной органической солидарности.

Философ Питирим Сорокин писал, будто о нашем времени: «В обычные времена размышления о человеческой судьбе (откуда, куда, как и почему?), о данном обществе являются, как правило, уделом крохотной группы мыслителей и ученых. Но во времена серьезных испытаний эти вопросы внезапно приобретают исключительную, не только теоретическую, но и практическую важность; они волнуют всех — и мыслителей, и простонародье. Огромная часть населения чувствует себя оторванной от почвы, обескровленной, изуродованной и раздавленной кризисом. Полностью теряется привычный ритм жизни, рушатся привычные средства самозащиты… В такие времена даже самый заурядный человек с улицы не может удержаться от вопроса: Как все это произошло? Что все это значит? Кто ответит за это? В чем причины? Что может еще случиться со мною, с моей семьей, с моими друзьями, с моей родиной?» [220].

Теперь общность граждан, причисляющих себя к левопатриотической части общества, должна изобрести и построить свою собственную внутреннюю информационную систему и составить для себя повестку дня и обсудить ее. Это необходимо, чтобы выработать ключевые установки своей общности, свой профиль, кредо. Представив ядро этих установок, общность «получит лицо». Без этого никакая «масса людей» не станет субъектом политики, тем более оппозицией.

Только возникновение оппозиции, способной построить, пусть грубо, реальную картину мира, в которой будут видны альтернативные пути к приемлемому жизнеустройству, даст импульс к диалогу с разными общностями — и так можно будет подойти к осторожной интеграции общества.

Новый общественный строй, пусть в переходном состоянии (состоянии становления), существует и развивается тридцать лет. Однако радикальные инновации в этом проекте породили глубокие и даже антагонистические противоречия между «выжившими» и возникшими социокультурными общностями, причем противоречия с большой составляющей иррациональности.

Распад системы органической солидарности представлен в явной картине: люди без высшего образования разумно считали, что для нашей страны гораздо полезнее было бы поучиться реформам у стран Юго-Восточной Азии, а не Запада. Это показали широкие опросы 1989–1990 гг. Ориентация на зарубежный опыт расщепляется так резко, что можно даже говорить о двух противоположных векторах. В «общем» опросе населения СССР опыт Японии назвали самым ценным 51,5 %, а в опросе через «Литературную газету» (пресс-опрос), то есть среди интеллигенции, — только 4 %! [164, с. 95–96].

Заметим, что с отходом от рациональности произошло в среде интеллигенции и крушение западнической иллюзии. Уже летом 1994 г. социологи ВЦИОМ пишут: «На протяжении последних лет почвеннические сантименты характеризовали прежде всего необразованную публику. Теперь наиболее яростными антизападниками выступили обладатели вузовских дипломов, в первую очередь немолодые. (Респондент этой категории ныне обнаруживает врагов российского народа на Западе вдвое чаще, чем даже такая, преимущественно немолодая и традиционно консервативная среда, как неквалифицированные рабочие).

Именно эта категория людей (а не молодежь!) в свое время встретила с наибольшим энтузиазмом горбачевскую политику “нового мышления” и оказала ей наибольшую поддержку. Теперь они зачисляют Запад во враги вдвое чаще, чем нынешние образованные люди более молодого возраста» [632].

Молодежь вскоре подтянулась к старшим. Как уже упоминалось выше, в январе 1995 г. 59 % опрошенных (в общем опросе) согласились с утверждением «Западные государства хотят превратить Россию в колонию» и 55 % — что «Запад пытается привести Россию к обнищанию и распаду». Но уже и 48 % молодых людей с высшим образованием высказали это недоверие Западу [278].

Для нашей темы главное в том, что взрывное возникновение множества групп с разными когнитивными структурами и ценностями создало для политической системы ситуацию реальной невозможности пересобрать новое население в общество и нацию — старая партийно-государственная машина не могла ни понять, ни предвидеть, ни выработать новые технологии. А молодое образованное поколение номенклатуры шло уже другим путем (кто-то активно, большинство пассивно). Дело было не в количестве, а в том, что любая общность в момент становления обладает особыми качествами (активностью, творчеством, бунтарством и пр.).

Все это волнует всех — «и мыслителей, и простонародье». Постепенно, по ухабам, идет непрерывный диалог и размышления. И мы должны понять, почему мы не можем разогнать туман невежества.

Рассмотрим структуру простых логических построений, которую используют политики и средства массовой информации. Об этом мы уже писали в первых главах. Даже при недостаточности рассуждения люди часто могут понять смысл сообщения. Однако даже простые упрощенные схемы надо изучать как инструменты. Так, уже Аристотель считал, что минимальная структура суждения должна иметь 6 элементов. Но часто в толпе и на митингах ловкие манипуляторы ухитряются убедить разгоряченных людей всего с тремя главными элементами. Например, в 1991 г. люди спорили о приватизации торговли, для многих было достаточно три суждения: в государственных магазинах нет товаров — в частных магазинах США и ФРГ изобилие товаров — если приватизируем магазины, наступит изобилие. С таким инструментарием многие люди сдвигались к невежеству.

Но уже в научную эру сложился следующий блок мыслительного аппарата образованного гражданина, который (аппарат) был на время поражен в перестройку. Это структура соподчинения взаимосвязанных категорий: «параметр — показатель — критерий». Образованные люди, прежде всего научно-техническая интеллигенция, специально обучаются применять эти инструменты при изучении реальности с количественной мерой. В своих областях профессиональной деятельности они эти инструменты применяют умело и строго, но при переходе к рассуждению об общественных процессах и противоречиях они как будто забывают самые элементарные правила.

Коротко рассмотрим эти инструменты.

Любая величина, поддающаяся измерению, является параметром системы. Чаще всего, однако, сама по себе эта внешняя, легко познаваемая величина мало что говорит нам об изучаемом явлении. Ведь один параметр имеет разные смыслы в разных контекстах. Вот на гравюре XVIII века толстый китаец, а вот толстый негр-подросток в метро Нью-Йорка. О чем говорит их тучность? Параметр подходит к предмету, но смысла у него мало.

Параметр становится показателем, когда величина, которая посредством своей количественной меры показывает нам какое-то скрытое свойство системы («латентную величину» — скрытую величину). Показателем она становится только в том случае, если мы имеем теорию или эмпирически найденное правило, которое связывает параметр с интересующей нас латентной величиной. Например: «Если температура тела выше 37 °C, то это значит, что вы больны, поскольку…».

В практических руководствах даже подчеркивается, что если исследователь выдает параметр за показатель, не сообщая явно, какую латентную величину он стремится охарактеризовать, и, кроме того, не излагая теорию (или хотя бы гипотезу), которая связывает параметр с латентной величиной, — то он нарушает нормы логики. В этом случае рекомендуется не доверять выводам этого исследователя, хотя они случайно и могут оказаться правильными. Принимать такой параметр за показатель нельзя.

Конечно, в некоторых случаях теория или эмпирическое правило стали настолько общеизвестными, что их перестали оговаривать. Благодаря многократному повторению измерений мы верим, что такая теория существует. Многие люди измеряют себе артериальное кровяное давление дома, и им уже не важна теория, объясняющая связь между показанием стрелки на шкале манометра и состоянием организма. Они видят стрелку на числе 180 мм — и сразу принимают таблетку и вызывают врача. Но крестьянин из штата Кашмир, который ничего не слышал — ни об артериальном давлении, ни о ртутном столбе, — никакого вывода из данных измерения сделать не сможет. Никаким показателем для него число 180 не является.

Перестройка привела к тяжелой деградации культуры применения количественной меры для характеристики общественных явлений, процессов, проектов. Всякая связь между измерением и латентной величиной очень часто утрачена, да о ней и не вспоминают. Тогда общей нормой стала подмена показателя параметром без изложения теории соотношения между ними и даже без определения той скрытой величины, которую хотят выразить при помощи параметра. Это определение чаше всего заменялось намеками и инсинуациями. Мол, сами понимаете…

Например, в интеллигентных кругах было мнение, что советская система уже потому была абсурдна, что в СССР имелось избыточное количество вооружения. 60 тысяч танков, сами понимаете… Попытки узнать, как из этого параметра (60 000 танков) выводится оценка латентной величины «качество советской системы», всегда отвергались сходу. А ведь даже на первый взгляд видно, что если этот параметр и является индикатором чего-то, то связь эта очень непростая, ее еще искать и искать. Ну, 60 тысяч танков — по одному танку на 5 тыс. человек или на 400 кв. км. Много это или мало? Сходу не скажешь, требуются дополнительные данные и логические умозаключения. Но само это требование отвергалось начисто.

Так, одним из важных, сильно действующих на чувства интеллигенции мотивов в перестройке было обвинение в неэффективности советской науки. Как довод, против которого ничего не могли возразить даже видные ученые, использовались два параметра — число Нобелевских премий и средняя частота цитирования работ советских ученых в западных журналах. Мол, премий нашим не дают, цитируют их мало, значит, барахло, а не наука. Эти доводы, кстати, были прямо использованы в политической практике, когда с 1992 г. реформаторы приступили к быстрой ликвидации отечественного научного потенциала.

Советская наука, отставая от западной в оснащенности материальными ресурсами на два порядка, обязана была обеспечить минимально необходимым «количеством» научного знания: отечественное хозяйство, социальную сферу и оборону. Фактически она должна была обеспечить на критических направлениях паритет с Западом. Ориентироваться при этом на получение Нобелевских премий, отшлифовывая результаты до специфических стандартов этих премий, было бы именно постыдным приспособленчеством. Измерять реальную ценность советской науки этими премиями — значит в лучшем случае обнаружить прискорбное непонимание культурного типа нашей науки и ее отличий от западной[48].

Еще больше противоречит знанию о науке использование в качестве показателя ценности советской науки сравнительно нового параметра — цитируемости публикаций советских авторов. Никаким показателем эта «измеряемая» величина быть не может, и ее наукообразность и правдоподобность никак не могут извинить верхоглядства тех, кто пытается сделать из этих измерений какие-то многозначительные выводы. На основании такого параметра ничего нельзя сказать о ценности подобных работ — они оказываются в зоне неопределенности. Главное в том, что когда некто ссылается в своей статье на работу другого ученого, он действует по принципу «все или ничего». Это не может быть мерой.

Вот пример: работы А. Кормака о поглощении рентгеновских лучей тканями, на базе которых был создан сканирующий рентгеновский томограф, в течение десятка лет не получали во всей мировой литературе ни одной ссылки. За 9 лет после публикации они получили всего 1 ссылку. Но появилась полезная теория, он ее использовал и был впоследствии удостоен Нобелевской премии. Все это, чуть-чуть подумав, разумный человек мог бы понять и сам. Кроме того, уже в конце 70-х годов проблема применимости разных параметров как показателей для оценки научных работ была основательно разобрана в науковедении и довольно широко освещена в популярной литературе. Однако в годы перестройки эти пресловутые «количественные» оценки вновь вытащили наружу — с чисто идеологическими целями. И интеллигенция это проглотила.

Нобелевские премии, цитирование — это, конечно, параметры изощренные, тут, чтобы разобраться, надо хоть немного знать науку и приложить умственное усилие. Но незаконное использование некой «измеримой величины» как показателя охватывало все сферы нашей общественной жизни.

Наконец, третий элемент триады категорий, необходимых для разумной постановки задачи по достижению любой цели, — критерий. Он, подчиняясь цели более высокого порядка, отражает представления о добре и зле, исходя из которых ставится задача. В общем случае можно сказать, что критерий достижения цели есть инструмент, позволяющий при выполнении программы изменений зафиксировать то состояние дел, когда реформатор может сказать: «это хорошо!» Когда Фауст, преобразуя местность и видя плоды трудов, воскликнул: «Мгновенье, ты прекрасно, остановись, постой!» — то это значило, что состояние изменяемой системы соответствовало тому критерию прекрасного, что сформулировал для себя Фауст. Не имея критериев оценки, в принципе невозможно рационально программировать свою целенаправленную деятельность.

Неверный критерий означает, как правило, неверную постановку цели, что обычно обнаруживается поздно и нередко с самыми печальными последствиями. В большинстве типичных ситуаций ошибка в выборе критерия оказывается связанной и с ошибочным определением показателя и параметра.

Классическим является миф о царе Мидасе, который в награду за услугу попросил для себя у богов чудесное свойство — превращать в золото все то, к чему он прикоснется. Цель была сформулирована неверно, т. к. неверным был критерий достижения цели — превращение в золото всего, к чему прикоснешься. Мидасу пришлось умолять богов лишить его этой чудесной способности — в золото превращалась и вода, и пища.

А исходная ошибка крылась в ложной теории связи между параметром и показателем. Параметр «количество вещества, превращенного в золото» не мог быть показателем достижения разумной цели, таким показателем могло бы быть «количество превращенных в золото некоторых веществ, отобранных Мидасом». С таким показателем в качестве критерия мог бы служить максимум — «как можно больше».

Культура определения критериев и их взаимосвязи с параметрами и индикаторами была подорвана во время перестройки столь грубо, что и до сих пор не видно признаков ее восстановления. Вернемся к мифу об избыточной вооруженности СССР, который нисколько не поколеблен и сегодня. Считалось, что иметь 60 тыс. танков для СССР — настолько плохо, что этот факт можно принять за показатель очевидного абсурда советской системы. При этом добиться, каким критерием пользуется человек, уверенный в такой оценке, практически никогда не удавалось и не удается. Но ведь из чего-то должен исходить разумный человек, отличая добро и зло? 60 тысяч танков плохо — а сколько хорошо? Интересно, что попытки военных объяснить, исходя из каких критериев исходило советское военное планирование, никакого интереса у интеллигенции не вызывали и не вызывают. Сама категория критерия едва ли не большинству кажется ненужной, надуманной.

Давайте все же вспомним эти объяснения. Генерал-полковник А. А. Данилевич, бывший заместитель начальника Генерального штаба и один из военачальников, отвечавших за военное планирование, объясняет: «Условия войны изменились, сузились возможности маневра. Например, в Великую Отечественную войну мы полтора года проигрывали, а затем переломили ее ход и добились победы. Сейчас такого сценария быть не может. Если потерпеть поражение в начале войны, то исправить ситуацию невозможно. Поэтому надо иметь все средства вооружения уже в мирное время, не рассчитывая, что все недостающее можно создать в период войны и повернуть ход событий в свою пользу…

Спрашивают, зачем нам было нужно почти 64 тыс. танков? Мы исходили из того, какой может быть новая война, рассчитывали возможный объем потерь, которые оказались бы несравнимыми с потерями во Второй мировой войне: в 2–4 раза, а то и в десятки раз больше. Сравнивали потенциалы восполнения потерь, с одной стороны, США и НАТО, и с другой — СССР и ОВД. Оказывалось, что американцы во время войны могли бы не только восполнять потери, но и наращивать состав вооруженных сил. К концу первого года войны они имели бы возможность выпускать вдвое больше танков. Наша же промышленность, как показывают расчеты возможных потерь (вычислялись с помощью ЭВМ, проверялись на полигонах), не только не могла бы наращивать состав вооружения, но была бы не в состоянии даже поддерживать существовавший уровень. И через год войны соотношение составило бы 1:5 не в нашу пользу.

При краткосрочной войне мы успели бы решить задачи, стоящие перед нами. А если долгосрочная война? Мы же не хотели повторения ситуации 1941 г. Американцы считали, что благодаря танкам мы способны пройти всю Европу до Ла-Манша за десять дней, и это сдерживало их.

Это сейчас прессой так представляется, что все делалось импульсивно без соответствующей научной подготовки. А в действительности была разработана научная, глубоко продуманная, рассчитанная на долгосрочную перспективу (10–15 лет) система вооружений» [55].

Надо также вспомнить миф, который раскручивали экономисты, — о том, что советское хозяйство было истощено гонкой вооружений. Начиная с 1950 г. ЦРУ проделало огромную работу по определению реальной величины советских военных расходов. Доля военных расходов в ВНП СССР постоянно снижалась. Так, если в начале 50-х годов СССР тратил на военные цели 15 % ВНП, в 1960 г. — 10 %, то в 1975 г. — всего 6 %. Согласно полученным таким образом оценкам, ЦРУ считало, что военные расходы СССР составляли 6–7 % от ВНП.

В 1976 г. военно-промышленное лобби США добилось пересмотра этих оценок в сторону увеличения. Была создана группа из 5 экспертов («Команда Б») под руководством Ричарда Пайпса, она признала оценки ЦРУ заниженными минимум вдвое. Результатом такого пересмотра стал новый, более крутой виток в гонке.

Видный российский эксперт по проблеме военных расходов В. В. Шлыков пишет: «Выводы “Команды Б” об огромных масштабах и агрессивном характере советских военных приготовлений выглядят абсурдно преувеличенными. Неудивительно, что ЦРУ всячески стремится теперь откреститься от этих выводов, на основе которых строилась в основном вся военная политика США с середины 70-х годов. В своем докладе на Принстонской конференции директор ЦРУ Дж. Тенет признает, в частности, что “все до одной Национальные разведывательные оценки (НРО), подготовленные с 1974 по 1986 годы, давали завышенные прогнозы темпов и масштабов модернизации Москвой своих стратегических сил”. Ричард Перл, бывший замминистра обороны США по международной безопасности, писал: “Остается загадкой, почему была допущена столь огромная ошибка, и почему она приобрела хронический характер. Возможно, мы так и не узнаем истину”» [149]. Сенатор Д. Мойнихен даже требовал роспуска ЦРУ за завышение советских военных расходов, в результате чего США выбросили на ветер через гонку вооружений триллионы долларов.

Исходя из структуры расходов на оборону, выходит, что собственно на закупки вооружений до перестройки расходовалось в пределах 5–10 % от уровня конечного потребления населения СССР. Таким образом, утверждение, будто «мы жили плохо из-за непосильной гонки вооружений», является ложным.

В. В. Шлыков пишет об этом в 2001 г.: «Сейчас уже трудно поверить, что немногим более десяти лет назад и политики, и экономисты, и средства массовой информации СССР объясняли все беды нашего хозяйствования непомерным бременем милитаризации советской экономики. 1989–1991 годы были периодом настоящего ажиотажа по поводу масштабов советских военных расходов. Печать и телевидение были переполнены высказываниями сотен экспертов, торопившихся дать свою количественную оценку реального, по их мнению, бремени советской экономики…

Министр иностранных дел Шеварднадзе заявил в мае 1988 года, что военные расходы СССР составляют 19 % от ВНП, в апреле 1990 г. Горбачев округлил эту цифру до 20 %. В конце 1991 г. начальник Генерального штаба Лобов объявил, что военные расходы СССР составляют одну треть и даже более от ВНП (260 млрд рублей в ценах 1988 года, то есть свыше 300 млрд долларов). Хотя ни один из авторов вышеприведенных оценок никак их не обосновывал, эти оценки охотно принимались на веру общественностью… Надо сказать, что, давая свои оценки военного бремени СССР, ни М. Горбачев, ни генерал В. Лобов, ни академики О. Богомолов и Ю. Рыжов никогда не приводили никаких доказательств и расчетов в подтверждение своих слов» [149].

И разве кто-нибудь сегодня спросит с политиков, из какого пальца они высосали свои данные о военных расходах СССР? А ведь мнение, будто именно гонка вооружений разорила советскую экономику, стало в среде интеллигенции непререкаемым — и остается таким до сих пор! Это и есть погружение в невежество.

В. В. Шлыков пишет, даже с некоторым удивлением: «Если в те годы советские и российские политики и экономисты в своем стремлении показать неподъемное, по их мнению, бремя военных расходов апеллировали к мнению на сей счет прежде всего западных экспертов, то сейчас это мнение никого — ни власть, ни общество — не интересует» [149].

Миф о том, что СССР пал под грузом непосильных военных расходов, был важным оружием в информационно-психологической войне. Поражает, что интеллигенция легко в него поверила и стала внедрять в массовое сознание. Даже в 1940 г., во время форсированного перевооружения Красной армии, доля военных расходов в национальном доходе СССР (без личного потребления военнослужащих) составила 7 % [400].

Устранение самой категории критерия из рассуждений на политические и экономические темы стало характерно как для элиты наших реформаторов, так и для широких кругов интеллигенции. В результате применение меры потеряло всякие разумные очертания.

Во время перестройки социологи вели в разных слоях населения исследования с целью выяснить их представления о том, что они принимают за критерий поворота к лучшему. В среде интеллигенции на первом месте стоял критерий «прилавки, полные продуктов» (точнее, количество продуктов на прилавках — параметр и показатель). Неадекватность критерия настолько очевидна, что этот выбор поражает, воспринимается как анекдот. Ведь «прилавки, полные продуктов» в любой, самой богатой стране могут существовать только в том случае, если для значительной части населения продукты становятся недоступными — люди не могут переместить их с прилавков на свой обеденный стол. Только потому эти продукты и остаются на прилавках.

Утрата «чувства вектора», то есть понимания фундаментальной важности выбора направления по сравнению со скалярными параметрами движения (быстрее, экономичнее и т. п.), привела к удивительно поверхностному выбору критериев. Например, по отношению к политикам едва ли не главной похвалой стало — компетентный! Разве это может быть критерием? Компетентность — скалярная величина, это способность хорошо делать порученное дело, а уж какое это дело (вектор), в чьих оно интересах — совсем другой вопрос.

Но еще более красноречивым признаком дерационализации сознания интеллигенции, нежели выбор ложных критериев, стал демонстративный отказ от определения каких бы то ни было критериев. Вот, например, Н. Шмелев и В. Попов пишут о советском сельском хозяйстве: «Второй по численности в мире парк тракторов используется хуже, чем где-либо: из почти 3 млн тракторов только по причине технической неисправности не эксплуатируется 250 тысяч» [132, с. 158].

Ну и что? Что здесь является показателем, какой критерий? Да, 8 % тракторов находятся в ремонте — много это или мало, хорошо это или плохо? Авторы намекают, что это плохо. Откуда это следует? Сколько должно находиться в ремонте в идеальном случае? Почему? Сам выбор параметра, который служит неявным доводом, смысла не имеет. Он никак не связан с той функцией, о которой идет речь, — функцией, которую выполняет трактор в системе сельского хозяйства. Почему авторы выбирают такой странный параметр? Потому, что если бы они взяли разумный показатель — число гектаров пашни, которую в СССР обрабатывал один трактор, то эффективность его использования пришлось бы оценить как поразительно высокую. Ибо в СССР один трактор обрабатывал площадь, в 10 раз большую, чем в Западной Европе.

Того же типа критерии производят Н. Шмелев и В. Попов в другом пассаже: «В сельском хозяйстве тракторов и комбайнов на целую треть больше, чем трактористов и комбайнеров, а грузовиков — на 20 % больше, чем водителей» [132, с. 186–187].

Смысл этого обвинения якобы ясен — в колхозах и совхозах якобы был большой избыток машин, которыми завалила без надобности село тупая плановая система. В действительности в 1986 г. в сельском хозяйстве СССР работало 1,6 млн водителей, а парк грузовых автомобилей составлял 1,3 млн штук. Персональных легковых машин в колхозах было немного, так что водителей было заведомо больше, чем грузовиков (из которых к тому же некоторая часть находилась в ремонте). Никакого 20 %-го избытка грузовиков не было, а была их нехватка по отношению к числу водителей.

Трактористов и комбайнеров в 1986 г. было занято в сельском хозяйстве 3 млн, а парк тракторов и комбайнов составлял 3,6 млн. Поскольку около 10 % этих машин находилось в нерабочем состоянии (в ремонте и др.), то между парком и составом персонала был баланс. Ни о каком излишке в миллион тракторов и комбайнов («на треть больше») и речи не могло быть.

Таким образом, утверждение, будто в сельском хозяйстве СССР главных машин было на треть больше, чем соответствующих работников-механизаторов, является ложным фактически. Теперь по сути. Даже если бы машин было больше, чем трактористов, комбайнеров и водителей, разве это являлось бы свидетельством какой-то бесхозяйственности, присущей плановой системе? Какова логика этого попрека?

Например, зерноуборочный комбайн используется всего 3 недели в году — что же должен делать в остальное время комбайнер? Он, уделив часть времени ремонту и наладке комбайна, работает на тракторе, силосоуборочном комбайне, сенокосилке и т. д. То есть машин и должно быть больше, чем механизаторов. Где тут «дефект плановой системы»?

Примечательно, что к этому своему аргументу против плановой системы Н. Шмелев и В. Попов почему-то не пристегнули сравнение с США, взятыми ими за образец экономности. Сколько же там приходится машин на одного работника? Открываем справочник «Современные Соединенные Штаты Америки» (М., 1988) и на стр. 185 читаем: «На каждого постоянного работника [в сельском хозяйстве] в США приходится 1,3 трактора и почти по одному грузовому автомобилю». Итак, не на одного механизатора (тракториста или водителя), а на одного работника в среднем — 2,3 машины. Что же наши экономисты не проклинают фермеров США за такую бесхозяйственность?

Еще радикальнее разделываются либеральные интеллектуалы с критериями оценки хода реформы. В конце 1993 г. на международном симпозиуме в Москве сотрудник Е. Гайдара по Институту экономики переходного периода пытался убедить публику, что «реформа Гайдара» увенчалась успехом. Понятно, что это было непросто, изложение поневоле было очень туманным, и последовал вопрос: «Вадим Викторович, в прессе и в научных дискуссиях приходится сталкиваться с различными, подчас противоположными суждениями об эффективности реформ, проводимых “командой Гайдара”. Одни, в том числе и Вы, подчеркивают их успешность, другие говорят о полном провале. На основе каких критериев Вы и Ваши единомышленники судите об успехе реформ? В каком случае или при какой ситуации Вы констатировали бы успехи реформ, а при какой согласились бы, что они провалились?»

Этот экономист красноречив: «Я не сталкивался с критериями оценки реформ. Какое-то время я занимался методологией оценок, в частности критерием оптимальности народного хозяйства, исследовал этот вопрос, и, на мой взгляд, не существует объективных критериев оценки реформ, существуют лишь некоторые субъективных критерии» [150].

Итак, «ученый» из НИИ, созданного специально для изучения хода реформ, «не сталкивался с критериями оценки реформ». В это было бы невозможно поверить, если бы сам он не сказал совершенно определенно. Реформаторы якобы даже не задумывались над тем, хорошо ли то, что они делают, в чьих интересах то, что они делают, получается ли у них именно то, что они предполагали или нечто совсем иное.

Кстати, В. В. Иванов не ответил на абсолютно прямо поставленный вопрос, а начал юлить. Его же не спрашивали о том, каков «объективный критерий оценки реформ». Его совершенно четко спросили, каков именно его, сотрудника Гайдара, субъективный критерий. На основе каких критериев именно Иванов и Гайдар судят об успехе реформ? Это и есть провал рациональности.

Экономист-эмигрант И. Бирман в своем докладе даже уделил этому эпизоду особое внимание. Он сказал о типе мышления реформаторов команды Гайдара: «Он и его команда гордились тем, что они никогда не были ни на одном предприятии. А недавно люди, стоящие у власти, позволили себе сказать, что они никому не объясняли, что они делали, потому что их бы не поняли. Это заявление руководителя правительства. Для меня, уже много лет живущего на Западе, это ужасное заявление. После этого человеку надо немедленно уходить в отставку. И пожалуй, закончить характеристику этой команды можно, коснувшись только что сказанного здесь. Человек, который защищал здесь эту политику, — коллега Иванов, специалист, как он сам нам объяснил, по критерию оптимальности, — отказался охарактеризовать меру эффективности этой реформы. Надо ли к этому что-либо добавлять?» [151].

Во многих случаях уход от выработки критерия, согласно которому ищется лучшая (или хотя бы хорошая) комбинация переменных, скрывает под собой очень тяжелое нарушение рациональности — неспособность к целеполаганию, утрату цели, навыка ее сформулировать. Мы идем неизвестно куда, но придем быстрее других!

К различению векторных и скалярных величин, которое игнорировала интеллигенция в своих общественно-политических установках во время перестройки, тесно примыкает другое важное условие рациональных умозаключений — различение цели и ограничений. Здесь в мышлении интеллигенции произошел тяжелый методологический провал, связанный со сдвигом от реалистичного сознания к невежеству.

Когда мы рассуждаем об изменениях каких-то сторон нашей жизни, мы применяем навыки мыслительного процесса, данные нам образованием и опытом. Поскольку разные цели конкурируют, мы стремимся не беспредельно увеличить или уменьшить какой-то показатель, а достичь его оптимальной (или близкой к нему) величины. Насколько верно мы определяем показатель и положение оптимума — другой вопрос, мы пока его не касаемся.

Но, определяя цель (целевую функцию), разумный человек всегда имеет в виду то «пространство допустимого», в рамках которого он может изменять переменные ради достижения конкретной цели. Это пространство задано ограничениями — запретами высшего порядка, которые никак нельзя нарушать. Иными словами, разумная постановка задачи звучит так: увеличивать (или уменьшать) такой-то показатель в сторону его приближения к оптимуму при выполнении таких-то ограничений.

Без последнего условия задача не имеет смысла — мы никогда не имеем полной свободы действий. Ограничения-запреты есть категория более фундаментальная, нежели категория цели. Недаром самый важный вклад науки в развитие цивилизации заключается в том, что наука нашла метод отыскивать и формулировать именно запреты, ограничения. Невозможность устройства вечного двигателя, закон сохранения материи и энергии, второе начало термодинамики — все это ограничения, определяющие «поле возможного».

Анализ «пределов» (непреодолимых в данный момент ограничений) и размышление над ними — одна из важных сторон критического рационального мышления, выработанного программой Просвещения. Уход, начиная с момента перестройки (а на интеллигентских кухнях уже с 1960-х годов), от размышлений о тех ограничениях, в рамках которых развивалось советское общество, привел к тому, что попытка преодолеть эти реальные, но неосмысленные ограничения в годы реформы обернулась крахом.

Некоторые государства (например, США, где конституция прямо писалась по схеме механистической картины мира Ньютона) видели свои ограничения. В России общество и государство «собирались» по совсем другой программе — и исходя из иных представлений о человеке. Государство строится не логически, как машина, а исторически — в соответствии с памятью и совестью, а не голосованием индивидов или депутатов. Опыт XX века в России показал, что попытка «логически» построить государственность, как машину, имитируя западный образец, терпит неудачу.

Если кто-то разглагольствует о великой цели, не указывая на ограничения, то его слова можно принять лишь за метафору, демагогию политика-манипулятора или отступление от норм рационального мышления[49]. Когда, например, говорили, что «конституционный порядок в Чечне должен быть установлен любой ценой», то в этом, скорее всего, смешаны все три упомянутые причины. Как это любой ценой? Есть же цена неприемлемая, например гибель всего человечества.

В сфере общественного сознания перестройку и реформу можно рассматривать как постановку множества целей по улучшению разных сторон нашей жизни. Ради этого предлагалось изменить переменные: отношения собственности, политическое устройство, тип армии и школы и т. д. В совокупности все эти изменения означали смену общественного строя. И если мы вспомним весь перечень частных задач, то сможем убедиться, что ограничения не упоминались вообще или затрагивались в очень расплывчатой, ни к чему не обязывающей форме (вроде обещания Горбачева «конечно же, не допустить безработицы» или обещания Ельцина «лечь на рельсы»).

Возьмем частную задачу — «улучшение экономики». У нас имелся определенный тип хозяйства (советский). В течение примерно пяти лет нас убеждали, что рыночная экономика западного типа лучше советской. И убедили! Поэтому люди спокойно отнеслись и к ликвидации плановой системы, и к приватизации промышленности, а потом и к приватизации земли. Критерий, правда, был очень расплывчатым, мы пока о другом, более важном условии — об ограничениях.

Когда речь идет о таком важном выборе, как тип народного хозяйства, пространство допустимого определено самым жестким ограничением — выживанием. Это значит, что все переменные системы можно менять лишь в тех пределах, где гарантируется выживание системы (народа, страны — уровень тех систем, гибель которых для нас неприемлема, можно уточнять).

Мы сравниваем капитализм («рынок») и советский строй («план»). Какой строй лучше? Абстрактного ответа быть не может, надо задать условия. Правильный вопрос звучит так: какой тип хозяйства лучше в тех условиях, в которых реально находился СССР — при условии, что он продолжает существовать? Конечно, ограничения можно менять, но это надо делать явно. Ведь никто в конце 1980-х годов не говорил: устроим рыночную экономику, пусть бы из-за этого погиб СССР и начались войны на Кавказе.

Каков же был тот чудодейственный аргумент, который убедил интеллигентов поддержать слом экономической системы, на которой было основано все жизнеобеспечение страны? Ведь не шуточное же дело было предложено. Аргументом была экономическая неэффективность плановой системы. Рынок, мол, лучше потому, что он эффективнее. Это было как заклинание. Люди, привыкшие рационально мыслить в своей сфере, поразительным образом приняли на веру, как божественное откровение, идею, воплощение которой потрясало весь образ жизни огромной страны. Никто даже не спросил, по какому критерию оценивается эффективность. Но еще важнее, что никто не вспомнил о самом фундаментальном ограничении! А ведь о нем прямо говорили великие мыслители.

Для примера вспомним жесткий факт, который историк капитализма Фернан Бродель сформулировал таким образом: «Капитализм вовсе не мог бы развиваться без услужливой помощи чужого труда». Ограничений для чужого труда у капитализма не было! В Древнем Риме было сказано: «Война — душа Запада».

В контексте Ф. Броделя, который делает свой вывод после подсчета притока ресурсов из колоний в Англию в XVIII веке, слово «развиваться» равноценно понятию «существовать». То есть «услужливая помощь чужого труда» есть условие выживания капитализма — мысль довольно банальная, которой, однако, наша интеллигенция и знать не хотела.

К этому-то факту и прилагаем для сравнения столь же очевидный факт: «Россия могла развиваться без услужливой помощи чужого труда». Согласно самому абсолютному критерию — выживаемости, — делаем вывод: в условиях, когда страна не получает услужливой помощи чужого труда, русский (и советский) тип хозяйства эффективнее капиталистической экономики. У Запада и России ограничения различны!

Клод Леви-Стросс, например, высказался так: «Запад построил себя из материала колоний». Из этого можно сделать простой вывод: глупо надеяться построить у себя в стране такой же тип хозяйства, как у Запада, если ты не можешь (и не хочешь) отнять у других народов такую уйму «строительного материала».

17–21 июня 1992 г. в Нидерландах был симпозиум Международной социологической ассоциации «Среда и общество» — после Рио-92. В обращении президента ассоциации Дж. Шелла сказано, в частности: «Очевидно, что война против Ирака в 1991 г. была войной за американскую гегемонию и за сохранение существующего американского образа и уровня жизни, основанного на потреблении дешевой энергии… Возможно, война в Персидском заливе явилась началом кровавого конфликта Север — Юг. В начале 1992 г. Пентагон перенацелил половину своих ядерных подводных лодок с советской империи на страны “третьего мира” вроде Индии, Бангладеш, Индонезии, Бразилии» [152].

На самом Западе у мало-мальски образованного человека уже нет никаких сомнений в том, что благополучие его сограждан сегодня более чем наполовину оплачено «услужливой помощью чужого труда». Но как же этого могла не заметить наша интеллигенция? Конечно, мы тогда не читали ни Броделя, ни Леви-Стросса. Но все же все мы имели хотя бы общие представления о том, каковы были масштабы изъятия ресурсов Западом из колоний как раз в процессе его индустриализации и каковы масштабы перекачки средств из «третьего мира» в наше время. Масса западной литературы и художественных фильмов об этом говорила — можно ли было этого не заметить!

Но этот фактор из рассуждений исключался категорически, и считалось даже дурным тоном попытаться о нем напомнить. Сейчас стали доступны Бродель и Леви-Стросс, статистика ООН и Всемирного банка, но в целом интеллигенты не изменили структуры своих моделей и не признали их ошибочность хотя бы в этом пункте. Они встали на тропу войны против «империи зла».

Но и они должны были обдумать ограничения, которые терпели Россия и СССР, обходя Запад. Вот что пишет об условиях России академик Л. В. Милов:

«Главным же и весьма неблагоприятным следствием нашего климата является короткий рабочий сезон земледельческого производства. Так называемый беспашенный период, когда в поле нельзя вести никакие работы, длится в средней полосе России семь месяцев. В таких европейских странах, как Англия и Франция, “беспашенный” период охватывал всего два месяца (декабрь и январь)…

Налицо колоссальное различие с Западом… В Парижском регионе затраты труда на десятину поля под пшеницу составляли около 70 человеко-дней. В условиях российского Нечерноземья земледелец мог затратить на обработку земли в расчете на десятину всего 22–23 дня (а барщинный крестьянин — вдвое меньше). Значит, если он стремился получить урожай на уровне господского, то должен был выполнить за 22–23 дня объем работ, равный 40 человеко-дням, что было невозможно даже путем чрезвычайного напряжения сил всей семьи, включая стариков и детей…

Факты свидетельствуют, что крестьянская лошадь в сезон стойлового содержания получала около 75 пудов сена, корова, наравне с овцой, — 38 пудов. Таким образом, вместо 13 кг в сутки лошади давали 6 кг, корове вместо 8 или 9 кг — 3 кг и столько же овце. А чтобы скот не сдох, его кормили соломой. При такой кормежке удобрений получалось мало, да и скот часто болел и издыхал» [153].

А ведь и крестьянин, и лошадь работали впроголодь. В Древнем Риме, по свидетельству Катона Старшего, рабу давали в пищу на день 1,6 кг хлеба (т. е. 1 кг зерна). У русского крестьянина суточная норма собранного зерна составляла 762 г. Но из этого количества он должен был выделить зерно «на прикорм скота, на продажу части зерна с целью получения денег на уплату налогов и податей, покупку одежды, покрытие хозяйственных нужд».

Мы видим, что разница колоссальная — на пороге XIX века урожай сам-2,4! В четыре раза ниже, чем в Западной Европе. Надо вдуматься и понять, что эта разница, из которой и складывалось «собственное» богатство Запада (то есть полученное не в колониях, а на своей земле), накапливалась год за годом в течение тысячи лет. И даже больше. А у нас только после ВОВ соединились сельскохозяйственные и промышленные системы и тем самым были отодвинуты многие ограничения.

Но в конце XX в. угробили хозяйство и без всяких надежд на «услужливую помощь чужого труда» — и грезим наяву. Сейчас, открывая читанные давным-давно книги и учебники, с удивлением убеждаешься, что эти книги и учебники полны полезными сведениями, очень многое объясняющими в нашей судьбе. А когда А. П. Паршев перевел эти сведения на предельно упрощенный язык и написал книгу «Почему Россия не Америка?», эта книга произвела переполох. Одни ее восприняли как откровение, как открытие, озарившее тьму. Разве не странно — так оторваться от реальности своей земли? Надо бы почитать академика Л. В. Милова.

Вот пример. В 1990 г. нам дали на отзыв законопроект «О предпринимательстве в СССР». Он был подготовлен научно-промышленной группой депутатов, стоят подписи академиков, других представителей элиты. И совершенно несовместимые утверждения, смесь обрывков социалистической фразеологии с самым дремучим утопическим капитализмом.

Начало законопроекта: «В нашем обществе практически отсутствует инновационная активность!» Может ли в принципе существовать такое общество? Ведь инновационная активность пронизывает жизнь каждого человека, это — его биологическое свойство. Посмотрели бы на ребенка в песочнице.

Вот еще: «Государство не должно юридически запрещать никаких форм собственности!» И это после стольких веков борьбы за запрет рабства или крепостного права (кстати, возрождение рабства — реальность конца XX в.)! Законопроект требует: «Государство должно воздействовать на хозяйственных субъектов только экономическими методами!» Хотя во всем мире эти субъекты часто оказываются в тюрьме, а у нас, значит, бей его только рублем? «Основным критерием и мерой общественного признания общественной полезности деятельности является прибыль!» Значит, да здравствует наркобизнес, прибыль-то у него наивысшая? Ну и невежество за подписью! В какую цивилизацию двигали они Россию?

А вот пример ещё более фундаментальный — мы не поняли проблем советского общества после 1955 г. Бывший в 1991 г. премьер-министром СССР В. В. Павлов писал, что «ни в начале, ни в середине 80-х годов вопрос о политической нестабильности не стоял. Перелом произошел в 1987 г., когда Горбачев сделал резкий поворот от экономических реформ к политическим». То есть, став руководителем государства, Горбачев сделал именно то, что категорически противоречило знанию и историческому опыту.

Это был колоссальный культурный срыв, такое отступление от норм рациональности, что даже профессиональные специалисты, которые к этому срыву нас и подталкивали, не могли его предвидеть, — это и было погружением в невежество. Видный американский советолог А. Брумберг признался: «Ни один советолог не предсказал, что могильщиком Советского Союза и коммунистической империи будет настоящий номенклатурный коммунист, генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза Михаил Горбачев» [633].

С конца XIX века России приходилось одновременно догонять капитализм и убегать от него. Она слишком раскрылась Западу, а он не желал и уже не мог «принять» ее. Это было «исторической ловушкой»: возникли порочные круги, которые не удавалось разорвать. Было несколько проектов, и все их перепробовала Россия.

Поэтому проект Октябрьской революции был совершенно иной, чем у Февральской революции. В XX веке было уже невозможно представить себе рациональные действия власти большой страны без того, чтобы определить ее цивилизационную принадлежность и траекторию развития. В переломные моменты именно здесь возникают главные противоречия и конфликты, доходящие до гражданских войн. В моменты глубоких кризисов государства, подобных революциям 1917 г. или ликвидации СССР, речь идет не об изолированных конфликтах — политических и социальных, — а об их соединении в одну большую, не объяснимую частными причинами систему цивилизационного кризиса. Он охватывает все общество, от него не скрыться никому, он каждого ставит перед «вечными» вопросами.

И дело в том, что отношение Запада к России определялось не экономической формацией, а расхождениями в важных мировоззренческих устоях, как говорят, в цивилизационных кодах. Российская империя складывалась как православная цивилизация с мощной эсхатологией, в своих катастрофах она задавала новый образ будущего, опирающийся на справедливость и всечеловечность в новых формах.

Большой бедой была деформация системы понятий политизированной российской интеллигенции в начале XX века, которая использовала дискурс формационного подхода с сильным влиянием евроцентризма. Так возник разрыв между историческим материализмом марксизма и культурой России. Ленин с 1901 г. начал спорить с Плехановым по вопросам истмата, а после 1905 г. так же принципиально стал спорить с главными установками Маркса. В эмиграции он уделил много времени изучению диалектики формаций.

Уже в начале XX века антропологи знали, что народы вовсе не «проходят один и тот же путь» и что социально-экономические формации — суть научные модели, абстракции. Поразительно то, что большинство политизированной интеллигенции этого как будто не знали. Из литературы и опыта было видно, что развитие культур шло по разным путям, хотя они непрерывно заимствовали друг у друга достижения. Это было и до появления капитализма, и после него. Без этого не могло бы существовать человечество. На деле построение единообразного мира — утопия, основанная на мифе и питающая идеологии Запада.

Да и структуры капитализмов у разных цивилизаций так различались и различаются, что уже в конце XIX века модель «всеобщего» капитализма по стандарту Маркса была явно устаревшей. Например, говорили, что в Японии развитой капитализм, но под этой вывеской совсем другая, самобытная формация. Что значат, например, такие выражения, как «конфуцианский капитализм» при описании производственных отношений в Японии или «буддистский капитализм» в приложении к Таиланду? А дальше надо разбираться с капитализмом фашистской Германии, Тайваня, Швеции и т. д.

Уже «Коммунистический Манифест» проявил важные противоречия. Ведь он предлагал такой образ прогрессивного общественного развития, проходя формацию капитализма: «Буржуазия подчинила деревню господству города. Она создала огромные города, в высокой степени увеличила численность городского населения по сравнению с сельским и вырвала таким образом значительную часть населения из идиотизма деревенской жизни. Так же как деревню она сделала зависимой от города, так варварские и полуварварские страны она поставила в зависимость от стран цивилизованных, крестьянские народы — от буржуазных народов, Восток — от Запада» [69, с. 428].

Здесь крестьянство, крестьянские народы и Восток представлены как собирательный образ врага, который должен быть побежден и подчинен буржуазным Западом. Это формула мироустройства — война цивилизаций, оправданная теорией формаций. А в России «рабоче-крестьянский народ», судя по совокупности наказов и приговоров, желал жить в России и «по-своему», поэтому не прошел социалистический проект меньшевиков. Февральская и Октябрьская революции — две разные культуры и две парадигмы мышления, они отстаивали разные цивилизационные проекты. Россия была на распутье, и Гражданская война определила: трансформация цивилизации пошла по пути Советов, и доминирующим культурно-историческим типом до 1980-х гг. был советский человек.

После войны обществоведы (включая гуманитариев) получили доступ к огромной аудитории. Причем доступ непосредственный, с воздействием через личное устное общение — очень важный канал убеждения и внушения, кроме печатного слова, кино, радио и телевидения. Г. С. Батыгин пишет: «Именно в этот период интеллектуалы получили доминирующие позиции в советском обществе. Помимо обычного преподавания обществоведы обслуживали огромную сеть политического просвещения. В 1947 г. в СССР действовало 60 тыс. политшкол, где обучалось 800 тыс. человек, в 1948 г. уже 122 тыс. политшкол с 1,5 млн слушателей» [62, с. 56].

Но с 1930 до 1950 г. латентный конфликт между ортодоксальными марксистами и большевиками (с их базой советских почвенников) не был слышен. Он был активизирован после срочной программы послевоенного восстановления.

Огромная армия научных сотрудников и преподавателей общественных наук представляла собой профессиональное сообщество, которое было воспитано и «наполнено» идеологическими штампами и стереотипами, выработанными элитой этого сообщества — авторитетными философами, экономистами, социологами и пр. В определенном смысле обществоведы, все больше сдвигаясь к идеологии, становились «властью над властью».

Новый этап развития резко изменил образ жизни общества и картину мира для населения СССР. Оазисом новых представлений был Московский университет.

В 1950-е гг. на философском факультете МГУ вместе учились М. Мамардашвили, А. Зиновьев, Б. Грушин, Г. Щедровицкий, Ю. Левада. Об этой когорте теперь пишут: «Общим для талантливых молодых философов была смелая цель — вернуться к подлинному Марксу». Они были элитой, близкой к власти, — вместо изучения реального общества своей страны с целью его укрепления вернулись к Марксу, в Англию XIX века.

Все они были очень яркими людьми, в сфере гуманитарной интеллигенции были известны, с ними многие были лично знакомы. Вокруг них возникали кружки студентов с разных факультетов, они читали Маркса и обсуждали его тексты.

До 1955 г. практически все население СССР еще и не подозревало, что в лоне мыслителей-марксистов возник кружок диссидентов. Только недавно людям сообщили важную и четкую формулировку этого факта, на который в разных формах указывали многие авторы: крах СССР был «предуготовлен движением “шестидесятников”». Их движение использовало «навязывание революции» через СМИ, искусство и образование — и сдвинуло сознание в невежество. Наши ученые, философы и политики, и также интеллектуалы Запада и Востока не увидели разрушительные идеи кружков, а потом и всего сообщества диссидентов. Картина мира этих революционеров постепенно заводила в безвыходный тупик. Для тех, кто знал об их исследованиях, но не одобрил, этот тупик в начале их миссии представился как немыслимое невежество — некоторые помнили, что эта парадигма была основана на теории XIX века (примерно 1850–1890 гг.). Начало XX века — это уже был другой капитализм, другой массив знаний, другие поколения и войны.

Что же обнаружила у «подлинного Маркса» эта талантливая верхушка наших философов? Жесткий евроцентризм, крайнюю русофобию, блестящее доказательство «неправильности» всего советского жизнеустройства и отрицание «грубого уравнительного коммунизма» как реакционного выкидыша цивилизации, тупиковой ветви исторического развития.

Сталинское руководство, не имея возможности отцепиться от марксизма, спрятало от советского общества все эти идеи, сфабриковав для внутреннего пользования вульгарную, очищенную версию марксизма. Но уже к 1960-м гг. талантливые философы «вернулись» к Марксу, раскопали все эти антисоветские заряды и запустили их в умы трудовой советской интеллигенции. И студенты-химики ходили с текстами и рефератами, обсуждали с товарищами, это было очень необычно. Что это? Как это касается нашей жизни?

На деле эти философы в 1950-е годы «обратились к истинному Марксу» не для того, чтобы получить возможность выработать на основе текстов Маркса антисоветскую версию, — но, приняв его категориальные схемы, они неизбежно должны были отвергнуть советский строй как реакционный («хуже капитализма»). Именно по этой причине и Плеханов, и меньшевики уже в 1917 г. отвергли Октябрьскую революцию и даже призывали социалистов Европы к походу против Советской России. По этой же причине основные коммунистические партии Западной Европы — Франции, Италии и Испании — заняли антисоветскую позицию и приветствовали ликвидацию СССР (совершив политическое самоубийство, т. к. эту позицию не поддержала база этих партий). Надо прямо сказать, что главным идейным оружием антисоветской элиты во время перестройки был антисоветский марксизм. Он парализовал советских людей, которые с колыбели росли под портретом Маркса.

В том и состоит страшное потрясение, что никто не заметил необычное: талантливые молодые философы поверили в догмы и гипотезы Маркса, которые уже в 1880-е годы устарели, более того — ортодоксальные марксисты с очевидностью совершили тяжелые ошибки в Февральской революции и Гражданской войне. Эти ошибки довели до трагедии многие миллионы людей — и меньшевики, и эсеры признали эти ошибки. Эти ошибки были продуктом невежества, так как они не поняли новую картину мира — и в капитализме, и в России. Как могли лучшие философы снова, спустя 40 лет после трагического мировоззренческого кризиса, углубиться в «Капитал» и игнорировать отечественную реальность — в совершенно других условиях?

Трудно объяснить сдвиг элиты наших философов-марксистов, и также трудно объяснить, что советская интеллигенция постепенно и понемногу приняла соблазн этого иррационального мессианского невежества. Ведь большинство увидело надвигающуюся угрозу только после 1985 г. Но сознание общества уже захватила армия интеллектуалов — философов и социологов.

Вот к симпозиуму «Российская социологическая традиция шестидесятых годов и современность» (1994) В. А. Ядов и Р. Гратхофф пишут: «Уникальность советской социологии заключается прежде всего в том, что, будучи включена в процесс воспроизводства базовых идеологических и политических ценностей советского общества, она стала важным фактором его реформирования и в конечном счете революционного преобразования» [70].

Понятно, что это было длительное разрушение страны…

Интеллектуалы, вероятно, искренне воздействовали на мышление граждан, которые становились диссидентами, но уже к 1970–1980-м гг. они должны были бы понять свои ошибки. Ведь они были учеными, а не революционерами! Трудно поверить, что эти выдающиеся философы, почти все помощники членов ЦК КПСС и далее, не видели, что их дело ведет к катастрофическому кризису — мировоззренческому и политическому. Или они собрались вокруг своей парадигмы и погрузились в невежество?

Особый фон российских реформ был создан неожиданным и резким провалом культуры. По своему масштабу и динамике это явление надо квалифицировать как национальное бедствие, причем аномальное и, видимо, долгосрочное.

Молодые философы и гуманитарии, которые для своих исследований взяли за основу парадигму учения Маркса, во время 1950-х годов составили энергичное сообщество. Элитарность этой прослойки определялась не социальным происхождением, а уровнем образования. Советские гуманитарные интеллигенты к 1950-м годам осознали себя «благородным сословием», ответственным за судьбы России. М. К. Мамардашвили так описал типичный портрет шестидесятника в его развитии: «Нормальный опыт людей моего поколения, связанного с идеологией… такой жизненный путь, точкой отсчета которого были марксизм или социализм и вера в идеалы марксизма и социализма… И все они проходили этот путь, следуя той системе представлений и образов, что были завещаны революцией…

Значит, тот, кто проходил этот путь, осознавал себя, в отличие от консерваторов и догматиков, в терминах … порядочности и интеллигентской совести. И когда наступила хрущевская “оттепель”, то это было, конечно, их время. Для них это была эпоха интенсивной внутренней работы, размышлений над основами социализма, попыткой изобретения новых концепций, которые исправили бы его искажения и т. д. Например, они активно включились в разработку известной хрущевской программы о приближении коммунизма. Были буквально вдохновлены ею… Многие этим занимались. Появились такого рода люди в ЦК, в виде советников и референтов, в издательствах, газетах и т. д. Причем часто на ключевых позициях» [72].

Г. С. Батыгин дает такое заостренное общее определение: «Интеллектуалы и публицисты артикулируют и обеспечивают трансмиссию “социального мифа”: идеологий, норм морали и права, картин прошлого и будущего. Они устанавливают критерии селекции справедливого и несправедливого, достойного и недостойного, определяют представления о жизненном успехе и благосостоянии, сакральном и профанном» [62, с. 45].

Существенно, что в СССР в 1960-е годы расцвела индустрия «самиздата», и к 1975 г. ЦРУ разными способами участвовало в издании на русском языке более чем 1500 книг русских и советских авторов. В ситуации неустойчивого равновесия диссиденты смогли помочь антисоветским силам подтолкнуть процесс «холодной» войны.

Многие авторы в разных формах указывали, что крах СССР «предуготовлен движением “шестидесятников”». Но «шестидесятники» — это особая общность советских интеллигентов, принадлежащая к конкретному поколению. Оно сформировалось во второй половине 1950-х годов, во время «оттепели» Хрущева. Г.С. фиксирует факт: «Нельзя не учитывать, что “оттепель”, обозначившая конфронтацию (пишущей) интеллигенции и бюрократизированной власти, сопровождалась взрывом коммунистической экзальтации. Троцкистская идея перманентной коммунистической революции стала основой антисталинского движения» [62, с. 81].

Часть «шестидесятников» почти сразу сдвинулась к открытому инакомыслию, критическому по отношению к политической системе СССР — они стали диссидентами. Каковы масштабы этой прослойки, можно судить по оценкам самих участников протестов, которые вели исторические изыскания: «С 1965 года в петициях, заявлениях, протестах приняло участие, по грубой оценке, около 1500 человек, в основном научная и творческая интеллигенция» (оценки Богораз Л. и др., 1991).

Численность — не главный фактор. Тогда почти все мы это не поняли и лелеяли харизму Маркса — мы были невеждами. В школе и в университете историю упростили.

Вот Э. В. Ильенков, выдающийся советский философ-марксист. Он писал: «Система идей, именуемая “марксизмом”, — это естественно созревший результат развития традиций “западной культуры”, или, если быть совсем точным, — западноевропейской цивилизации… [Россия] была интегральной частью “западного мира”, и революция 1917 года была вынуждена решать типично “западную” проблему» [61, с. 156–158].

Как это понять? Ведь в России и западники, и славянофилы прекрасно знали, что 95 % населения нашей Евразии отвергали мировоззрение и буржуазный строй Запада! Более того — для Запада Россия была «варвар на пороге». Как она могла быть «интегральной частью “западного мира”»? Утверждение, будто Россия была интегральной частью Запада и потому революция 1917 г. была вынуждена решать типично «западную» проблему», мягко говоря, никуда не годится. Вся концепция России-как-Европы была ошибочна и деформировала всю когнитивную структуру советского обществоведения.

Э. В. Ильенков так интерпретировал это положение Маркса, отталкиваясь от реальной практики русской революции и национализации промышленности: «Дело, на мой взгляд, заключается в том, что после осуществления коммунистическим движением первой своей акции — революционного превращения “частной собственности” в собственность всего общества, т. е. в общегосударственную и общенародную собственность, перед этим обществом как раз и встает вторая половина задачи. А именно — задача превращения уже учрежденной общественной собственности в действительную собственность “человека”, т. е., выражаясь языком уже не “раннего”, а “зрелого” Маркса, в личную собственность каждого индивида.

Ибо лишь этим путем формальное превращение частной собственности в общественную (общенародную) собственность может и должно перерасти в реальную, в действительную собственность “всего общества”, т. е. каждого из индивидов, составляющих данное общество» [61, с. 166].

Эта вольная трактовка умозрительных идей Маркса дала пищу невежеству. Ведь практически все национальное богатство в СССР было уже в рамках общественной собственности, и «экспроприация экспроприаторов» осталась в истории, а основные фонды советского хозяйства 1991 года никакой генетической связи с ней не имели. Тогда готовилась именно приватизация плодов общего труда — под покровом невежества.

По мнению Ильенкова, «отрицательные явления», т. е. искажения правильного хода революции, были вызваны в России остатками «добуржуазных, докапиталистических форм регламентации жизни… [что] как раз препятствовало здесь утверждению подлинных идей Маркса». Ильенков высказывает эту мысль как нечто простое и очевидное, хотя, с одной стороны, идеи Маркса утвердились в России как интегральной части «западного мира», а с другой — революция в России пошла по пути «добуржуазных» форм, обходя капитализм. Допустим, идеи Маркса и его проект революции были искажены крестьянами России. Но почему же российская «революция 1917 г. была вынуждена решать типично “западную” проблему»? Суждения Ильенкова противоречили реальности и России, и русской революции, и Запада.

Эти идеи Маркса, которые были припрятаны в советском обществоведении и в сознании части гуманитарной элиты, эта мина, заложенная под СССР, и была взорвана в конце перестройки. А раньше население опиралось на новое национальное самосознание, базой которого был опыт и Гражданской войны, совмещенной с иностранной интервенцией, и Великой Отечественной войны.

Это фундаментальный фактор. Снова вспомним, что уже в начале XX века антропологи доказали, что «все народы не проходят один и тот же путь». Можно проще показать разные картины мира цивилизаций — Запада и России.

Наука Западной Европы разрушила Космос, представив человеку мир как бесконечный, познаваемый и описываемый на простом математическом языке механизм. А Россия освоила науку, но сохранила в мировоззрении Космос. И вот почти век в мире осуществляются две технически сходные технические программы, в которых главный объект называется совершенно разными терминами. В СССР (теперь России) — космос, а в США — space (пространство). У нас космонавты, там — астронавты. Об этом в 1964 г. писал антрополог Леруа-Гуран: «Поразительно видеть, до какой степени американские и русские ракеты и спутники, несмотря на очень узкие функциональные требования, носят на себе отпечаток создавших их культур» [56].

Это явление известно и историкам техники, и самим ее создателям. Таких различий в разных культурах бесчисленно. А сказать, что советский строй является интегральной частью «западного мира» с его капитализмом, — это странная абстракция. Эти догмы и постулаты западного XIX века, которые пытались использовать для объяснения систем и структур СССР 1960–1980-х гг., можно назвать невежеством. Однако некоторые известные советские философы стояли именно на платформе устаревшей парадигмы.

Тогда многие из них, изучая учебники политэкономии Маркса, уверовали в постулат предисловия «Капитала», который гласил: «Промышленно развитые страны показывают отставшим их». Но этот постулат был ошибочным, мировая капиталистическая система сложилась как система «центр — периферия», причем разделение между ними таково, что страны периферии развиваются по совершенно иному пути, нежели центр. Все это было достаточно хорошо известно уже в начале XX в. (вспомним хотя бы обязательную для советского вуза и даже школы работу Ленина об империализме — прочитайте ее сегодня!), а уж в послевоенное время разработано досконально.

И. Валлерстайн писал специально для российского журнала: «Капитализм только и возможен как надгосударственная система, в которой существует более плотное “ядро” и обращающиеся вокруг него периферии и полупериферии» [77]. Вырваться из этой системы и провести индустриализацию и модернизацию можно, только пройдя по собственному пути, очень отличному от пути Запада (как это было сделано в СССР, Японии, Китае и ряде других стран).

Скажу об одном случае, который подкрепил мои установки и показал настоящее рациональное суждение. В 1965 г. послали меня на семинар секретарей комсомольских организаций московских НИИ, на турбазе. Я был членом бюро института, а ехать на неделю никто не хотел, и послали меня. Много было интересного — водка, откровенные споры по ночам, я впервые попал в молодую «политическую элиту» и слушал все с удивлением. Меня поразило именно непонятная и уже довольно развитая, зрелая злоба по отношению к большим советским программам, включая космическую. Были рассказы о неудачах и авариях, о которых не сообщалось в газетах, — говорилось с каким-то странным злорадством. Чувствовалось, что в нашей большой компании возник невысказанный раскол. Большинство как-то замкнулось и слушало такие разговоры с каменными лицами.

Особенно запомнился один разговор, который мне, химику, помог в навыке рассуждений. Группа ребят из АН СССР завела разговор о глупости Хрущева, который принял нелепое решение о строительстве Братской ГЭС, совершенно ненужной в глухой тайге, да еще велел тянуть от нее ЛЭП какого-то сверхвысокого напряжения. Говорили они веско, с большим апломбом, да и ругать Хрущева было тогда в кругах интеллигенции признаком хорошего тона. И вдруг какой-то парень, долго молча слушавший, сел на койке и сказал: «Вы говорите как знатоки, а ведь не знаете элементарных вещей. А может, не понимаете. Братская ГЭС дала большое количество энергии с очень дешевой себестоимостью [он назвал точные данные]. Без нее мы бы не смогли обеспечить себя алюминием. Построив ЛЭП от Братска, мы получили единую энергосистему. В стране, растянутой по долготе, это дает огромную выгоду. Братская ГЭС распределяет энергию по часовым поясам, снимая пиковые нагрузки по всей стране, особенно в Центре. Над проектом ГЭС и всей системы работала сотня НИИ, так что Хрущев здесь ни при чем».

Он сказал это коротко, спокойно, с цифрами — и снова лег. И всех поразило, что группа уверенных в себе критиков Братской ГЭС не ответила на это ни слова. Замолчали, и видно было, что им нечего сказать. Вот это многих проняло, на лицах было написано. Как же так! Почему вы не спорите? Выходит, вы публично выносите приговор огромной, общенародного масштаба программе — и не задумались о простых вещах? А мы вас слушаем, хлопаем ушами.

Тот парень был энергетик, из отраслевого НИИ. Но дело не в этом, а в том, что он не постеснялся выступить против господствующего мнения. Видно было, что ему плевать на это их мнение. Как не хватало таких людей в годы перестройки!

«Навязывание представления» — важное явление, его мы насмотрелись в ходе «перестройки». Для того состояния умов, в котором советский народ принял перестройку, имелась причина, «наведенная» официальным образованием. Она в том, что в головы нескольких поколений внедряли способ, искажавший понимание общества в его развитии. Таким образом, политическое действие невозможно, если ему не предшествует соответствующее изменение в сознании людей — и элиты, и массы.

Так на горизонте стали собираться тучи, и слышны далекие громы.

В начале «холодной» войны некоторые западные ученые пытались повлиять на США предложением о создании всемирного правительства.

На это предложение отреагировали видные советские учёные: академики в ноябре 1947 года в открытом письме к А. Эйнштейну. Они объяснили, что наш народ отстоял независимость в Отечественной войне, а теперь ему предлагается поступиться независимостью для «всемирного правительства» под «вывеской мировое господство монополий».

Этот эпизод население СССР наверняка забыло, да и мало кто знал. И вдруг известный уважаемый крупный врач Н. М. Амосов пишет в «Вопросах философии»: «Созревание — это движение к “центральному разуму” мировой системы, возрастание зависимости стран от некоего координационного центра, пока еще не ставшего международным правительством… Можно предположить, что к началу XXI века вчерне отработается оптимальная идеология… — частная собственность 70 % и демократия — в меру экономического созревания… Это не означает бесконфликтности и даже не гарантирует постоянного социального прогресса… Особенно опасными в этом смысле останутся бедные страны. Эгоизм, нужда могут мобилизовать народы на авантюрные действия. Даже на войны. Но все же я надеюсь на общечеловеческий разум, воплощенный в коллективной безопасности, которая предполагает применение силы для установления компромиссов и поддержания порядка. Гарантом устойчивости мира послужат высокоразвитые страны с отработанной идеологией и с достаточным уровнем разума» [82].

Понятно, какова была бы разрешенная для России («в меру экономического созревания») демократия и как будут поддерживать у нас порядок «высокоразвитые страны с отработанной идеологией»? Эта его идея тогда показалась странной фантазией, а на фоне реальности гибридных войн — нелепым невежеством. Но ведь многие интеллигенты пошли за Н. М. Амосовым и при этом искренне считали себя патриотами России.

Как ни странно, в нашей новой элите есть видные политики, которые до сих пор верят в благодать управления мирового правительства. Вот Е. Г. Ясин говорил: «Я такую парадоксальную мысль выскажу. Один из уважаемых мною людей лорд Бертран Рассел ещё в 1946 году … предлагал идею мирового правительства, он говорил, что со своими грядущими проблемами каждая страна в отдельности или даже блоки стран не смогут справиться. И вот сегодня, для меня по крайней мере, это очень убедительно, я возвращаюсь к этим старым его идеям, и мне кажется, что нам придётся над этим задуматься» [58].

Вернувшись к этому вопросу после кризиса 2008 года, он высказался с ещё большей убеждённостью: «Моё мнение заключается в том, что глобализация — это естественный и необратимый процесс, вследствие чего мы идём к мировому правительству, которое будет когда-нибудь управлять экономикой в планетарном масштабе. Сегодняшний кризис связан ещё и с тем, что глобальный финансовый рынок никем не контролировался» [59].

Почитайте сегодня ключевые статьи авторов перестройки — ведь это упрощенное переложение «Антихристианина» Ницше. Особенности этого процесса представлены в работах философа А. А. Зиновьева, когда он вернулся в Россию.

Он писал: «Процесс интеграции стран Запада происходит одновременно с процессом, получившим название глобализации. Считается, что в результате глобализации образуется глобальное общество. Последнее понимается как объединение всего человечества в единое целое, подобное привычным обществам (их часто называют национальными государствами), с единым мировым правительством и прочими учреждениями современных стран, только большего (планетарного!) размера. И образуется оно якобы на благо всего человечества, как бы само собой, в силу мирового прогресса в науке, технике, культуре, экономике и т. д. Такое понимание есть не просто теоретический идиотизм. Это — преднамеренная идеологическая ложь, идеологическая апологетика мировой западнистской (прежде всего американской) агрессии…

А на деле западнизация (в рассматриваемом здесь смысле!) имеет реальной целью довести намеченные жертвы до такого состояния, чтобы они потеряли способность к самостоятельному существованию и развитию, включить их в сферу влияния и эксплуатации западных стран, присоединить к западному миру не в роли равноправных и равномощных партнеров, а в роли зоны колонизации» [60].

Картины наших интеллектуалов в воображении мирового правительства, управления в планетарном масштабе и глобальный финансовый рынок занимали большое место в их сознании. Но важно, что создание таких фантастических образов способно увлечь массы людей и приглушить в них чувство ответственности. В этом состоянии они обретают особый тип мышления — аутистического [83]. Именно этого сумела достичь в годы перестройки идеологическая машина.

В ходе развития перестройки возникла новая утопическая идея. Лозунгом перестройки стало «Вернуться в лоно цивилизации!». Хотя прямо не говорилось, но под «цивилизацией» подразумевался именно Запад. Эту идею вынашивали видные интеллектуалы.

Идея конвергенции США и СССР как двух сверхдержав была выдвинута в 1944 г. русским и американским социологом Питиримом Сорокиным. П. А. Сорокин исходил из опыта союза США и СССР в войне и представлял их конвергенцию как равноправное взаимодействие. Но «холодная» война стерла иллюзию.

В СССР энтузиастом идеи конвергенции был академик А. Д. Сахаров. Он писал в 1968 г.: «Эти идеи возникли как ответ на проблемы нашей эпохи и получили распространение среди западной интеллигенции, в особенности после Второй мировой войны… Эти идеи оказали на меня глубокое влияние, я увидел в них надежду на преодоление трагического кризиса современности» [113].

Но в элите СССР уже вызревал мировоззренческий кризис, и развитие идеи конвергенции пошло в другом направлении. Перестройка под лозунгом «Вернуться в лоно цивилизации!» расколола советское общество мировоззренческим конфликтом, поставила людей перед выбором из двух разных типов жизнеустройства. Известный во время перестройки историк Л. Баткин объяснял, что «иного не дано»: «”Запад” в конце XX в. — не географическое понятие и даже не понятие капитализма (хотя генетически, разумеется, связано именно с ним). Это всеобщее определение того хозяйственного, научно-технического и структурно-демократического уровня, без которого немыслимо существование любого истинно современного, очищенного от архаики общества» [213, с. 175].

Надо сказать, что на Первом съезде народных депутатов СССР выступили известные ученые, поэты и писатели, они создавали новую картину мира. Поэт Е. А. Евтушенко выступил с критикой Конституции СССР («Статья 40») с такими словами: «“Граждане СССР имеют право на труд”, не только примитивна, но и оскорбительна… Предлагаю новый текст статьи 40: “Граждане СССР имеют право на свободный труд”… Перестройка — это не только наша духовная революция, это наша вторая Великая Отечественная война» [314]. Затем с трибуны Съезда поддержал идею свободного труда писатель Чингиз Айтматов: он привел Испанию как пример «настоящего рабочего социализма»[50].

Конвергенции не получилось. Посол СССР в США А. Ф. Добрынин непосредственно помогал вести переговоры Горбачева с Дж. Бушем, и он пишет: «Делалось это, разумеется, не ради горбачевских “общечеловеческих ценностей”, а в первую очередь во имя национальных интересов США, чтобы сокрушить своего основного соперника в мире…

Он [Горбачев] фактически сдавал — с необъяснимой поспешностью — важные геополитические и военные позиции, которые были крайне нужны нашей стране не для продолжения холодной войны, а как раз для ее завершения, но в достойной и приемлемой форме, на основе общего стратегического равновесия и стабильности, которые существовали в самом начале свертывания холодной войны и которые позволили бы создать солидную базу для ее окончания путем взаимно согласованной эволюционной трансформации международных отношений на другой, неконфронтационной основе» [214].

Сразу после ликвидации СССР в России началась глубокая реформа с трансформацией практически всех государственных и общественных институтов. За основу доктрины реформ были приняты концепции неолиберализма и советы экспертов США. Программа радикальной и массивной трансформации получила название «шоковой терапии». Интеллектуальная команда Б. Н. Ельцина приняла эту программу и выполнила все основные рекомендации западных экспертов. Были раскрыты информационное пространство, финансовая система и рынки, была принята официальная антисоветская идеология, проведена приватизация, начаты реформы армии, школы и здравоохранения по западным шаблонам.

Стали говорить о желательности вступления в НАТО и его расширения до границ Ирана и Китая как общего у Запада с Россией цивилизационного противника. Глава МИДа А. Козырев представлял Россию как цивилизационного союзника Запада в «совместной защите ценностей» при «продвижении на восток». По его словам, Западу «следует помнить об азиатских границах стран, образующих зону Совета североатлантического сотрудничества. И здесь основное бремя ложится на плечи России». В 1994 г. политолог С. Караганов в статье «У дверей НАТО мы должны оказаться первыми» («Известия», 24 февр.) доказывал, что России надо бороться с Польшей, Чехией и Венгрией за право вступить в НАТО первой.

Все это очень трудно разумно объяснить. Ведь уже при Рейгане верхушка США приняла в отношении к СССР иррациональную и архаическую политику, а затем вплоть до нынешнего момента развивала это представление уже о постсоветской России. Так НАТО совершали бомбардировки Югославии в 1999 г. без мандата ООН, а в 2003 г. произошло вторжение США в Ирак, также без мандата ООН. А в последние годы страны Запада предприняли военную интервенцию в Ливию, а затем обеспечили военную поддержку одной из сторон гражданской войны в Сирии с требованиями отстранения законного президента. И при этом США ясно и во многих формах заявляли, что Россия и есть источник зла. Как в этих очевидных условиях элита наших обществоведов продолжала проектировать конвергенцию с Западом?!

При этом элита России прекрасно знала, что половина населения очень быстро утратила иллюзии «вернуться в наш общий европейский дом». Элита обществоведов как будто не заметила, в какой болезненной форме произошло в среде интеллигенции крушение западнической иллюзии — но все-таки возник раскол. В декабре 2006 г. Аналитический центр Ю. Левады провел большой опрос на тему «Россия и Запад». На вопрос «Является ли Россия частью западной цивилизации?» положительно ответили 15 %. Большинство, 70 % опрошенных, выбрали ответ «Россия принадлежит особой («евразийской» или «православно-славянской») цивилизации, и поэтому западный путь развития ей не подходит». Затруднились ответить 15 % [210].

Удивительно, что буквально в это же время вышла книга размышлений группы видных ученых, академиков — политиков, философов и экономистов [216]. В обзоре этой книги сказано: «Тенденции развития общества ведут к тому, что в будущем обществе возникает качественно новый синтез ценностей капитализма и социализма. Об этом пишут в рецензируемой книге почти все авторы… Отсюда можно сделать вывод о том, что в настоящее время возникают условия для создания новой идеологии, в которой будет осуществлен синтез прагматических — осуществимых (а не утопических) идеалов либеральной (буржуазной) и социалистической (пролетарской) и других современных, охватывающих большие слои населения идеологий» [217].

Для таких утверждений надо было крепко закрыть глаза на реальность. Попытка «построить капитализм в России», а затем войти в систему «западного капитализма» выглядит странной утопией из XIX века — типичное невежество. Мы должны строить жизнеустройство, адекватное нашей природе, ресурсам, культуре и отношениям с международной средой.

Цель реалистического мышления — создать правильные представления о действительности, цель аутистического мышления — создать приятные представления и вытеснить неприятные, преградить доступ всякой информации, связанной с неудовольствием (крайний случай — грезы наяву). Двум типам мышления соответствуют два типа удовлетворения потребностей. Реалистическое — через действие и разумный выбор лучшего варианта, с учетом всех доступных познанию «за» и «против». Тот, кто находится во власти аутистического мышления, избегает действия и не желает слышать трезвых рассуждений. Он готов даже голодать, пережевывая свои приятные фантазии. Это — особый мощный тип невежества.

Аутистическое мышление — не случайное нагромождение фантазий. Оно тенденциозно, в нем всегда доминирует тот или иной образ — а все, что ему противоречит, подавляется. И если каким-то способом удается отключить или подавить реалистическое мышление, то аутистическое мышление доделывает за него работу, тормозя здравый смысл и получая абсолютный перевес.

Главное в аутистическом мышлении то, что оно, обостряя до предела какое-либо стремление, нисколько не считается с действительностью. Вот простой, уже не раз приведенный в других публикациях пример того, как в массовое сознание накачивался аутизм. Летом 1991 г. несколько научных групп провели расчет последствий «либерализации цен». Расчет проводился по нескольким вариантам, но общий вывод дал надежное предсказание, оно полностью сбылось в январе 1992 г. Результаты расчетов были сведены в докладе Госкомцен, специалисты были с ним ознакомлены «для служебного пользования».

Одновременно с ознакомлением специалистов с этим докладом в массовую печать дали заключения «ведущих экономистов», которые успокаивали людей. Так, популярный «Огонек» дал такой прогноз рыночной экономики Л. Пияшевой: «Если все цены на все мясо сделать свободными, то оно будет стоить, я полагаю, 4–5 руб. за кг, но появится на всех прилавках и во всех районах. Масло будет стоить также рублей 5, яйца — не выше полутора. Молоко будет парным, без химии, во всех молочных, в течение дня и по полтиннику».

Казалось бы, ни один здравомыслящий человек не должен был поверить этому «прогнозу». Но сознание людей было уже настолько подготовлено к тому, чтобы верить в самые нелепые приятные фантастические образы, что читатели «Огонька» действительно верили Л. Пияшевой. И даже сама жестокая реальность либерализации цен, при которой мясо быстро поднялось в цене до 20 тысяч (!) рублей, эту веру не поколебала. Л. Пияшева уже после 1992 г. стала доктором экономических наук и признанным «экспертом» в области российской экономики.

Аутизм нашей интеллигенции достиг в перестройке небывалого уровня. Ведь действительно она всерьез поверила в фантазию «возвращения в цивилизацию», в «наш общий европейский дом». Казалось, что невозможно ожидать такого эффекта от совершенно нелепых обещаний. Ведь на Западе никто и никогда ни словом не обмолвился, не дал оснований считать, будто русских или чувашей в этот «дом» приглашают. Говорят, что многие украинцы и до сих пор верят, и мы удивляемся такому оптимизму.

Как мыслилось и до сих пор еще кое-кем мыслится наше «возвращение в цивилизацию»? Какой-то образ будущего, пусть туманный, ведь должен же был витать в воображении наших интеллектуалов, когда они призывали людей ломать наше народное хозяйство? Как они представляли себе то «место», куда они должны были усесться?

Они грезили наяву, их сознание было сдвинуто в розовый туман аутизма. А в таком состоянии у людей возникает сладкое чувство безответственности. А. С. Панарин трактует этот большой сдвиг в сознании в терминах психоанализа — как «бунт юноши Эдипа», бунт против принципа отцовства, предполагающего ответственность за жизнь семьи и рода [84].

Есть ценное рассуждение видного историка В. Г. Хороса «об интеллектуальном и во многом моральном банкротстве нынешней генерации российских реформаторов». Сказав об этом банкротстве, он продолжает: «Сказанное — не столько критика, сколько горестная констатация. И в какой-то мере — самокритика. Я принадлежу к поколению “шестидесятников”, которые немало способствовали процессу изменений после 1985 г., и разделяю ответственность за то, что результаты этих изменений далеко разошлись с первоначальными замыслами. Неудача как моих сверстников, так и следующих за ними по возрасту деятелей не доставляет мне никакой радости».

Однако какую кару они приняли на свою голову? Ведь на лицах наших реформаторов сияют довольные улыбки. Да и вообще, кто из них считает содеянное «неудачей»? Они все сделали в точном соответствии с теми замыслами, которые варились на кухнях «шестидесятников», ни в чем результаты с этими замыслами не разошлись.

Чтобы сегодня хоть чуть-чуть поправить дело, кроме «горестных констатаций», Хорос мог бы многое сказать поучительного о философских основаниях проекта «шестидесятников». Их психологический портрет историк описывает правдиво: «Это отсутствие политической ответственности и того, что можно назвать психологией государственного человека, сочетается у постсоциалистических реформаторов с поразительным, доходящим порой до наивности (или цинизма) нарциссизмом. Они охотно дают интервью, позируют фотографам. Они рекламируют свои идеи как последнее слово экономической науки и презрительно третируют любого, кто заикнется о каком-то государственном регулировании, как реставратора командно-административной системы. Они упиваются своей властью, которой на деле не существует. Это — типичное поведение бывших аутсайдеров, наконец-то прорвавшихся наверх» [85].

Невежество в представлении о людях и явлениях — это сложная система. Эти представления имеют много связей с другими образами и явлениями, значит, каждое суждение и мысль создают для себя контекст — как поддержку и защиту. Разматывать такой клубок непросто, и часто вести споры с человеком бесполезно, даже если его ошибка очевидна и доказана.

Если так, стоит ли размышлять о логике человека, который уверен, что его представление верно? Понятно, что часто люди манипулируют своими суждениями, притворяются искренними искателями истины. В обществе есть эти действительные поиски и есть маскарад. Но здесь мы не будем изобличать нечестных людей и срывать с них маски. Мы постараемся представить явные процессы погружения в невежество или когда деятельность персоны уже погрузилась в невежество, и оно стало системой. Иногда процессы создания представлений, которые давно уже стали очевидными ошибками, сами становятся предметами «археологии знания». Эти исследования трудны, но очень полезны.

Мы рассматриваем проблемы нашего общества, но часто стоит узнать генезис систем невежества в западной культуре, поскольку культура России очень многое почерпнула от Запада, особенно в Новом времени.

Трудно начинать представлять сгусток невежества, так как его образ связан с другими сгустками, и он меняется, переливается, как цвет каракатицы, выловленной из воды.

Начнем с явления, важного для всех культур и цивилизаций, — был особый тип неравенства людей, который создал и разработал постулат и норму: ненужных людей надо ликвидировать с лица земли.

Установление рыночной экономики впервые в истории породило государство, которое сознательно сделало голод средством политического господства. К. Поланьи, собирая материал для своей книги «Великая трансформация», изучал появление в Англии XVIII в. новых законов о бедных. Он в записках о «политической экономии» и фрагментах источников изложил историю возникновения рыночной экономики и приложил документы для разработки «Закона о бедных и организации работы». В этой работе участвовал философ и политик лорд Таунсенд, он писал: «Голод приручит самого свирепого зверя, обучит самых порочных людей хорошим манерам и послушанию. Вообще, только голод может уязвить бедных так, чтобы заставить их работать. Законы установили, что надо заставлять их работать. Но закон, устанавливаемый силой, вызывает беспорядки и насилие. В то время как сила порождает злую волю и никогда не побуждает к хорошему или приемлемому услужению, голод — это не только средство мирного, неслышного и непрерывного давления, но также и самый естественный побудитель к труду и старательности. Раба следует заставлять работать силой, но свободного человека надо предоставлять его собственному решению».

Порождаемое рыночной экономикой неравенство и страдание взялся представить в научной форме философ Мальтус. В начале XIX в. Мальтус был в Англии одним из наиболее читаемых и обсуждаемых авторов и выражал «стиль мышления» того времени, даже в математической теории. Он представил обществу как необходимый закон борьбы за существование, в которой уничтожаются «бедные и неспособные» и выживают наиболее приспособленные.

Все теории рынка были предельно жестоки, это ясно сказал Мальтус как заведующий первой в истории кафедрой политэкономии: «Человек, пришедший в занятый уже мир, если общество не в состоянии воспользоваться его трудом, не имеет ни малейшего права требовать какого бы то ни было пропитания, и в действительности он лишний на земле. Природа повелевает ему удалиться и не замедлит сама привести в исполнение свой приговор».

Получив сильный начальный импульс из идеологии, став одним из столпов естествознания, эволюционное учение вернулось в нее в виде социал-дарвинизма. Идеологи рыночной экономики (Герберт Спенсер и др.) черпали из дарвинизма аргументы для обоснования ее естественного права, предполагающего вытеснение и гибель слабых, неспособных или отстающих в своей эволюции. «Бедность бездарных, — пишет Спенсер, — несчастья, обрушивающиеся на неблагоразумных, голод, изнуряющий бездельников, и то, что сильные оттесняют слабых, оставляя многих “на мели и в нищете”, — все это воля мудрого и всеблагого провидения» (см. [104]).

Известный защитник Дарвина, М. Русе пишет: «В ряде случаев Дарвин ясно выразил свое неприятие социал-дарвинизма… однако в “Происхождении человека” Дарвин сожалел о том, что методы медицины, в число которых он включал, например, вакцинацию, сохраняют жизнь плохо приспособленным индивидуумам, и добавлял, что “у каждого, кто наблюдал улучшение пород домашних животных, не может быть ни малейших сомнений в том, что эта практика [вакцинация] должна иметь самые роковые последствия для человеческой породы”. Таким образом, взаимоотношения между дарвинизмом социальным и биологическим остаются не вполне ясными» [89][51].

Казалось, что в XX веке на Западе социал-дарвинизм отошел в историю, но всплеск его вызвал кризис 20–30-х годов. В Англии сэр Джулиан Хаксли требовал не допускать, чтобы «землю унаследовали глупцы, лентяи, неосторожные и никчемные люди». Он предлагал, чтобы сократить рождаемость в среде рабочих, обусловить выдачу пособий по безработице обязательством не иметь больше детей. «Нарушение этого приказа, — писал ученый, — могло бы быть наказано коротким периодом изоляции в трудовом лагере. После трех или шести месяцев разлуки с женой нарушитель, быть может, в будущем будет более осмотрительным» (см. [105]).

Немало было и «научно обоснованных» возражений против программ социальной помощи, «ложной филантропии», поддерживающей слабых и тем самым нарушающей закон борьбы за существование. Но, как выразился Ницше, «сострадание в человеке познания почти так же смешно, как нежные руки у циклопа». И он пояснил, что в Новом времени отношение людей стало жестоким: «Сама жизнь по существу своему есть присваивание, нанесение вреда, преодолевание чуждого и более слабого, угнетение, суровость, насильственное навязывание собственных форм, аннексия и, по меньшей мере, по мягкой мере, эксплуатация — но зачем же постоянно употреблять именно такие слова, на которые клевета наложила издревле свою печать?» [111, с. 380].

В России дарвинизм был воспринят исключительно быстро, практически не встретив оппозиции, как биологами, так и широкой культурной средой. Но идеологические воззрения российской среды в 60–70-х годах XIX в. были несовместимы с мальтузианской компонентой дарвинизма. В своих комментариях русские ученые предупреждали, что это было ошибкой, что английская теория вдохновлялась политэкономическими концепциями либеральной буржуазии. Так произошла адаптация дарвинизма к русской культурной среде («Дарвин без Мальтуса» [95]), так что концепция межвидовой борьбы за существование была дополнена, а порой и заменена теорией межвидовой взаимопомощи.

Главный тезис этой «немальтузианской» ветви дарвинизма, связанной прежде всего с именем П. А. Кропоткина, сводится к тому, что возможность выживания живых существ возрастает в той степени, в которой они адаптируются в гармоничной форме друг к другу и к окружающей среде. Эту концепцию П. А. Кропоткин изложил в книге «Взаимная помощь как фактор эволюции», изданной в Лондоне в 1902 г.[52]

В работе «Мораль анархизма» Кропоткин так резюмирует эту идею: «Взаимопомощь, справедливость, мораль — таковы последовательные этапы, которые мы наблюдаем при изучении мира животных и человека. Они составляют органическую необходимость, которая содержит в самой себе свое оправдание и подтверждается всем тем, что мы видим в животном мире… Чувства взаимопомощи, справедливости и нравственности глубоко укоренены в человеке всей силой инстинктов. Первейший из этих инстинктов — инстинкт Взаимопомощи — является наиболее сильным» [96].

Академик Н. Н. Моисеев писал: «Такое философское и естественно-научное представление о единстве Человека и Природы, об их глубочайшей взаимосвязи и взаимозависимости, составляющее суть современного учения о ноосфере, возникло, разумеется, не на пустом месте. Говоря это, я имею в виду то удивительное явление взаимопроникновения естественно-научной и философской мысли, которое характерно для интеллектуальной жизни России второй половины XIX века. Оно привело, в частности, к формированию умонастроения, которое сейчас называют русским космизмом. Это явление еще требует осмысления и изучения. Но одно более или менее ясно: мировосприятие большинства русских философов и естественников, при всем их различии во взглядах — от крайних материалистов до идеологов православия, — было направлено на отказ от основной парадигмы рационализма, согласно которой человек во Вселенной лишь наблюдатель… Такова была позиция естествознания XIX века. Так вот мне кажется, что уже со времени Сеченова в России стало утверждаться представление о том, что человек есть лишь часть некоей более общей единой системы, с которой он находится в глубокой взаимосвязи» [90].

В середине XX века казалось, что мальтузианство исчезло на Западе или оно сохранилось в общности маргиналов. Во всяком случае в СССР это представление считалось странной идеей капитализма, оставшейся в истории. Но в ходе развития кризиса западного индустриализма в идеологии неолиберализма вновь появились в разных формах постулаты мальтузианства.

В 1974 году был начат проект ООН «Перестройка международного порядка» (РИО — Reshaping the International Order). Этот проект возглавил лауреат Нобелевской премии по экономике Ян Тинберген. Доклад «РИО — перестройка международного порядка», опубликованный в 1976 году, предложил в течение 40 лет сократить разрыв в доходах между бедными и богатыми с 13:1 до 3:1 (3:1 — это предельно допустимое соотношение между богатыми и бедными районами ЕС), или, что более реально, хотя бы до соотношения 6:1.

А в реальности новый показатель соотношения доходов дал совсем иную картину и совершенно иную динамику. Соотношение доходов 20 % самой богатой части населения Земли к 20 % самой бедной было 30:1 в 1960 г., 45:1 в 1980 и 60:1 в 1989 (если же учесть внутреннюю неравномерность распределения дохода в бедных странах, то для 1988 г. этот показатель равен 140:1). Не удалась попытка создания социального капиталистического государства в системе неолиберализма (особенно в регионах периферийного капитализма).

Вместо этого началась пропаганда идеи срочного сокращения населения Земли. Целый легион профессоров создает этот демографический психоз. В СМИ появился термин: «общности, которые нет смысла эксплуатировать». Вот заявления ученых из США. По расчетам влиятельного американского ученого Д. Пиментела (1987): «С нынешним населением Земли, превышающим 5 млрд, мы, вероятно, уже давно исчерпали возможность устойчивого развития… Относительно высокие стандарты жизни могут быть обеспечены для всех живущих на Земле, лишь если ее население составляет примерно один миллиард». Он и будет включать в себя победивших в войне за установление нового мирового порядка.

«Рост населения — главная причина бедности, и нынешний его темп есть планетарный экопатологический процесс» (У. Херрн, 1990). При обсуждении демографических проблем стало модным упоминать т. н. «блок Хейфица», который в 1991 г. с помощью математических методов пытался показать, что рост населения в «третьем мире» является фатальным, так что ситуация для ее стабилизации требует «неординарных» внешних мер. На симпозиуме в Бразилии в 1992, в преддверии форума «Рио-92», при обсуждении «блока Хейфица» китайский ученый Ху Дао-И прямо сказал западным коллегам, смешивая английские слова с русскими: «то, что вы имеете в виду, совершенно ясно: лишних людей можно только убить» («only убить, only убить»). Осталось исключительно тяжелое впечатление: известные ученые, умные и симпатичные люди при обсуждении демографической темы вдруг на глазах превращались в фанатиков, объятых мистическим ужасом.

Жак Аттали в 1990 году написал книгу «Тысячелетие. Победители и побежденные в грядущем мировом порядке. Линия горизонта». Она переведена в России в 1993 году под названием «На пороге нового тысячелетия». Аттали писал: «В грядущем новом мировом порядке будут и побежденные, и победители. Число побежденных, конечно, превысит число победителей. Они будут стремиться получить шанс на достойную жизнь, но им, скорее всего, такого шанса не предоставят. Они окажутся в загоне, будут задыхаться от отравленной атмосферы, а на них никто не станет обращать внимания из-за простого безразличия. Все ужасы XX столетия поблекнут по сравнению с такой картиной» [91].

А вот слова, в принципе предполагающие лишение «слабых» народов права на воспроизводство. А. Печчеи (по его инициативе был создан Римский клуб) сказал: «Неужели … нам из-за собственного безрассудства суждено в конце концов стать свидетелями такого “решения” проблемы, как возрождение феодального монопольного права сортировать людей и целые народы и решать, кто получит пищу и, следовательно, будет жить». Чтобы смягчить конфликт с бедными, предлагается: «Право давать жизнь нельзя безоговорочно отождествлять с правом деторождения, оно должно регулироваться исходя из общечеловеческих интересов» [92].

Но это и есть один из элементов теории Мальтуса. Это — введение в «особое» состояние части нашей интеллигенции, которая вместе с элитой Запада сдвинулась к доктрине Мальтуса. Проблема в том, что от 1920-х годов и до 1970-х годов эта доктрина считалась древностью и была у специалистов как один из полезных сюжетов истории. Как же наши интеллигенты приняли появление и утверждение манифестов неомальтузианства от видных авторов элиты? Невозможно было принять это как рациональное представление.

Многие еще помнят, как во время перестройки радикалы возродили культ сверхчеловека, почти имитацию Ницше. Тогда было видно, что антропологическая модель, которая была положена западниками в основу их идеологического проекта, ведет к диктатуре меньшинства.

Казалось, что советское общество обошло мальтузианство, однако перестройка открыла шлюзы. В советской газете уже можно было прочитать такую сентенцию одного из первых бизнесменов, председателя Ассоциации совместных предприятий: «Биологическая наука дала нам очень необычную цифру: в каждой биологической популяции есть четыре процента активных особей. У зайцев, у медведей. У людей. На Западе эти четыре процента — предприниматели, которые дают работу и кормят всех остальных. У нас такие особи тоже всегда были, есть и будут» [109].

Один из духовных лидеров демократической интеллигенции СССР, уважаемый врач и ученый, Н. М. Амосов напечатал большой трактат в 1988 г. В нем он требовал, в целях «научного» управления обществом, провести «крупномасштабное психосоциологическое изучение граждан, принадлежащих к разным социальным группам», с целью распределения их на два типа: «сильных» и «слабых».

Он писал: «Неравенство является сильным стимулом прогресса, но в то же время служит источником недовольства слабых… Для стимуляции труда не избежать неравенства в заработках и даже безработицы… В капитализме важнейшим стимулом, хотя и со знаком минус, является страх перед безработицей. Боюсь, что и нам совсем без нее не обойтись… Не нужно заблуждаться — мы держим десятки миллионов работающих безработных… К сожалению, ни одной задачи не решить, потому что отсутствует основной исходный материал — не изучена психосоциальная природа человека. Нет распределения людей по типам (сильные, слабые)…

Лидерство, жадность, немного сопереживания и любопытства при значительной воспитуемости — вот естество человека» [94].

Здесь дана жесткая формула: человечество делится на подвиды; меньшинство («сильные») подавляет и эксплуатирует большинство («слабых»); носителем свободы и прогресса является меньшинство. Для «сильных» использовалась «биологическая» аргументация в доказательство того, что у нас якобы произошло генетическое вырождение населения и оно в ницшеанской классификации уже не поднимается выше категории «человек биологический».

Часть советской гуманитарной и научной элиты в конце XX в. сдвинулась к новому представлению социал-дарвинизма в версии неолиберализма. Эти представления были более жесткими у классического либерализма. В фундаментальной западной «Истории технологии» сказано: «Интеллектуальный климат конца XIX в., интенсивно окрашенный социал-дарвинизмом, способствовал европейской экспансии. Социал-дарвинизм основывался на приложении, по аналогии, биологических открытий Чарльза Дарвина к интерпретации общества. Таким образом, общество превратилось в широкую арену, где “более способная” нация или личность “выживала” в неизбежной борьбе за существование. Согласно социал-дарвинизму, эта конкуренция, военная или экономическая, уничтожала слабых и обеспечивала длительное существование лучше приспособленной нации, расы, личности или коммерческой фирмы» [154, с. 783].

Для большинства советской интеллигенции и населения такие представления, скорее всего, показались невежеством.

А в 1990 г. Н. М. Амосов напечатал второй трактат, уже о проблеме политической системы: «Прошло всего два года после моей статьи “Реальности, идеалы и модели”, … но все так изменилось… Изменились и мои взгляды, которые казались давно устоявшимися… Задача науки — найти оптимум идеологии, соответствующий уровень производительных сил. В части экономики уже определилось: частная собственность и рынок. Что касается системы власти, то Декларация ООН призывает к максимуму демократии. Но всегда ли реалистичен такой подход? … Будет ли такое общенародное управление оптимальным?

Нет, не будет.

Когда 90 процентов избирателей бедны, а 70 процентов еще и некультурны… вероятно, прогорят… Теперь о системе власти. Просвещенная демократия для нас непригодна. Нет условий в большинстве республик…

Важно понять: нынешняя власть Советов — недопустимая роскошь. Громоздка и неэффективна. До западной же демократии с ее традициями, богатым обществом и ответственными гражданами, владеющими собственностью, мы еще не доросли…

Но как это докажешь массе людей, которые ничего не видели, кроме социализма, а при перестройке потеряли и то малое, что имели?» [98].

Однако еще более странно, что также в 1990 г., даже в журнале «Коммунист», была напечатана другая статья Н. М. Амосова с пропагандой социал-дарвинизма. Он писал: «Сильные отличаются от слабых в три-четыре раза. Сильных лидеров среди «популяции» около 10–20 процентов, но именно им человечество обязано по крайней мере половиной своего прогресса. Эгоизм в человеке троекратно превосходит альтруизм. Любознательность и интерес заметно возрастают с образованием, но только у небольшой группы людей могут выйти на первое место в качестве мотива труда. Способность воспринимать новые убеждения зависит от их разницы с убеждениями, уже привитыми ранее. Если разница велика — действует отрицательная установка, и человек просто не слушает доводов оппонента. Восприимчивость к новым идеям резко уменьшается с возрастом, а консерватизм мышления возрастает. И еще: дальние цели не могут служить сильными стимулами. Чем ниже уровень культуры, тем сильнее сиюминутные интересы» [211].

Но еще более фундаментальный прогноз представил Н. М. Амосов в 1992 г.: «Исправление генов зародышевых клеток в соединении с искусственным оплодотворением даст новое направление старой науке — евгенике — улучшению человеческого рода… Изменится настороженное отношение общественности к радикальным воздействиям на природу человека, включая и принудительное (по суду) лечение электродами злостных преступников… Но здесь мы уже попадаем в сферу утопий: какой человек и какое общество имеют право жить на земле» [82].

Ницше, страстный идеолог вытеснения чувства сострадания, поставил вопрос о замене этики «любви к ближнему» этикой «любви к дальнему». Исследователь Ницше русский философ С. Л. Франк писал: «Любовь к дальнему, стремление воплотить это “дальнее” в жизнь имеет своим непременным условием разрыв с ближним. Этика любви к дальнему ввиду того, что всякое “дальнее” для своего осуществления, для своего “приближения” к реальной жизни требует времени и может произойти только в будущем, есть этика прогресса… Всякое же стремление к прогрессу основано на отрицании настоящего положения вещей и на полноте нравственной отчужденности от него. “Чужды и презренны мне люди настоящего, к которым еще так недавно влекло меня мое сердце; изгнан я из страны отцов и матерей моих”… Радикализм Ницше — его ненависть к существующему и его неутомимая жажда “разрушать могилы, сдвигать с места пограничные столбы и сбрасывать в крутые обрывы разбитые скрижали” — делает его близким и понятным для всякого, кто хоть когда-либо и в каком-либо отношении испытывал такие же желания» [127].

Когда во время перестройки ее идеологи начали говорить буквально на языке Ницше, «разрушать могилы, сдвигать с места пограничные столбы и сбрасывать в крутые обрывы разбитые скрижали», речь шла об атаке на тип человеческих связей, сплачивающих советский народ. Например, важный манифест Н. М. Амосова (1988) был несовместим с теми представлениями о человеке, на которых был собран русский народ и его братья. Поскольку в нашем мировоззрении очень долго существует устой «любви к ближнему» и за последние тридцать лет этот устой действует (в трудных условиях), мы должны определить, что манифест Н. М. Амосова пошел к невежеству. Подумайте об этом.

Обширные цитаты из Н. М. Амосова — не изолированное явление. Он опубликовал ряд манифестов, в среде интеллигенции его духовный авторитет был исключительно высок — согласно опросам, в 1990–1991 гг. делил второе-третье место с Д. Лихачевым.

Такая биологизация человека в антропологии давно уже стала историей и невежеством. Но какая идеологическая сила стала действовать во время перестройки! Видный социолог В. Шубкин дает в «Новом мире» такие определения: человек биологический — «существо, озабоченное удовлетворением своих потребностей… речь идет о еде, одежде, жилище, воспроизводстве своего рода». Человек социальный — он «непрерывно, словно четки, перебирает варианты: это выгодно, это не выгодно… Если такой тип не нарушает какие-то нормы, то лишь потому, что боится наказания», у него «как видно, нет внутренних ограничений, можно сказать, что он лишен совести». Человек духовный — «это, если говорить кратко, по-старому, человек с совестью. Иначе говоря, со способностью различать добро и зло».

Каково же, по выражению В. Шубкина, было «качество населяющей нашу страну популяции»? Удручающе низкое: «По существу, был ликвидирован человек социальный, поскольку любая самодеятельная общественная жизнь была запрещена… Человек перестал быть даже “общественным животным”. Большинство людей были обречены на чисто биологическое существование… Человек биологический стал главным героем этого времени» [234].

В этом слое интеллигенции в 1988–1991 гг. уже определилось представление о человеке (в основном о «советском человеке»). Вот тонкий интеллигент С. Аверинцев производит селекцию: «Нельзя сказать, что среди этой новой получившейся среды, новосозданной среды научных работников и работников умственного труда, совсем не оказалось людей с задатками интеллигентов. Мы знаем, что оказались. Но… единицы» [292].

Вот поэт Аронов в самой читаемой газете демократов «Московский комсомолец» (12.02.1992) пишет об участниках первого митинга оппозиции 9 февраля 1992 г.: «То, что они не люди, — понятно. Но они не являются и зверьми. “Зверье, как братьев наших меньших…” — сказал поэт. А они таковыми являться не желают. Они претендуют на позицию третью, не занятую ни человечеством, ни фауной».

Но Аронов — поэт, а вот доктор наук, руководитель Центра междисциплинарных исследований общественного сознания (ныне Центра исследований идеологических процессов) Института философии РАН А. В. Рубцов, выступая в «Горбачев-фонде» перед лицом бывшего Генерального секретаря ЦК КПСС, говорил такие вещи: «Британский консерватор скорее договорится с африканским людоедом, чем член партии любителей Гайдара — с каким-нибудь приматом из отряда анпиловцев» [169].

Вдумаемся: философ, который считает себя демократом, на большом собрании элитарной интеллигенции называет людей из «Трудовой России» приматами. Только потому, что они пытались, чисто символически, защитить именно демократические ценности человеческой солидарности. А посмотреть на список участников этого «круглого стола» — цвет гуманитарной и обществоведческой интеллигенции. Посмотрите список участников дискуссии!

Надо подчеркнуть, что во время перестройки и реформы в России наблюдалось явление, немыслимое в современном и тем более демократическом обществе, — пропаганда безработицы ведущими гуманитариями страны. Одним из первых кампанию за безработицу начал Н. П. Шмелев. Он писал в 1987 г.: «Не будем закрывать глаза и на экономический вред от нашей паразитической уверенности в гарантированной работе. То, что разболтанностью, пьянством, бракодельством мы во многом обязаны чрезмерно полной (!) занятости, сегодня, кажется, ясно всем. Надо бесстрашно и по-деловому обсудить, что нам может дать сравнительно небольшая резервная армия труда, не оставляемая, конечно, государством полностью на произвол судьбы… Реальная опасность потерять работу, перейти на временное пособие или быть обязанным трудиться там, куда пошлют, — очень неплохое лекарство от лени, пьянства, безответственности. Многие эксперты считают, что было бы дешевле платить таким временно безработным несколько месяцев достаточное пособие, чем держать на производстве массу ничего не боящихся бездельников» [99].

Это и есть маргинализация части трудящихся, которых переводят в «резервную армию труда» — безработных. Многие тогда подметили странную вещь в рассуждениях о безработице, которые начались в 1987 г. Речь шла о новом, неизвестном для нас явлении. Дело в том, что безработица как социальное явление является источником массовых страданий людей. Тот, кто выдвигает или поддерживает предложение перейти от реально достигнутой полной занятости к узаконенной безработице, прекрасно знает, что от его предложения будут страдания людям. Что за мышление у таких интеллектуалов?

В середине 1990 г. в журнале Академии наук СССР «Социологические исследования» вышла статья «Оптимальный уровень безработицы в СССР». Вот что тогда считал «оптимальной» безработицей для России социолог из Академии наук: «Пока же наша экономика находится в состоянии спада, а с введением рыночных отношений в первое время, вероятнее всего, будет находиться в состоянии острого кризиса, для которого уровень безработицы составляет 13–21 % в течение трех лет. В этой ситуации оптимальными следует признать 13 %… При 13 % можно наименее болезненно войти в следующий период, который, в свою очередь, должен открыть дорогу к подъему и процветанию» [100] (процветание, по мнению автора, должно было наступить в 1993 г.).

Поскольку статья написана в СССР с его 150 млн трудоспособных людей, то социолог считает, что оптимально выкинуть из шлюпки 20 млн человек. В общественных науках социолог — аналог врача в науке медицинской. А какого рода эти страдания, какова их интенсивность? Сводки Всемирной организацией труда печатаются ежегодно. Например, в США тогда рост безработицы на один процент вел к увеличению числа убийств на 5,7 %, самоубийств — на 4,1 %, заключенных — на 4 %, пациентов психиатрических больниц на — 3,5 %.

Расчеты крупнейшего экономиста XX века Кейнса показывают, что безработица, «омертвление рабочих рук» — разрушительное для экономики в целом явление, оно лишь маскируется непригодными с точки зрения общества показателями (прибыль отдельных предприятий). Массовую безработицу надо ликвидировать самыми радикальными средствами, да и в США рост безработицы на один процент увеличивает дефицит госбюджета на 25 млрд долл.

Пропаганда безработицы уважаемыми учеными сильно повлияла на широкие круги нашей образованной интеллигенции, и они впали в глубокое невежество. Эта часть интеллигенции отрицала то, что в мире давно воспринимается именно как фундаментальное право человека. Даже в Уставе ООН, принятом в 1945 г., была поставлена задача достижения полной занятости. Во Всеобщей декларации прав человека сказано, что «каждый человек имеет право на труд, на свободный выбор работы, на справедливые и благоприятные условия труда и на защиту от безработицы».

Вот как «Московский комсомолец» излагал сущность человека: «Изгнанный из эдемского рая, он озверел настолько, что начал поедать себе подобных — фигурально и буквально. Природа человека, как и всего живого на земле, основывается на естественном отборе, причем на самой жестокой его форме — отборе внутривидовом. Съешь ближнего!» Такая обработка велась во всем диапазоне средств — от желтой прессы до элитарных академических журналов[53].

Затем стало отрицаться не только право на работу, но и право на жизнь. В статье в «Вопросах философии» Н. Ф. Реймерс и В. А. Шупер ставят все точки над i: «На кончике иглы можно поместить сколько угодно чертей, но наша планета приспособлена не более чем для 1–1,5 млрд людей. Разумеется, прокормить земля может и 30 млрд человек, но разве кусок хлеба — это все, что необходимо для достойной жизни? … Эпоху равенства всех и вся создать невозможно. Но и порождать все более массовый слой бурно размножающихся бездельников, живущих за чужой счет и к тому же воюющих друг с другом и со всем миром, также нерационально» [93]!

Это был радикальный шаг даже от концепции Римского клуба. Авторы этой статьи в 1991 г. были уважаемыми учеными: Н. Ф. Реймерс — доктор биологии, ведущий ученый Института проблем рынка АН СССР, председатель Экологического союза СССР; В. А. Шупер — доктор географических наук, ученый Института географии АН СССР. Но в их суждениях они потеряли ряд давно известных фактов. Например, наша планета приспособлена прокормить гораздо более чем 1–1,5 млрд людей; кусок хлеба и их землю у множества племен и народов отняли западные европейцы — жестокая и агрессивная цивилизация. Вот на первой странице газеты «Московский комсомолец» в 1991 г. член-корр. АН СССР А. Яблоков с негодованием пишет в адрес союзного правительства: «На четырех конференциях, проведенных ООН, принимались решения о необходимости сдерживания роста численности человечества. СССР упорно делает вид, что это его не касается. Касается! Неконтролируемое увеличение населения СССР влечет резкое падение уровня жизни, и молодежь почувствует это особенно остро».

Такие суждения были еще редкими. Но потом они распространились в СМИ и среди элиты интеллигенции.

Вот пример из важной книги об экологии России (1993 г.). В ней подведены итоги идеологического использования экологической информации в годы перестройки. СССР уже разогнан, но постоянно поминается как «империя экологического зла». Отступая чуть в сторону, замечу, что это, похоже, первая претендующая быть научной книга в России, где на русском языке выражены мальтузианские установки. Авторы пишут: «Проблема выживания [человечества] связана с необходимостью сокращения потребления энергии на порядок, а следовательно, и соответствующего уменьшения численности живущих на Земле людей. Задача заключается не в снижении прироста и не в стабилизации населения в будущем, а в его значительном сокращении… Задача значительного сокращения численности населения мира по сравнению с настоящим временем, в то время как оно быстро растет, — невероятно сложная для реализации и нелегко воспринимаемая проблема» [80, c. 312–313].

Очевидно, политика сокращения населения России отвечает только мальтузианским «общечеловеческим интересам» части буржуазии с анахроническим мировоззрением. Это можно назвать невежеством.

Даже во введении в их книгу сказано: «Политическая основа стратегии устойчивого развития — желание сохранить status quo в мире, прибегнув к поправкам и починкам современной системы, но оттягивая момент неприятной истины, заключающейся в том, что безусловно прогрессивная на некий переходный период стратегия устойчивого развития в долгосрочной перспективе все равно неизбежно ведет к экологическому тупику, то есть к гибели человечества как биологического вида… Причина кризиса — в чрезмерно выросшем населении, выросшем настолько, что стабилизация его на современном уровне уже не вернет мир к докризисному устойчивому состоянию» [80, c. 4–5].

Вот что пишет, уже в 2010 году, Лев Львович Любимов, известный ученый[54]: «У нас все сильно не в порядке с сельской местностью… Эти местности — а их число несметно в Центральной России — дают в российский ВВП ноль, но потребляют из него немало. А главное — они отравляют жизнь десяткам миллионов добропорядочных россиян. Вдобавок эти местности — один из сильнейших источников социального загрязнения нашего общества.

Создавать в таких местностях рабочие места накладно и бесполезно — эти самобезработные, как уже говорилось, работать не будут “принципиально”. А принудительный труд осужден на уровне и международного, и национального права. Что же делать? Или мы вновь в культурной ловушке, из которой выхода нет?

Одно делать нужно немедленно — изымать детей из семей этих “безработных” и растить их в интернатах (которые, конечно, нужно построить), чтобы сформировать у них навыки цивилизованной жизни, дать общее образование и втолкнуть в какой-то уровень профессионального образования. То есть их надо из этой среды извлекать. А в саму среду всеми силами заманивать, внедрять нормальные семьи (отставников, иммигрантов и т. д.), создавая очаги культурной социальной структуры» [255].

Такой привет от «демократической интеллигенции» русскому крестьянству не скоро забудется.

Таким образом, в массовом сознании самостоятельное значение приобрела проблема ценностной несовместимости с тем культурно-историческим типом, который стал в России властвующей элитой и духовно подчинил себе государство. С другой стороны, сама эта элита стала более жестко формулировать мальтузианские установки в отношении российских (точнее, почти исключительно русских «лентяев и люмпенов»). Похоже, «сильные мира сего» шли на прорыв.

Большое поле, чтобы сеять невежество, — экология. Во время перестройки она была новым предметом и для кое-кого перспективным поприщем — и в журналистике, и в политике. Поразительно, насколько эффективно действовала экологическая риторика на сознание, несмотря на то что она отбрасывалась политиками буквально на другой день после достижения конъюнктурной цели. По оценкам социологов, «вес» экологических проблем в предвыборных программах 1989 г. составлял 72 %, но из нескольких сотен выступлений на I съезде народных депутатов СССР всего в 42 были упомянуты вопросы экологии.

Социолог, профессор И. А. Халий писала о движения экологов: «В условиях относительной стабильности государственного социализма 70-х годов эти движения косвенно способствовали поддержанию стабильности. Когда наступил кризис второй половины 80-х, они превратились в социальную силу, оппозиционную режиму как таковому, а функция охраны среды отошла на второй план» [129].

Так экология стала инструментом давления на сознание, мышление и воображение. По мнению одного из ведущих социологов Института социологии РАН О. Н. Яницкого, «экологический протест 1987–1989 гг. стал в СССР первой легальной формой общедемократического протеста и общегражданской солидарности». Вот к чему это привело: «Экологические конфликты в республиках Прибалтики послужили стимулом к созданию Народных фронтов в защиту перестройки и моральной легитимации их борьбы за экономическую независимость, а затем и выход из СССР… В феврале 1989 г. состоялась первая в СССР массовая (более 300 тыс. участников в 100 городах страны) антиправительственная акция протеста против строительства канала Волга — Чограй».

Это движение было пусковым мотором, запустившим машину разрушения страны. В 1990–1992 гг., по словам Яницкого, был совершен сдвиг в другую сторону: «Начался процесс фронтального отступления новых национальных политиков от декларированных ими экологических программ… В целом — общая демобилизация движения. Советы как политический институт были ликвидированы. Иными словами, основной канал институционализации экологических требований прекратил свое существование» [130].

Как легко, оказывается, подорвать рациональное мышление политизированной части общества! Значительная часть населения отбросила то, что знала, видела и помнила, — как в общенародной программе окультуривали огромную территорию, охраняли природу и, в меру экономического развития, модернизировали систему природопользования. Люди поверили в разрушительные идеологические мифы — их отравило экзальтированное невежество.

В представлении экологических проблем (уже без протестов экологов) была резко нарушена мера. Каждая очередная кампания принимала характер психоза. «Экологически возбужденная» часть общества превращалась в толпу, отвергающую и диалог, и рассудительный тип выступлений, и суждения специалистов. Экологические кампании покрыли всю территорию и все слои населения (под флагами манипуляторов). Представим несколько таких акций и типов.

Почти прекратилось применение авиации для обработки посевов инсектицидами и гербицидами, а также для наблюдения за процессами в окружающей среде (рис. 3). В обзоре 2005 г. сказано: «Потребность сельского хозяйства России в авиационной обработке оценивается в 38–41 млн га ежегодно… Резкое сокращение объемов авиахимработ привело к тому, что за последние 5 лет потери продукции растениеводства, только от вредных насекомых, достигли 95–100 %.

Рис. 3. Объем авиахимических работ в сельском и лесном хозяйстве РСФСР и РФ, млн га

Поучительным экологическим психозом, вероятно, учиненным экспериментом над массовым сознанием, стал нитратный бум. Одним из главных манипуляторов стал поэт Андрей Вознесенский. Он опубликовал в «Огоньке» паническую статью-дезинформацию, смысл которой был в том, что из минеральных удобрений в овощи переходят нитраты, а они якобы страшный яд. Оказывается, студенты в столовых едят винегреты и салаты из овощей, содержащих до 500–1000 мг нитратов в порции, и поэтому среди студентов так много психически больных и преступников. А дальше пошло и пошло, по всем газетам.

А. Вознесенский даже привел «научные» данные: дескать, «предельно допустимая концентрация» (ПДК) нитратов составляет 11 мг/кг. Ясно, что советская власть травит студентов! Тогда после потока таких статей начался театр абсурда: с овощных баз начали вывозить на свалку лук и морковь. Хорошо еще, что пьяницы этот лук собирали и отвозили на рынок — хоть кто-то в народе не потерял здравый смысл.

С какими фактами забил в прессе тревогу раскрывший вредительство поэт? Что это за величина — 11 мг/кг? Миллиграммов чего? В килограмме чего? В действительности это — особый показатель: «ПДК азота в питьевой воде для детей в возрасте около 7 месяцев». В этом возрасте происходит трансформация желудочно-кишечной системы ребенка, и в течение короткого периода в кишечнике может идти превращение нитратов в другие, вредные азотистые вещества. Вознесенский перенес эту ПДК с воды на овощи и с грудных детей на студентов.

Кстати, нитраты — это не азот, и если пересчитать, то для нитратов ПДК имеет в 4,4 раза большее значение, то есть 45 мг нитрата в 1 л питьевой воды. А главное в том, что в отличие от питьевой воды, которая вся усваивается в организме, масса овощей пролетает через кишечник, и ПДК по нитратам для них составляет от 500 до нескольких тысяч мг/кг, в зависимости от вида овоща, его используемой части, способа выращивания и приготовления.

«Нитратный психоз» был создан, чтобы подкрепить распространенный в то же время миф об удобрениях. Говорилось, что абсурдная плановая экономика заставляет бедных русских крестьян заваливать поля удобрениями. На деле в самом лучшем, 1988 г. в СССР было внесено 122 кг удобрений на 1 гектар (притом, что вынос питательных веществ с урожаем составлял 124 кг). Растениеводство в СССР только-только подошло к равновесию удобрений с урожаем. В Голландии, которую нам тогда же ставили в пример как идеал сельского хозяйства, вносилось 808 кг удобрений на 1 га. И при этом нас пугали нитратами в отечественной продукции и завозили помидоры из Голландии!

Миф об удобрениях был идеологической операцией, чтобы люди не тревожились или даже радовались, что наконец-то крестьяне перестали портить землю своими ядами. К 1995 г. количество вносимых в почву удобрений в России сократилось до 13 кг/га. Для сравнения: в Китае 386 кг (1995 г.).

Результат и динамика представлены в краткой таблице.

Таблица. Внесение минеральных удобрений на 1 га пашни, кг (в пересчете на 100 % питательных веществ)

Высокие ученые собрались в редакции журнала (также Академии наук) для дискуссии по опубликованным материалам обсуждения книги американских авторов: профессора Джорджтаунского университета М. Фешбаха и журналиста А. Френдли-младшего «Экоцид в СССР» (М., 1992, тираж 20 000 экз.). Опять экоцид — ни больше и ни меньше!

Как сказано во введении, «книга стала шоком для тех, кто прочел ее». В целом профессора для этого обсуждения были подобраны так, что вышел очередной антисоветский шабаш, сегодня, думаю, многие из них с удовольствием вымарали бы свои фамилии.

И все-таки был там один врач-гигиенист питания Л. М. Прихожан, который не постеснялся сказать: «Я должен сказать, что, к сожалению, книга мне не понравилась… Увы, большая часть того, что написано авторами о питании, — это чушь. Прежде всего — нитраты, которым уделено 90 % текста. Как вы знаете, нитраты — естественный продукт жизнедеятельности азотобразующих микробов в почве. Они есть всегда и везде. Действительно, установлено, что в каких-то определенных ситуациях нитраты могут превращаться в нитриты, а те в свою очередь в нитрозамины — потенциальные канцерогены. Причем тоже только в определенных условиях… Почему же возник такой “нитратный” бум? В конце концов, с вареной колбасой и сосисками вы получаете нитриты в чистом виде, и ни у кого это не вызывает отрицательных эмоций…

В результате в книге остается, в сущности, голословное утверждение о пищевых отравлениях… Авторы же, пытаясь нарисовать бедственное положение, которое сложилось у нас с экологией, взялись не за свое дело, начав оценивать, и получилась простая декларация» [134].

Рассмотрим другую крупную мистификацию, созданную СМИ и политиками в ходе кампании по разжиганию экологического психоза. Она уже была частью геополитики.

Известно, что особенностью Черного моря является наличие в нем «сероводородного слоя». Его обнаружил более ста лет назад русский боцман, понюхав опущенный на глубину канат, от которого слегка пахло тухлыми яйцами. Уровень «сероводородного слоя» колеблется, иногда его граница поднимается до глубины всего в 50 м.

Перестройка в СССР совпала с очередным подъемом сероводородного слоя, а гласность дала газетам пикантную информацию о «морских пожарах» 1927 г. (раньше, когда не было привычки пугать людей, эти явления объясняли ученые). Возникли удобные условия для крупного бума, и он был «раскручен». Вот примеры истерических прогнозов 1989–1990 гг. — в центральных газетах:

«Литературная газета» писала: «Что будет, если, не дай бог, у черноморских берегов случится новое землетрясение? Вновь морские пожары? Или одна вспышка, один грандиозный факел? Сероводород горюч и ядовит… в небе окажутся сотни тысяч тонн серной кислоты»;

«Рабочая трибуна»: «Достаточно небольшого землетрясения, чтобы сероводород вышел на поверхность Черного моря и загорелся — и его побережье превратится в пустыню»;

«Совершенно секретно»: «Достаточно совпадения во времени и пространстве… резкого понижения атмосферного давления и вертикального течения. Вскипев, вода насытит воздух ядовитыми парами горючего газа. Куда будет дрейфовать смертоносное облако — одному Богу ведомо. Оно может вызвать жертвы на побережье, может за считанные секунды превратить пассажирский лайнер в “летучий голландец”»[55].

Сам М. С. Горбачев предупредил мир о грядущем из СССР апокалипсисе. Он заявил в Кремле с трибуны Международного Глобального форума по защите окружающей среды и развитию в целях выживания (Москва, 21 января 1990 г.): «Верхняя граница сероводородного слоя в Черном море за последние десятилетия поднялась с глубины 200 м до 75 м от поверхности. Еще немного, и через порог Босфора он пойдет в Мраморное, Эгейское и Средиземное море».

Это заявление было опубликовано в «Правде»!

И читатели, а это в основном образованные люди, эту чушь принимали! Ученые — и океанологи, и химики — пытались объяснить политикам и журналистам, что все это — мистификации (так наивно думали специалисты). Были опубликованы в научных журналах хорошо известные данные:

1. «Морские пожары» 1927 года никакого отношения к сероводороду не имели. Они наблюдались в местах, отстоящих от границы сероводородной зоны на 60–200 км. Их причина — выход на поверхность во время землетрясения природного газа метана из Криворожско-Евпаторийского тектонического разлома. Это — газоносный район, там ведется бурение для добычи газа, выходы природного газа на этой акватории в виде «факелов» наблюдаются регулярно. Все это было хорошо известно, и отказ всех основных газет опубликовать эту справку ученых прямо указывает, что речь шла о сознательной дезинформации.

2. Максимальная концентрация сероводорода в воде Черного моря составляет 13 мг в литре, что в 1000 раз меньше, чем необходимо, чтобы он мог выделиться из воды в виде газа. В тысячу раз! Поэтому ни о каком воспламенении, опустошении побережья и сожжении лайнеров не может быть и речи. Уже сотни лет люди пользуются в лечебных целях сероводородными источниками Мацесты. Ни о каких взрывах и возгораниях и слыхом не слыхивали, даже запах сероводорода там вполне терпимый. Но содержание сероводорода в водах Мацесты в сотни раз больше, чем в воде Черного моря.

Бывали случаи, когда в шахтах люди встречались с сероводородными струями высокой концентрации. Это приводило к отравлению людей, но взрывов, в отличие от метана, никогда не было и не могло быть — пороговая взрывная концентрация сероводорода в воздухе очень высока.

3. Смертельные концентрации сероводорода в воздухе составляют 670–900 мг в кубометре. Но уже при концентрации 2 мг в кубометре запах сероводорода нестерпим. Но даже если весь «сероводородный слой» Черного моря внезапно будет выброшен на поверхность какой-то неведомой силой, содержание сероводорода в воздухе будет во много раз ниже нестерпимого по запаху уровня. Значит, в тысячи раз ниже уровня, опасного для здоровья. Так что не могло быть речи и об отравлениях.

4. Математическое моделирование всех мыслимых режимов в колебании уровня Мирового океана и атмосферного давления над Черным морем, проведенное океанологами в связи с заявлением Горбачева, показало, что переток сероводорода в Мраморное море с отравлением западной цивилизации абсолютно невозможен — даже если над Ялтой пройдет самый мощный из известных тропических циклонов.

Все это было досконально известно, сероводородная аномалия Черного моря изучается сто лет множеством ученых всего мира. Когда пресса начала этот бум, ряд авторитетных ученых, включая академиков (!), обратились в газеты — ни одна из них не взялась дать успокаивающую информацию. Самое популярное издание, в которое удалось пробиться, — журнал АН СССР «Природа», журнал для ученых. Но он не мог сравниться с тиражами «Правды», «Литературной газеты», «Огонька» той поры или с воздействием телевидения. Группа океанологов смогла изложить в «Журнале Всесоюзного химического общества» «сероводородную проблему» Черного моря и представить ее как симптом глубокого кризиса рациональности.

Они писали: «Работая во взаимодействии с выдающимися зарубежными исследователями, восемь поколений отечественных ученых накопили огромные знания о сероводородной зоне Черного моря. И все эти знания, накопленные за столетие, оказались невостребованными, ненужными. В самое ответственное время они были подменены мифотворчеством.

Эта подмена — не просто очередное свидетельство кризиса в социальной сфере, к которой принадлежит наука. В силу ряда особенностей это, по нашему мнению, является ярким индикатором социальной катастрофы. Особенности заключаются в том, что на всех уровнях надежное количественное знание об очень конкретном, однозначно измеренном объекте, относительно которого в мировом научном сообществе нет разногласия по существу, подменено опасным по своим последствиям мифом. Это знание легко контролируется с помощью таких общедоступных измерительных средств, как канат и боцманский нос. Информацию о нем легко получить в течение десятка минут обычными информационными каналами или телефонным звонком в любой институт океанологического профиля АН СССР, Гидрометеослужбы или Министерства рыбного хозяйства. И если в отношении такого, вполне определенного знания оказалась возможной подмена мифами, то мы должны ожидать ее обязательно в таких областях противоречивого и неоднозначного знания, как экономика и политика.

Множество кризисов, в которые погружается наше общество, представляет собой болото искусственного происхождения. Утонуть в нем можно только лежа. Дать топографию болота кризиса на нашем участке, показать наличие горизонта, подняв человека с брюха на ноги, — цель настоящего обзора» [138].

Похоже, что наши интеллигенты действительно забыли, что такое сероводород или нитраты. А многие забыли и элементарную логику.

После того как истинная цель сероводородного психоза (как части большой программы) была достигнута, о сероводороде внезапно все забыли. Но 7 июля 1997 г. столь же внезапно, после многих лет полного молчания, по телевидению вновь прошла передача о сероводородной угрозе. На этот раз был запущен в сознание миф, оставивший далеко позади прогнозы 1990 г. Был обещан взрыв всего сероводорода Черного моря такой мощности, что он, как детонатор, вызовет атомный взрыв урана, залежи которого есть на Кавказе! Таким образом, сероводород увязали с ядерным оружием — символом современной опасности.

Скорее всего, эта передача — пробный шар для изучения состояния общественного сознания. Можно сказать, что во многих сферах люди принимают невежество очень легко — оно освобождает человека от тяжелых размышлений. Эту функцию можно передать академикам, поэтам, политикам и даже гадалкам.

Полезно было бы сегодня в учебных целях поднять материалы хотя бы по двум большим психозам, созданным в общественном сознании в начале реформ, — нитратному и сероводородному. Тогда многие видные «деятели науки и культуры» сделали кучу нелепых, противоречащих и знанию, и логике, и здравому смыслу заявлений. Это — важный феномен нашей новейшей истории, нельзя его обходить вниманием.

Речь идет об экологической катастрофе лета 2010 г.

Разум, опыт и наука уже в XIX веке определили, что жару и засуху как фактор нашего климата можно смягчить, лишь изменяя «микроклимат» в зонах, где дуют суховеи и случаются засушливые годы. Это достигается созданием локальных экосистем из пашни, луга, леса и воды. Для этого надо принимать лесо- и водоохранные меры: лес порождает родники и ручьи и защищает поля от суховеев, а местные источники воды позволяют поля орошать. Более крупные, региональные программы заключаются в строительстве каналов, водохранилищ и оросительных систем, в мелиорации земель.

В деревнях и поместьях издавна устраивали пруды, сажали лес — в размерах, которые позволяла самоорганизация. Важным становилось и участие государства. После засухи и голода 1921 года вышло постановление за подписью Ленина «О борьбе с засухой» — об особом статусе лесов, имеющих водоохранное и защитное значение, об укреплении оврагов, снегозадержании, о мелиорации и орошении. Средств еще было мало, но этим задавался вектор, под него готовились кадры и социальный институт. Силы, средства и опыт добавились после войны.

В 1948 г. была принята программа «План полезащитных лесонасаждений, внедрения травопольных севооборотов, строительства прудов и водоемов для обеспечения высоких устойчивых урожаев в степных и лесостепных районах Европейской части СССР». Первая система лесополос пролегла от Урала до Каспийского моря (более тысячи километров). Общая протяжённость крупных государственных полезащитных полос превышала 5300 км. В этих полосах было посажено 2,3 млн га леса. С 1960 г. началась большая программа лесопосадок. В РСФСР только за 15 лет (1965–1980) было посажено 12,4 млн га леса.

Посмотрите, что произошло с началом реформы в 1989 году! Началась ликвидация национальной системы лесовосстановительных работ! За 10 лет посадка и посевы лесов сократились в 3 раза. Это — не стихийное бедствие, это результат политического решения, как и сокращение посадок леса после 2000 года.

Рис. 4. Посадка и посев леса в России, тыс. га

Более того — гибель лесонасаждений в России стала намного превышать объем посадки. В 2000 г. погибло в три раза больше насаждений, чем было посажено в этот год, в 2005 г. — в пять раз больше. Что случилось? Ведь если погибает в три раза больше насаждений, чем было посажено, это и есть признак погружения в невежество. Генпрокурор не потребовал доложить, что за напасть навалилась на Россию. Каков был ход мысли экономистов и министров, которые принимали эти решения? На что все они надеялись? А поддержание полезащитных лесных полос в России почти прекратилось. В 80-е годы в лесополосах еще проводилась посадка леса в размере 30 тыс. га в год, после 1995 г. она колебалась на уровне около 2 тыс. га, а в 2007 г. составила 0,3 тыс. га. Лесополосы зарастают кустарником и теряют свои защитные свойства. А главное, они стали бесхозными и вырубаются — «оказавшись ничьими, лесополосы стали интенсивно вырубаться под коттеджную застройку или с целью получения древесины».

Надо сказать, что с устройством системы лесонасаждений начали создавать оросительные системы. Улучшили окружающую среду, построили большую систему водных путей, урегулировали сток многих рек, получили дешевую электроэнергию, дали воду для орошения полей и садов.

В 1960 г. площадь орошаемых земель составляла в РСФСР 1,3 млн га, а к 1980 г. 5 млн га, в 1990 г. 6,2 млн га. Оборудованные для орошения земель системы использовались на 95 %. Как эта программа оценивалась той группой идеологов и политиков, которая пришла к власти? Молча началась подготовка к ликвидации ирригационной системы России. На фоне прочего это не удивляет. За 1985–1990 гг. ввод в действие орошаемых земель сократился в РСФСР в 3 раза, а затем упал почти до нуля. Прекратились и работы по ремонту и реконструкции имевшихся ирригационных сооружений.

Красноречив тот факт, что площадь орошаемых земель в США в начале 80-х годов была примерно такой же, как и в СССР (20 млн га). Ирригация — один из важнейших факторов сельского хозяйства США [449]. Невозможно представить себе, чтобы какая-то политическая группировка начала в США кампанию за ликвидацию национальной ирригационной системы и тем более чтобы эта кампания была поддержана интеллигенцией!

Но это на наших глазах произошло в России.

Подходим к главному пункту нашей темы. Защитой России от засухи (и в большой степени и от жары) была создана в 1960–1970-е годы большая система ирригации и лесопосадок. Она подавала в сельское хозяйство засушливых районов большое количество свежей воды. В 1984 г. российские села получали 27 куб. км воды. Но в 1985 г. работы системы были прекращены, а сама система стала разрушаться и выводиться из строя. В результате снабжение сельского хозяйства водой стало снижаться и с 2004 г. колеблется на уровне около 8 куб. км, в 2015–2017 г. было 7,0–7,1 куб. км.

Рис. 5. Использование свежей воды на орошение и сельскохозяйственное водоснабжение в России, куб. км

Другим показателем деградации ирригационного хозяйства России служит динамика парка поливных и дождевальных машин. Парк этих машин за годы реформы сократился почти в 15 раз и продолжает неуклонно сокращаться. В 1990 г. в РСФСР имелось 79,4 тыс. дождевальных и поливных машин, в 2000 г. их число сократилось до 19,2 тыс., а в 2008 году до 6 тыс. Российские поля стали беззащитны против засухи. Разрушение культуры ирригации — важная сторона той революции регресса, которая обрушилась на Россию под маской реформы.

Орошаемые земли были зоной гарантированных высоких урожаев. С орошаемых и осушенных земель, занимавших 15 % всей пашни СССР, стабильно получали 32–33 % всей продукции растениеводства — 74 % овощей, около половины фруктов и винограда, 30 % зерна кукурузы. В РСФСР урожайность зерновых на орошаемых землях была примерно вдвое выше средней (в 1986 г. 34 ц/га против 17,5 ц/га). Свертывание системы ирригации нанесло сильный удар и по животноводству.

Теперь о лесных пожарах. Пожары и засуху следует рассматривать в совокупности, но про засуху практически не говорили, а пожары всколыхнули общественное мнение лишь потому, что пострадала Москва. Память была быстро стерта. Забыты и современные пожары торфяников 1972 года. Тот пожар дал важную техническую и управленческую информацию об этом явлении, о тех мерах, которые необходимо предпринимать для предотвращения пожара или его быстрой блокады. Но оказывается, тот опыт государственные органы как будто забыли! Даже не верится.

Социолог-эколог О. Н. Яницкий написал большую аналитическую работу. Вот один из главных его тезисов: «Главной причиной столь масштабной экокатастрофы было отсутствие стратегии тушения пожаров» [136]. Как это «отсутствие стратегии»? Куда же она делась? Может, у нас и множество других стратегий точно так же стерто из коллективной памяти? Насколько мы сегодня жизнеспособны как народ, если с нами происходят такие вещи, а мы этого даже не замечаем, а если и заметим, то тут же забываем?

Вспомним большой пожар 1972 года, тяжелое испытание — 40 лет назад, техники еще было мало. Но тогда применили системы сборных мобильных трубопроводов (армия была ими снабжена для мобильного снабжения горючим в зонах боевых действий). На подаче воды для тушения лесных пожаров в широких масштабах эти трубопроводы показали высокую эффективность и потом были усовершенствованы. Но в 2010 г. эта техника была введена в действие поздно и в гораздо меньшем масштабе. В 1972-м через эти трубы на пожары было вылито 5,5 млн м3 воды. Летом 2010 года каждый день сообщалось, что при тушении пожара за день вылито 290 м3 воды и т. д. Не знали, где достать воды? Не знали, как пользоваться?

Но и то же самое с авиацией. В СССР создавалась и в 70-е годы сформировалась крупномасштабная технологическая служба — «сельскохозяйственная и лесная авиация». Но в реформу ее стали быстро ликвидировать — к 1994 году ее использование в РФ сократилось в 10 раз. Куда она делась? Пожарные вертолёты и самолёты продавались за рубеж — в Испанию, Португалию. В августе 2010 г. телевидение с гордостью сообщало: задействовано два самолета, три вертолета… Введенные в действие силы и ресурсы были несоизмеримы с угрозой. И техническая база, и организация были неадекватны угрозе.

Даже если короткую память о советском опыте стерли, то остаётся 2002 год. Тогда были пожары — меньшие, но сходные по типу. Но ведь и из них уроков вынесено не было! Осенью 2002 года было принято решение обводнить торфяники. Решение само по себе большая ценность (лучше, конечно, если оно при этом еще и правильное, но это второй вопрос). В 2003 году эти работы были начаты, в 2004 г. — заброшены, без объяснений причин прекращения программы. Об этой программе попросту забыли.

Также не подумали, что произойдёт после внедрения нового Лесного кодекса. При таком изменении даётся прогноз — как повлияет реформа на функционирование системы. Почему, вводя этот кодекс, власти и чиновники не задумались: что произойдёт, если перестать ухаживать за противопожарными лесными просеками? Что произойдёт, когда будет ликвидирован институт лесников, моментально гасивших возгорания при их обнаружении?

То, что произошло, было тяжелым симптомом: общество и государство утратили способность встраивать явления и процессы в контекст системы рисков и угроз. Непрерывные «ошибки хиндсайта» — поверхностность и самоуверенность, а шире — действенное невежество!

Вину за пожары возложили на аномальную жару и торфяники, в то время как в ряде регионов России при похожих условиях — аналогичной жаре и тех же торфяных болотах — никаких пожаров не возникало. Кроме того, у всех перед глазами примеры Белоруссии или Швеции и Финляндии. Там имеются большие торфяники, а масштабы их осушения и разработки торфа больше российских. Там чиновники и общество даже в рамках рыночной системы сохранили разумные методы лесного хозяйствования. И никаких пожаров.

Дело вовсе не в злонамеренном игнорировании нашей, российской реальности. Это все же было бы полбеды. По многим признакам, эта недееспособность — следствие утраты важных блоков рационального сознания. Государство приняло порожденные фантазией российских «рыночников» догмы, которые они назвали «либеральными». Либерализм никогда не советовал таких глупостей. Подумать только, государство ушло из систем, являющихся объектом госбезопасности. Причём здесь рынок и конкуренция?! Любое государство обязано обеспечить безопасность, а о прибыли должны думать торгаши и предприниматели — в их ограниченной нише.

Лес — источник опасности и угроз. И государство обязано было охранять его именно с этой позиции, а не как источник экономической выгоды. Вследствие этого пренебрежения и подмены функций случилась катастрофа. Ситуация с пожарами вскрыла огромные провалы в сознании общества, но это побудило не к самоанализу и рефлексии.

Вот выдержки из интервью журналу «Президент» бывшего министра лесного хозяйства СССР, академика А. Исаева: «Я 50 лет занимаюсь лесным хозяйством. Но не додумался бы, что можно развалить страну принятием одного закона! Нынешняя трагедия случилась из-за потери управления лесами. Да, крупные лесные пожары случаются раз в 20 лет, но раньше к ним система готовилась. Сейчас не составляет труда проследить из космоса любое возгорание. Главное — предупредить либо затушить его в день появления…

Пожары случились потому, что лесная служба оказалась недееспособной. Разрушительный процесс начался в 2000-м после ликвидации федеральной лесной службы. В 2007 году в России наступила эпоха непрозрачной приватизации. Новое лесное законодательство отобрало леса у государства и передало в частную собственность. Сделки стали совершать с землей, а для этого переводили земли из одной категории в другую, например из лесного фонда — в сельскохозяйственные, а затем приватизировали. На этой территории творили, что хотели: вырубали — продавали, сдавали в аренду…

70 тысяч лесников — охрана, существовавшая в России более 200 лет, Лесным кодексом распущена. Леса оказались брошенными на произвол судьбы… Кто сейчас будет сажать лес в России в отсутствие лесной службы? Арендатор? Но его цель — получить максимальную прибыль. Лесники защищали лес, делали посадки, боролись с браконьерами. Они как хозяева несли ответственность перед государством за устойчивое лесопользование» [137].

Такими же близкими были суждения социолога и эколога О. Н. Яницкого. Вот выдержки из них: «Пожары такого масштаба случались и раньше, однако вопрос заключается в том, способно ли “новое” российское общество с его вертикальной системой власти, рыночными институтами, культом индивидуализма и потребительскими ориентациями… Фактически эти пожары были тестом на способность “нового” общества, его рыночных институтов и властной вертикали консолидировать свои усилия для преодоления катастрофической ситуации и реабилитации нарушенных экосистем и человеческих сообществ…

Нынешние пожары — не случай, а тенденция: число пожаров и площадь, пройденная огнем, за последние три года постоянно растет. Площадь леса, охваченная пожаром, за последние 15 лет выросла вдвое по данным государственной статистики и втрое — по данным дистанционного мониторинга. По разным подсчетам, в 2010 г. лесо-торфяными пожарами было охвачено от 1,5 до 9–10 млн га…

Культ потребления и быстрого успеха любой ценой несовместим с экологической идеологией… В результате получили то, что заслужили: лес, который в течение многих веков был защитником и кормильцем, сейчас стал потенциальным источником смертельной опасности… Все это происходило на фоне продолжающегося отчуждения власти и гражданского общества. Пожары заставили федеральные власти принять экстренные меры, но насколько катастрофа повлияет на изменение государственной политики — вопрос открытый… Создававшаяся десятилетиями культура охраны и воспроизводства лесного богатства страны как совокупность норм права и житейских норм была разрушена. Рынок отбросил людей, инфраструктуру лет на 20 назад, а природу — на 40–60, или уничтожил навсегда…

По оценкам Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) от экологических рисков в России ежегодно гибнут 493 тысячи человек… По данным Минздравсоцразвития в июле 2010 г. число смертей по России в годовом исчислении выросло на 8,6 % (в январе — июне смертность сокращалась). В некоторых из охваченных пожарами и/или задымлениями регионах смертность в июле 2010 г. (по сравнению с июлем 2009 г.) выросла более значительно: в Москве — на 50,7 %; Ивановской обл. — 18,3 %; Московской и Тульской обл. — 17,3 %; Республике Татарстан — 16,6 %.

По данным Департамента здравоохранения Правительства Москвы, дополнительная ежедневная смертность от аномально высокой температуры и задымления в Москве достигала 320–340 человек…

Экстраполируя приведенные выше данные о смертности по Москве на все пострадавшие территории европейской части, можно предположить, что дополнительная смертность от сочетания аномально высокой температуры с задымлением в июле — августе могла составить 45–60 тыс. человек. Менее тяжкие последствия для здоровья в виде обострения старых заболеваний и возникновения новых коснутся миллионов жителей задымленных территорий и будут сказываться несколько месяцев» [136].

Вывод таков: в подобных условиях техносферное, культурное, социальное неблагополучие будет неизбежно нарастать. Государство от своего патернализма — отеческой заботы о лесах России — отказалось, а общество убедить его не хочет.

Утрата этих знаний и навыков — это и есть погружение в невежество.

До этого мы представляли суждения известных авторов «россыпью» — как иллюстрации образов, которые во время перестройки воспринимались читателями, слушателями и зрителями. А в этом разделе мы приведем сразу по нескольку фрагментов текстов этих авторов, чтобы представить их картину как систему (или часть системы, которая касается нашей темы).

Интеллигенция (не вся, разумеется, но самая активная и энергичная ее часть) поддержала пропаганду этих авторов с таким энтузиазмом, что правильно будет говорить именно о соучастии. Ибо эта поддержка сильно воздействовала на массовое сознание, да и на самих реформаторов, которые вышли из среды интеллигенции, видели в ней «своих» и мнением ее дорожили. Широкая общественность требовала разъяснений у публицистов и особое внимание обращала на выступления ученых.

Тогда главный редактор журнала «Иностранная литература» (писатель В. Лакшин) писал об этой поддержке как о важном и редкостном явлении культуры: «Вторая сторона [первая сторона этого необычного состояния — “журнальный бум”, С.К-М] состояла в поразительном успехе экономистов. На заре перестройки читали ученых-социологов, аграрников и т. п., начиная со Шмелева, Лисичкина, Селюнина и т. д. … Была иллюзия, что ученые не ошибутся и не соврут, потому что экономика — точная наука, подобно математике. Экономисты были популярны, как эстрадные “звезды”, как Валерий Леонтьев или Алла Пугачева. Помню, как Н. Шмелева приветствовал на читательской конференции зал: чуть ли не вставали, засыпали цветами» [170].

Надо сказать, что все общество существует под покрывалом психического воздействия. Оно непрерывно генерирует невероятно обширную проекцию: яркие тучи и облака — страшные и ласковые, с громом и трелями соловья, с бурей и с нежным ветерком, и т. д. Из этого покрывала сыплются идеи, мифы, соблазны, угрозы и добрый юмор — это как стихия. Но у большинства обычно все-таки есть внутри голос, призывающий: «Подумай!», но ему говорят: «Замолчи!»

В 1987 г. Н. П. Шмелёв опубликовал статью «Авансы и долги» в журнале «Новый мир», — как говорят, концептуальную. Зная, что он консультант ЦК КПСС, многие группы внимательно прочитали эту статью как доктрину перестройки — новой экономики. Первая фраза статьи утверждала: «Состояние нашей экономики не удовлетворяет никого».

Сначала многие не понимали, что такое «не удовлетворяет никого». Все люди всегда в чем-то не удовлетворены. Скажите, кто и как будет удовлетворен? Ведь перестройка начала изменять принципы перераспределения благ! Объяснения в статье оказались очень туманными. Автор говорил: «ясны, наверное, всем». Но это все намеки. Смыслы — как хвостик у беса: «Два ее центральных, встроенных, так сказать, дефекта — монополия производителя в условиях всеобщего дефицита и незаинтересованность предприятий в научно-техническом прогрессе — ясны, наверное, всем».

Большинство почувствовало угрозу. Как мы уже писали в первой части, в октябре 1989 года социологи изучали отношение к реформе. На вопрос «Считаете ли вы справедливым нынешнее распределение доходов в нашем обществе?» ответили так: 52,8 % — «несправедливо», а 44,7 % — «не совсем справедливо».

Что же считали несправедливым 98 % жителей СССР? Невыносимую уравниловку? Совсем наоборот — люди считали распределение доходов недостаточно уравнительным. Это видно из следующих ответов. На вопрос «Как вы думаете, увеличился или уменьшился за последние 2–3 года разрыв между семьями с высокими и низкими доходами?» 63 % ответили «увеличился» и 18,4 % — «остался прежним». Но разрыв с высокими и низкими доходами и есть передел дефицита — меньшинству передали блага, а большинству резко уменьшили блага, притом что производство упало.

Таким образом, уменьшение уравнительства представлялось несправедливым. 84,5 % считали, что «государство должно предоставлять больше льгот людям с низкими доходами», и 84,2 % считали, что «государство должно гарантировать каждому доход не ниже прожиточного минимума». А статью Н. П. Шмелева поняли уже позже.

И в конце статьи Н. П. Шмелев объявил, хотя неявно, что доктрина реформ опирается на деиндустриализацию. Он показал, каким будет народное хозяйство: «Мы производим металла почти вдвое больше, чем США, и нам его больше не надо: нам нужен иной металл, иного качества. Нам не нужно больше энергии: энергоемкость нашего национального дохода почти в 1,5 раза выше… Нам не нужны новые площади под лесоповал: если мы сегодня пускаем в дело в среднем всего 30 % древесины, то в США, Канаде, Швеции степень утилизации сырья в лесной промышленности составляет сегодня более 95 %. Нам не нужно больше воды, нам не нужно больше никаких поворотов рек… Нам не нужен импорт зерна и, следовательно, таких масштабов нефтяной экспорт: импорт зерна фактически равен ежегодным потерям нашего собственного урожая. Нам не нужно больше тракторов, мы производим их и так в 6–7 раз больше, чем США… И нам не нужно больше обуви: мы и так производим ее больше всех в мире, а купить в магазинах нечего» [99].

Этой статьей он указал необычный путь для хозяйства России (СССР) — вектор ни на развитие традиционной для Евразии общины, ни на развитие западного капитализма. При этом он серьезно подавил сознание населения, уже получившее культурную травму. Нам ничего не надо, т. к. у нас хуже технологии, чем у капиталистов! Это очень странное суждение (помимо того, что почти все суждения содержали ошибку хиндсайта).

Позже Н. П. Шмелев представил крайне радикальный проект: «Либо сила, либо рубль!» Можно сказать, что он предложил систему, на которую не замахивались даже при Аристотеле, показавшем, что в хозяйстве полиса есть структура, деятельность которой основана на денежной наживе (хрематистика), и другая структура — деятельность которой основана на отношениях между людьми (экономия). Обе эти структуры необходимы друг другу, хотя соединяются по-разному в разных системах. Как можно было понять статью Н. П. Шмелева?

Вот фрагмент этой статьи: «При любых политических переменах наше общество останется больным, если нам не удастся перестроить фундамент, на котором базируется наша экономическая и социальная жизнь… И прежде всего не решен основной, фундаментальный вопрос нашей экономики. На чем в дальнейшем мы собираемся строить наш экономический прогресс, наше экономическое: на силе власти или на том, от чего мы всячески открещивались в течение десятилетий, — а именно на рубле, на твердом, полновесном рубле, который был, есть и будет живительная кровь всякой нормальной, здоровой экономики, будь то сегодняшний день, или сто лет, или тысячу лет назад…

Положа руку на сердце, как много людей во всех нынешних поколениях нашего народа понимают, что законы природы и законы экономики — это одно и то же? И что человек при всей гордыне, всем самомнении его может только познавать эти законы, подчиняться им, использовать их, но ни в коем случае не лезть на них с кулаками, а то и того хуже — с автоматом?.. Так, может быть, хотя бы сегодня, когда страна подошла в экономике к самому краю катастрофы, мы наконец поймем, что наша задача сейчас не придумывать что-то небывалое, вымученное, искусственное… Либо сила, либо рубль — иного выбора в экономике не было и нет от века, от Адама и до наших дней. … Можно сколько угодно кричать, проклинать, размахивать кулаками, можно расстрелять всех экономистов до единого — это ничего не изменит…

Не ясен, например, даже такой вопрос: а что мы впредь намерены делать с такой мощной силой экономического прогресса, как индивидуализм, стремление предприимчивой, энергичной личности к личному успеху, в том числе и успеху материальному?» [207].

Эта статья была важна, и сейчас важна, и для экономистов, и для культуры, и для антропологов.

Об этой проблеме С. Н. Булгаков написал: «В действительности для оценки значения труда в хозяйстве, как его основы, совершенно несущественно и, пожалуй, даже неинтересно, в каком отношении рыночные цены стоят к трудовым ценностям. Цены могут никогда не соответствовать трудовым ценностям (последние, впрочем, и не допускают даже теоретического исчисления иначе, как путем логических скачков и неразрешимых уравнений со многими неизвестными), и тем не менее значение труда как основы хозяйства останется в полной силе» [208].

Кейнс тоже написал сентенцию для капитализма — и для предпринимателей, и для рабочих: «Одно из качеств человеческого ума состоит в том, что большая часть наших действий зависит от спонтанного оптимизма, а не от математического расчета. Предприятие… существует на основе точного расчета выгоды, можно сказать, чуть больше, чем экспедиции на Южный полюс… Так что если угасло пламя и покачнулся спонтанный оптимизм, и осталась только основа математического расчета, “предприятие” увядает и умирает» (это сказано Кейнсом в «Общей теории занятости, процента и денег», см. [8, с. 65–66]).

Эти «трудовые ценности» бывают социальные и асоциальные, гуманные и разрушительные — не об этом речь, а о том, что политэкономия не должна была игнорировать мотивы действий за рамками экономических выгод.

Страсть к наживе вовсе не является необходимым условием эффективного хозяйства — общества, где хозяйственные ресурсы соединяются не только через куплю-продажу, могут быть экономически вполне эффективными. Более того, порой их хозяйства рушатся именно вследствие внедрения «духа наживы».

Мы уже представили в первых главах понятия, смыслы и образы выдающегося экономиста Н. П. Шмелева. С 1987 г. он опубликовал много статей и книг, особенно популярных в среде политиков и интеллигенции. Мы представим несколько его суждений, которые важны для понимания наших проблем. Его психологии мы не знаем, но можно сказать, что это сильный мыслитель, который смотрел вперед с мессианскими прогнозами.

Начнем с радикального идеологического постулата — перестройки в сфере политики и социальных отношений граждан. Более того, Н. П. Шмелев требовал принять этот постулат для всех: «Мы обязаны внедрить во все сферы общественной жизни понимание того, что все, что экономически неэффективно, — безнравственно и, наоборот, что эффективно — то нравственно» [176].

Это была новая конструкция. Здесь принято новое соподчинение фундаментальных категорий — эффективности и нравственности. Это радикальный разрыв даже с либеральной шкалой ценностей, в которой один из принципов Дж. Локка гласил: «совесть — выше выгоды». Для нас был важен тот факт, что власть декларировала построение правового общества, но подобными декларациями легитимировала безработицу и обеднение. Реформа не просто не сформировала чего-то, похожего на социальную справедливость или традиционную этику, она сформировала ее антипод — этику социального расхитителя средств производства и жизнеобеспечения общества.

Трагедия в том, что дело было не в злонамеренности экономистов, а в том, что их прогнозы отражали общую структуру мышления, которая мало в чем изменилась. Академики, экономисты и социологи предлагали меры, которые грозили бедствием миллионам людей, уничтожали огромное национальное богатство — и не видели опасности.

Никто не удивляется, а ведь вещь поразительная: ни один из видных экономистов никогда не сказал, что советское хозяйство может быть переделано в рыночную экономику — но тут же требовал его немедленно переделать. Говорили не о том, «куда и зачем двигаться», а «каким транспортом» и «с какой скоростью». Безумным был уже сам лозунг перестройки — «Иного не дано!». Как это не дано? С каждого перекрестка идут несколько путей…

В социальной политике Н. П. Шмелев делал ставку на гипноз. Он требовал приватизации — но с «какой-то действенной социальной анестезией при проведении столь болезненной хирургической операции» призывал «приглушить какими-то компенсационными мерами понятную зависть все более и более нищающей толпы к удачливым предпринимателям». Этическая компонента исключалась им также и из установок работника: «Рубль должен быть поставлен в центр всего. Он и только он должен быть наградой за усердный труд».

Н. П. Шмелев, вместе с известными экономистами, настойчиво советовал совершить поворот России к «жизни в долг». Предлагалось сделать большие внешние заимствования, а отдавать долги государственной собственностью. Он писал в 1988 году: «По-видимому, мы могли бы занять на мировых кредитных рынках в ближайшие годы несколько десятков миллиардов долларов… Эти долгосрочные кредиты могли бы быть (при должных усилиях с нашей стороны) в будущем превращены в акции и облигации совместных предприятий» [177].

Многие из тех, кто читал эту статью, приняли это как начало демонтажа экономики СССР. Кто-то надеялся на конвергенцию с Западом, и для них эта статья была сигналом. Но никакого диалога не было.

Через год, когда страна уже втягивалась в кризис, Н. П. Шмелев так объяснял ситуацию в СССР в беседе с корреспондентом «Известий»: «Страна в тяжелейшем положении, и сегодня, пожалуй, не время обсуждать, почему мы в нем оказались… Продаваться должно все, что покупается. Не только потребительские изделия и строительные материалы, но и металл, грузовики, жилье, постройки и фермы — на селе, земля — в городе, в том числе иностранцам… Пора дать возможность купить клочок земли в городе каждому желающему» [178, с. 225, 227].

Но никто из экономистов высшего ранга не объяснил, как и почему «страна в тяжелейшем положении»? Какие ошибки сделали экономисты, консультанты, Правительство и ЦК КПСС? Что значило молчание? Это особый тип невежества…

Н. П. Шмелев говорит в интервью: «Не исключено, что частный банковский мир переведет нас в категорию политически ненадежных заемщиков, так что на солидные займы рассчитывать нам не придется… [Можно взять] под залог нашего золотого запаса… Зачем мы его храним? На случай войны? Но если разразится ядерная война, нам уже ничего не нужно будет» [178, с. 228, 229].

Вот мудрость профессора и эксперта. Зачем мы что-то храним? А если война? Тащи сюда золото!

Тогда же Н. П. Шмелев утверждал крайне странный вывод: «Фундаментальный принцип всей нашей административной системы — распределять! Эту систему мы должны решительно сломать» [178, с. 226].

Почему? Зачем ломать систему? Назвать распределение, одну из множества функций административных систем, принципом и даже фундаментальным — значит исказить всю структуру функций, нарушить меру, ведь при этом будет разрушено множество структур, которые выполняют другие функции, помимо распределения. Вероятно, многие удивились: ведь распределение — функция «всей нашей административной системы», т. е. государственной. Но даже если так преувеличивается значение функции распределения, почему же эту систему надо сразу сломать, причем решительно? Разве в обществе нет необходимости распределять? Вот, например, государственный бюджет — типичная система распределения. Представьте себе, что ее решительно сломали. Как бы к этому отнесся сам Н. П. Шмелев, будь он уже директором Института РАН? Ломать надо любую систему распределения или только «нашу административную»?

В 1992 г. Н. П. Шмелев написал важную статью «Ближайшие приоритеты» о том, что у нас нет «нормального здорового рынка». Но ведь он был одним из главных экономистов, консультантом ЦК КПСС, академиком и т. д. — почему же за семь лет эти экономисты довели хозяйство до «ненормального»? Он совершенно спокойно объяснил свою статью: «Кризис, охватывающий ныне советскую экономику, застал врасплох, по существу, всех, в т. ч. нашу экономическую науку… При нормальном здоровом рынке роль государства сводится к тому, чтобы устранить все препятствия на пути передвижения капиталов, товаров, идей, людей. До тех пор, пока этого нет, ни человек, ни предприятие, ни общество не могут получить ни реального суверенитета, ни демократии, хотя формально они и могут быть провозглашены» [401].

Важный аспект картины мира перестройки — советские крестьяне и экономика — разобран в важной книге Н. П. Шмелева и В. В. Попова «На переломе: перестройка экономики в СССР» (1989)[58]. Там говорится о работниках советского сельского хозяйства: «Из-за пустяковой поломки машины бросают — ведь ремонт хлопотен, да и незачем чинить, когда непрерывным обильным потоком идут новые трактора, комбайны, автомобили» [132, с. 187].

Это — миф с нарушенной логикой. Чтобы в нем усомниться, образованному человеку не надо было даже глубоко лезть в справочники — авторы сами приводят необходимые для рассуждений данные, опровергающие предыдущее утверждение. Они пишут: «В минувшей пятилетке (1981–1985 гг.) 85 % поставленных селу тракторов и автомашин, 80 % зерноуборочных комбайнов пошли на возмещение выбытия» [132, с. 192]. Как это вяжется с утверждением, будто «из-за пустяковой поломки машины бросают, да и незачем чинить»?

Возьмем комбайны (хотя и в отношении тракторов логика та же). Для простоты заменим проценты абсолютными числами. Поставки комбайнов сельскому хозяйству за 1981–1985 гг. составили в СССР 557,8 тыс. штук. Как утверждают Шмелев и Попов, 80 % из них, то есть 446,2 тыс. штук, пошли на возмещение выбытия. В среднем за год, следовательно, выбывало из строя 89,2 тыс. комбайнов. Среднегодовой парк комбайнов составлял в СССР в ту пятилетку 786,5 тыс. штук. Таким образом, за год выбывало из строя 11,3 % всего парка, то есть комбайн служил тогда в среднем 8,8 года.

Теперь задумаемся, мог ли комбайн служить почти 9 лет, если, как утверждают экономисты, в колхозах «из-за пустяковой поломки машины бросают, да и незачем чинить»? А ведь это ошибочное (или ложное) обвинение вбивалось в сознание со всех трибун и телеэкранов.

Сила невежества, как бульдозер, всё еще разрушает Россию, и её пока не остановить.

Очень часто бывает достаточно всего лишь слегка расширить контекст приводимой в качестве аргумента численной величины, чтобы усомниться в самой ее достоверности или в логике рассуждения. Авторы утверждают: «Наше сельское хозяйство производит на 15 % меньше продукции, чем сельское хозяйство США, но зато потребляет в 3,5 раза больше энергии» [132, с. 169].

Подумайте сами, могло ли такое быть, если в расчете на 100 га пашни в СССР в 1989 г. имелось 259 кВт энергетических мощностей, а в США 405 кВт. Если в СССР энергия расходовалась неэффективно (в 3,5 раза больше!) и мощность 60 % от американской, то как наше хозяйство дает 85 % от продукции США? Эти аргументы не имеют смысла, т. к. экономика СССР, постсоветская Россия и США — разные системы. Как можно было внедрять людям в мозги такие постулаты!

В США на получение одной пищевой калории затрачивается 10 калорий ископаемого топлива. Американские аналитики предложили посчитать затраты невозобновляемых источников энергии. По этому критерию сельское хозяйство США оказалось исключительно неэффективным: только механической энергии на единицу продукции здесь тратится в три раза больше, чем в Индии (см. [179]). Но для США это выгодно — и что?

Очень сильно действуют на сознание большие числа — человек не может их мысленно освоить, они поражают воображение. Так, в 1980-е годы было широко распространено мнение, будто село неэффективно, потому что горожан «гоняют на картошку». Н. Шмелев и В. Попов пишут, как о чем-то ужасном: «Госкомстат сообщает, что на сельскохозяйственные работы отвлекается ежедневно в среднем 300–400 тыс. человек» [132, с. 162][59].

Воображение поражено этой величиной. Но давайте введем меру. Итак, условно говоря, постоянно в селе работало 300–400 тыс. «привлеченных». Так ли это много? Во время пиковых нагрузок в сельском хозяйстве везде привлекают дополнительных работников — в США несколько миллионов сезонников-мексиканцев, в Испании марокканцев (а теперь латвийских и российских инженеров, они обходятся дешевле марокканцев). В СССР всего в народном хозяйстве было занято 138 млн человек, следовательно, «отвлеченные на село» составляли 0,22–0,29 % от этого числа (или около 1 % от числа занятых в сельском хозяйстве). Это величина очень небольшая — несопоставимо с тем идеологическим значением, которое ей придавалось. Но в головы внедрили невежество.

После критики сельского хозяйства Н. П. Шмелев с соавтором перешли к обвинениям других отраслей советской экономики. Следующим было лесное хозяйство. Сказано: «Сейчас примерно два из каждых трех вывезенных кубометров древесины не идут в дело — они остаются в лесу, гниют, пылают в кострах, ложатся на дно сплавных рек… С каждого кубометра древесины мы получаем продукции в 5–6 раз меньше, чем США» [132, с. 144].

Какое глубокомысленное утверждение — два из каждых трех вывезенных из леса кубометров древесины… остаются в лесу. Но давайте вникнем в тезис о том, что из советского бревна выходило в 5–6 раз меньше продукции, чем в США. Это действительно суровое и строго количественное обвинение в адрес экономики. Заглянем в справочник и увидим такую сводку:

Таблица. Выход изделий из древесины в СССР и США. 1986 г. (в расчете на 1000 кубических метров вывезенной древесины)

И. М. Клямкин в 1968 году окончил заочное отделение факультета журналистики МГУ и стал сотрудником в политической системе (сначала в ВЛКСМ). В начале перестройки стал выдающимся идеологическим публицистом, его статьи были популярны. Например, одной из самых известных статей была «Какая улица ведёт к храму?» («Новый мир», 1987). Он вступил в полемику с известными учеными. Эта дискуссия представила важные и даже фундаментальные противоречия (хотя оппонент И. М. Клямкина умер в 1984 г.).

Часть интеллигентов считали, что русский народ и крестьянство — источник всех бед в истории XX века, ибо сознание сельских жителей было добуржуазным, доличностным, их интересы дальше околицы не простирались, и вообще они “живут, а не рассуждают о смысле жизни, о том, во имя чего и зачем”. Говорили, что в результате «социалистического эксперимента» Россия резко отстала в темпах развития и потому «реальный социализм» в России погружался в варварство и выпадал из человеческой цивилизации. Но этот вывод — продукт невежества, это устаревшая гипотеза (см. «Манифест Коммунистической партии»[62]). Можно сказать, что эта часть интеллигенции приняла ложную аксиому.

Вскоре появилась вторая концептуальная работа И. М. Клямкина о важных противоречиях в Советской России — статья «Почему трудно говорить правду» («Новый мир», 1989). Здесь представлены уже рабочие. Эта статья сначала обращается в прошлое и сводится к тому, что виновником социальных и нравственных бед нашей страны был рабочий класс, сформировавшийся в процессе индустриализации. Такую «правду» трудно принять!

Но его аксиомы были иррациональны, они похожи на еретический бунт, парадоксальное предвидение, апокалиптику сивилл. Какие образы витают над рабочими, какие силы закручивают торнадо индустриализации! Надо прекратить «социалистический эксперимент» и вернуться в лоно человеческой цивилизации. Равенство, коллективизм и справедливость ведут к казарменной уравниловке и эскалации ненависти — трепещите, либералы! В СССР была жизнь в духовной пустыне, поскольку настоящее лишилось нравственного смысла. Интересно, какого нравственного смысла накопал этот философ, прозревший «творческого развития марксизма»?

И. М. Клямкин признал, что нашим отцам «удалось построить города, заводы и электростанции. Но они обманулись насчет своих сил и возможностей», — что дом, который они построили, «годится для чего угодно, но только не для жизни». Опять апокалиптика! Что-то маячит в тумане, а «свои силы и возможности» обманули.

Статья утверждала, что оплата по труду — антипод уравниловки: «Миллионы людей приучены к тому, что чем дальше вперед, тем ближе к полному равенству… Этим ожиданиям относительно будущего соответствует уравниловка настоящего. Но как совместить идеал равенства с углублением различий, к которому неизбежно приведет оплата по труду и ориентация на потребителя? Я думаю, что надо сказать себе ясно и определенно: совмещение невозможно. И — отказаться от него».

Итак, сейчас, когда мы восстанавливаем общечеловеческие ценности, нам предлагают отказаться от идеала равенства — идеала, который направляет нас с зарождения христианства[63]. Рассмотрим это его суждение.

Говорят, будто к социальному расслоению ведет оплата по труду. Источник расслоения — изначальное социальное неравенство и возможность эксплуатации. С самого начала перестройки у нас говорится о необходимости восстановить социальную справедливость. В чем же заключается несправедливость, не поясняется, дескать, что говорить, и так ясно. Поскольку за четыре года перестройки не возникло никаких намеков на то, что предполагается ущемить эту «аристократию» (наоборот, она уже получила все мыслимые и немыслимые надбавки), — движение к социальной справедливости в ближайшем будущем неизбежно должно быть движением к уравниловке.

И. Клямкин придает новое качество идеологии — «антиуравниловке». Почти вся публицистика направлена на разрушение психологии уравниловки, а в лозунге «каждому — по труду» старательно замалчивается первая часть единой формулы — «от каждого — по способностям»! В то же время не предполагается и перейти к отношениям капитализма, которые регулируются законами рынка рабочей силы. Это тенденция к социальному произволу и сокращению возможностей части населения. Перераспределение ресурсов в интересах тонкого слоя людей с высшими стандартами потребления, которое раньше стыдливо замалчивалось, теперь получило печать «социальной справедливости».

И. Клямкин впервые в нашей публицистике создает образ социального субъекта, взращенного сталинизмом. Он не называет его рабочим классом, подчеркивая, что речь идет о деклассированных элементах: «Это были люди, выброшенные из одной культуры, не принятые ни в какую другую и не создавшие никакой новой»[64]. Да и основу для объединения людей в эту многомиллионную массу И. Клямкин видит лодырями, неудачниками, завистниками.

Так у него же произошла консолидация этого «шлака»: «Это не могло нравиться ни городским рабочим, с неудовольствием посматривавшим на недоступные им частные рестораны, ни деревенской бедноте, которая землю получила, но к экономическим методам хозяйствования приспособиться не могла и попадала в зависимость от своих энергичных и удачливых соседей».

И. Клямкин развенчивает не только наш «деклассированный рабочий класс», но и пролетариат вообще. Он указывает на фатальную ошибку социалистического учения, которое предполагало, что «нужно опереться на людей, у которых нет ни собственности, ни денег, но зато есть организованность, дисциплина, сплоченность, достаточные для того, чтобы вывести человечество из тупика, — нужно опереться на наемных рабочих» (по радио можно было слышать такие выражения: «рабочие на наших предприятиях стали наймитами»). Опора на рабочий класс кажется И. Клямкину безнравственной, ибо это, по его мнению, «короткоживущий» продукт цивилизации — капитализм «на очередном витке технологической революции оттеснил индустриальное производство и индустриальных рабочих на обочину экономики и готов с ними расстаться навсегда».

И. Клямкин добавляет, что советские люди жили в духовной пустыне, что всё, что с ними происходило, было «лишено самостоятельного нравственного значения». Что на это сказать? Он пишет: «Именно при НЭПе в городе и деревне образовались большие группы людей, которые могли чувствовать себя обделенными революцией и в ком усиливалась поэтому неприязнь к тем, кого НЭП экономически поднимал вверх. Так что слово “враг” не надо было выдумывать, оно витало в воздухе, у многих было уже на языке, его оставалось лишь произнести вслух. И оно было произнесено… Обманулись те интеллигенты “наверху”, кто, прислушиваясь к их голосам, поверил, что ради будущего можно вернуться в прошлое, ради высшей культуры нырнуть в бездну внекультурья».

И чтобы у нас не было уж совсем никаких сомнений в том, что благодарить отцов нам не за что, И. Клямкин говорит об утрате нравственного смысла жизни индустриальных рабочих СССР, которые «не имели личного быта» и «готовы были всем пожертвовать, все отдать, могли работать столько, сколько надо, и намного больше». Он даже удивляется непонятливости воображаемого читателя: «Вдумайтесь, это же очень просто: если вы лишили себя настоящего, если вы в нем не живете, а “переживаете” его, то что принесете вы в будущее? Только то, что имеете. И ничего больше».

Те же, кто во всем себе отказывал, чтобы строить для будущих поколений, заслужили в 1989 г. такую сентенцию: «Это было время всеобщего, тотального временщичества, ощущающего себя посланием вечности… Ничего своего. Ни у кого. Всё временно. Все временщики». Сравнивая якобы погрязшего в варварстве советского рабочего с цивилизованным индивидуумом капиталистического общества, И. Клямкин пытается вернуться к преодоленному было «классовому подходу» — и объясняет: «Им легко было отдавать все, что имели, так как они не имели почти ничего».

В этом невежестве есть бесшабашность, которая не раз оборачивалась трагической ошибкой «удачливой» части России.

Во времена перестройки значительные группы (в основном интеллигенции) сдвинулись к мессианским сферам. К ним потянулись разные люди — и радикалы, и идеалисты, и др. Кто-то — романтики или искренние демократы, а кто-то — жулики. Эти сдвиги — травмы культуры. Это — болезнь общества.

Большинство поняли: «путч» ГКЧП — провокация. Видный публицист А. Бовин сказал, перефразируя Вольтера: «Если бы этого путча не было, его следовало бы выдумать!» Горбачев также выразил удовлетворение: «Все завалы с нашего пути сметены!» Почти все поняли, что начался быстрый удар и разрушение общественного строя.

И вдруг на митинге «в защиту Горбачева и Ельцина» появилась старейшая журналистка «Известий». Как говорили о ней: «В этот момент схватила неизвестно откуда взявшуюся табуретку, влезла на нее и, перекрикивая Ефремова, начала свою пусть наивную, но искреннюю речь на стихийном митинге: “Ребята, от того, уступите вы сегодня или настоите на своем, зависит завтрашняя жизнь ваша и ваших детей, — говорила она. — Проявите чувство собственного достоинства, подчиняйтесь только собственной совести. Если не уступите, напечатаете обращение президента, за которого мы с вами недавно проголосовали, — конечно, не сможете, как раньше, получать квартиры в награду за послушание, но будете свободно покупать их по банковским кредитам, как это принято в нормальном мире…”.

Говорила что-то еще — взволнованно, сбивчиво, но очень убедительно. В результате “Известия” стали единственной в стране газетой, которая опубликовала обращение Ельцина» [344].

Что это за явление? Как могут известные интеллигенты, ученые и публицисты, которые десятки лет работали в центральных государственных структурах, пускать в публику «наивную, но искреннюю речь… взволнованно, сбивчиво, но очень убедительно»? Ведь люди действительно находят эту «наивную, но искреннюю речь» очень убедительной. Мы же видели именно массовый процесс погружения в невежество! Какие манипуляции сознания!

После ГКЧП, 23 августа 1991 г., в газете вышла статья «Непуганые дети». Как сказано, эта статья «поет дифирамбы новому поколению, которое свободно от пороков сознания советского человека». И. Овчинникова пишет: «Да, десять дней спустя на первых уроках учителю наконец-то не надо будет далеко ходить за так называемыми положительными примерами. Пережитые нами три дня явили их в таком множестве, что позволяет разрушить нравственные завалы, образовавшиеся за десятилетия и состоявшие более всего из искаженных понятий. Сегодня есть возможность каждое из них наполнить подлинным смыслом. Как под увеличительным стеклом мы видели преданность и предательство, трусость и рыцарство, верность и измену. Ни душой не придется кривить, ни в книжную пыль погружаться, чтобы рассказать детям, кто есть кто и что есть что».

Вот другая статья обозревателя «Известий» И. Овчинниковой: «Нас пугают. И многим страшно» (1992). Прежде всего она делает выговор тем гражданам России, которых ужаснуло неслыханное повышение цен и угроза приближения голода. Она называет эти опасения кощунственными и взывает к памяти Великой Отечественной войны. Автор и ее домочадцы «многого себе не позволяют, но на хлеб, молоко, овощи, иногда мясо, немножко масла хватает». Вывод таков: раз я, Ирина Овчинникова, и мои домочадцы не голодаем, значит, голода в России нет, и все разговоры о нем — козни оголтелых «наших»![66]

Это уже не «наивная, но искренняя речь»…

И. Овчинникова знает, что 30 млн пенсионеров имеют доход в 342 рубля в месяц. Она знает, что во Владимире, чтобы избежать массовых увольнений в КБ, конструкторам снизили зарплату до 190 руб. в месяц — а ведь у них семьи. Могут они позволить себе «немножко масла», если оно там стоит 194 руб. за килограмм? Это — десятки миллионов людей, имеющих душевой доход гораздо ниже, чем у И. Овчинниковой. Впервые в России демократический интеллигент оценивает лишения обездоленных по своему собственному потреблению. Это — катастрофическая мутация нашей интеллигенции, и эта мутация многое объясняет в перестройке.

Это утверждение выходит за рамки логики и этики. Причем здесь Финляндия, если мы в Ленинградской области имели 98 г белка и вполне удовлетворяли свои в нем потребности? Почему мы должны брать пример с отцов и дедов, если вся перестройка была основана на постулате, что отцы и деды жили неправильно? И кто это мы, которые сегодня голодают? Входят в их число ведущие авторы «Известий»? И сколько продлится это обозримое, во время которого нам будет не по карману молоко?

И. Овчинникова одновременно возмущается тем, что люди не ведут себя в соответствии с «коммунистической моралью», что они не проявляют такой же, как во время войны, солидарности с властью[67]. Она поучает: «В обозримом будущем, как ни прискорбно, [мы] не сможем удовлетворять свои потребности… Надо перетерпеть, утешая себя тем, что отцы и деды терпели во имя светлого будущего, которое оказалось недостижимым, а мы — во имя того настоящего, какое может наблюдать всякий, кому доводилось переезжать… из Ленинградской области в Финляндию». О каком же «настоящем» речь, если в «обозримом будущем» люди не могут удовлетворять свои потребности хотя бы так, как раньше в Ленинградской области? И кто это «мы»?

Но главный-то тезис в том, что мы должны продолжать чувствовать себя, как в окопах Сталинграда, терпеть, как отцы и деды. Вот это требование И. Овчинниковой и кощунственно, и наивно одновременно. Социальный договор разорван! Раньше мы терпели лишения ради защиты страны или ради ее развития и обороны. Сейчас у людей отнимают кусок, чтобы отдать какому-то миллионеру, который ни рубля не вложил в производство.

Что поразительно: постоянно обличая такие «реакционные» качества русского народа, как солидарность, уравнительность и терпеливость, якобы мешающие построить рынок со свободной конкуренцией, И. Овчинникова, как и некоторые идеологи, продолжает именно эти качества эксплуатировать! Обличив слишком жадных обывателей, И. Овчинникова утверждает, что если мы сейчас умерим аппетит и перетерпим (не три-четыре месяца, а уже в течение «обозримого будущего»), то у нас станет так же, как «там». Как образец «тамошней» жизни приводятся Германия и Финляндия. Никаких разумных оснований утверждать, что из нынешних лишений и разрушений в скором времени возникнет благополучие. Ну хоть как-нибудь попыталась бы объяснить, почему надо разрушить производство и транспорт, парализовать строительство, развалить всю науку и спровоцировать тяжелые социальные конфликты!

Такими статьями журналисты плели сети, в которых запутывалась большая часть сознания общества, — это процесс погружения к невежеству. Так, в 1992 г. Юлия Латынина свою статью назвала «Атавизм социальной справедливости». С возмущением помянув все известные попытки установить справедливый порядок жизни, она привела сентенцию неолибералов: «Среди всех препятствий, стоящих на пути человечества к рынку, главное — то, которое Фридрих Хайек красноречиво назвал атавизмом социальной справедливости» [328].

А И. Овчинникова заканчивает свою статью призывом к бдительности — не дать себя запугать и запутать оголтелым «нашим»!

Мы знали С. С. Алексеева как видного юриста, автора работ о правовом государстве. Но на публику он выступал больше не по проблемам права, а по основному вопросу политэкономии — хотя подписи под статьями придавали в глазах читателя этим статьям вес выступления научного эксперта и государственного деятеля. С. С. Алексеев — известный юрист наряду с А. А. Собчаком, Л. С. Мамутом и С. М. Шахраем — одним из непосредственных авторов текста действующей Конституции РФ.

Большинство населения — не специалисты в политэкономии, и недоумение от объяснений политиков — продукт только здравого смысла простых людей. Но С. С. Алексеев как председатель комиссии Верховного Совета СССР опубликовал ряд статей, в частности: «Аренда: не упустить шанс» («Правда», 12.06.1989); «Собственность и ее хозяин» («Известия», 2.08.1989); «Демократизация собственности» («Литературная газета», 6.09.1989). Эти и другие газеты и статьи выходили миллионными тиражами для миллионов людей.

В июне 1989 г. состоялось выступление С. С. Алексеева на Первом съезде народных депутатов СССР. Вот его смысл: «Очень важный закон… Это — Закон об аренде. По моему глубокому убеждению (здесь я с Буничем на 100 процентов согласен, мы единомышленники), другого способа преобразования главного препятствия установления товарно-рыночной экономики, кроме того, как установить арендные, по-настоящему арендные отношения, нет. Там, на мой взгляд, самые серьезные революционные меры закреплены! Там записано, что каждый трудовой коллектив может быть преобразован в организацию арендаторов. И мы, уральцы, хотим это уже в дело превратить, развернуть массовое движение. Продукция этой организации арендаторов является ее собственностью, когда она уже может наращивать свою групповую собственность. Более крутой, более серьезной революционной меры в экономике я не знаю…

Осуществление этих законов, по моему глубокому убеждению, явится главным ударом по административно-командной системе, которая сидит вот на этой бюрократической государственной собственности» [171].

С. С. Алексеев опубликовал и статьи по общей философии. Он сообщил, что капиталистическое хозяйство потому эффективно, что «там, по сути, произошло преобразование собственности… вызрели новые элементы, так или иначе выражающие общественное начало, участие тружеников в распределении дохода». Он считал, что на Западе давно нет частной собственности и эксплуатации, а все стали кооператорами. И часть населения поверила.

Но это ошибка. Было много литературы, есть и данные из переведенной на русский язык известной книги: «Наиболее богатые 0,05 % американских семей владеют 35 % всей величины личного имущества, в то время как имущество “нижних” 90 % домашних хозяйств составляет лишь 30 % его совокупной величины» [172]. На тот момент в США 1 % взрослого населения имел 76 % акций и 78 % других ценных бумаг, а также и 40 % всех богатств (включая недвижимость и пр.).

Вспомним, как граждан начали убеждать, что главное в перестройке экономики — «радикальное изменение отношений собственности». Более подробных объяснений не было. С. С. Алексеев заявил: необходимо «совершить воистину революционный акт — передачу всех, без исключения, государственных имуществ тому, кто только и может в Советской стране ими обладать, Советам».

Представьте «передачу всех, без исключения, государственных имуществ» — например, баллистических ракет — на баланс Рязанского облисполкома. А также кусок проходящей по его территории железной дороги! Но ведь давно эффективными стали транснациональные производственные системы, а мы слышали призывы отдать все системы производства муниципалитетам — странно. Ну, предположим, слово «все» сказано в запальчивости.

Сейчас это забыто, а тогда это были важные и тревожные сообщения.

Вся эта серия странных идей не была просто плодом его размышлений — это было интеллектуальное производство целого сообщества — для его статей были предоставлены страницы «Правды», «Известий», «Литературной газеты».

Второй аспект у С. С. Алексеева носил теоретический характер. Он объяснял, что беды нашей экономики происходят от господства наемного труда. В ликвидации наемного труда автор предлагал следовать… опыту капиталистических стран (правда, сам признавал парадоксальность своего предложения). То есть если бы мы сейчас сумели передать наши заводы в аренду «Форду», то сразу никакой рынок труда был бы не нужен — действовало бы прямое перераспределение дохода в трудовых коллективах корпораций?

С. С. Алексеев в статье в «Литературной газете» ссылался и на мнение выдающегося хирурга-офтальмолога С. Н. Федорова. Чтобы аргументировать свой тезис о разрушительной силе наемного труда, он приводит такое высказывание С. Н. Федорова: «Наемный труд должен быть запрещен повсеместно». Что же у нас будет за экономика? Нам, оказывается, надо сдать в аренду все госпредприятия. Причем в аренду не трудовым коллективам, потому что они не являются «свободными ассоциациями производителей». Трудовые коллективы — это «аморфные соединения людей, связанные друг с другом в основном лишь местом работы, не имеют устойчивых общих интересов». Значит, в аренду только кооперативам или частным собственникам.

Итак, нам предлагалось учиться у капиталистической экономики, которая якобы отказалась от наемного труда ввиду его крайней неэффективности. Но это — мифы и мечты! Откуда это? Можно предположить, что это эхо дискуссий «шестидесятников» — молодых марксистов. Тогда многие студенты и аспиранты спорили и обдумывали мечту Маркса — преодоление капиталистического способа производства.

Он писал в «Капитале»: «Монополия капитала становится оковами того способа производства, который вырос при ней и под ней. Централизация средств производства и обобществление труда достигают такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьет час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют.

Капиталистический способ присвоения, вытекающий из капиталистического способа производства, а следовательно, и капиталистическая частная собственность есть первое отрицание индивидуальной частной собственности, основанной на собственном труде. Но капиталистическое производство порождает с необходимостью естественного процесса свое собственное отрицание. Это — отрицание отрицания. Оно восстанавливает не частную собственность, а индивидуальную собственность на основе достижений капиталистической эры: на основе кооперации и общего владения землей и произведенными самим трудом средствами производства… Здесь народной массе предстоит экспроприировать немногих узурпаторов» [173, с. 772–773].

Этот прогноз Маркса советской интеллигенции было трудно понять. Почему надо восстанавливать «индивидуальную собственность на основе достижений капитализма»? Почему не строить сразу общенародную собственность на основе общинной культуры? Зачем нам нужны «свободные ассоциации производителей»? Примечательно, что в комментарии к высказанной идее Маркса в книге советской политэкономии цитата прерывается, и далее своими словами говорится: «На смену капиталистической собственности идет общественная собственность» [174]. Советскому обществоведению пришлось радикально подправить Маркса, сказав вместо слов «индивидуальная собственность» «общественная собственность». (См. гл. «Пятна плесени невежества…» и суждения Э. В. Ильенкова.) Это деформация, которая исключила из мировоззрения элитарных марксистов аспект цивилизации, погрузила важную часть советских интеллектуалов в невежество.

В общем, нам предлагали кардинальное изменение всей нашей социально-экономической системы, потому что на Западе в последние 15 лет были эксперименты с «альтернативной экономикой». Суть ее в том, что рабочие объединяются в кооперативы и арендуют или покупают предприятия (иногда их сначала выкупают у предпринимателей муниципалитеты, так что аналогия почти полная). Исследователи сравнили работу таких «ассоциаций свободных предпринимателей» и нормальных фирм, использующих нормальный наемный труд. Вывод однозначен: кооперативы намного менее эффективны, и выживают лишь те из них, которые нанимают менеджеров и организуют дело с гораздо более высокой интенсивностью труда и более низкой зарплатой.

Если мы, не проведя анализа нашей конкретной действительности, приписываем все беды единственной причине, то это — мифология. Но нам, похоже, легче создать новый миф, чем проводить анализ. Мифологична и трактовка С. С. Алексеевым роли нашего государства в экономике: «Наемный труд связан с присвоением результатов его другим субъектом… У нас-то кто присваивает? Ответ один: гигантский монополист, каковым является государство».

При этом подчеркивалось, что речь идет о «присвоении результатов другими людьми, в производстве благ не участвующими». То есть система управления в производстве никаких полезных функций не выполняет, ее работники — паразиты, эксплуатирующие наемный труд рабочих. Эти слова разрушали предприятия промышленности — и капитализма, и социализма.

С. С. Алексеев заканчивал свою статью, призывая вспомнить «справедливые слова» Анджея Вайды: «…чем люди живут беднее, тем они более алчны». Жесткий классовый подход был опять характерен для части нашей прессы — но теперь она была проникнута ненавистью к беднякам. Что ж, к этому не привыкать. Странно только, что это печаталось под девизом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

Профессор А. С. Ципко, оказалось, ненавидел советский строй и колхозную систему. На здоровье! Такова была его вера (точнее, верования, ибо в них было много внутренних противоречий). Это — общее содержание его речей. Вера, на беду, была сопряжена с силой, и он стал воплощать свою веру в политическое действие, оправдывая «железную руку», в которую веровал этот «прораб». Если бы он свои верования излагал только своей секте, то и пусть. Но он выходил к людям их убеждать как профессор — обращаясь к разуму и строя умозаключения. Как же он их строил?

В большой академической книге «Постижение духа» (тираж 75 тыс. экземпляров) он пишет, например: «Мы буквально наводнили страну тракторами и комбайнами, а относительное отставание ее аграрного сектора от традиционного фермерского хозяйства стран Западной Европы не только не уменьшилось, а увеличилось. И немудрено. В некоторых областях сегодня на круг меньше собирают зерна, чем до революции» [107, с. 74].

Содержание понятно, а нормы рациональности грубо нарушены. Первый тезис («наводнили страну тракторами») обязывает применить расчет (норму калькуляции). «Наводнили» — это сколько? Во сколько раз больше, чем в Западной Европе, где рачительные фермеры, видимо, не наводнили? Никакой меры А. С. Ципко не вводит, а если бы ввел, то вся его конструкция рухнула бы. Она просто абсурдно противоречит реальности. Столь же абсурдно утверждение, будто в «некоторых областях» урожаи меньше, чем до революции. Что это за области? Какие там урожаи? Данные по всем областям доступны, что же скрывать.

Во втором тезисе («из-за колхозов увеличилось отставание от западных фермеров») нарушена норма «гласного фиксирования правил определенного смыслового содержания». Если ты сравниваешь динамику двух разных систем, то сообщи читателю правила такого сравнения. Прежде всего надо дать сведения об этой динамике, временной ряд показателей — но тогда тезис А. С. Ципко распадался. Отставание от Западной Европы именно прекратилось в советское время, когда наконец-то наше сельское хозяйство смогло вырваться из круга аграрного перенаселения и перейти от трехполья к многопольному севообороту.

Здесь же нарушена норма — применять установленные правила объяснения. Допустим, действительно «увеличилось отставание». Даже если бы это было фактом, то сам по себе он не объясняет своих причин. А. С. Ципко верит, что все дело в собственности на землю — тут колхозы, там фермы. Вера — дело свободы совести. Хочешь ее подтвердить разумом — изволь выполнять правила. Назови главные возможные причины явления («увеличилось отставание») и дай обоснование той причины, которая названа тобой в качестве гипотезы. Может, дело не в фермерах, а в больших государственных субсидиях, которые стали давать фермерам в Западной Европе?

В данном случае грубо нарушено и другое элементарное требование: если сравниваются две разные системы, то прежде всего надо показать (или хотя бы сказать, взяв на себя ответственность), что эти системы отвечают критериям подобия. Ведь очевидно, что в Западной Европе почему-то со времен Средневековья сложилось «традиционное фермерское хозяйство», а в России, наоборот, сохранилось общинное крестьянское, а потом колхозное. И как ни бился Столыпин, превратить крестьян в фермеров не смог. В чем-то, значит, несоизмеримы две системы — так назови причины несоизмеримости, согласуй с ними возможности сравнения.

Наконец, нарушены нормы рациональности четвертого типа — сведение целей к другим целям. Ясно, что цель рассуждения А. С. Ципко — убедить читателя сделать еще шажок к тому, чтобы согласиться с ликвидацией колхозно-совхозной системы сельского хозяйства. Будут, мол, у нас фермеры, как в Западной Европе. Но что стоит за этой частной целью? И из этого маленького пассажа с «наводнением страны тракторами» читатель не может понять, каковы фундаментальные постулаты автора, каковы его высшие цели и нормативные представления о благой жизни, из которых выводится его текст.

Вот другой пример. Профессор А. С. Ципко — образованный человек. Он пишет: «Разве не абсурд пытаться свести все проблемы организации производства к воспитанию сознательности, к инъецированию экстаза, энтузиазма, строить всю экономику на нравственных порывах души?..

Долгие годы производство в нашей стране держалось на самых противоестественных формах организации труда и поддержания дисциплины — на практике “разгона”, ругани, окрика, на страхе» [107, с. 80].

Он даже не замечает, что второе его ругательство отрицает первое. Но можно ли придумать для сталинской системы организации производства более глупое обвинение, чем назвать ее попыткой «строить всю экономику на нравственных порывах души»? Что за образ советского планового хозяйства создал в своем уме профессор! Он изобретает странные сущности — и сам начинает в них верить.

Но главное, что многие авторы стали представлять своим главным принципом — подрыв легитимности советского жизнеустройства и осуществление «перестройки» равенства людей. Даже идеолог КПСС первого ранга сказал о «порожденной нашей системой антиценности — примитивнейшей идее уравнительства». Тогда же А. С. Ципко писал: «Всегда, во все времена и у всех народов уравниловка поощряла лень, убивала мастерство, желание трудиться. Но мы отстаивали ее как завоевание социализма… Наверное, настало время серьезно поразмышлять о самой проблеме неравенства, вызванного естественными различиями людей в смекалке, воле, выносливости… Стало, например, ясно, что этот приносящий так много хлопот сильный, активный генотип личности, способный работать как зверь, составляет одно из главных богатств народа» [107, с. 80–83].

Этот сдвиг к социал-дарвинизму, мальтузианству и биологизму в России создает жесткий конфликт. Ведь община и уравниловка заложены в подсознание, в корень цивилизации. Это «право на жизнь» всегда (даже сейчас) рассматривалось как естественное право. Потому-то русские сохранились в империи Чингисхана, а потом органично стали Россией. В нашем обществе требуется разумный диалог.

Замечательно, что наши антисоветские марксисты под воздействием магической силы слов настолько уверовали в рынок и капитализм, что с удивительной легкостью перешли в лагерь крайне правых буржуазных идеологов, проскочив даже социал-демократию. А. С. Ципко пишет: «Все прогнозы о грядущей социал-демократизации Восточной Европы не оправдали себя. Все эти страны идут от коммунизма к неоконсерватизму, неолиберализму, минуя социал-демократию. Тут есть своя логика. Когда приходится начинать сначала, а иногда и с нуля, то, конечно же, лучше идти от более старых, проверенных веками ценностей и принципов» [183].

Что значит, например, что Польша в 1989 г. «начала сначала, а то и с нуля»? И почему неолиберализм, возникший в конце 1960-х годов XX века, «проверен веками»? Уж если желаешь чего-нибудь старинного, то надо было бы брать за образец первобытно-общинный строй, он проверен двумястами веков. Или уж на худой конец рабство — тоже веков десять его проверяли. Читаешь и думаешь — да учился ли А. С. Ципко в средней школе? Ведь уже из ее программы известно, что капиталистическая частная собственность и частное предпринимательство — очень недавние и специфические явления.

А. С. Ципко заявляет: «Не было в истории человечества более патологической ситуации для человека, занимающегося умственным трудом, чем у советской интеллигенции. Судите сами. Заниматься умственным трудом и не обладать ни одним условием, необходимым для постижения истины» [184].

Представляете, в СССР люди не обладали ни одним условием для постижения истины. Ни одним! Не имели ни глаз, ни слуха, ни языка, ни безмена. Как же они вообще могли жить, не говоря уж о том, чтобы в космос Гагарина снарядить? Ну разве это умозаключение человека с нормальной логикой и здравым смыслом[70]?

Он объясняет: «Русские не могут простить Горбачеву, что он появлялся везде со своей женой Раисой. Даже русские женщины были против такой публичной демонстрации уважения к жене. Это понятно, потому что красивые платья Раисы Максимовны были оскорблением для миллионов задавленных жизнью русских женщин, все силы которых уходили на то, чтобы накормить своих детей, защитить от алкоголизма своих мужей и дотянуть до получки… Русские не приучены к доброте, не верят в нее».

Глубоко копает!

После девяностых годов А. С. Ципко публиковал ещё больше философских трудов. В статье «Врожденный порок красного патриотизма» он выносит строгий выговор «русской, а по сути, коммунистической партии». Из русского патриотизма он уважает только кадетский, «веховский»: «Патриотизм Бердяева и др. был христианским, православным, он был проникнут инстинктивным отторжением насилия, и прежде всего революционного». Ну, допустим, не будем уж поминать, что кадеты в феврале 1917 г. свергли царя, а потом развязали Гражданскую войну. Но следом же читаем: «Не может нормальный человек, любящий Россию, не восстать против ГУЛАГа, против всего, что унижает его соотечественников». Чему же верить? А. С. Ципко не может продержаться на одной точке зрения дольше пары абзацев. А ведь это «Литературная газета», ее читала и молодежь.

Читаем: «Но не может же любой нормальный, духовно развитый человек, обладающий элементарным нравственным чувством, полюбить убийцу Сталина только за то, что под его руководством мы выиграли войну с фашистской Германией». Мол, подумаешь, какая мелочь — войну с Германией выиграть. Но главное, большинство народа любило Сталина (как знает сам А. С. Ципко), — и он не относит их к категории нормальных людей[71]. Ведь это — важное явление. На примере самого А. С. Ципко этот путь прослеживается четко. Еще в бытность его номенклатурным обществоведом в ЦК КПСС он прочитал концепцию «общечеловеческих ценностей». Он посчитал это великим открытием.

Идея «общечеловеческих ценностей» — порождение самого дремучего социал-дарвинизма и расистской версии теории гражданского общества. Это те самые его «нормальные, нравственные, духовно развитые люди» — они исповедуют «общечеловеческие ценности», список которых составляют они сами. А есть и «дикари» — они «общечеловеческих ценностей» понять в принципе не могут, у них нет морали — живут в состоянии природы. На этой вере и строится идеология расизма — и национального, и социального. У советского же народа, как любили писать во время перестройки, вообще произошло «генетическое вырождение».

Этой теорией сто лет назад были увлечены американские социал-дарвинисты, потом она расцвела у нацистов, а до России докатилась — тупой русофобии. Эти перлы нового мышления рассыпаны по всей статье А. С. Ципко, вроде такого: «Мы действительно проклятая страна… Большевики никогда не могли бы победить, если бы мы были полноценной нацией». Он с гордостью заявляет, что он принадлежал к числу активных разрушителей «империи зла». Он оценивает результаты: «Борьба с советской системой — по крайней мере в той форме, в какой она у нас велась, — привела к разрушению первичных условий жизни миллионов людей, к моральной и физической деградации значительной части нашего переходного общества» [122].

Такие философы и учителя загружают сознание людей невежеством.

М. К. Мамардашвили в кругах либеральной интеллигенции считается крупнейшим советским философом. Он работал в Праге в редакции журнала «Проблемы мира и социализма» и был одной из важнейших фигур в этой команде — важнейшей по своему авторитету в среде советской гуманитарной интеллигенции.

Он говорит в интервью в 1988 г.: «Вскоре после 1956 года можно было наблюдать сразу на многих идеологических постах появление совершенно новой, так сказать, плеяды людей, в то время сравнительно молодых, которые отличались прогрессивным умонастроением и определенными интеллигентными качествами. Ну, скажем, там были такие люди, как Вадим Загладин, Георгий Арбатов — это мои бывшие коллеги по Праге начала 60-х годов. Борис Грушин, Юрий Карякин, Геннадий Герасимов… Иван Фролов, Георгий Шахназаров, Евгений Амбарцумов. И всю эту плеяду людей собрал в свое время Румянцев Алексей Матвеевич. В последующем редактор “Правды”, а потом вице-президент Академии наук…

Еще до снятия Хрущева многие — после Праги — пошли на важные идеологические посты. Возвращаясь, они практически все … пополняли и расширяли так называемую интеллектуальную команду в политике и идеологии… Очевидно, все они участвуют сегодня в написании политических и других текстов в аппарате ЦК… Как и в литературной критике, в международной журналистике появилось в свое время много талантливых цивилизованных журналистов… И вот уже не подпольно тогда сложилась определенная политическая среда…

Большинство из них ко времени Горбачева оставалось на своих постах. Они служили. … Я все время находился в некоторой внутренней эмиграции… У меня было острое неприятие всего окружающего строя жизни и не было никакой внутренней зависимости от того, в какую идеологию, в какие идеалы можно оформить этот строй» [72].

Интеллектуалы, которых приближали к власти, были людьми в некоторых отношениях отборными. Они были «идеологическим спецназом», а не учеными, ищущими истину. Г. С. Батыгин писал: «Советская интеллигенция в большинстве случаев стремилась в партию, но партия имела основания сторониться экстатического дионисийского начала в интеллигентском дискурсе, вполне резонно предполагая в нем разрушительные тенденции. Оставшаяся от сталинского партийного аппарата дисциплина “ордена” проводила жесткую границу между властью и интеллектуалами, и данное обстоятельство стало одним из механизмов разрушения режима» [62, с. 43].

Литературовед С. Л. Фокин пишет о М. К. Мамардашвили: «По крайней мере, это должны знать русские философы по званию и призванию, что в 50-е годы XX века в одной из комнат студенческого общежития Московского государственного университета проживали вместе Михаил Сергеевич Горбачев и Мераб Константинович Мамардашвили. … Тридцать лет спустя, то есть приблизительно двадцать пять тому назад фигуры Горбачева и Мамардашвили вновь пересекаются в определенном времени и определенном политическом пространстве, когда в 1985 г. бывший сожитель философа становится Генеральным секретарем КПСС, а идеи Мамардашвили начинают триумфальное шествие по страницам советской печати…

Таким образом, рафинированные, отточенные до предела философской абстракции, явно антисоветские по своей тяге к элитарности, по-прустовски снобистские, идеи Мамардашвили стали просачиваться в щели и трещины советского общественного сознания приблизительно в то же самое время, когда цельность последнего стала распадаться буквально на глазах под ударами того философского молота, которым крушил советскую идеологию Горбачев» [195].

Потом в интервью «Жизнь шпиона» Мамардашвили так объяснил: «Я грузин и философ, с юности я нахожусь во внутренней эмиграции. Я хорошо понимаю, что такое быть шпионом. Необходимое условие успешной шпионской деятельности, а нередко и творчества — схожесть с окружающими… Надо оставаться незаметным, не теряя свободы» [123, с. 353].

Потом он стал давать интервью или вставлять свои рассуждения в лекции — не философские, а чисто идеологические, но наполненные такой ненавистью, какой не чувствовалось даже у Рейгана. Он мог в интервью, рассуждая о советских людях, сказать корреспонденту: «Теперь вы представляете себе смердящую социальную плоть нашего бытия».

Друг философа Юрий Сенокосов, председатель Фонда философских исследований им. Мераба Мамардашвили, говорит о его отношении к СССР: «В стране, в которой мы живем, есть что-то черное, страшное, непроговоренное, непонятное. Он это постоянно чувствовал, переживал, стремился вывести на какой-то уровень мысли, проговорить. Как астрономы хотят разобраться с “черными дырами”, математики — с иррациональными числами, так же надо понять разумом и эту огромную страну темных чудовищных пятен, дезорганизующих тот образ человечества, что был замыслен и в Евангелии, и в цивилизации Нового времени» [124].

Критика М. К. Мамардашвили в адрес СССР носит темный, пророческий характер. Этим, наверное, и очаровывала утонченную часть интеллигенции, а она уж транслировала его видения в массу — кто как умел.

Он утверждает, что со времен Ивана Грозного в России начался распад социальных связей, который завершился в 1917 г. гибелью общества: «Возможен, конечно, представим их распад, распад и появление целых зон распада социальных связей и вытекающего отсюда одичания человека. … Я утверждаю, что в 1917 году произошло коллективное самоубийство общества и государственности» [123, с. 79–80].

Это — только туманное пророчество. Россия — очень сложная и динамичная цивилизация, прорицателей трудно понять.

Вот он пишет: «Чем больше я думал об этом, тем больше понимал, что так сложилось уже давным-давно, что многовековая история России приготовляла марксизм-ленинизм и сталинизм и тот тип государственности, который сложился в Советском Союзе в XX веке… Революция не более чем формализовала длительную историческую традицию, воссоздав те условия, что некогда произвели ее на свет» [123, с. 169].

Похоже, что он считал, что русские жили в атмосфере мессианских призраков, и в то же время обычные люди ему казались «скорпионами в банке»… Он пишет: «Что мы видим вокруг себя, в наших грязных домах, пустых магазинах и в наших людях, лица которых сведены звериным оскалом? Насилие, садизм и отсутствие законности копились десятилетиями и не находили выхода, поскольку существовала монополия государства на насилие и беззаконие. Теперь, когда монополия нарушена или нейтрализована, вся мерзость прет наружу из самых темных уголков человеческого “я”» [123, с. 345].

Это что — аллегория, художественная метафора или новая оригинальная трактовка понятия общество? Как бы удалось в СССР провести индустриализацию, победить мощную систему фашизма в войне и развить науку, сравнимую с западной, не имея ни государственности, ни общества?

Апологетика Запада у М. К. Мамардашвили выделялась даже на фоне того прозападного психоза, волна которого прокатилась по элите интеллигенции в 1980-е годы — в философских кругах его даже называли «сверхевропейцем».

Для нас важен тот факт, что М. К. Мамардашвили не просто «говорил о Европе идеальной», он очернял Россию как якобы изначально антихристианскую и антикультурную конструкцию: «Русские, куда бы ни переместились — в качестве казаков на Байкал или на Камчатку, их даже занесло на Аляску и, слава богу, вовремя продали ее, и она не оказалась сегодня той мерзостью, в которую мы ее скорее бы всего превратили, — куда бы они ни переместились, они рабство несли на спинах своих. А американцы несли с собой другое — Великую хартию» [123, с. 331].

Неужели это можно принять как научное или философское суждение?..

Многие называли М. К. Мамардашвили «грузинским Сократом». Он объясняет французскому коллеге на концептуальном уровне, каково уродство России: «Живое существо может родиться уродом; и точно так же бывают неудавшиеся истории. Это не должно нас шокировать. Вообразите себе, к примеру, некоторую ветвь биологической эволюции — живые существа рождаются, действуют, живут своей жизнью, — но мы-то, сторонние наблюдатели, знаем, что эволюционное движение не идет больше через эту ветвь. Она может быть достаточно велика, может включать несколько порой весьма многочисленных видов животных, — но с точки зрения эволюции это мертвая ветвь.

Почему же в социальном плане нас должно возмущать представление о неком пространстве, пусть и достаточно большом, которое оказалось выключенным из эволюционного развития? На русской истории, повторяю, лежит печать невероятной инертности, и эта инертность была отмечена в начале XIX века единственным обладателем автономного философского мышления в России — Чаадаевым…

Любой жест, любое человеческое действие в русском культурном космосе несут на себе, по-моему, печать этого крушения Просвещения и Евангелия в России» [196].

Одним из важных типов отхода от рациональности, имевшим тяжелые последствия для российского общества, стал за последние три десятилетия сдвиг интеллигенции к мифотворчеству, причем исключительно агрессивному — мифотворчеству отрицания, часто даже очернения прошлого. Это само по себе есть признак и фактор углубления кризиса, признак подавленного состояния интеллигенции. Ницше подметил: «Мало страдаешь от неисполнимых желаний, когда приучаешь свое воображение чернить прошлое» [159, с. 465][73].

Да, у нас разные ценности. М. К. Мамардашвили писал, что у грузин «благоустроенные квартиры забиты вещами, высококачественной импортной аппаратурой», делая из этого факта широкий «философский» вывод: «Эта атмосфера отражает самоуважение грузин, которое отсутствует у русских». Он даже усиливает этот аргумент: «Обстановка отражает моё отношение к самому себе. На стол я стелю скатерть, а не газету. Русские готовы есть селёдку на клочке газеты. Нормальный, невыродившийся грузин на это не способен. … Мы должны отделиться. … Хватит вместе страдать и вместе жить в дерьме» [123, с. 350].

Отделиться так отделиться! Те, кто страдают от близости обычных людей, бывают гениями. Мы ими восхищаемся, но много того, что требуется для жизни общества, гении не понимают.

Они активны в медийном пространстве и заслуживают внимания. К ним тянулась гуманитарная интеллигенция, и они создавали небольшие сообщества. Для примера представим два таких сообщества.

В 1990-х годах был создан Независимый теоретический семинар «Социокультурная методология анализа российского общества» — под руководством А. С. Ахиезера. Его деятельность быстро получила престиж, на его заседаниях в Москве собирались видные гуманитарии, в том числе из-за границы. Там заслушивались концептуальные доклады о России в понятиях цивилизационного подхода. Но и на этом независимом семинаре нередко были волны невежества.

Вот на семинаре № 16 (17 декабря 1997 года) был заслушан доклад культуролога А. А. Трошина «Теоретические основы деструкции в обществе (на материале истории России XIX века)». Приведем выдержки, из которых видно, как складывался у него образ России как цивилизации:

«До начала XVII века основной формой поведения русских мужчин был гомосексуализм как гендерная норма… В России с XII века по XVI век известны массовые психопатии гомосексуального толка, когда женское население вырезалось полностью. Это особенно характерно для верхнего и среднего Поволжья».

Это благосклонно слушают 27 человек из российского и эмигрантского гуманитарного истеблишмента. Где докладчик взял статистику «гомосексуализма русских мужчин» в XII веке? Ведь еще не было русских мужчин, а были вятичи да кривичи. Кому «известно», что с XII века по XVI век для верхнего и среднего Поволжья было «особенно характерно», что на почве гомосексуализма «женское население вырезалось полностью»?

Тема гомосексуализма проходит в докладе о России красной нитью: «По свидетельству иностранцев, на льду Москвы-реки одновременно горело по нескольку сот костров, на которых сжигали гомосексуалистов».

Вот еще: «Русское общество основывалось на наркомании… Н. Н. Реформатский описывает случаи стопроцентного поражения жителей спорыньей». Что значит «русское общество основывалось на…»? Что значит «стопроцентное поражение жителей спорыньей»? И это — элитарный теоретический семинар! По методологии анализа российского общества… Уже сами по себе такой интеллект и такая элитарность — признак тяжелой болезни интеллигенции, угроза для России.

Следующий мазок в портрет России: «По мнению специалиста по психопатиям П. И. Якобия, единственного, кто попытался написать антропологическую историю России, каждый год более половины населения было охвачено теми или иными формами массовых психопатий». Сидят российские и английские профессора, кивают. На неряшливое выражение «специалиста по психопатиям» ссылаются, как на научный факт. Разговор ведется в неопределимых понятиях и неизмеримых явлениях.

Вот еще открытие: «Оказывается, что многодетные семьи в русской деревне — это миф. В течение XIX века фактический прирост населения происходил только за счет миграции. Численность коренного населения снижалась за счет того, что при огромной рождаемости детская смертность была еще большей, а также за счет массовых психопатий». Как можно всерьез принимать такие вещи? И это слушают, развесив уши, культурологи и социологи. Вот где искать явления, а не в «русской деревне».

Докладчик делает экскурс в этнологию: «…в XVII веке, когда весь великорусский этнос сменился полностью. Он не исчез биологически, но культурное наследие прервалось». Что значит «этнос сменился полностью»? Что значит «культурное наследие прервалось»? Великорусский этнос забыл, как креститься и куда совать ложку?

Дальше следует социальный срез русской культуры: «Когда кора не работает физиологически, то работает подкорка [у крестьян]. Когда вербальные конструкции не действуют, начинается эмоциональное детерминирование. Почему наша ученая молодежь, студенчество, в особенности физики, так восприимчивы к сектантству? Потому что у них нормальный человеческий функционирующий мозг. … Поэтому здесь прямая аналогия: ученые и наши крестьяне».

Не будем придираться к смыслу, взглянем на логику. У крестьян «кора не работает физиологически». Допустим. Среди ученых («особенно физиков») — «нормальный человеческий функционирующий мозг». Допустим. Но как получается «поэтому здесь прямая аналогия: ученые и наши крестьяне»?

Наконец-то хоть один надежный источник указан — «по свидетельству иностранцев». Можно было бы даже дать ссылку на отчет уважаемого иностранца, правда, не о Москве и гомосексуалистах, а о самом европейском в России городе Петербурге и крещении детей: «В праздник Богоявления на льду Невы перед Зимним дворцом строят Иордань, где пьяный поп крестит детей, окуная их в прорубь. Уронив случайно младенца в воду, он говорит родителям: “Другого!”».

В обсуждении доклада участники семинара Ахиезера дают концептуальное определение России как цивилизации. И. Гр. Яковенко заявляет: «Мы имеем дело с архаической, периферийной цивилизацией, в которой имеет место языческо-христианский синкрезис, причем языческое, как оказывается, доминирует, а христианское является лишь оформлением… Катастрофа не является чисто негативным явлением. Она оказывается фактором мобилизующим, она мобилизует общество и на какие-то мутации, и на какие-то осмысленные изменения, и кроме того, катастрофа позволяет поднять энергетический порог и перейти потенциальный барьер, который закрывает системообразующие структуры общества от случайных изменений. Чем мощнее катастрофа, тем больше шансов на изменение глубинных, традиционных оснований культуры и общества».

Говорит Л. Куликов: «Россия — некая гиперличность, такая же как США, Германия, Индия и т. д. Конечно, очень не хочется, чисто на эмоциональном уровне, принадлежать к цивилизации, у которой нет будущего. Россия — в той форме, в которой она сегодня существует, с ее архаичной культурой — не выживет»[74].

На семинаре Ахиезера делались доклады и в духе версии «Россия-как-Европа». На семинаре № 20 (10 июня 1998 года) с докладом «Методология исследования политической традиции в России» выступил известный специалист по России из США А. Л. Янов. Главная его мысль заключалась в том, что Россия — в принципе, это нормальная европейская страна, развитие которой затормозили некоторые тоталитарные (имперские) правители. Конкретно, два — Иван Грозный и Сталин. Формула истории России по Янову такова: «Церковь как наследница татар нанесла поражение государству как наследнику Европы».

Янов утверждает: «Москва вышла из-под [монгольского] ига обыкновенной, нормальной североевропейской страной, такой же как Швеция, Дания или Англия, причем во многих отношениях куда более прогрессивной, нежели ее западные соседи. Во всяком случае, эта «наследница Золотой Орды» первой в Европе поставила на повестку дня текущей политики самый судьбоносный вопрос позднего Средневековья — церковную Реформацию…

Что же такое непоправимое случилось вдруг в середине XVI века в Москве? Что внезапно перевернуло с ног на голову культурную и политическую традицию, которую мы только что описали? Да то же, примерно, что в 1917 году. Революция. Гражданская война. Беспощадное уничтожение накопленного за столетия интеллектуального потенциала страны. Конец ее европейской эры. Установление «гарнизонного государства». Цивилизационная катастрофа. С той лишь разницей, что та, первая катастрофа была еще страшнее большевистской. В ней при свете пожарищ гражданской войны и в кровавом терроре самодержавной революции рождалась империя и навсегда, казалось, гибла досамодержавная, доимперская, докрепостническая — европейская Россия» [194].

Мысль об изуверской сущности российской цивилизации и сейчас устойчиво воспроизводится в значительной части реформаторской гуманитарной элиты (и, следовательно, благосклонно воспринимается остальной ее частью). Поскольку в открытой форме она высказывается уже более двадцати лет, ее надо считать выношенной, продуманной установкой — перестройка и реформа лишь дали ей трибуну. Эта мысль развивается — она теперь прямо основывается на концепции прирожденных (примордиальных) дефектов национального сознания русских, которые не устраняются ни при каких социальных и политических изменениях. Это почти биологическое свойство русского народа.

Нынешняя власть политическими средствами сохраняет за глашатаями этой концепции привилегированную трибуну в СМИ, практически не давая никакой возможности адекватного ответа оппонентам.

Кому-то все это покажется постмодернистской клоунадой кружка «играющих в бисер». Но в действительности А. С. Ахиезер с его «теорией России» несколько лет задавал тон в элитарном гуманитарном сообществе, а члены его кружка и разрабатывали пособия для невежества.

К этому постоянному мотиву периодически добавляется припев о необходимости отказаться от этой плохой самобытности и перенять хорошую, европейскую. В этой версии реформа видится не как переход из варварства в цивилизацию, а как смена типа цивилизации, «вступление в Запад». Один из активных «прорабов перестройки» И. М. Клямкин утверждал: «Россия может сохраниться, только став частью западной цивилизации, только сменив цивилизационный код» (см. [193, с. 21]).

Вот другое сообщество, но позже на 10 лет. Их идея — постиндустриализм, для прорыва в который требуется «революция интеллектуалов». Они мечтали о выведении не просто новой породы людей («сверхчеловек»), а нового биологического вида, который даже не сможет давать вместе с людьми потомства. Этот вид возникнет в ходе «революции интеллектуалов» — как мессианский «класс для себя» должен был возникнуть в ходе пролетарской революции в странах цивилизованного Запада.

В России в XIX в. дарвинизм был быстро воспринят широкой культурной средой, но социал-дарвинизм и его идеологические продукты были так противны нашей интеллигенции, что о нем даже не спорили и не говорили. И вдруг, на пороге XXI века, под знаменем демократии — такой выброс примитивного и больного социал-дарвинизма и социального расизма! Запад пережил его сто лет назад, теперь это там — неприличный предрассудок[75].

Видимо, решив, по старым рецептам, создать организацию профессиональных революционеров, Информационное агентство «Росбалт» учредило и устроило в Петербургском университете проект «Мировые интеллектуалы в Петербурге». Там делали доклады «признанные мировые интеллектуалы и лидеры влияния».

Д-р философских наук А. М. Буровский ведет там такие речи (2008): «Внутри нашей цивилизации давно уже витает мысль о разделении людей на меньшинство, которое продолжит развиваться, и большинство, которое останется, так сказать, в нынешнем качестве… По-видимому, пора поставить вопрос о сосуществовании популяций, в которых происходит переход к разным формам постчеловека и в которых он не происходит.

Выводы? Сейчас, в данный момент, происходит неизбежное и необратимое разделение на тех, кто продолжает эволюционировать, и на обреченных остаться на прежней, человеческой стадии. Пока вход открыт. Вопрос — как быстро он захлопнется?..

У потомков все больше времени и сил будет уходить на лечение и все больше средств — на лекарства и медицинское оборудование. Долгая жизнь дается не даром, халявы тут никакой нет. И не будет… Китаец хорошо понимает, что его сын никогда не получит такого же образования, как сын англичанина. Никогда. Ни при каких обстоятельствах… К тому же ценности Человека Грядущего вступают в противоречие с ценностями большинства землян. Европейцы — и то с трудом принимают современную цивилизацию: холодную, рациональную, оценивающую в долларах самое святое, превратившую в музей все, чем жили люди тысячи лет…

Неандерталец развивался менее эффективно, он был вытеснен и уничтожен.

Вероятно, в наше время мы переживаем точно такую же эпоху. “Цивилизованные” людены все дальше от остального человечества — даже анатомически, а тем более физиологически и психологически… Различия накапливаются, мы все меньше видим равных себе в генетически неполноценных сородичах или в людях с периферии цивилизации. Мы к ним все более равнодушны.

Вероятно, так же и эректус был агрессивен к австралопитеку, не способному овладеть членораздельной речью. А сапиенс убивал и ел эректусов, не понимавших искусства, промысловой магии и сложных форм культуры» [191, с. 196…208].

Это говорит в XXI веке с кафедры Петербургского университета профессор двух вузов — в «цитадели русской культуры»! Читаем рассуждения Буровского об «интеллектуалах-люденах» и обычных людях: «Молодые люди из этих слоев вряд ли будут способны соединиться — даже на чисто биологическом уровне…

Малограмотный пролетариат малопривлекателен для люденов. И для мужчин, и для женщин. Мы просто не видим в них самцов и самок, они нам с этой точки зрения не интересны… Иногда мужчине-людену даже не понятно, что самка человека с ним кокетничает. А если даже он понимает, что она делает, его “не заводит”… Поведение текущей суки или кошки вполне “читаемо” для человека, но совершенно не воспринимается как сигнал — принять участие в игре… Я не раз наблюдал, как интеллигентные мальчики в экспедициях прилагали большие усилия, чтобы соблазнить самку местных пролетариев» [191, с. 214… 216].

Все эти «лидеры влияния», которые соединились в проект «Постчеловечество», уже перенесли его в плоскость политических и экономических программ[76]. Под этот проект подводится философская база со ссылкой на Маркса и классовый подход. Такой строгий научный колорит придает этой общности главный редактор журнала «Свободная мысль» (бывший «Коммунист»!) В. Иноземцев.

В телепередаче А. Гордона на НТВ в 2003 году он кратко излагает эту концепцию так: «Среди социальных групп особое значение приобретает группа, названная российскими учеными классом интеллектуалов.

С каждым новым этапом технологической революции “класс интеллектуалов” обретает все большую власть и перераспределяет в свою пользу все большую часть общественного богатства.

В новой хозяйственной системе процесс самовозрастания стоимости информационных благ в значительной мере оторван от материального производства. В результате “класс интеллектуалов” оказывается зависимым от всех других слоев общества в гораздо меньшей степени, чем господствующие классы феодального или буржуазного обществ были зависимы от эксплуатировавшихся ими крестьян или пролетариев.

По мере того как “класс интеллектуалов” становится одной из наиболее обеспеченных в материальном отношении социальных групп современного общества, он все более замыкается в собственных пределах. Высокие доходы его представителей и фактическое отождествление “класса интеллектуалов” с верхушкой современного общества имеют своим следствием то, что выходцы из таких семей с детства усваивают постматериалистические ценности, базирующиеся на уже достигнутом уровне благосостояния.

Именно поэтому мы говорим не об интеллигенции, а об особом классе, занимающем доминирующие позиции в постиндустриальном обществе, о классе, интересы которого отличны от интересов иных социальных групп.

С возникновением “класса интеллектуалов” двигателем социального прогресса становятся нематериалистические цели, и та часть социума (его большинство!), которая не способна их усвоить, объективно теряет свою значимость в общественной жизни более, нежели любой иной класс в аграрном или индустриальном обществах. [Это] предполагает формирование нового принципа социальной стратификации, гораздо более жесткой по сравнению со всеми, известными истории.

Впервые в истории условием принадлежности к господствующему классу становится не право распоряжаться благом, а способность им воспользоваться, и последствия этой перемены с каждым годом выглядят все более очевидными» [188].

Вот главная статья В. Иноземцева в книге «Постчеловечество» (2007). Она называется «On modern inequality. Социобиологическая природа противоречий XXI века».

Иноземцев пишет: «Государству следует обеспечить все условия для ускорения “революции интеллектуалов” и в случае возникновения конфликтных ситуаций, порождаемых социальными движениями “низов”, быть готовым не столько к уступкам, сколько к жесткому следованию избранным курсом» [189].

Это понятно!

Футурологические дебаты крутятся вокруг идеи создания с помощью биотехнологии и информатики постчеловека. При этом сразу встает вопрос: а как видится в этих проектах судьба просто человека, не профессора и даже не редактора? В рассуждениях применяются три сходные парные метафоры. В жёстких тезисах виды «постчеловек» и «человек» представлены как «кроманьонцы и неандертальцы» (из учебника палеоантропологии). Помягче, это «элои и морлоки» (из фантазий Уэллса), совсем мягко — «людены и люди» (из Стругацких). А по сути, различия не слишком велики. В общем, интеллектуалы и люди.

Вот рассуждение А. М. Столярова, писателя-интеллектуала, лауреата множества премий, вполне понятное и даже всем известное по газетам нашей «буржуазии» (2008): «Фактически речь идет о возникновении новых цивилизаций — о выделении в современном сознании принципиально иной ментальности, о построении обществ, реализующих иной тип биологических отношений…

Однако в настоящее время набирает силу и другой важный процесс, который можно было бы обозначить как “расслоение по вертикали”. Иначе — когнитивное расслоение.

Дело в том, что современное образование, как, впрочем, и современное воспитание, становится достаточно дорогим… В результате только высшие имущественные группы, только семьи, обладающие высоким и очень высоким доходом, могут предоставить своим детям соответствующую подготовку… Воспользоваться ими сможет лишь тот класс людей, который принадлежит к мировой элите. А это, в свою очередь, означает, что “когнитивное расслоение” будет закреплено не только социально, но и биологически, в предельном случае разделив все человечество на две самостоятельные расы: расу “генетически богатую”, представляющую собой сообщество “управляющих миром”, и расу “генетически бедную”, обеспечивающую в основном добычу сырья и промышленное производство…

Очевидно, что с развитием данной тенденции “когнитивное расслоение” только усилится: первый максимум устремится влево — к значениям, характерным для медицинского идиотизма, что мы уже наблюдаем, в то время как второй, вероятно, все более уплотняясь, уйдет в область гениальности или даже дальше…

В действительности ситуация может быть даже хуже: современные “морлоки” с их интеллектом кретина будут неспособны на какой-либо внятный протест. Равным образом они постепенно потеряют умение выполнять хоть сколько-нибудь квалифицированную работу, и потому их способность к индустриальному производству вызывает сомнения.

Что же касается современных “элоев”, то их будет, по-видимому, слишком мало, чтобы обеспечивать нормальное функционирование цивилизации…

Собственно, это классическая структура общества, существовавшая и в эпоху рабовладения, и в эпоху феодализма. И если, вопреки иллюзиям равенства и свободы, еще недавно сиявшим в концепциях социализма и либерализма, она снова, с удручающим постоянством воспроизводится в начале когнитивной эпохи, значит, истоки ее — в природе самого человека, в природе мира, в глубинной сущности мироздания, рождающей раз за разом одни и те же социальные отражения…

Нет особой уверенности, что и людены будут считаться с людьми, если осознают свою биологическую солидарность.

Антропогенез подобен землетрясению: он вне морали» [189, с. 24…44].

Но этот очередной сдвиг претендентов на господство показал, в каком плохом состоянии находятся наши общество и культура — слишком много невежества. Эти трансгуманисты создали много кружков, но в основном они вышли из американского движения под энигмой «2045», что-то вроде секты.

Профессор В. Н. Катасонов пишет (2014): «Российские трансгуманисты достаточно активны, они обращались с письмом к Д. А. Медведеву, Генеральному Секретарю ООН Пан Ги Муну, их поддерживает ряд отечественных ученых и футурологов, их поддержал далай-лама… В августе 2011 году на совещании в Департаменте государственной научно-технической политики и инноваций Министерства образования и науки, на котором присутствовали руководители движения “Россия — 2045”, Курчатовского института, представители ряда других департаментов Министерства, были одобрены направления работы Движения и обещана поддержка в плане контактов с РАН и РАМН.

Все это внушает серьезные опасения и настоятельно ставит вопрос научно-философского анализа трансгуманистических идей…

В логике энтузиастов трансгуманизма ясно чувствуется, что, говоря “сознание”, они, по существу, имеют в виду то, что обозначается словом душа. Если брать не просто обывательское употребление этого слова, то мы вынуждены тогда перейти в идеалистический и религиозный контекст. Здесь действительно душа отделяется от тела (в смерти) и представляет собой особую сущность, не сводимую к телу» [386].

Эти трансгуманистические идеи расходятся по миру, особенно в среде нашей интеллигенции и в продвинутой молодежи. Вот необычный сюжет: «Всемирно известный голливудский актёр и мастер боевых искусств Стивен Сигал, которого в 1997 году далай-лама признал реинкарнацией духовного лидера тертона Чунгдрага Дордже, жившего в XVII веке, написал открытое письмо премьер-министру России Владимиру Путину. В нём он предложил встретиться и обсудить возможное совместное сотрудничество с общественным движением “Россия 2045”, которое обещает с помощью высоких технологий сделать людей практически бессмертными к 2045 году» [387].

Но главное, что эти движения и идеи не должны прибрать к своим рукам учеников школ, особенно государственных и тех, которые должны следить за стандартами образования, экзаменов и т. д. Ведь школа и общество стоят на дисциплинах, и включать в стандарты разные энигмы и пророчества нельзя. Неужели люди этого не знали?

Но что мы видели в реформе образования! Доктрина реформы предполагала не только имитацию ядра модели американской школы, но и под шумок позволяла внедрить в российскую школу структуры мистических сект.

Так, учитель А. А. Пинский внедрил в школе № 1060, где он был директором, принципы вальдорфской педагогики. Эта педагогика основана на религиозно-мистическом учении, выделившемся из теософии, — антропософии[77].

Соратник А. А. Пинского В. К. Загвоздкин говорил, что у него было «увлечение эзотерикой… Он начал в огромных количествах читать оккультно-эзотерическую литературу». И далее он пишет: «В конце 80-х годов А. Пинский увлекся New Age и антропософией. Один из его друзей рассказывает, что Толя пришел как-то к нему и сказал: “Я встретил человека, который знает истину. Это Штейнер”. Интересно, что знакомству с антропософией предшествовало увлечение теософией, чтение трудов Е. П. Блаватской и А. Безант. Он читает книги Рудольфа Штейнера, знакомится с группой антропософов. “В этом кругу я почувствовал себя среди родственных мне людей”».

Вот что пишут адепты о вальдорфской педагогике: «В нашей стране за относительно короткий период вальдорфская педагогика стала заметным инновационным движением. Во многих городах существуют педагогические инициативы, экспериментальные классы, дошкольные группы, проводятся семинары, читаются лекции. Есть и отдельные школы, большинство из которых находятся в стадии становления… Идея перевоплощения, то есть неоднократной жизни человека на земле, связана с глубокими антропологическими вопросами. В антропософии это вопрос о главной загадке жизни человека — его индивидуальной биографии. К индивидуальности относится вся совокупность — внешнее и внутреннее — человеческой жизни» [388].

Но это была серьезная операция: Международный христианский семинар «Тоталитарные секты в России» (Москва, май 1994), в котором принимали участие представители 14 христианских Церквей из ряда стран, дал такую оценку антропософии Р. Штейнера: «Особо мы хотим подчеркнуть антихристианскую, оккультную, антропософскую основу “вальдорфской педагогики”. Мы выражаем свое крайнее недоумение тем, что эта расистская и антисемитская система, враждебная учению Христа, которая в странах Европы поддерживается только частными и общественными инициативами, встретила государственную поддержку в России. Нам представляются незаконными и некорректными действия Министерства культуры России, учредившего Государственную академию эвритмического искусства, равно как и действия Министерства образования России, директивно поддерживающего антропософию и в государственных школах вводящего преподавание по системе вальдорфской педагогики» [389].

Здесь мы не спорим о том, чья истина более верна: христианских Церквей — или вальдорфской секты. Мы говорим, что директора и учителя школ России не имеют права индоктринировать учеников системами, которыми не включены в стандарты и программы[78].

Диакон Андрей Кураев многого добился в диалоге с вальдорфской сектой [390]. Он представил много ценных текстов. А о самом Штейнере, основателе вальдорфской педагогики, можно прочитать в «Философской энциклопедии»: «В 1902 г. Штейнер обратился к теософии. Возглавил германский отдел Теософского общества, где он развил исключительно бурную деятельность. Штейнер построил антропософский храм Гетеанум (Дорнах, Швейцария)… Само учение Штейнера представляет собой синкретическое соединение западных и восточных религиозно-оккультных учений, в котором можно выделить элементы гностицизма, пифагорейской мистики чисел, каббалистики, оккультно истолкованного христианства… Была разработана целая система ступеней посвящения с обрядами инициации наподобие масонских. Первые ступени включали танцы, выработку эвритмии, постановку театральных мистерий. Для посвященных читались особые секретные курсы» [391][79].

Полезно поговорить с русскими философами начала XX в.

С. Франк: «Мы имеем в столь популярных ныне оккультических и теософских учениях о душе, которые сами именуют себя сокровенной наукой (“Geheimwissenschaft” Штейнера!). В настоящее время, конечно, уже невозможно относиться с огульным отрицанием, как к сплошному суеверию и шарлатанству, ко всей области упомянутых учений: слишком много здесь оказалось проверенных фактов и слишком ясна связь их с интереснейшими достижениями официально признанной научной психологии (гипноз, “подсознательное” и пр.)… За всем тем остается несомненным, что так, как по большей части ведутся исследования этого типа, они представляют невыносимую смесь объективных наблюдений с субъективной фантастикой и, главное, основаны на грубейшем смешении науки с мистикой… Шарлатаны и легковеры имеют здесь в силу самого метода, в силу основных предпосылок исследования неизбежный перевес над добросовестными и осторожными людьми» [392].

Н. Бердяев: «Редко кто производил на меня впечатление столь безблагодатного человека, как Штейнер. Ни одного луча, падающего сверху. Все он хотел добыть снизу, страстным усилием прорваться к духовному миру… Некоторые антропософы производили на меня впечатление людей одержимых, находящихся в маниакальном состоянии. Когда они произносили “доктор (Штейнер) сказал”, то менялось выражение глаз, лицо делалось иным и продолжать разговор было нельзя. Верующие антропософы гораздо более догматики, гораздо более авторитарны, чем самые ортодоксальные православные и католики… В этой атмосфере было много бессознательной лживости и самообмана, мало было любви к истине. Хотели быть обманутыми и соблазненными» [393].

О. Сергий Булгаков пишет про «штейнерианство»: «Оно просто ничего общего с христианством не имеет, и самое это сближение есть самообман или заведомая подделка… До такой степени все различно, далеко и чуждо, что невольно встает последний вопрос: к чему все это переряживание? Зачем одевать совершенно нехристианское мировоззрение в христианские одежды, зачем “пятое евангелие” Акаши излагать как продолжение и истолкование четырех Евангелий Церкви? К чему этот синкретический маскарад, и не лучше ли, подобно восточной теософии, открыто отпасть от христианства?» [394].

Ученые из Университета Российской академии образования представляют такую картину: «Реформаторы спешили перенять используемые на Западе педагогические системы, в том числе вальдорфскую педагогику Р. Штайнера. Потребовалось два десятилетия после распада СССР, чтобы большинство россиян убедилось в том, что западные рецепты вредны для здоровья наших людей и государства. Целью образования всех уровней стало формирование «успешной личности». Эта идея, рожденная американской прогрессивной педагогикой, не берет во внимание, что успех приходит в результате конкуренции, которая бывает подчас не просто безжалостной, но и смертельной и всегда носит материальный характер. Чем больше денег, тем успешней человек, и не имеет значения: добрый он или злой, честен или мерзавец. Достижение успеха любой ценой — это цель, которая способна уничтожить в человеке все лучшие качества и породить антиобщественные: эгоизм, презрение к другим, цинизм и правовой нигилизм… Система образования в целом и школа в частности не могут ориентироваться на формирование успешных граждан, потому что таковые составляют ничтожное меньшинство населения. Не стоит забывать, что социальное неравенство родителей часто обрекает детей, равных по интеллектуальному уровню, на различную степень успеха.

Более того, ориентация на успех и невозможность ее реализации заставляют миллионы молодых людей чувствовать себя неудачниками, испытывать озлобление к окружающему миру и скатываться в ряды наркоманов, маргиналов, становиться преступниками или экстремистами. Система образования, ориентирующая молодежь на успех, закладывает мину под будущую стабильность общества, когда многие миллионы молодых людей потребуют дать им этот успех, вместе с его атрибутами: “красивой жизнью” и необязательностью трудиться. По этой причине в стране все выпускники школ хотят идти в вузы и никто не хочет становиться простым рабочим» [396][80].

Ученый А. Дворкин, который изучает секты, писал: «Особенно заинтересованы ньюэйджеры в проникновении в систему образования. Они не только создали целую сеть учебных центров, но и просочились в систему государственного образования. Вот что пишет один из их идеологов:

“Я убежден, что борьба за человечество должна быть начата и выиграна в классах школ учителями, которые правильно понимают свою роль провозвестников новой эры. Школьные классы должны стать ареной конфликта между гниющим трупом христианства и новым сознанием”» [397][81].

Из Юридического института послали замечательную характеристику: «Восторженную характеристику Пинскому А. А. дает министр образования и науки, в правительстве того времени, А. А. Фурсенко в некрологе на его смерть: “В 90-х Анатолий Пинский предпринял успешную попытку практического строительства школы, реализующей в российских условиях ряд важнейших достижений педагогики XX века. В качестве исходной модели Пинский — директор московской школы № 1060 — взял вальдорфскую педагогику. Однако очень быстро стало ясно, что создается новая авторская школа — школа Пинского… Многое удалось ему сделать на посту директора Центра содержания образования Высшей школы экономики (Российская газета. 19 декабря 2006 г.)”.

Впервые приходится читать такой панегирик человеку, проработавшему директором школы чуть больше десяти лет, пытавшемуся внедрить в жизнь российской школы зарубежную педагогическую систему, которая за сто лет существования не может прижиться нигде. Во всем мире работает всего около 600 вальдорфских школ. Причина ее нежизнеспособности в том, что она имеет особенности, делающие ее трудно реализуемой в массовой школе. Однако именно под эту систему Пинский А. А. и его высокие покровители начали реформировать образование в нашей стране» [399].

Но надо вспомнить картины других уважаемых представителей интеллигенции. Меня попросили сделать интервью с Виктором Розовым. Виктор Сергеевич (1913–2004) — виднейший русский и советский драматург. Автор большого числа широко известных пьес. Вот фрагмент из интервью:

С.К-М. — Сегодня в России мы переживаем тяжелый кризис. Как, по-Вашему, до какой глубины этот кризис проникает в сознание и подсознание человека? Рушатся ли только идеологические структуры?

В.Р. — Каждый сам себе хозяин, сам себя выстраивает. На него со всех сторон действует множество сил, но если в нем есть, скажем, божественное начало, и он его хранит, он неприступен соблазнам. А сейчас наносится удар именно по этому началу. После поражения СССР в холодной войне идет натиск псевдокультуры — чужого понимания чести, чужого понимания совести, разрушение тех опор, на которых держится в своей жизни человек как личность.

С.К-М. — То, что происходит в России, лидеры переворота определили как революцию. Почему же у тех, кто воспринимались как «буревестники» перестройки, так принижен человек? Таковы идеалы этой революции — или интеллигенция не уловила ее скрытых ценностей?

В.Р. — Мне кажется, что это нельзя назвать пессимизмом… Другое дело — почему эта наша либеральная революция, или контрреволюция, или переворот — не нашла своих буревестников, своих певцов? Вот в чем вопрос! Где песни этой революции? Уже десять лет нет никакой цензуры — где этот поток прекрасных, свежих произведений? Почему в недрах советского тоталитаризма созревали целые поколения оригинальных и сильных художников и при первой же оттепели вырывались мощным и разнообразным потоком? Как будто их держали за пазухой: Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина, да тот же Солженицын. А сегодня… Может быть, смешно звучит, но меня радует, что нет певцов нынешнего времени. Это замечательно — нечего воспевать-то! Никаких идеалов! Общество, которое они пытаются создать, — бессмысленное общество! Существуешь в нем, как заблудшая овца. Те, кто совершил этот переворот, не могут предложить никакого смысла существования. Что воспевать — богатство? Такого никогда не было — просмотрите всю мировую литературу.

Кого ни копни, буржуа как образ — всегда отрицательный персонаж. Мы недавно плыли по Волге на пароходе, была встреча деятелей культуры с предпринимателями. Так один крупный предприниматель жаловался — что это, мол, так ведется в России? Чуть человек завладел богатством, его выставляют в отрицательном свете! Но он ошибается, это не только в России, это во всей мировой литературе так. Это идет от Евангелия. Вот Леонардо да Винчи поучает молодого художника: не торопись гнаться за деньгами, честь искусства выше чести денег!

Так что интеллигенция ответила на перестройку своеобразно, но адекватно: ничем! Полным художественным бесплодием. Даже те, кто как идеологи ее прославляют, как художники этого сделать не могут.

С.К-М. — Но почему художественная интеллигенция, пусть даже отрицая старый, советский порядок, не пошла по пути развития ценностей русской культуры — ведь они давали возможность для критического осмысления. Почему свернули к либерализму в его самой пошлой, обветшавшей трактовке?

В.Р. — Думаю, что западная антикультура хлынула таким потоком, что снесла их. Они барахтаются, не могут ничего понять и отделить зерен от плевел. Ведь они воспитаны и на образцах западной культуры, на Бальзаке и Флобере. То, что они сегодня получили, смяло их. Они не справились, их раздавило. Идет смещение понятий. Вот мелочь: любая культура разделяет такие категории, как любовь, эротика, секс и похабщина. А у нас сегодня ряд художников все это перемешивают, и образуется такое варево, что жрать невозможно. Все смешалось. Они ушли от тех путей, на которых искалось счастье в нашей культуре. Ищут в совсем другом месте, прельстились нелепыми, даже смешными химерами. Это и есть буквальный смысл выражения: человек сошел с ума! Ведь им нравится это новое государство, которое зовет их: «Обогащайтесь!» — и в то же время это им противно. Это я знаю абсолютно точно. Интеллигенция имеет расщепленное сознание. И эта раздвоенность не позволяет им что-то создать. Хотя, повторяю, речь не обо всех.

С.К-М. — А где сейчас те, кто устоял? Заняты рефлексией? Ушли в «чистое искусство»? Ищут путь вперед на тех же ценностных основаниях?

В.Р. — Прежде всего стараются собрать, сохранить и возродить уцелевшее. Я видел несколько прекрасных спектаклей. Театр им. Маяковского восстановил на своей сцене спектакль Эфроса «Наполеон» (поставленный ранее в Театре на Малой Бронной). С прелестной Ольгой Яковлевой в роли Жозефины. Это — прекрасное произведение. Фоменко поставил «Без вины виноватые» в театре им. Вахтангова с прекрасными актерами — очаровательная Борисова, Максакова, Яковлев. Это — произведение высокого искусства. А уж когда я достал билет в Большой театр на балет «Баядера» — восстановление постановки Петипа 1909 года, — я вечер провел в раю. И я повторял про себя: «Это же существует!» Вопреки всему хаосу и мраку, который царит за стенами театра. Есть хранители! Так же, как наши подвижники — музейные работники. На таких пока все и держится.

С.К-М. — Посмотрим.

В.Р. — Да, посмотрим. А новая интеллигенция наверняка родится. Хотя сегодня указать пальцем и сказать «вот она!» нельзя.

Вот такое суждение.

25 января в 2004 г. меня пригласили участвовать в передаче «Времена» на канале телевидения ОРТ (ведущий В. В. Познер). Передача была приурочена к 80-й годовщине со дня смерти Ленина, но никакой дискуссии по существу смысла «программы Ленина» не предполагала. Эта передача имела целью осквернение символа, каким давно уже является образ Ленина. Выполнялось это с демонстративным «перебором», с заведомо оскорбительной фразеологией, с полным пренебрежением и к исторической правде, и к чувствам значительной части населения РФ. Единственной разумной целью передачи такого типа (а В. Познер — человек явно разумный) является стравливание разных частей общества и, следовательно, дестабилизация общественного сознания. Это я и сказал В. Познеру в заключение.

Но это не главное. Эта передача высветила вопрос, который мы всегда затрагиваем как-то вскользь, — о том, какую роль играет в нашем нынешнем тяжелом кризисе особая категория людей — ренегаты. Численность этой группы была невелика, речь шла не о тех массах людей, которые под давлением обстоятельств изменили присяге «в общем строю» или кривят душой, хором проклиная сегодня советскую власть. Такой коллективный грех, конечно, не красит человека, но и не ломает его душу, он находится «под контролем» разума и совести. Почти все мы в этом грехе в той или иной мере повинны — аплодировали перестройке, не разглядели под ее шкурой врага.

Ренегаты — это «офицерский и генеральский» состав, который не под страхом смерти, а по расчету и из корысти переходит на сторону вражеской армии и выполняет в ней боевые задания против своих вчерашних товарищей. Причем, как это часто бывает, выполняет с особой энергией и жестокостью.

Передача «Времена» красноречиво показала разрушительную суть этого приема — приглашать ренегатов, занимавших высокие посты в идеологической службе КПСС, для обсуждения болезненных для нашего народа вопросов. Когда речь идет о нейтральных вещах, это куда ни шло, а ведь В. Познер специализируется на передачах именно на те исторические темы, которые стали источником конфликта в обществе.

Если бы В. Познер пригласил на дебаты искренних противников Ленина (их, вероятно, можно было бы найти среди монархистов), то, в принципе, мог состояться полезный разговор — монархиста не снедают комплексы, его не гложет, по выражению Хемингуэя, «тоска предателя». Были же среди нас люди, которые лояльно или даже самоотверженно работали в Советской России, воевали в Отечественной войне, но сохраняли в душе идеальный образ российской монархии. Такому человеку, каким бы противником Ленина он ни был, нет необходимости разрушать образ советского прошлого. У нас был в МГУ такой друг.

Дело в том, что ренегаты постоянно находятся в состоянии сильного эмоционального стресса — в них, как говорят, клокочет «комплекс Иуды». Они вынуждены очернять и осквернять предмет своего предательства, выходя за всякие разумные пределы, — это служит для них психологической защитой. Как помешанный принимает успокаивающее лекарство, они нуждаются в глотке гадости, вызывающей в их воспаленном воображении галлюцинацию их бывшей Родины как «империи зла». И тогда на минуту он видит себя как борца со злом. Понятно, что эта ненависть подавляет всякую способность делать разумные умозаключения. Рассуждения ренегата, как правило, теряют всякую познавательную ценность, но зато наполнены ядом. Как будто по стране промчалась стая обезумевших людей.

На передаче Познера таким ренегатом был А. Н. Яковлев, и наблюдать за ним было поучительно. Этот человек, который в течение долгого времени создавал и охранял (причем весьма жестко) «икону Ленина», а после своего предательства при смене политического режима стал едва ли не самым рьяным антикоммунистом и разрушителем Ленина как символа. В разных вариациях он клеймил Советское государство как «империю зла», распространяя и укрепляя один из самых сильных антироссийских мифов — миф о русском фашизме.

А. Н. Яковлев пишет в правительственной «Российской газете»: «Господин Ульянов, больше известный широкой публике под фамилией Ленин, и господин Джугашвили, больше известный широкой публике под фамилией Сталин, создали в России по существу фашистское государство» [718][82].

А. Н. Яковлев — академик, и эти слова не являются заблуждением, это осознанная антироссийская диверсия. Он не может не знать, что «по существу», по всем главным признакам Советское государство было совершенно отлично от фашистского. Само ведение с ним дискуссии как бы узаконивает его буквально преступные действия в сфере сознания. Но на подходе молодежь, опять способная на усилие мысли и воли.

Когда я сказал о ренегатах, А. Н. Яковлев стал листать дрожащими руками свою папку, и смотреть на него было больно. На этом ток-шоу сидели студенты, и потом они пошли в автобус, поехали, я тоже. Они стали говорить — страстно и даже горько. Не о политике и спорах, они увидели трагедию важных и известных людей.

Но мои товарищи посмотрели эту передачу «Времена» и решили, что такие ток-шоу нельзя представлять от имени Академии наук. Поэтому мы послали письмо в Академию:

Глубокоуважаемый Юрий Сергеевич!

Российская Академия наук — ассоциация ученых, обладающая в России и во всем мире исключительно высоким авторитетом. Это наша национальная ценность, и все мы за нее в ответе. Особенно большая ответственность за сохранение авторитета Академии ложится на ее действительных членов, ее Президиум и лично Вас, ее Президента.

Спецификой научной деятельности и даже ее необходимым условием является соблюдение всеми членами сообщества норм научности, а обязанностью сообщества — контроль за выполнением этих норм его членами.

Фундаментальной нормой для ученого является сообщение лишь той информации, которую он считает достоверной. Возможны ошибки и добросовестные заблуждения, но абсолютно недопустима ложь и заведомая фальсификация данных. В естественных науках исследователь, который подтасовал экспериментальные данные, моментально изгоняется из научного сообщества. В общественных науках критерии более либеральны, но и здесь ложь человека, выступающего с использованием авторитета науки, недопустима. Если коллеги не накладывают на него никаких санкций, это говорит о болезни сообщества и ведет к его распаду.

С конца 80-х годов страна переживает глубокий кризис, и ряд академиков приняли активное участие в политической борьбе, выступая как идеологи под защитой авторитета своего титула. К их числу относится действительный член РАН по Отделению экономики А. Н. Яковлев.

Его идейная позиция является его сугубо личным делом. Однако, выступая как ученый по вопросам, которые стали предметом острого конфликта в обществе, он прибегает к лжи, в том числе в связи с надежно установленными фактами. Вот некоторые их таких фактов:

Эта короткая глава говорит об интеллигенции, которая отошла от советского строя и примерно 15 лет искала новых ценностей и дорог для желанной гавани преображения. Так, во время 1990-х лет они погрузились в «перестройку» и картину рыночных отношений. Споры с бывшими товарищами более и менее успокоились, и сейчас общности в ходе раскола разошлись, и почти все думают, какие компромиссы можно найти, чтобы жить всем на нашей земле.

Во время перестройки значительная часть ученых и авторитетных ораторов приняла активное участие в политике в качестве обеспечивающих легитимность нового строя. На основании массовых социологических опросов 1989–1990 гг. Ю. Левада писал: «Носителями радикально-перестроечных идей, ведущих к установлению рыночных отношений, являются по преимуществу представители молодой технической и инженерно-экономической интеллигенции, студенчество, молодые работники аппарата и работники науки и культуры» [164].

Поговорим (виртуально) с «носителями радикально-перестроечных идей» и особенно с «работниками науки и культуры». Их общность очень важна и интересна — прогрессивная интеллигенция! Но надо сказать, что эти «носители» — часть интеллигенции, они отщепились от традиционных людей. Так возник раскол, хорошо, что неявный (как говорят, латентный). Так бывает.

В начале этих 15 лет «носители» делали очень много странных ошибок (почитайте профессора А. Лифшица). Нобелевский лауреат по экономике Дж. Стиглиц дал такую оценку: «Россия обрела самое худшее из всех возможных состояний общества — колоссальный упадок, сопровождаемый столь же огромным ростом неравенства. И прогноз мрачен: крайнее неравенство препятствует росту» [448, с. 188].

Вдумаемся в этот вывод: в результате реформ мы получили самое худшее из всех возможных состояний общества. Значит, речь идет не о частных ошибках, вызванных новизной задачи и неопределенностью условий, а о системе ошибок. Перед нами явление крупного масштаба: на огромном пространстве создана хозяйственная и социальная катастрофа, не имеющая прецедента в индустриальном обществе Нового времени.

Доктрина реформы, исходящая из идеи «разгосударствления» и передачи главных сфер деятельности государства под стихийный контроль рынка, оказалась несостоятельной в целом, но особенно в отношении науки и техники. Кризис изменил структуры технологических опасностей в России. Они были взаимосвязаны и все одинаково важны. Особенно быстро удары нанесли по системам и институтам, например такие: распад техносферы СССР, которую создавали как единое целое; резкое сокращение капиталовложений в обеспечение безопасного функционирования техносферы, из-за чего динамика опасных отказов может приобрести лавинообразный характер; разрушение социальной и культурной среды, в которой только и может безопасно функционировать любая технология. Никогда и никому не приходилось оценивать технологии в условиях деиндустриализации страны с мощной и опасной промышленностью.

Многие тогда почувствовали ощущение, что на наших глазах «сеются зубы дракона», которые через 5–10–20 лет прорастут как угрозы, о которых мы еще и не предполагаем, было разлито и в обыденном сознании. Люди, не желая слышать неприятных сигналов, стали отключать системы сигнализации об угрозах — одну за другой. Это выражалось в планомерной ликвидации («перестройке») структур, которые и были созданы для обнаружения угроз и их предотвращения.

В конце 80-х годов пренебрежение опасностями стало принимать патологический характер. Так, на трубопроводах — транспортной системе повышенной опасности — были повсеместно уволены обходчики, эта их функция была устранена. Между тем присутствие хотя бы по одному обходчику даже на больших участках трассы предотвратило бы тяжелую аварию лета 1989 года в Башкирии. Не будем говорить о Чернобыльской АЭС, пожарах 2010 г. и т. д.

Невероятное событие — в Москве прямо над туннелем метро около станции «Сокол» строители вбили 11 свай. Три из них провалились в туннель, а одна даже пробила поезд. Пресса сообщила: «Гендиректор компании “Полюс-М” Радислав Лыба готовился построить офис своей компании… Проехав километр от станции “Войковская”, машинист увидел, как сверху сквозь потолок туннеля опускается бетонная свая. Он затормозил, но поздно. Балка повредила правую часть переднего вагона, продрала второй вагон и застряла в третьем».

Раньше говорили студентам, что главная ценность науки — накладывать запреты и указывать на то, чего делать нельзя. Нельзя, например, создать вечный двигатель, что за всякое благо надо платить энергией, в основном той, которую Земля накопила в своих кладовых за миллиарды лет. Это великое, но неприятное предупреждение науки.

Но такие запреты исчезли. На горизонте мины, заложенные в 1990-е годы, дозревают до того, чтобы начать рваться, только сейчас, уже в XXI веке. Главный вал отказов, аварий и катастроф придется на то поколение, которое входит в активную жизнь. Большинство опасностей, предсказанных специалистами при обсуждении доктрины реформ в начале 90-х годов, проявились, но не так, как думали. Большие системы, сложившиеся в советское время, обладали большим запасом «прочности». И получалось, что «носители рыночных отношений» быстро доводили структуры до катастроф, а государство бьет в набат и созывает работников, солдат, врачей — помогите, братцы! Появляется Призрак, похожий на «военный коммунизм» — быстро поправит то, что разрушено и сгорело или построит новое. Природа этой устойчивости наших работников не выявлена, и ресурсы ее не определены. Это создает опасную неопределенность, поскольку исчерпание запаса прочности может быть лавинообразным, и момент его предсказать трудно.

Но в этой главе мы хотим рассмотреть общность молодых интеллигентов (конкретно «креативный класс»). Эта важная группа, и для всего общества надо понять, каковы их траектории, ценности, их солидарности и связи. Весной 1991 г. Д. В. Драгунский и В. Л. Цымбурский объяснили политику: «Демократия требует наличия демоса — просвещенного, зажиточного, достаточно широкого “среднего слоя”, способного при волеизъявлении руководствоваться не инстинктами, а взвешенными интересами. Если же такого слоя нет, а есть масса, … одурманенная смесью советских идеологем с инстинктивными страхами и вспышками агрессивности, — говорить надо не о демосе, а о толпе, охлосе… Надо сдерживать охлос, не позволять ему раздавить тонкий слой демоса и вместе с тем из охлоса посредством разумной экономической и культурной политики воспитывать демос» [450][83].

Сразу же была поставлена задача изменить тип государства — так, чтобы оно изжило свой патерналистский характер и перестало считать все население народом. Это быстрый распад прежнего народа. Новые общности развивают риски (и даже угрозы)[84].

Д. Драгунский объяснял: «Мы веками проникались уникальной философией единой отеческой власти. Эта философия тем более жизнеспособна, что она является не только официальной государственной доктриной, но и внутренним состоянием большинства. Эта философия отвечает наиболее простым, ясным, безо всякой интеллектуальной натуги воспринимаемым представлениям — семейным. Наше государственно-правовое сознание пронизано семейными метафорами — от “царя-батюшки” до “братской семьи советских народов”… Только появление суверенного, власть имущего класса свободных собственников устранит противоречие между “законной” и “настоящей” властью. Законная власть будет наконец реализована, а реальная — узаконена. Впоследствии на этой основе выработается новая философия власти, которая изживет традицию отеческого управления» [451].

С новой философией 1992 г. большое число научных работников осталось без работы. Их ситуация по сравнению с другими секторами экономики оказалась наиболее тяжелой. По данным Московской биржи труда, потребность в ученых составила в тот год лишь 1,3 % от числа уволенных. Почти 100 претендентов на одну вакансию. Летом 1993 г. уход научных сотрудников в отпуск без содержания принял массовый характер. В ядерном центре Арзамас-16 зарплата сотрудников составила 5 тыс. руб. (в среднем в науке получали 14 тыс., а в банковском деле — 70 тыс.).

Эта культурная травма создала распад между «жесткой» рациональной наукой и гуманитарными системами ценности. Академик В. А. Легасов, изучавший причины Чернобыльской катастрофы и указывавший на ее прямую связь с дестабилизацией «культурного ядра» общества в ходе начавшейся перестройки, писал: «Та техника, которой наш народ гордится, которая финишировала полетом Гагарина, была создана людьми, стоявшими на плечах Толстого и Достоевского… Они выражали свою мораль в технике. Относились к создаваемой и эксплуатируемой технике так, как их учили относиться ко всему в жизни Пушкин, Толстой, Чехов» [47]. Эйнштейн говорил: «Достоевский дает мне больше, чем любой научный мыслитель, больше, чем Гаусс!»[85]

Вот данные статистики общности научных исследователей:

Рис. 6. Численность научных работников (исследователей), ведущих исследования и разработки, в РСФСР и РФ, тыс.

«Многократное снижение объемов государственного финансирования фундаментальной науки, низкая и нерегулярная зарплата ученых, отсутствие средств на эксперименты, ухудшение приборного обеспечения, отток квалифицированных кадров, уменьшение притока молодежи в науку, снижение уровня социальной защищенности ученых — все это отражает влияние современного состояния экономики и общества в целом на российскую науку. Мы утратили некоторые важнейшие компоненты научно-технического потенциала, нарушились кооперационные связи, были сданы позиции на международном рынке высоких технологий. Критического уровня достигло состояние приборной базы российской науки» [445].

Ученые РАН представили очевидную картину: «Негативную роль для науки, особенно прикладной, сыграла перестройка системы управления. В результате ликвидации и реорганизации ряда министерств и ведомств многие научные организации потеряли государственную поддержку и остались один на один с современным диким рынком. В итоге — стремительная потеря Россией ведущей роли даже на тех направлениях, где она традиционно занимала лидирующее положение.

По сравнению с доперестроечными временами финансирование российской науки сократилось в 10, а по некоторым направлениям — в 30 раз. Если в 1991 году ассигнования на науку составляли 1,3 % валового внутреннего продукта, то в 1998 году только 0,41 %, тогда как для нормального функционирования минимальный процент финансирования науки не должен опускаться ниже 2 % ВВП» [445].

Уже в 1994 г. надежды на фонды иссякли. Опрос научных работников показал, что 2/3 респондентов выразили негативное отношение к зарубежной помощи российской науке. 32,2 % ответили: «Она больше выгодна Западу, чем нам», 22,3 % — «Она является замаскированной формой эксплуатации России»; 13,9 % — «Сам факт такой помощи постыден и унизителен» [438][86].

Еще больше снизились расходы на обновление наиболее динамичной части основных фондов науки — приборов и оборудования. Если в середине 1980-х годов на покупку оборудования расходовалось 11–12 % ассигнований на науку, то в 1996 г. — 2,7 %. Таким образом, расходы на оборудование сократились в 15–20 раз. Коэффициент обновления основных фондов в отрасли «Наука и научное обслуживание» в 1998 г. составил лишь 1,7 % по сравнению с 10,5 % в 1991 г. В 2002–2004 гг. этот коэффициент составлял 0,9–1 %.

В расходах на науку в целом по стране на приобретение оборудования ассигновалось в 1970 г. 8,5 %, в 1984 — 10,7 %, в 1986 — 6,9 %.

Ученые прошли тяжелое время наблюдать распад своих общностей — это было от конца 1990 до 1999 г.: «Согласно экспертным оценкам, из бывшего СССР на время или навсегда уже уехало 40 % высококвалифицированных физиков-теоретиков, 12 % физиков-экспериментаторов. Количество уезжающих на Запад математиков составляет 25 % к ежегодному выпуску этих специалистов элитарными вузами страны. В группу лидирующих научных дисциплин по масштабам выезда ученых высокой квалификации входят ряд важных направлений биологии и отчасти медицины.

Еще разрушительнее “внутренняя эмиграция”, то есть уход ученых и специалистов в другие сферы национальной экономики, не связанные с научной деятельностью — административные, коммерческие и иные структуры. За последние два года только РАН потеряла 17 % своих кадров» [445].

Даже журнал «Известия Американского математического общества», призывая американских математиков делать пожертвования для спасения советской математической школы, называл причину вполне однозначно: «Политическая смута последних лет в Восточной Европе поставила на грань катастрофы научные и математические исследования в бывшем Советском Союзе… Советский Союз обладал исключительно сильными традициями в математических науках, с блистательными научными достижениями и крупным вкладом в математическое образование. В настоящее время возникла угроза полной гибели этого сообщества…» [439].

Свертывание «посредственных» исследований во многих случаях оказывает и разрушительный психологический эффект на все научное сообщество, усугубляющий кризис. Особенно это касается прекращения недорогих, но регулярных работ, необходимых для поддержания больших национальных ценностей, создаваемых наукой. Многие из таких работ продолжаются десятки или даже свыше сотни лет, и их пресечение приводит к значительному обесцениванию всего прошлого труда и созданию огромных трудностей в будущем. Таковы, например, работы по поддержанию коллекций (семян, микроорганизмов и т. п.), архивов и библиотек. Таковы и некоторые виды экспедиционных работ и наблюдений, например проведение регулярных гидрологических наблюдений (разрезов)[87].

Важнейший принцип реформы заключался в радикальном разделении фундаментальной и прикладной науки. Президент Ельцин неоднократно настойчиво подчеркивал, что государством будет финансироваться лишь фундаментальная наука. Этот постулат ошибочен в самой своей основе и противоречит знанию о научной деятельности. Наука — не профессор Доуэль, чья голова прекрасно обходилась без тела, и заявления Ельцина говорили о прискорбном уровне знаний его советников — невероятное невежество.

Это их рассуждение представляет собой неприемлемое упрощение. Разделение науки на фундаментальную и прикладную — типичная ошибка divisio — неверного разделения целостного объекта на элементы. В «Концепции реформирования российской науки на период 1998–2000 гг.» было сказано: «Основная задача ближайших лет — обеспечение необходимых условий для сохранения и развития наиболее продуктивной части российской науки».

Исходная идея реформирования науки — поддерживать лишь блестящие и престижные научные школы — была принципиально ложной. В доктрине реформирования науки предполагалось, что конкуренция сохранит и укрепит лишь те направления, в которых отечественные ученые работают «на мировом уровне». Причем здесь «мировой уровень»? Так фронт работ резко сократится, и за счет высвобожденных средств что-то можно будет дать науке?

Посредственная и даже невзрачная лаборатория, обеспечивающая хотя бы на минимальном уровне какую-то жизненно необходимую для безопасности страны сферу деятельности (как, например, Гидрометеослужба), гораздо важнее престижной и даже блестящей лаборатории, не связанной так непосредственно с критическими потребностями страны.

Примером служит катастрофа в Кармадонском ущелье (Северная Осетия) в сентябре 2002 г. Там при сходе пульсирующего ледника погибло более 130 человек. Гляциолог из Института географии РАН рассказывает: «После схода ледника в 1969 г. по заказу Совмина Северной Осетии на Колку отправили экспедицию из сотрудников Института географии РАН. Несколько лет в 70-х годах специалисты-гляциологи изучали ледник и его поведение. В частности, был вычислен объем ледника, его критическая масса… Как только масса превышает эту отметку, ледник не выдерживает своего веса и сходит вниз». Но затем, по его словам, научные работы из-за прекращения финансирования в начале реформы были свернуты, ледник был оставлен без присмотра. В дальнейшем в ходе реформы наблюдения за ледниками прекратились в РФ практически повсеместно.

В системный кризис советское научное сообщество входило уже в состоянии духовной смуты, что стало одной из причин его неспособности к самоорганизации с целью активного гражданского участия в процессе реформирования науки в 90-е годы.

Слабым местом 1970–1980-х годов было вытеснение, частично, знания о России, в том числе и о науке и технике. Наука — не только одна из полезных отраслей хозяйства и духовной деятельности, но и системообразующий фактор России, один из ее корней. Через многие воздействия, которые нельзя получить извне, отечественная наука участвует в создании, скреплении и развитии России и ее современного народа (нации).

* * *

Начиная с 60-х годов XX века в советском обществе стали складываться структуры мировоззренческого кризиса, который проявился, среди прочего, в нарастании «недоброжелательного инакомыслия». Оно выражалось в скептическом отношении к патриотической риторике, в том числе касающейся отечественной науки. Однако важнее сам факт, что значительная часть научно-технической интеллигенции благосклонно воспринимала пропаганду, принижающую уровень советской науки и эффективность научной системы.

По большей части эта установка была замаскированным способом выразить свое несогласие с политической системой СССР, но результатом был подрыв легитимности отечественной научной системы и, следовательно, снижение ее жизнеспособности.

Например, в литературе подробно освещена история приоритетного спора об изобретении радио. Надежно установлено, что первое устройство радиосигнализации было представлено А. С. Поповым в 1895 г. на заседании Русского физико-химического общества согласно всем требованиям российского закона 1896 г. о привилегиях на изобретения. На этом основании во Франции, Германии и США было отказано в патентовании устройства Г. Маркони, сообщение о приборе которого было впервые сделано в 1897 г. Заслуги Маркони в совершенствовании радиоаппаратуры и освоении ее промышленного производства бесспорны, но что побуждало заметное число советских научных работников не верить в приоритет Попова как изобретателя радио? Такое самоотречение — признак культурного кризиса.

Что же касается советской программы создания ядерного оружия, то с конца 1980-х годов версия о том, что главный вклад в его разработку сделала разведка, раздобывшая американские секреты, стала чуть ли не официальной. Почему столь значительная часть интеллигенции восприняла ее с радостью? Руководитель работы академик Ю. Б. Харитон прямо заявил в газете «Известия» (8 декабря 1992 г.): «Полученные нашими разведчиками данные о работе в США по водородной бомбе оказались бесполезными» [139].

Будучи поначалу, в большинстве своем, сторонниками перехода к рынку, ученые даже не допускали мысли, что законы рыночной экономики могут коснуться лично их. О закрытии крупных НИИ в 1992 г. персоналу объявляли за два месяца. Но поведение сотрудников было иррационально — они не могли в это поверить. Они не искали нового места работы, приходили, как обычно, в лаборатории и продолжали ставшие бессмысленными эксперименты.

В 2002–2004 гг. в шкале престижности профессий в США наука занимала первое место («член Конгресса» — 7-е место, «топ-менеджер» — 11-е, «юрист» — 12-е, «банкир» — 15-е место). В Китае — второе место после врача. В России ученые занимали в те годы 8-е место после юристов, бизнесменов, политиков. В США 80 % опрошенных были бы рады, если сын или дочь захочет стать ученым, а в постсоветской России рады были бы только 32 % [440].

От Академии наук ждали и общество, и государство — именно знания о том, что же происходит с обществом и государством, в чем корень этих неведомых нам болезней, какими могут быть лекарства. Видимо, ощущение собственного бессилия перед лицом такого вызова травмировало ученых не меньше, чем сам вызов. Ломка старой идеологии и старой системы ценностей сразу перешла в «кризис будущего» — новая «идеология рынка» и предлагаемый ею идеальный образ будущего делали бессмысленным гражданский подвиг и устраняли чувство миссии ученого в родной стране[88].

В июне 2005 г. Фонд «Общественное мнение» провел в 44 регионах РФ опрос об отношении населения к плану реформирования науки, предложенному правительством. Был задан вопрос: «Знаете ли Вы, что-то слышали или слышите сейчас впервые о планах правительства провести реформу Российской Академии наук?» Только 5 % ответили на него: «Знаю». 67 % «слышали впервые», остальные «что-то слышали», но не знали сути дела.

Невероятно, что интеллигенция не знала те функции, выполняя которые, отечественная наука участвует в «воспроизводстве» России. На период кризиса, то есть когда под угрозу поставлено именно воспроизводство страны, эти функции и есть главный предмет оценки полезности науки. Раньше большинство понимали неявный смысл: наука через систему образования, средства массовой информации и личные контакты значительной прослойки ученых формирует рационально мыслящего человека с современным взглядом на мир, природу и общество.

Не располагая крупным научным сообществом, выросшим на почве национальной культуры, Россия не смогла бы произвести эту работу, т. к. для восприятия научного знания и метода и включения их в интеллектуальное оснащение народа необходимо, чтобы они были «переведены» на язык родной культуры. Исключительная устойчивость советского народа в войне 1941–1945 гг. и народа России в условиях тяжелого кризиса в 90-е годы — в большой степени результат длительного «воспитания наукой».

От советского времени наука нынешней России унаследовала замечательные, передовые в мире школы в области «науки становления». Отечественные ученые внесли огромный вклад в развитие фундаментальных математических и физических теорий перехода «порядок — хаос», учения о катастрофах, понятия критических явлений. Многие из этих современных фундаментальных теорий нашли практическое приложение в исследованиях и разработках в области процессов горения и взрыва, цепных химических реакций, в аэро- и гидродинамике, океанологии и т. д. Взгляд на мир через понятия порядка, хаоса и самоорганизации ученые России обращали не только на явления природы и техники, но и на общественные процессы.

В настоящее время Россия переживает период нестабильности, кризиса и переходных процессов. В это время на науку возлагаются совершенно особые задачи, которые в очень малой степени могут быть решены за счет зарубежной науки, а чаще всего в принципе не могут быть решены никем, кроме как отечественными учеными.

Например, в условиях кризиса и в социальной, и в технической сферах возникают напряженности, аварии и катастрофы. Обнаружить ранние симптомы рисков и опасностей, изучить причины и найти лучшие методы их предотвращения может лишь та наука, которая участвовала в формировании этих техно- и социальной сфер и «вела» их на стабильном этапе. Если мощность науки во время кризиса недостаточна, число техногенных и социальных катастроф будет нарастать, а расходы на устранение последствий будут расти в непредсказуемых масштабах[89].

В условиях кризиса возникает необходимость в том, чтобы значительная доля отечественной науки перешла к совершенно иным критериям принятия решений и организаций — так, чтобы деятельность осуществлялась не ради «увеличения блага», а ради «сокращения ущерба». Трудность перехода к иным критериям заключается в том, что полезность исследований, направленных на предотвращение ущерба, в принципе не только не определяется, но даже и не осознается[90].

Вот пример: Российская академия медицинских наук подала проект доклада (за период 1996–1999 гг.). Эта Академия в СССР имела мировой статус. В 1920-е годы большие программы предотвратили эпидемии. Средняя ожидаемая продолжительность жизни сразу выросла с 32 лет в 1897 г. до 44,4 года в 1926–1927 гг. Реализовалась вторая серия программ здравоохранения — и продолжительность жизни в СССР выросла с 44,4 года до 68,6. Так, с 1939 по 1955 г. она выросла на 20,1 года! Как сказано в обзоре 2009 г., это было достигнуто «титаническими усилиями зарождающейся советской системы здравоохранения»[91].

Но после перестройки изменилась картина. Академия отметила: «За последние годы разработка научных направлений в области наук о жизни осуществлялась в условиях системного экономического кризиса в стране. Финансовое положение научно-исследовательских учреждений РАМН продолжает оставаться крайне тяжелым. Ежегодно утверждаемые Академии Федеральным законом о федеральном бюджете ассигнования на проведение фундаментальных научных исследований сокращены против 1991 года почти в 10 раз» [446].

Параллельно с пропагандистской кампанией после 1988 г. были начаты массивные изъятия из основных фондов здравоохранения. В 1985 г. коэффициент обновления основных фондов (в сопоставимых ценах) был равен 7,2 %, в 1990 г. 5,7 %. К 1995 г. он упал до 1,5 %, прошел через минимум в 1998 г. (0,7 %) и затем держался на уровне 0,9 %, а в 2005 г. составил 1,6 %[92]. Стала сокращаться сеть больниц, в РФ эта сеть за время реформ сократилась вдвое — были закрыты участковые больницы в сельской местности и в райцентрах (см. рис. 7).

Это сокращение числа больниц не вело к такому же укрупнению учреждений или малых больниц — уменьшилось число коек на 10 000 человек: в 1990-м было 137,4; а в 2016-м — 81,6; так, койки исчезли на 59 %). Ликвидация СССР и его социальной системы радикально изменили ситуацию. Взяли другой подход — противоположный принципам советского здравоохранения. Еще не меняя структуру системы здравоохранения, стали ослаблять все ее элементы — и пропагандой, и ресурсным голодом.

Посмотрел бы Н. А. Семашко, первый народный комиссар здравоохранения РСФСР!

Рис. 7. Число больничных учреждений в РСФСР и РФ, тыс.

Надо знать, что конце 1995 г. Министерство экономики РФ финансировало комплексный проект «Мониторинг состояния и поведения предприятий». Результаты его отражены в докладе Института экономических проблем переходного периода «Институциональные и микроэкономические проблемы российской экономики в 1995 г.». Притом, что большинство предприятий были уже частными. Эти предприниматели (руководители, инженеры и др.) еще не вышли из прошлой атмосферы. Их нельзя было назвать «креативный класс» (эта кличка «креаклы» прилипла позже).

Сошлюсь на личные наблюдения, сделанные мною в 1995 г. в одной из уральских областей (Киров), куда я был приглашен в группе московских экономистов в связи с программой развития малых предприятий.

В кабинете главы администрации области собрались директора всех крупных предприятий города. Сначала присланный из США эксперт прочитал лекцию, закончил, выслушал благодарные аплодисменты и ушел очень растроганный… Глава администрации, который ликвидировал в области советскую власть, попросил закрыть двери и сказал: «А теперь, товарищи, займемся делом. У нас два вопроса: надо обеспечить теплом Дворец пионеров и детские бассейны, а также собрать горючее для весеннего сева в колхозах».

И директоры уже частных предприятий стали выкраивать из своих скудных средств топливо. В этом северном городе для сохранения здоровья детей сеть бассейнов и соляриев должна работать всю зиму. И она работала в ту зиму, хотя улицы города уже почти не освещались. В декабре 1996 г. в этой области прошли выборы губернатора, и был избран кандидат от КПРФ. Но никто не называет прежнего главу администрации или директоров «частных» заводов буржуазией и классовыми врагами.

Поговорим об отдельных частях социальной сферы предприятий — о том, как они строились в советское время и что с ними происходит в процессе преобразования советского предприятия в «капиталистическое».

Рассмотрим некоторые выводы «Мониторинга», в ходе которого было обследовано 433 предприятия:

«Институциональные изменения. На абсолютном большинстве предприятий институциональных изменений в социальной инфраструктуре не происходит. В отношении детских дошкольных и оздоровительных учреждений не принимали никаких действий 61 % предприятий, объектов жилищно-коммунального хозяйства — 65 %, культурного назначения — 81 %, здравоохранения — 86 %, образовательных учреждений — 91 %…

Преобразование социальных объектов в юридические лица протекает довольно вяло. Из состава предприятий с приобретением статуса самостоятельного юридического лица вышли… 3 % — объекты здравоохранения…

Изменение затрат на социальную инфраструктуру в 1995 г. Затраты на содержание объектов социальной инфраструктуры, находящихся на балансе промышленных предприятий, в 1995 г. в большинстве случаев не снижались… Наибольшая доля предприятий (68 %) увеличила эти затраты по объектам социальной инфраструктуры, имеющим жизненно важное значение для работников, а именно жилищно-коммунальному хозяйству и медицинским учреждениям. Почти на 2/3 предприятий увеличились затраты и на содержание детских дошкольных и оздоровительных учреждений… Что касается культурных и образовательных учреждений, потребность в услугах которых не носит витального, то есть жизненно важного, характера для работников, то доля предприятий, где затраты на их содержание увеличились, меньше (соответственно 56,2 и 46,8 %)».

“Мониторинг предприятий” показал, что «к 1996 г. на 86 % предприятий институциональных изменений в службе здравоохранения не произошло, а 9 % предприятий передали свои медицинские учреждения на баланс других организаций. В большинстве случаев руководство предприятий относит медицинские услуги к категории витальных и стремится их сохранить. Согласно обследованиям, поликлинику или медсанчасть имели в тот момент 55,6 % предприятий, медицинский стационар 11,3 % (а раньше они были на 19 % предприятий), дом отдыха, санаторий или профилакторий имели 42,3 % предприятий.

Однако существенно изменилась структура затрат. Около 20 % предприятий в 1996 г. осуществляли дополнительное (помимо предусмотренного законом) медицинское страхование работников. Около 70 % предприятий оплачивали своим работникам путевки в санатории, 45,8 % предприятий оплачивали амбулаторное и стационарное обслуживание.

Резко ухудшилось положение с диспансеризацией — массовыми медицинскими обследованиями работников…

Согласно “Мониторингу предприятий” 1995 г., 61 % предприятий к тому моменту не сделали никаких институциональных изменений (то есть сохранили свои лагеря, если они имелись). В другом обследовании установлено, что к 1996 г. детские оздоровительные лагеря имели 42 % предприятий, а 10 % ранее ими располагало и утратило. Однако на 70 % предприятий работникам оплачивают путевки, чтобы отправить детей в оздоровительный лагерь — свой или другого предприятия».

С самого начала перестройки СМИ открыли большую кампанию по дискредитации советского здравоохранения и медицинских работников. Постепенно меняли образ врача в массовом сознании — приучали к мысли, что он не выполняет священный долг защиты своего народа от болезней, а торгует услугами, наживаясь на больных. По самому смыслу слово здравоохранение — это объект заботы государства, а не предпринимательства. Подчинять здравоохранение рынку — это все равно, что во время отечественной войны заменить армию частными охранными фирмами.

В результате стало резкое падение престижа профессии, отток квалифицированных кадров, ухудшение подготовки и мотивации молодых специалистов. И такой симптом: куда исчезают специалисты и магистры — работники «здравоохранения»! Вот данные Росстата: «Здравоохранение в России. 2017».

4.14. НАПРАВЛЕНИЕ НА РАБОТУ ВЫПУСКНИКОВ ПО СПЕЦИАЛЬНОСТЯМ, «ЗДРАВООХРАНЕНИЕ»

2005 2016

Выпущено бакалавров, специалистов, магистров — всего, тыс. человек 19,7 20,0

из них:

получили направление на работу 11, 14,0

не получили направление на работу 0,5 0,2

изъявили желание самостоятельно трудоустроиться 2,0 1,7

Это и есть «увеличение блага» (для кое-каких людей). Но это ведет к катастрофам.

Академия наук (РАН) предупредила государственные власти о риске и угрозах (в 1999 г.). Было сказано: «Биология и национальная безопасность. На пути бурного биологического прогресса не исключены — и даже неизбежны — крайне отрицательные последствия. Главная опасность, подстерегающая человечество, — это тот факт, что все достижения и технологические разработки генной инженерии, генной терапии и других направлений биотехнологии могут быть непосредственно и прямо использованы для создания биологического оружия нового поколения. Другая опасность — возможность неконтролируемого распространения искусственных генных созданий с непредсказуемыми последствиями для других живых организмов, включая человека.

Таким образом, биологическая безопасность становится одной из главных проблем наступающего тысячелетия. В современных условиях уже нет технологических ограничений для разработки изощренного биологического супероружия, способного опустошить планету…

При этом для обеспечения биологической безопасности было бы неверно сосредоточить усилия на каком-то конкретном направлении или круге объектов, поскольку постоянно выявляются новые факты и закономерности, новые уязвимые системы живых организмов и методы их защиты. В масштабе страны готовность к любым неожиданностям может быть обеспечена только при широком фронте исследований, ведущихся на максимально высоком уровне. Эти исследования должны сочетаться с продуманной государственной программой по просвещению и образованию в области биологии…

Биологическое оружие, называемое “атомной бомбой бедных стран”, официально признано главной угрозой безопасности США» [445].

Этот проект доклада Академии наук нам прислали для рассмотрения и суждений. Но мы так и не знали, прочитали его в правительстве или выбросили в корзину. Никаких решений не было, и обществу не сказали. Очевидно, политики занимались спорами и рынками, а про «опасность, подстерегающую человечество», они не знали или забыли. Более того, почти ко всем угрозам и катастрофам правители не готовы (см. [447]).

И надо сказать, что биологическая безопасность быстро развивается и создает синтез разных систем. Так, в XIX в. на Западе часть философов, посмотрев капитализм и социализм, сказали, что такие истоки распадаются и создают хаос, кризисы, войны … и эпидемии. Вот были первые их научные проекты: консервативные идеологи Европы после Реставрации, и особенно после революции 1848 г., взяли на вооружение для объяснения революционных процессов модель-метафору эпидемии. Эта модель распространения инфекционных заболеваний была уже хорошо разработана в медицине и широко известна. Представление революции как «политического нездоровья» и «психической эпидемии» было эффективно использовано властями — по прямой аналогии с понятными противоэпидемическими мерами возникли механизмы цензуры и превентивного заключения («карантина») [408].

Многие из нас забыли старых русских врачей. Л. Н. Гумилев говорил о физиологии нервной системы и представил труды И. М. Сеченова: «Он опирается на бесспорные положения “Организм без внешней среды, поддерживающей его существование, невозможен, поэтому в научное определение организма должна входить и среда, влияющая на него” [719]. А если так, то не может быть исключен из рассмотрения и энергетический баланс среды» [705, с. 320].

В 1932 г. И. П. Павлов установил важный для нас факт — у русских «условные рефлексы координированы не с действием, а со словом». Павлов считал эту национальную особенность неблагоприятной, так как она затрудняет возможность «воспринимать действительность как таковую». В результате возникло тяжелое массовое поражение душевного и физического здоровья. Говорят о стрессе, который испытывают люди. Но положение серьезнее, стресс губит, но и мобилизует.

Как пишет академик РАМН Б. Т. Величковский (2001), по структуре заболеваемости на здоровье населения России повлиял не стресс, а «нарушение динамического стереотипа высшей нервной деятельности». Этот механизм открыт И. П. Павловым, он «обеспечивает устойчивое и экономное функционирование организма в стабильных условиях жизнедеятельности. Для динамического стереотипа утрачивается значение конкретного внешнего стимула, как при стрессе, и в качестве побуждающего, пускового момента выступают механизмы памяти. В отличие от стресса, нарушение динамического стереотипа само по себе не мобилизует адаптационных механизмов организма… В лаборатории И. П. Павлова было показано, что нарушение динамического стереотипа вызывает развитие самых различных патологических процессов и их сочетаний, в том числе депрессии и других психических нарушений. В результате наблюдается ранняя повышенная смертность животных» [802].

Наша «перестройка» закрыла тучами угроз и разных катастроф, которые создают глобальный синтез хаоса. Наша «бархатная» революция прошла недавно, сейчас еще трудно понять глобальные последствия. А мы не капиталисты и не социалисты и не ходим учиться чему-то третьему — и куда нам идти? Пока мы погружаемся в невежество в разные его трясины. Посмотрите в телевизор!

Почти никто не посмотрел доклад Римского клуба «Первая глобальная революция» (1991), а там бы и увидели новые картины: «К середине следующего столетия в сегодняшних промышленно развитых странах будет проживать менее 20 % всего населения Земного шара. Способны ли мы представить мир будущего, в котором кучка богатых наций, имеющая новейшее вооружение, защищается от огромного количества голодных, необразованных, не имеющих работы и очень злых людей, живущих во всех остальных странах? Такой сценарий, вытекающий из современных тенденций развития, не предвещает ничего хорошего…

Совсем нетрудно представить себе бесчисленное количество голодных и отчаявшихся иммигрантов, высаживающихся из лодок на северном побережье Средиземного моря… Приток мигрантов может вызвать резкое усиление “оборонительного” расизма в странах въезда и способствовать установлению в них на волне популизма диктаторских режимов» [405].

Российский психиатр Ю. А. Александровский писал о травмах социальных потрясений от российской реформы: «[После 1991 г.] наступил экономический и политический хаос, породивший безработицу, миллионы беженцев, значительное расслоение по уровню материальной обеспеченности. Эти причины, а главное, затянувшийся характер негативных социальных процессов привели к распаду привычных социальных связей… Выделяют три варианта расстройств. Первый выражается в апатии, отчуждённости, чрезмерной тревожности или депрессии. Второй вариант — разрушительная, направленная вовне агрессия. Третий вариант — развитие магического мышления со сверхценными (бредоподобными) идеями мистического, иррационального содержания» [32].

Странно, что в состоянии на грани катастроф министр здравоохранения Т. Е. Голикова перед уходом со своего поста вдруг объявила, что «у нас не хватает 150 тысяч врачей и 800 тысяч медсестер» — это после шести лет пребывания во главе министерства! Одно это говорит о деградации отрасли[93]. Государственный доклад «О состоянии здоровья населения Российской Федерации в 1999 г.» (М., 2000) констатирует: «Непосредственными причинами ранних смертей является плохое, несбалансированное питание, ведущее к физиологическим изменениям и потере иммунитета, тяжелый стресс и недоступность медицинской помощи».

Как можно министру здравоохранения представлять варианты решений с несоизмеримыми ценностями! Очень часто даже в рамках одной культуры несоизмеримость ценностей двух социальных групп принимает характер антагонизма. С одной стороны, представил свои ценности креативный класс — ликвидировать более 50 % больниц с сельской территории и соединить медицинские учреждения в городах. Но территорию России держат деревни, и добраться в город очень трудно, особенно когда быстро требуется врач — травмы на поле и на ферме, угрозы болезней. Сельское население просило оставить им их фундаментальную ценность — доступная медицина. На это не посмотрели. Более того — в реформе исчезли 150 тысяч врачей. Вот это и есть несоизмеримые ценности и антагонизм общностей.

Добавим, что Академия наук (РАН) предупредила, что глобализация привела к быстрому развитию угроз неконтролируемого распространения синтезированных генных созданий. И предложила «продуманную государственную программу по просвещению и образованию в области биологии». Но политики и чиновники этого не знали или просто посчитали, что такая наука им не нужна. А население молчало. Теперь мы идем за Америкой и за Европой. В ходе глобализации создали хаос, который создал глобальную пандемию. Всем людям было очень трудно пройти через эти бури, но посмотрите — и в США, и в Западной Европе большие общности создали организации, почти бунты (пожары, погромы, «молекулярные войны»).

Вспомним, что обновление основных фондов здравоохранения упало в 1998 г. до 0,7 % и только в 2005 г. составило 1,6 %. Так мы подошли к тяжелой пандемии — с ликвидацией половины больниц и с нехваткой врачей. Все мы видели потенциал инженеров, рабочих, армии и врачей — всех людей перед жестокой угрозой, как общность, как народ. Мы еще помнили такие ситуации. Похоже, что многие подумали, что под такими угрозами приходится отключать капитализм и выводить на первый план солидарность типа общины. Более того, впереди у нас собираются тучи, и надо почистить память и мозги.

Взглянем еще на движение власти креативной системы. После 1990 г., когда началось быстрое социальное расслоение общества, социологи практически прекратили изучать структуру общества через призму социальной однородности и неоднородности. Из поля зрения социологов в 1990-х годов почти выпала проблема уровня жизни — именно в тот момент, когда именно здесь возникло острое и углубляющееся социальное противоречие. В социологической литературе стало редко появляться понятие социальные последствия, эта тема стала почти табу.

Д. Драгунский так представил картину светлого круга рыночной экономики: «Поначалу в реформированном мире, в оазисе рыночной экономики будет жить явное меньшинство наших сограждан [“может быть, только одна десятая населения”]… Надо отметить, что у жителей этого светлого круга будет намного больше даже конкретных юридических прав, чем у жителей кромешной (то есть внешней, окольной) тьмы: плацдарм победивших реформ окажется не только экономическим или социальным — он будет еще и правовым… Но для того, чтобы реформы были осуществлены хотя бы в этом, весьма жестоком виде, особую роль призвана сыграть армия…

Армия в эпоху реформ должна сменить свои ценностные ориентации. До сих пор в ней силен дух РККА, рабоче-крестьянской армии, защитницы сирых и обездоленных от эксплуататоров, толстосумов и прочих международных и внутренних буржуинов… Армия в эпоху реформы должна обеспечивать порядок. Что означает реально охранять границы первых оазисов рыночной экономики. Грубо говоря, защищать предпринимателей от бунтующих люмпенов. Еще грубее — защищать богатых от бедных, а не наоборот, как у нас принято уже семьдесят четыре года. Грубо? Жестоко? А что поделаешь…» [454].

Посмотрите: «Анализ проблемы страхов россиян позволяет говорить о глубокой дезинтеграции российского общества. Практически ни одна из проблем не воспринимается большей частью населения как общая, требующая сочувствия и мобилизации усилий всех» [455]. «Светлый круг» части интеллигенции в 1990-х лет разгромил множество институтов общества.

Пример: изданная в 2007 г. книга о нищих [442]. Она напечатана в научном издательстве, среди ее авторов известные ученые. Но сложное и драматическое явление нашего общества трактуется в ней удивительно поверхностно.

Рецензент И. Смирнов пишет: «В книге “Бредущие среди нас” рассматривается феномен нищенства в России и странах Европы в историческом прошлом и настоящем. … Справедливо отмечено авторами: “для жителей России нищенство является новым явлением, оно практически отсутствовало до конца 1980-х годов”. Ну, и рекомендации, как преодолеть это зло. Правильно? А теперь — что на самом деле. … Из 30 страниц про Россию на советский период отведено… полтора абзаца. Притом, что именно в этот период проблема решалась эффективно. А как? Нет ответа. Жалкие полстранички, и те заняты “дискурсами” и “коннотациями”, а также сетованиями, что советская наука проблеме нищенства не уделяла внимания. Интересно, правда? Проблема не изучалась, потому что решалась. Зато теперь изучается» [443].

Попытка ученых противостоять широкой пропаганде антинаучных взглядов через СМИ оказалась безуспешной, причем полностью, в принципе. Эта попытка была низведена до ограниченной возможности «бороться с лженаукой» внутри своей корпорации. При Президиуме РАН была создана Комиссия по борьбе с лженаукой и фальсификацией научных исследований. Ее первое публичное представление состоялось 16 марта 1999 г. на заседании Президиума РАН. Доклад комиссии, сделанный ее председателем академиком Э. П. Кругляковым, был посвящен в основном анализу и критике распространения в нашем обществе лженауки и паранормальных верований — астрологии, шаманства, оккультизма и т. д. [445].

Э. П. Кругляков заявил: «С помощью СМИ и неконтролируемой книжной продукции значительная часть нашего народа систематически подвергается оболваниванию… Дело дошло до того, что астрологи, получившие доступ в высшие эшелоны власти, прогнозируют ухудшение экономического положения ряда областей страны не за счет тотального разворовывания ресурсов, но по причине неблагоприятного расположения звезд! Государственное телевидение (программа «Вести», 4 апреля 1995 г.) прямо-таки директивно навязывает населению мысль о том, что «астрология является прикладной наукой, а врачи, ученые и политики должны учитывать в своей деятельности предсказания астрологов».

Вот решение Президиума РАН: «Рекомендовать для правительственных СМИ практику публикации комментариев, представляемых ведущими специалистами РАН, в случаях появления в этих изданиях статей, противоречащих известным научным фактам». В Академии предложили, но ничего не получилось: «Рекомендацию, содержащуюся во втором абзаце этого пункта, А. Юрков, главный редактор “Российской газеты”, выполнить категорически отказался, апеллируя к Закону о печати. Впервые довелось услышать от редактора правительственной газеты признание: “чернуха” необходима, поскольку повышает тираж газеты.

На прямой вопрос — что он думает об А. Валентинове, заведующем отделом науки газеты, А. Юрков ответил, что он хороший журналист и находится на своем месте. Пришлось проанализировать работу отдела науки газеты за 1997–1998 гг. и направить комментарий в правительство. Анализ показал, что около половины (свыше 30) статей А. Валентинова носят откровенно антинаучный характер».

Средства массовой информации и книгоиздание России систематически вели оболванивание населения! Они действуют как подрывная сила, разрушающая структуры Просвещения и ту мировоззренческую матрицу, на которой была собрана нация России в XX веке. Произошла деформация одного из важнейших общественных институтов. Как это произошло, какие механизмы произвели такое изменение, каковы тенденции, что можно им противопоставить? Ведь именно это — ранг тех проблем, которые должна была бы поставить на обсуждение Российская Академия наук. А дело свелось к перечислению многочисленных примеров и к жалобам.

Хотелось бы сказать простые слова молодым из креативного класса: посмотрите, как работали в России и СССР. Ведь можно было бы рассмотреть несколько систем, хотя бы близкую систему — шахтера Стаханова. В 1935. он выполнил 14 норм по добыче угля. Как это можно? Стаханов был мастер и мыслитель «философии нестабильности» (в приложении к пласту угля). Он создал необычную систему разных типов знания — современной науки и знания доиндустриальной эпохи, которым владели средневековые мастера с их «гениальным глазом» и особым типом отношения «мастер — материал». Посмотрите оружие, которое создали в СССР до войны и во время войны. Президент АН СССР С. И. Вавилов писал: «Почти каждая деталь военного оборудования, обмундирования, военные материалы, медикаменты — все это несло на себе отпечаток предварительной научно-технической мысли и обработки».

Создали первую в мире автоматизированную линию агрегатных станков для обработки танковой брони — производительность сразу возросла в 5 раз. Сварщики создали линию автоматической сварки танковой брони под флюсом — для поточного производства танков. Немцы за всю войну не смогли наладить автоматической сварки брони. Военные разработки делались на уровне фундаментальной теории — от сложных математических расчетов кривизны каски или траектории полета ракеты «Катюши», замечательные успехи были в приложении теории горения и взрывов. А далее были ракетно-ядерные системы, атомные подводные лодки. Это был щит, а потом — равенство военных потенциалов СССР и США.

Мне посчастливилось познакомиться и беседовать с замечательным нашим ученым и изобретателем И. Петряновым-Соколовым. Он рассказывал, как действовала наша инновационная система в 40–60-е годы — ведь ничего похожего не было на Западе.

Расскажу маленькую историю. В 1992 г. сотрудник нашего Аналитического центра стал в правительстве Гайдара министром науки и даже вице-премьером. Приехала к нам высокопоставленная делегация министерства науки ФРГ — зачем-то обсуждать их опыт уничтожения Академии наук ГДР. Утром эта делегация посещала какой-нибудь научный центр, а после обеда они приезжали к нам, и в узком кругу мы вели непринужденные и поучительные беседы. Как-то раз они вернулись из экскурсии в подавленном состоянии. Они посетили лабораторию Петрянова-Соколова, в которой работало всего пятеро глубоких стариков (ему самому тогда было 85 лет, а это были его старые сотрудники). Они показали немцам, какой ответ приготовили на угрозу «звездных войн».

Речь шла о защите наших ракет против действия космических лазерных пушек. Зная параметры лазерного излучения, эти люди подобрали вещества, которые при ударе лазерного луча испарялись, образуя аэрозоль с такой величиной частиц, что электромагнитные волны вступали с ними в интерференцию, и луч рассеивался. Этого было достаточно, чтобы удельная интенсивность воздействия на металл становилась недостаточной для пробивания корпуса ракеты. Старики сделали из этого вещества краску и вручную красили образцы для испытаний. Обработка ракеты обошлась бы в 50 долларов. Повидав все это своими глазами, немцы очень сильно приуныли.

Сказано было, что «в 1970–1980-х годах частично утратили знания о России, в том числе о науке и технике». Но в начале перестройки ЦК КПСС и Академии наук СССР решили разработать «Комплексную программу научно-технического прогресса СССР на 1991–2010 годы». Это была полезная и интересная работа. Всю науку СССР соединили близкие области (примерно около ста кластеров, был сделан «Атлас» как карты). В Академии нам привезли доклады всех кластеров, кабинет стал как библиотека, и молодые сотрудники составляли раздел программы «Развитие фундаментальных исследований» (руководителем был академик Ю. А. Овчинников, он умер трагически в 1988 г.) [456]. Там мы увидели картину науки СССР, ее образ. И самые грубые прикидки показывали, что не могла неэффективная наука обеспечить военный паритет с Западом. Мы знали, что 60 % научного потенциала США работало тогда на создание систем оружия, а наши материальные силы были в несколько раз скромнее. Все ученые это знали, но реально эту проблему не исследовали — у нас были другие системы и структуры.

Но уже начали действовать программы реформ и стало можно получить надежные эмпирические данные. В ходе работы над разделом я и мои коллеги должны были оценить оснащенность советских исследователей научными приборами (точнее, «приборными мощностями»). Мы выработали и обсудили приемлемую методику, собрали информацию и сделали расчеты — оказалось, что исследователи в СССР (в среднем) обладали в 150–200 раз меньшими «приборными мощностями», чем исследователи в США.

Это вызвало удивление и в руководстве АН СССР, и в Отделе науки ЦК КПСС, они запросили отзывы специалистов, те посчитали методику годной. Меня позвали к вице-президенту АН СССР В. А. Котельникову, и он сказал, что методика нормальная. Руководители вместе и ЦК КПСС согласились так написать в «Программу»: «…в настоящее время 1 научный работник в СССР обеспечен эквивалентными приборными возможности в среднем в 80–100 раз хуже, чем 1 научный работник США» (см. [456, с. 27]). Это было сильное исследование!

Каков диагноз этой культурной болезни — не верить огромной сфере типа Академии науки СССР? Как она возникала и как излечивалась в разные времена у разных народов — вот сейчас главный вопрос нашей национальной повестки дня. Мы должны вспомнить первые признаки этой аномалии и процесс изменения нашего народного организма.

Надо написать «историю болезни», возможно более полную. Она нужна той молодежи, которой придется восстанавливать и создавать заново дееспособную энергичную систему хозяйства, отвечающую задачам страны, встающим перед ней.

Небольшое добавление: в ходе «Программы фундаментальных исследований» некоторые сотрудники (и академики) удивились данным о «приборных мощностях» и о больших разрывах этих мощностей в СССР и США. Когда мы представили черновик в Отдел науки ЦК, приехал рассмотреть документ Председатель АН СССР академик Марчук Гурий Иванович. Потом мне сказали, что Гурий Иванович прочитал и попросил врача, потом сказал, что он этот документ не подпишет. Начальник экспертов сказал, что тогда подпишут в ЦК. Договорились, что создают комиссию АН СССР, пусть проверят. Так сделали. Но эти проблемы начались раньше.

Еще в 1968 г. я и товарищи в лаборатории думали, как сделать приборы более эффективными. Я предложил проект: у нас были хорошие и дорогие приборы, но они простаивали, и надо организовать так, как работали МТС — машинно-тракторные станции. Мы знали и МТС, и колхозы. В лаборатории согласились, но это уже предприятие, кто будет этим заниматься. Потом в МГУ сложилась группа у В. А. Легасова, и он начал большую программу создания новых систем химии. Я ему показал «проект МТС» и стал читать американскую литературу про такие станции, в которых были замечательные приборы и сотрудники, они работали непрерывно по заказам и в США, и Европе (и расширяли горизонты).

Это было в начале 1980-х гг. (даже была диссертация «Роль исследовательских методов в формировании современной органической химии и биохимии» и книга «Технология научных исследований»). Один раз В. А. Легасов просмотрел этот проект и говорит: думаете, в правительстве поймут? Я говорю: если академики поймут, значит, и в правительстве поймут. Он был в Курчатовском институте, у себя кабинете и позвал трех академиков (для меня великих) и попросил прочитать этот проект. Они прочитали и сказали, что нормально — речь не о «железе», а об организации «приборных мощностей».

Но все мы понимали, что все равно главные задачи тогда наша наука смогла решить… — а дальше нас ждал хаос и распад. И все забыли и о «приборных мощностях», и Программе научно-технического прогресса на 1991–2010 годы.

* * *

Все мы, выйдя из уютного терема советского образования и прессы, оказались наивными и невежественными перед зрелищем обрушения СССР — и стабильные приверженцы советского строя, и сомневавшиеся, и недавние диссиденты. В СССР молодая послевоенная городская интеллигенция была иной общностью — старая российская и первая советская интеллигенция были разными, но их было мало. А война 1941–1945 гг. оказалась разрывом непрерывности, после которого начался скачкообразный рост. Это и произошло в СССР: и в социальных группах, и в культурных, и в этнических.

Но сейчас мы говорим об общности сотрудников науки — не академиков и важных руководителей. Нам надо представить массу сотрудников в процессе расхождения мировоззрения и ценностей[94]. Эти процессы развивались очень постепенно, потому что научные лаборатории быстро соединяют людей в группы, как секты. А в конце период примерно 1985–1993 гг. был заполнен непрерывными обсуждениями с товарищами, поиском и чтением литературы, отечественной и зарубежной. Содержание их было простое, лобовое: факты, разоблачающие антисоветскую ложь, преувеличение сталинских репрессий, данные об экономике и социальной системе СССР, об угрозах, о реформе, сведения из истории России и Запада. Для сложных тем мы еще не были готовы, но поток простых фактов и доводов хоть немного охлаждал рыночные иллюзии и утопии. Затем все эти тексты без всякого красноречия увязывались с социальной реальностью, уже с разными позициями. Шлифовать стиль времени не было, и ситуация была тяжелая.

Следующие 5 лет, не прекращая производства этих сермяжных текстов, обсуждения сдвинулись к более сложным проблемам, которых мы не касались в советское время ни в вузах, ни в прессе, ни на интеллигентских кухнях. Из этого перечня несколько проблем нам показались жгучими. Уже в середине 1990-х годов мы стали обсуждать странную природу постсоветского кризиса, небывалого в промышленных странах в Новое время, тем более без явной войны. Организация ООН (ЮНИДО), регулярно изучающая состояние промышленности стран и регионов, обнаружила три региона, в которых произошли не кризисы, а «разрушение промышленности». В докладе было три одинаковых по форме графика динамики промышленного производства. Эти графики принадлежали Ираку, бывшей Югославии и бывшему СССР.

Что поразило экспертов ЮНИДО: в Ираке и Югославии промышленность была разрушена бомбардировками, а в СССР — реформой под лозунгом «демократия и ускорение развития». Это — необычное явление. Как можно было почти 10 лет наблюдать уничтожение народного хозяйства и спорить о мелких вещах!

Уже 30 лет, как стало почти очевидно, что сложившееся в послевоенный период обществоведение все больше и больше отставало от темпа изменений в обществе и государстве. В результате не были изучены, а часто и не распознаны, массивные общественные процессы, чреватые рисками множественных мировоззренческих, культурных и социальных кризисов, которые и слились в системный кризис, приведший к краху СССР и глобальной катастрофе (см. [457]).

В 1950 г. в СССР было уже 162 тыс. научных работников, а в 1975 г. 1223 тыс. — было необходимо иметь хоть небольшую группу специалистов на всех ключевых точках фронта мировой науки. Каждая эта группа становилась специфическим сообществом — со своим профессиональным языком, теориями и методами. Это сообщество формировалось как сгусток субкультуры. Например, в 1953 г. в МГУ открылся новый университетский городок. В одном ряду стояли здания трех больших факультетов — физики, химии и биологии. Эти три сообщества так сильно различались, что их действительно можно было считать субкультурами. Разные картины мира, разные «образы жизни» в своих науках, уклады их сообществ. В 1958 г. химики и физики три месяца рядом жили и работали на целине, и удивительно было увидеть явно разные социальные установки. Это было неожиданное открытие. А ведь внутри каждой науки оформились небольшие сообщества (т. н. научные школы). Они представляли сети малых групп, работавших во многих городах, в вузах и НИИ, имели свои внутренние информационные системы, организацию и даже традиции. Но это происходило во всей деятельности общества.

Во время инкубационного периода 1955–1985 гг. произошла дезинтеграция советского общества и появились уже крупные и влиятельные общности, которые вызрели и произвели перестройку. «Антисоветский марксизм» в среде шестидесятников и гуманитариев сыграл свою роль в 70–80-е годы — дал идеологию, «похожую на науку», дал многим группам язык и стиль. К тому же он блокировал развитие обществоведения, в котором возникали, но не укреплялись очаги с методологией, близкой к научной.

Очевидно, что влиятельная часть гуманитарной интеллигенции, близкая к власти и имевшая поддержку Запада, заняла позицию конфронтации с большинством советского общества. Этот конфликт в 1970-е годы перерос во внутреннюю холодную войну (информационно-психологическую и готовящуюся экономическую). Большинство, в состоянии без проекта, без организации и под интенсивным идеологическим давлением, потерпело поражение.

Образ будущего собирает людей в народ, обладающий волей. Это придает устойчивость обществу в его развитии. В то же время образ будущего создает саму возможность движения (изменения), задавая ему вектор и цель. Оба условия необходимы для существования сложных систем, каковыми и являются общества и народы. Но иногда «институты и социальные классы с неизбежностью обречены на разрушение с того момента, когда они или те, кто их представляет, утратили веру в будущее». Это значит, что доктрина образа будущего была ущербна, или организация не располагала ресурсами для диалога с населением.

В Центре изучения кризисного общества много раз приглашали студентов (фокус-группы из разных вузов) и разговаривали с преподавателями на разные темы. Здесь я (С.Г.) участвовал. Одни — активные участники, хотят изложить свои смыслы и отношения, а другие — слушают и иногда добавляют короткие комментарии. Вот короткий разговор о мировоззрении с креативными студентами (из Московского физико-технического института и Московского государственного университета).

Мы сначала представили нескольких политиков перестройки, которые много объясняли населению смысл изменений прежнего строя («большевиков») — и убедили большую часть граждан. Они были известные авторитеты, и их роль в развитии перестройки и реформы России и ликвидации СССР и советского общественного строя сейчас можно рационально изучать. Таких деятелей было много, но мы выбрали нескольких «второго ранга» — именно они доступно разговаривали с народом. По фрагментам их текстов можно представить типичные картины мира и их динамики у людей нашего общества. Понятно, что они сложились именно во время перестройки и под давлением культурной травмы.

Функция мыслителей и ученых, писателей и поэтов — говорить и объяснять людям происходящее в годы потрясений. Это долг и гражданский, и совести. Но этот долг очень сложен и опасен — все мы спотыкаемся и делаем ошибки. Если кто-то из мыслителей ошибся или ошибся кто-то из нас, не будем поносить никого (хотя неизбежно кто-то обругает оппонента или съязвит на его суждения). А мы изучаем приемы политизированных интеллектуалов времен перестройки для изменения сознания массы людей разных групп и общностей. Если мы не разберемся, хотя бы наполовину, в следующем этапе все мы и молодежь снова окунёмся в невежество.

Это исследование радикально показало, что элита перестройки утратила практически всю бывшую социальную базу, которая вначале поверила в справедливость ее плана развития общества.

Начнем с особых, загадочных и необходимых работников — философов.

В первом разделе данной главы представим работы нескольких уважаемых и авторитетных философов, которые объясняли или новую картину миру, или наше общество и путь нашего развития. Но нужны некоторые предупреждения: философы — особый тип интеллектуалов, они влияют на сознание и воображение людей. В начале Нового времени роль философов резко пошла вверх. Как пишут, в XVIII веке во Франции «философы создают общественное мнение, под влияние которого постепенно подпадают служащие, ремесленники, торговцы — словом, весь народ, не исключая даже и придворных, многие из которых, не будучи в состоянии покинуть двор, тем не менее получают большое удовольствие от чтения антиправительственных памфлетов и статей, просмотра постановок со злым подтекстом и т. п. … Исследователи отмечали, что многие французы 30–50-х годов XVIII века незаметно для себя переходили в стан философов» (см. [81]).

В век Просвещения уже была разработана методология формирования общественного мнения, так что интеллектуалы (на первых порах в основном философы и юристы) стали влиять на представления не только узкого круга властной элиты, но и на массовое сознание.

Даже Дж. М. Кейнс (экономист и философ), один из крупных мыслителей прошлого века, сказал: «Идеи экономистов и политических философов, правы они или нет, гораздо более могущественны, чем это обычно осознается. На самом деле вряд ли миром правит что-либо еще. Прагматики, которые верят в свою свободу от интеллектуального влияния, являются обычно рабами нескольких усопших экономистов».

С середины XX в. сложилось сообщество философов, многие из них работали в образовании, культуре и политике. Язык и логика наших философов требовали усилий, но для многих граждан они были интересны. У сообщества философов были и остались специфические манеры и навыки. Здесь стоит учесть важные мысли, которые высказал очень умный социолог Г. С. Батыгин. Он тесно общался с элитой философов и социологов и пишет: «Философия, социология, научный коммунизм создавали картины мира и транслировали их на многомиллионную аудиторию, используя для этого массовую печать, радио, телевидение, систему партийно-политической учебы, и, самое главное, разрабатывался проект практического переустройства общества. … Посткоммунистический дискурс утратил топику “советского марксизма”, но сохранил и прагматику, и стилистику его интеллектуальной работы» [62, с. 63–64].

Стоит учесть одну особенность, которую заметил Г. С. Батыгин: «Советская философская проза в полной мере наследовала пророчески-темный стиль, приближавший ее к поэзии, иногда надрывный, но чаще восторженный. Философом, интеллектуалом по преимуществу считался тот, кто имел дар охватить разумом мироздание и отождествиться с истиной. Как и во времена стоиков, философ должен был быть знатоком всего на свете, в том числе и поэтом. … В той степени, в какой в публичный дискурс включалась социально-научная рационализированная проза, она также перенимала неистовство поэзии» [62, с. 43].

Выберем наиболее понятные фрагменты их текстов — без иерархии. Иногда даются небольшие добавки из суждений других авторов, которые подкрепляют текст главного философа.

А. П. Бутенко — это профессор МГУ и ранее заместитель секретаря партбюро философского факультета по пропаганде и агитации. В 1988 г. он в книге «Власть народа посредством самого народа» сделал большую подборку выдержек из Маркса, которые утверждали паразитическую суть государства. Сам он добавил: «Важно подчеркнуть, что такая тенденция — не особенность какого-либо определенного типа государства, а общая черта развития государства как такового» [218, с. 49].

Студенты и многие преподаватели удивились такому странному постулату: государство есть паразитическая суть. Когда и где это было, и как народ властвует «посредством самого народа» — без структур и других инструментов? Люди это принимают, но этого не понимают. Ведь подборку выдержек из Маркса надо объяснить!

Изречения Маркса о государстве были туманной спорной идеей. Можно сказать, это было даже иллюзией — после этого никто не пытался ее разрабатывать. Теорией эта идея не была, и учить ее население и особенно молодежь не стали. Надо бы это прочитать и представить государство России «по Марксу».

Вот фрагмент: «Централизованная государственная машина, которая своими вездесущими и многосложными военными, бюрократическими и судебными органами опутывает (обвивает), как удав, живое гражданское общество, была впервые создана в эпоху абсолютной монархии… Этот паразитический нарост на гражданском обществе, выдающий себя за его идеального двойника… Все революции только усовершенствовали эту государственную машину, вместо того чтобы сбросить с себя этот мертвящий кошмар… Коммуна была революцией … против самого государства, этого сверхъестественного выкидыша общества» [219]. Такое радикальное личное представление о Парижской коммуне интересно, но оно не могло быть положено в основу реформы России, тем более что это представление Маркса давно ушло в историю и в современной реальности не могло быть актуальной проблемой. Более того, эта глава в учении Маркса нанесла тяжелый ущерб русскому революционному движению — прежняя государственность была разрушена союзом либералов и меньшевиков, практически без замены.

Кстати, Г. С. Батыгин предупредил: «Текст советского марксизма предназначался для того, чтобы заучивать его наизусть. “Овладение марксистско-ленинской теорией — дело наживное” — эта общеизвестная формула трактовалась как установка на преодоление заумных философских рассуждений… Философия, таким образом, совмещалась с общенародной склонностью к философствованию и политической грамотностью, и профессиональное сообщество, занимая достаточно высокие этажи социальной иерархии, непосредственно соприкасалось с “профанным низом”. Лексикон философии и политической теории сводился к прецедентным текстам, аллюзиям и иносказаниям, обозначавшим определенные фрагменты из корпуса первоисточников марксизма» [62, с. 40–41, 54, 57].

Такое представление о государстве разрушает систему общества, создается распад — все это знали. Но философ в условиях перестройки из этого делает вывод, что само существование государства показывает, что в таком обществе примирение классов невозможно, поскольку «по Марксу, государство не могло бы ни возникнуть, ни держаться, если бы возможно было примирение классов» [218, с. 77]. Следовательно, в СССР существуют непримиримые межклассовые противоречия, и перестройка должна перерасти в революцию.

После ликвидации СССР, в октябре 1994 г., профессор МГУ А. П. Бутенко так пишет о Советском государстве: «Был создан не социализм, а общество-монстр, двуликий Янус, клявшийся в своей верности людям труда, которым он бросал подачки с барского стола, но верой и правдой служил бюрократии, номенклатуре. Именно это общество — казарменный псевдосоциализм как коммунистическая разновидность тоталитаризма — и было отвергнуто народом, рухнуло, перестало существовать» [221].

В этом наборе слов нет содержательного знания о предмете, но профессор А. П. Бутенко прослыл теоретиком советского строя. Почему же у нас ничего не было, никакого строя? Это доходящая до абсурда антигосударственность — ведь никакое государство не может выполнять своих задач, не изымая у граждан части продукта их труда. Это фантазия под прикрытием марксизма.

То же самое мы видели в разных сферах, когда стояла задача разрушить Советское государство как основу советского строя. Поднимите сегодня подписку «Огонька», «Столицы», «Московского комсомольца» тех лет — та же захлебывающаяся радость по поводу любого отхода власти. Под огнем оказались все части государства — от хозяйственных органов, ВПК, армии и милиции до системы школьного образования и детских домов. Уже известный Л. Баткин, призывая к «максимальному разгосударствлению советской жизни», задавал риторические вопросы: «Зачем министр крестьянину — колхознику, кооператору, артельщику, единоличнику?.. Зачем министр заводу, действительно перешедшему на хозрасчет и самофинансирование?.. Зачем ученым в Академии наук — сама эта Академия, ставшая натуральным министерством?» [213, с. 176].

Лозунг «Не нужен министр заводу!» — это формула разжижения общества, превращения России в бесструктурное образование, которое долго существовать не может. Подумать только, Академия наук стала главным объектом атаки ученых!

А. П. Бутенко сделал много выводов. В частности, он так представил трудящихся, как будто крестьянин, рабочий и люмпен в России «не имели ничего» — ни дисциплины, ни привязанности к частной собственности, ни образования, ни культуры, — ибо все это несет людям только капитализм, который в России не успел развиться. Он писал: «В ходе исторического развития именно патриархальное крестьянство, глубоко враждебное товарному производству и власти денег, разлагающих его консервативный, застойный мир, отстаивая свои интересы и устои жизни, выступает поборником “сильной власти” (К. Маркс), поскольку деспотическая власть самого такого крестьянина как главы патриархальной семьи есть продукт его натурального, мелкого производства, покоится на его незыблемости»[109] [218, с. 129].

Многие наши философы часто оценивают реальность по своему настроению. Профессор А. П. Бутенко долго занимался коммунистической пропагандой и агитацией и вдруг стал охаивать советский строй, свою партию, крестьян и рабочих. А главное — Сталина: «Антисталинизм — главная идея, мобилизационный стяг, использованный Хрущевым в борьбе с тоталитаризмом. Такой подход открывал определенный простор для борьбы против основ существующего социализма, против антидемократических структур тоталитарного типа, но его было совершенно недостаточно, чтобы разрушить все тоталитарные устои, а тем более для того, чтобы обеспечить стране стабильный прогресс. … Развивая и углубляя перемены, начатые во времена хрущевской оттепели, Горбачев нанес смертельный удар советскому тоталитаризму» [223].

Это — не философия. Но многим понравилось.

Вот известные два философа — В. Ж. Келле окончил МГУ в 1944 г., доктор философских наук, профессор; М. Я. Ковальзон окончил философский факультет Московского института истории, философии и литературы (МИФЛИ), доктор философских наук. Авторы известного учебника «Исторический материализм».

Они выпустили несколько изданий учебника, но перестройка прервала этот труд. Истмат, который зазубрила советская интеллигенция, выставив «неправильному» советскому строю плохую оценку, идейно подготовил перестройку.

Сами В. Ж. Келле и М. Я. Ковальзон замечательно подвели итоги своей деятельности в большой статье в журнале «Вопросы философии» (1990). Они отказывались от советского строя: «Строй, который преподносился официальной идеологией как воплощение идеалов социализма, на поверку оказался отчужденной от народа и подавляющей личность авторитарно-бюрократической системой… Идейным основанием этой системы был догматизированный марксизм-ленинизм» [78][110].

Они покритиковали философов: «Скованность мысли, догматизм, внутренняя цензура снижали творческий потенциал талантливых ученых и были одновременно питательной средой для выдвижения серости и посредственности». Также указали, что научные истины всегда парадоксальны: «Поверхностные, основанные на здравом смысле высказывания обладают немалой притягательной силой, ибо создают видимость соответствия непосредственной действительности, реальным интересам сегодняшней практики. Научные же истины всегда парадоксальны, если к ним подходить с меркой повседневного опыта. Особенно опасны так называемые “рациональные доводы”, исходящие из такого опыта, скажем попытки обосновать хозяйственное использование Байкала, поворот на юг северных рек, строительство огромных ирригационных систем и т. п.».

Эти два видных деятеля обществоведения и активные производители «догматизированного марксизма» были вынуждены заявить, что «на поверку» советский строй оказался не тем, что они писали. Печальное зрелище. Это признание значит, что их «наука» не располагала существенными средствами для познания реальных общественных процессов. Ведь если бы они были исследователями, которые, для виду подчиняясь «системе», в то же время изучали нашу действительность эффективными методами, то в 1990 г. они вынули бы из ящика стола и опубликовали свои откровения.

М. Я. Ковальзон выступал в большом «круглом столе» и так сказал: «Как и почему у нас сложилось неправовое государство? Что нужно сделать, чтобы у нас утвердилось право, свобода, демократия?.. Как бы исчезает тот факт, что право по сути есть юридическое выражение отношений собственности, возникающее там, тогда и постольку, где существуют и соотносятся не просто различные, а именно частные собственники. С этим связан и второй существенный момент. Только в обществах, основанных на частной собственности, с необходимостью, порождающей социальное неравенство, появляется такая система норм общественного поведения, которая может сохранять свою действенность лишь при наличии силы государства» [120].

Тогда же известный философ В. М. Межуев убеждал: «Какое же общество действительно нуждается в правовой демократии и способно ее защитить и сохранить? Я думаю, только то, которое состоит из собственников, независимо от того, чем они владеют: средствами производства, денежным капиталом или только своей рабочей силой. … Иными словами, это общество приватных интересов и дел, где каждому что-то принадлежит и каждый имеет право на собственное дело. По существу, это и есть гражданское общество, в котором люди связаны между собой как независимые друг от друга индивиды — самостоятельные собственники и хозяева своего частного дела» [222].

При этом В. М. Межуев не замечает, что он восхваляет как раз не демократию, а технократию, то, что либералы называют «государством принятия решений», в котором эксперты и бюрократы оттеснили от политики не только массы граждан, но даже и их представителей. Он говорит: «Другой стороной той же правовой демократии является профессионализация политической деятельности. Все формы бюрократической и тоталитарной власти преодолеваются не отрицанием власти и не ее превращением во всеобщее дело всех, а культурой власти, которая, как и любое культурное дело, может осуществляться только профессионалами» [222].

Это и есть доктрина ликвидации представительной демократии с передачей всей власти профессионалам-администраторам. Такие вещи на Западе стесняются говорить самые реакционные противники демократии.

Вот интересный фрагмент из статьи В. М. Межуева «Национальная культура и современная цивилизация»: «Согласование нашей культурной традиции с тем цивилизационным путем развития общества, на который мы все-таки должны вступить, но пока еще никак вступить не можем, и есть, видимо, та главная проблема, которая сегодня встала перед нами в своем полном объеме и во всей своей сложности… Вхождение в современную цивилизацию остается для нас пока еще только историческим вызовом, ждущим своего ответа…

Современная цивилизация опирается на традиции, идущие, как известно, от европейской средневековой “бюргерской” (городской) культуры с ее цеховой автономией ремесел, торговли, финансов, образования, науки, постепенно отделившейся от традиционной культуры земледельческих обществ с их натуральным хозяйством, патриархальным образом жизни, государственным патернализмом и обособленной духовной жизнью господствующих слоев общества… Что же касается истории нашей страны, то преобладающее значение здесь имели традиции деревенской, крестьянской общинно-патриархальной жизни в сочетании с традициями жизни родовой и земельной аристократии (дворяне и помещики)…

Становление современной — торгово-промышленной, городской — цивилизации от ее первых шагов и до нашего времени происходило не только в контакте, но и в определенном конфликте с традиционной культурой земледельческого общества — культурой преимущественно крестьянской, или народной» [231, с. 260–262, 264].

Примерно такую же проблему развивал философ А. И. Ракитов (советник Ельцина, директор одного из аналитических центров при Президенте). Он был почти счастлив: «Самая большая, самая жестокая империя в истории человечества распадается… Надо говорить не об отсутствии цивилизации, не о бесправии, не об отсутствии правосознания, не о незаконности репрессивного механизма во времена Грозного, Петра, Николая I или Сталина, но о том, что сами законы были репрессивными, что конституции были античеловечными, что нормы, эталоны, правила и стандарты деятельности фундаментально отличались от своих аналогов в других современных европейских цивилизациях» [126].

Неужели интеллигенция уверена, что по сравнению с Европой Россия была чуть ли не людоедской страной, где кровь лилась рекой? И это убеждение — символ веры, его не поколебать никакими разумными доводами. Если А. И. Ракитову сказать, что за 37 лет царствования Грозного было казнено около 3–4 тысяч человек — гораздо меньше, чем за одну только ночь в Париже тех же лет (называют 12 тыс.), его убеждение нисколько не поколеблется. Нисколько не смутится он, если напомнить, что в тот же период в Нидерландах было казнено около 100 тысяч человек, — но не может отказаться от убеждения в том, что Россия — изначальная «империя зла».

Мы читаем статью в «Вопросах философии» и поражаемся, что в картине мира этот философ видит только черные дыры — от Грозного до Сталина — и что вся российская цивилизация была античеловечной. Что это за такая философия? Как можно было публиковать в таком состоянии?

Такие всплески ненависти вдруг бывали без всякой причины. Он пишет почти добрую статью «Философская азбука бизнеса» и добавляет, что «ужасы первоначального накопления капитала и бесчеловечной эксплуатации на английских мануфактурах XVIII — первой половины XIX века описаны Марксом». И далее пишет (еще в самом начале 1991 г.): «Первоначальное накопление капитала — действительно жестокий процесс. Но эта жестокость того же рода, как жестокость скальпеля, разрезающего живую ткань, чтобы вырезать гнойник и освободить плоть от страданий. Однако жестокость “первоначального накопления” ни в какое сравнение не идет с циничным надругательством над людьми и обществом эпохи окончательного разграбления, длящегося в нашей стране вот уже 70 лет» [233].

А. И. Ракитов признавал, что удар в реформе направлен именно против основ русской культуры как генотипа всей цивилизации России: «Трансформация российского рынка, основанного на низких технологиях, вялотекущих экономических процессов… в рынок современного капитализма требовала новой цивилизации, а следовательно, и радикальных изменений в ядре нашей культуры…

Было бы очень просто, если бы переход к этой цивилизации и этому рынку осуществлялся в чистом поле. Ведь переход от нецивилизованного общества к цивилизованному куда проще, чем смена цивилизаций. Последнее требует иного менталитета, иного права, иного поведения, требует замены деспотизма демократией, раба — свободным производителем и предпринимателем, биологического индивида — индивидом социальным и правовым, т. е. личностью. Подобные радикальные изменения невозможны без революции в самосознании, глубинных трансформаций в ядре культуры» [126].

Вот другой опасный подкоп — под государство в сфере права и законов. То, как трактовалось это понятие в гуманитарной и философской элите в начале реформ, было несовместимо с логикой и здравым смыслом. Философы утверждали «самозаконность человеческого поведения»! Отрицалась сама возможность общества и государства ограничивать поведение индивида общими правовыми нормами. На круглом столе 1990 г. в «Вопросах философии» Э. Ю. Соловьев утверждал: «О наличии в обществе права можно говорить лишь в том случае, если член этого общества признан государством в качестве разумного существа, способного самостоятельно решать, что для него хорошо… Цели людей не подлежат властно-законодательному определению» [232].

Надо вдуматься в картину того «правового» общества, которое последовало бы за этим законом! Чикатило, пока его не поймали, был «признан государством в качестве разумного существа» и имел бы право «самостоятельно решать, что для него хорошо». Более того, он имел бы право превратить свои решения в цели, а затем реализовать эти цели в виде деятельности — ведь его цели «не подлежат властно-законодательному определению», а поведение обладает самозаконностью. Ни общество, ни государство в это их целеполагание и поведение не должны вмешиваться — в противном случае философ признает это общество и это государство неправовыми. Это нормально? Это — разумное суждение философа?

Э. Ю. Соловьев рассуждает о разрушении жизнеустройства СССР — с юмором: «Сегодня смешно спрашивать, разумен или неразумен слом государственной машины в перспективе формирования правового государства. Слом произошел. И для того, чтобы он совершился, отнюдь не требовалось “все сломать”, как выразился В. М. Межуев. Достаточно было поставить под запрет (т. е. политически ликвидировать) правящую коммунистическую партию. То, что она заслужила ликвидацию, не вызывает сомнения. Но не менее очевидно, что государственно-административных последствий такой меры никто в полном объеме не предвидел. В стране, где все управленческие структуры приводились в движение не материальным интересом и даже не чиновным честолюбием, а страхом перед партийным взысканием, дискредитация, обессиление, а затем запрет правящей партии должны были привести к полной деструкции власти. Сегодня все выглядит так, словно из политического тела выдернули нервную систему. Есть головной мозг, есть спинной мозг, есть живот и конечности, а никакие сигналы (ни указы сверху, ни слезные жалобы снизу) никуда не поступают.

С горечью приходится констатировать, что сегодня — после внушительного рывка к правовой идее в августе 1991 г. — мы отстоим от реальности правового государства дальше, чем в 1985 г.» [167].

В каждой фразе философ усугубляет вину своего цеха. Крах СССР — прошлогодние дела обсуждать даже «смешно». И правомерность запрета КПСС «не вызывает сомнения» — ведь наверху-то решили! Но напрасно философ прячется за словом «никто», которые якобы не предвидели катастрофических последствий «выдергивания нервной системы» из тела традиционного общества. Эти последствия не просто «предвидели» и Горбачев, и Яковлев, и их консультанты — они создавали условия для «слома». Эти последствия настолько хорошо изучены и в истории, и в социальной философии, что результат можно считать теоретически предписанным.

Вот в 1990 г. на круглом столе по проблеме свободы, организованном журналом «Вопросы философии», выступил целый ряд видных интеллектуалов.

Выступает доктор юридических наук из Института государства и права АН СССР Л. С. Мамут. Он дает такую трактовку категории свободы: «Свободу уместно рассматривать как такое социальное пространство для жизнедеятельности субъекта, в котором отсутствует внеэкономическое принуждение… Свобода никогда не может перестать быть высшей ценностью для человека. Она неделима. Всякий раз, когда ставится под вопрос та или иная свобода (не о преступниках, естественно, разговор), тем самым ставится под вопрос свобода вообще. Эта истина известна уже давно» [235].

Примечательна оговорка, которую вводит правовед, требуя «социального пространства, в котором отсутствует внеэкономическое принуждение», — «не о преступниках, естественно, разговор». Эта оговорка лишает смысла все рассуждение, ибо преступники возникают именно потому, что в пространстве присутствует внеэкономическое принуждение в виде запретов (законов). Человек становится преступником не потому, что совершил невыгодное действие (нарушил норму экономического принуждения). Он преступил закон, за которым стоит неподкупная сила.

Мысль, будто «свобода никогда не может перестать быть высшей ценностью для человека», очевидно неразумна, тем более в устах интеллектуала. Мало того, что человечество пережило тысячелетние периоды прямых несвобод типа рабства и эти несвободы были общепризнанной нормой и образом жизни. И в новейшее время массы людей шли и идут в тюрьму и на каторгу, то есть жертвуют свободой ради иных ценностей — и благородных, и низменных. Это везде так.

Наконец, тезис о том, что «свобода неделима», теряет смысл. В любом обществе в любой исторический момент существует конкретная система неразрывно связанных «свобод и запретов», и система эта очень подвижна. Более того, в истории XX века мы в разных обличьях видели общую закономерность: освобождение неминуемо сопряжено с каким-то новым угнетением.

Другой философ Э. Я. Баталов на том круглом столе тоже подтверждает неделимость и абсолютный характер свободы: «Нет свободы американской, китайской, русской или французской. Свобода едина по природе и сути, хотя продвинуться по пути свободы то или иное общество или индивид могут на неодинаковую глубину… Или она есть как сущность, или же ее нет совсем» [236].

Это противоречит очевидности! Представление о свободе, а значит, и ее облик, есть продукт культуры, этот продукт изменяется со временем, иногда очень быстро, даже в лоне одной культуры, не говоря уже о разных обществах и цивилизациях. Возьмите любой класс свобод, и сразу видны различия в их толковании в разных культурах, например свободы слова, свободы о преступности.

Напомним короткую проблему свободы населения. За время перестройки и 90-х годов в России в основном завершилась смена общественного строя. Видный социолог В. Н. Шубкин рассуждает о проблемах молодежи в условиях кризиса: «Все более усиливается беспросветность в оценках молодежи. Этому в немалой степени способствует и дифференциация в системе образования, ибо плюрализм образования ведет к тому, что в наших условиях лишь богатые получают право на качественное образование. Бедные сегодня уже такого права не имеют…

В целом если экстраполировать современные тенденции в существенные черты будущего, учитывая, что молодежь через некоторое время будет главным действующим лицом на исторической арене, то можно отметить такие перемены: общий рост безнадежности, неверие в возможность решения социально-экономических вопросов, отчуждение от труда, разочарование в демократии, популярность “крутых” методов решения социально-политических вопросов» [242].

Новое жизнеустройство представило свои принципы, стала проблемой безопасности основной массы людей их защищенность от преступника. Общество утратило многие типы свободы[111]. Произошло событие аномальное — в одной из самых благополучных стран мира почти искусственно раскручен маховик преступности. Как взрастили эту угрозу? Ведь это — новое явление. Был у нас в 60–70-е годы преступный мир, но он был замкнут и скрыт, воспроизводился без расширения масштабов. Общество — и хозяйство, и нравственность — не создавало питательной среды для взрывного роста этой раковой опухоли. Причины ее нынешнего роста известны, и первая из них — социальное бедствие, к которому привела реформа.

Из числа тех, кто совершил преступление, более половины составляли «лица без постоянного источника дохода». Большинство из другой половины имеют доходы ниже прожиточного минимума. Изменились социальные условия! Честным трудом прожить было трудно, на этом рынке реформа «выдавила» многих в преступность.

Преступность — процесс активный, она затягивает в свою воронку все больше людей, преступники и их жертвы переплетаются, меняя всю ткань общества. Бедность одних ускоряет обеднение соседей, что может создать лавинообразную цепную реакцию. Люди, впавшие в крайнюю бедность, разрушают окружающую их среду обитания. Этот процесс и был сразу запущен одновременно с реформой. Его долгосрочность предопределена уже тем, что сильнее всего обеднели семьи с детьми, и большая масса подростков стала вливаться в преступный мир.

В 1993–1994 гг., по данным криминологов и социологов, в криминальные отношения были вовлечены 40 % предпринимателей и 66 % всех коммерческих структур. Мафией был установлен контроль над 35 тыс. хозяйствующих субъектов, среди которых 400 банков, 47 бирж, 1,5 тыс. предприятий государственного сектора. Легко криминализовались и СМИ. В прессе сказано: «СМИ с середины 90-х в соответствии с рыночной формулой, по которой спрос рождает предложение, стали продавать свои полосы и эфирное время под черный пиар… К началу третьего тысячелетия в России не осталось СМИ как средств массовой информации, они практически поголовно превратились в шантажистские конторы по выколачиванию денег» [248].

Другой проблемой является экспансия криминальной культуры в российском обществе. Через нее организованная преступность обеспечивает «рекрутирование» кадров и поддержку своей «морали» в широких слоях общества. Академик В. Н. Кудрявцев говорил, что «преступная субкультура — не экзотический элемент современных нравов, а опасное социально-психологическое явление, способное самым отрицательным образом воздействовать на многие стороны общественной жизни». Начиная с 90-х годов в среде лиц, совершивших преступные деяния, стабильно росло число лиц, не имеющих постоянного источника дохода. Так, если в 1990 г. их доля составляла всего 16,9 %, к 1997 г. она поднялась до 52,4 % (в 2009 году — 64,4 %). Это уже не свобода.

Умудренный жизнью, прошедший к тому же через десятилетнее заключение в советских тюрьмах и лагерях В. В. Шульгин написал в своей книге-исповеди «Опыт Ленина» (1958) такие слова: «Из своего тюремного опыта я вынес заключение, что “воры” (так бандиты сами себя называют) — это партия не партия, но некий организованный союз или даже сословие. Для них характерно, что они не только не стыдятся своего звания “воров”, а очень им гордятся. И с презрением они смотрят на остальных людей, не воров… Это опасные люди; в некоторых смыслах они люди отборные. Не всякий может быть вором!

Существование этой силы, враждебной всякой власти и всякому созиданию, для меня несомненно. От меня ускользает ее удельный вес, но представляется она мне иногда грозной. Мне кажется, что где дрогнет, при каких-нибудь обстоятельствах, аппарат принуждения, там сейчас же жизнью овладеют бандиты. Ведь они единственные, что объединены, остальные, как песок, разрознены. И можно себе представить, что наделают эти объединенные “воры”, пока честные объединяются» [247].

Вот Ю. В. Волков, доктор философских наук, зав. кафедрой социологии и социального управления Академии труда и социальных отношений, пишет о позиции рабочих: «Демократическое движение, начавшее развиваться в стране в последние годы и охватывающее главным образом прогрессивную интеллигенцию, вряд ли сможет само по себе преодолеть сопротивление консервативных сил и обеспечить утверждение нормальной, эффективной рыночной экономики… Присутствует и противоположная позиция — полная неприятия не только частной собственности и частного предпринимательства, но даже той “полурыночной” экономики, которая проектируется некоторыми в рамках незыблемости “социалистических принципов”… Это движение, выражающее люмпенизированную психологию наиболее отсталых — в массе своей — слоев рабочих и служащих, имеет не так уж мало сторонников… а в условиях резкой пауперизации масс с весны 1991 г. люмпенская психология может пойти вширь» [238].

Сдвиг элиты к идее трансформации социального строя и перехода к частному предпринимательству происходил быстро — и вопреки установкам основной массы населения.

В самых разных выражениях давалась характеристика того большинства («охлоса»), которое в реформе должно было быть отодвинуто от власти и собственности. Философ Григорий Померанц пишет: «Добрая половина россиян — вчера из деревни, привыкла жить по-соседски, как люди живут… Найти новые формы полноценной человеческой жизни они не умеют. Их тянет назад… Слаборазвитость личности — часть общей слаборазвитости страны. Несложившаяся личность не держится на собственных ногах, ей непременно нужно чувство локтя» [240].

Как легко этой элите разрушить солидарность людей, которым «непременно нужно чувство локтя»! Это можно назвать «агрессивное невежество». Г. Померанц предлагает такое: «Что же оказалось нужным? Опыт неудач. Опыт жизни без всякого внешнего успеха. Опыт жизни без почвы под ногами, без социальной, национальной, церковной опоры. Сейчас вся Россия живет так, как я жил десятки лет: во внешней заброшенности, во внешнем ничтожестве, вися в воздухе… И людям стало интересно читать, как жить без почвы, держась ни на чем…

Надо выходить из невыносимого положения, которое сложилось сегодня. Выход из него немыслим без перестройки личности» [312].

Жизнь «человека из подполья», без почвы, наконец навязывает всей России. Победа почти близка!

Совершенно некритически, как будто потеряв способность к простейшим логическим операциям, стала интеллигенция заглатывать абсурдные (или чудовищные) утверждения идеологов. Вот тот же Г. Померанц пишет в «Огоньке» (1992 г.): «По данным опроса, примерно четверть населения предпочитает жить впроголодь, но работать спустя рукава. Я думаю, что даже больше, и каждый шаг к цивилизации сбрасывает с дороги миллионы люмпенов, развращенных сталинской системой и уже не способных жить ни при какой другой».

Как должно восприниматься это утверждение примерно 50 миллионами жителей России? Но важно не мышление Померанца, а послушное, как у загипнотизированных, восприятие читателей «Огонька».

Ницше, который поэтически выразил эту мысль относительно интеллектуалов, — везде есть такая общность: «Я постоянно прихожу к одному и тому же заключению и всякий раз наново противлюсь ему, я не хочу в него верить, хотя и осязаю его как бы руками: подавляющему большинству недостает интеллектуальной совести… Каждый смотрит на тебя чужими глазами и продолжает орудовать своими весами, называя это хорошим, а то плохим; ни у кого не проступит на лице краска стыда, когда ты дашь ему понять, что гири эти не полновесны — никто и не вознегодует на тебя: возможно, над твоим сомнением просто посмеются. Я хочу сказать: подавляющее большинство не считает постыдным верить в то или другое и жить сообразно этой вере, не отдавая себе заведомо отчета в последних и достовернейших доводах за и против, даже не утруждая себя поиском таких доводов» [241][112].

Между тем философы стали доказывать, что лишь частная собственность является правовым феноменом. Надо, мол, коллективную, общенародную и государственную собственность немедленно как-то раздать, чтобы смыть с себя клеймо разбойника. Эксплуатируя миф о собственности, философы доходили до абсурда. Видный философ-правовед В. С. Нерсесянц писал: «Создаваться и утверждаться социалистическая собственность может лишь внеэкономическими и внеправовыми средствами — экспроприацией, национализацией, конфискацией, общеобязательным планом, принудительным режимом труда и т. д.» [237].

Почему же национализация — неправовой акт? А приватизация — правовой акт? Какие можно придумать правовые основания, чтобы отдать комсомольскому работнику Кахе Бендукидзе машиностроительный суперкомбинат «Уралмаш» за смехотворную цену — одну тысячную не стоимости завода, а стоимости его годовой продукции? Самые благожелательные попытки додумать разумные аргументы к успеху не приводят.

Многие под идеологическим давлением перестройки и реформы как будто забыли, что после 1991 г. была приватизирована промышленность, полностью (на 99,85 %) созданная советским народом — в основном поколениями, родившимися после 1920 года. Приватизация промышленности произвела дезиндустриализацию, надолго парализовав производительные силы страны.

Действительно, состояние элиты постсоветской России было плачевно — это говорили и «правые», и «левые» аналитики. Такие примитивные (или, наоборот, туманные и непонятные) суждения были у множества философов, которых раньше считали ответственными экспертами. Мы пока не знаем, что произошло с этой общностью интеллектуалов. Ведь раньше они были уважаемыми рассудочными авторами с интересными выступлениями. Что произошло после двух-трех лет перестройки?

Приведем небольшие примеры.

Стоит упомянуть «Черную книгу» потому, что ее благосклонно приняла в России близкая к власти интеллектуальная элита. В РФ эта книга была издана Союзом правых сил в 2001 г. тиражом 100 тыс. экземпляров с грифом «Предназначено для распространения в муниципальных, сельских, школьных и вузовских библиотеках». Вступительную статью написал сам бывший член Политбюро ЦК КПСС А. Н. Яковлев, который подписался как академик РАН.

Говоря о книге и ее обсуждении на Западе, историк-эмигрант А. С. Кустарев отмечает ее значение как симптома дерационализации сознания образованной части общества. Запрос рынка на такую литературу, по его мнению, говорит об отходе важного контингента читателей от рациональности и в то же время о коррупции научного сообщества.

А. С. Кустарев пишет: «Ориентация на историко-эпические бестселлеры таит в себе огромные опасности для исторической рефлексии общества. Выйдя из монастырей и университетов на книжную ярмарку, историки вынуждены менять содержание исторического повествования и интерпретацию исторической картины (чтобы не сказать — действительности) в угоду примитивному, но претенциозному вкусу потребителя… Два элемента в нынешней фазе антикоммунистической кампании указывают на возврат магического сознания. Это вера в чудодейственную силу “символического судебного процесса” и убеждение в том, что судить можно не только “человека”, но и “идею” и даже “символ”… Символический суд над коммунизмом и требования вынести ему формальный смертный приговор есть прежде всего магическое действо. Это попытка заклясть, заговорить призрак…

В конце Средних веков во Франции имела место занятная вспышка правового мистицизма: устраивались судебные процессы над животными — лошадьми, собаками, свиньями. Этот красочный эпизод безумно интересен для истории культуры» [244].

Мы показали несколько фрагментов текстов и высказываний философов, которые во время перестройки необычно резко представляли советский строй, государство, общество — настолько, что произошел болезненный раскол общностей, сообществ и поколений. А дальше это привело к дезинтеграции всех форм социальной организации. Кризис российского общества, перешедший в 1991 г. в острую стадию, потряс всю эту систему, все ее элементы и связи.

Известные социологи (З. Т. Голенкова и Е. Д. Игитханян) так объяснили состояние общества в этапе перестройки и 1990-х годов: «Трансформационные процессы изменили прежнюю конфигурацию социально-классовой структуры общества, количественное соотношение рабочих, служащих, интеллигенции, крестьян, а также их роль. Судьба прежних высших слоев (политическая и экономическая элита) сложилась по-разному: кто-то сохранил свои позиции, используя имеющиеся привилегии, кто-то утратил. Хуже всех пришлось представителям прежних средних слоев, которые были весьма многочисленны, хотя и гетерогенны: профессионалы с высшим образованием, руководители среднего звена, служащие, высококвалифицированные рабочие. Большая их часть обеднела и стремительно падает вниз, незначительная доля богатеет и уверенно движется к вершине социальной пирамиды…

Исследования подтверждают, что существует тесная связь между расцветом высшего слоя, “новых русских” с их социокультурной маргинальностью, и репродукцией социальной нищеты, криминала, слабости правового государства» [249].

Наглядным примером служит приватизация промышленности. В 1992 г. группа ведущих мировых экспертов (социологов, экономистов и философов) под руководством М. Кастельса (США) посетила Москву. Она провела интенсивные дискуссии с членами Правительства РФ. Нашими экспертами были профессора Ю. А. Левада, Л. Ф. Шевцова, О. И. Шкаратан и В. А. Ядов. После отъезда иностранные эксперты составили доклад Правительству РФ.

В докладе эти эксперты критикуют доктрину приватизации и, изложив свои аргументы, напоминают хорошо известные вещи: «Рыночная экономика не существует вне институционального контекста. Основной задачей реформаторского движения в России сегодня является в первую очередь создание институциональной среды, т. е. необходимых условий, при которых рыночная экономика сможет функционировать. Без подобных преобразований рыночная экономика не сможет развиваться, не создавая при этом почвы для спекуляций и воровства. То есть создание эффективной рыночной экономики принципиально отличается от простой задачи передачи прав собственности от государства и старой номенклатуры к успешным частным управляющим… Культура куда важнее масштабов приватизации».

Они так характеризуют общности, которым в ходе приватизации предполагалось передать основную массу промышленной собственности: «В настоящий момент все они так или иначе демонстрируют паразитическое поведение, их действия носят не инвестиционный, а спекулятивный характер, свойственный в большей мере странам “третьего мира”… Такая ситуация характерна скорее не для зарождающегося, а для вырождающегося капитализма. Фактически идет процесс передела накопленной собственности, а не создание нового богатства. В этих условиях исключительно либеральная экономическая политика, основанная на непродуманной и неконтролируемой распродаже государственной собственности, обречена на провал, что приведет лишь к усилению власти спекулятивных групп в российской экономике».

И вот общий вывод: «Резюмируя все сказанное, мы утверждаем, что существующая концепция массовой приватизации является главной ошибкой, которую Россия может совершить в ближайший год реформ» [56].

Кастельс и его коллеги-эксперты высказали важные суждения о начавшейся в России приватизации. Ведущие российские ученые были ознакомлены с их суждениями в прямой дискуссии. Но от широких кругов ученых и политиков, не говоря уже об обществе, это знание было скрыто — этот доклад был опубликован только недавно. Возможно, что наши эксперты не могли спорить с руководством Ельцина, но вся эта акция превратилась в погружение в невежество для множества наших людей.

Мы не знали (и уже не узнаем) мотивы большинства руководителей, работников и действительных интеллектуалов. Во время перестройки и 90-х годов небольшая часть руководителей, работников и специалистов пытались критиковать бывших своих коллег и товарищей (иногда даже не критиковали, а проклинали). Это были тяжелые отношения. Но теперь, после двадцати лет можно предположить, что большая часть авторов и их агентов в программе «погружения в невежество» действовали не для разрушения советского жизнеустройства, а поверили в иррациональные идеи «перестройки» СССР.

Известно, что после «оттепели Хрущева» началось развитие мировоззренческого кризиса советской системы. Структуры и общности развивались быстрее, чем теории общественной науки и образование. Культурные кризисы со сдвигами в системе ценностей происходят в результате сильной культурной травмы. Перестройка и создала такую травму. Радикальные группы организовались вокруг власти (а также вокруг криминальных организаций).

В таких условиях мы можем рассматривать только отдельные аспекты в деятельности авторов и мыслителей. Наша тема — невежество.

3 февраля 2007 г. заседал Центр социально-консервативной политики — «мозговой трест» партии «Единая Россия». Стенограмма заседания помещена на официальном интернет-сайте Центра. Б. Грызлов объявил, что «Единая Россия» делает главным пунктом своей программы «русский проект».

Председательствующий Ю. Е. Шувалов сказал: «У нас сегодня очень серьезный вопрос. Мы его назвали “Формирование российской нации”. Предлагается несколько проектов. Главный — это проект И. Демидова “Русский проект партии «Единая Россия»”».

Действительно, серьезный вопрос — само утверждение, что российскую нацию надо еще формировать. Важно также, из кого и как ее собирается формировать партия власти. «Единая Россия» господствует в парламенте, монопольно издает законы, по которым нам жить. Стенограмма этого заседания — важный документ. Он отражает ход мысли партии.

Но я выскажу некоторые соображения — по поводу высказанных идей. Первое, что удивляет: множество видных интеллектуалов (профессора, деканы, издатели журналов) собрались формировать нацию, но не договорились, что под этим понимают. Каждый выступавший понимал эту тему — все по-своему. Один (Шеляпин Н. В.) даже сказал: «По большому счету общеупотребительного понятия “нация” в современном пространстве не существует. Каждый это понимает так, как он желает. Есть и научные концепции, но в целом общество еще пока не воспринимает как что-то устойчивое и понятное».

Не знаю, что он понимает под «современным пространством», но в современной литературе (в том числе на русском языке) понятие «нация» представлено как вполне разработанное. Понятие широкое, но в каждом контексте ясно, о чем речь. Понятие «гражданская нация» задает одну плоскость рассуждений, «территориальная нация» — другую и т. д. Но такой человек и не берется за составление партийной программы «Формирование российской нации». Он просто эту нацию формирует ежедневно, но на «молекулярном» уровне.

Горяинов Л. В. не видит никаких проблем с понятием: «Что такое русская нация? Это люди, которые и за границей чувствуют себя русскими». Ничего себе, критерий! А как быть с теми 95 % русских, которые за границей не бывали? И как согласуется это определение с положением русского в Латвии, который «чувствует себя русским», но волею судеб принадлежащим к латвийской нации? А главное, Горяинов, взявшись за «формирование российской нации», меняет предмет формирования на «русскую нацию». Интересно, сам-то он замечает эту подмену? Согласитесь, что для многонациональной России она вовсе не так уж безобидна. Неизвестно еще, как к ней отнесутся рядовые члены «Единой России» вроде Рамзана Кадырова.

Положение пытается поправить Вассоевич А. Л.: «Что такое “русская нация”? В принципе, это нация всех коренных народов исторической России. Давайте вспомним о том, что при Петре Великом были и русские немцы, и русские татары, и, по сути дела, сам этот термин вовсе не подразумевал дробления на этнические группы».

Еще недоумение — кто входит в «русскую нацию»? А эстонцы входят? Они — типичные «коренные народы исторической России». Они и оформились как народы уже в составе России. И что за «русские татары» были при Петре Великом? Этот термин, если таковой был, как раз «подразумевал дробление на этнические группы». С его помощью человек объявлял, что он — татарин (это его этническая группа), подданный России (это его политическая нация).

Полосин А. В. говорит: «Русскими мы считаем тех, кто говорит, думает на русском языке. И отсюда вытекает прямо проект». Какой проект? Откуда он вытекает и куда втекает? О чем речь? Язык — один из множества (порядка сотни) признаков этничности, а речь-то идет не об этносе, а о российской нации! Если татарин, забыв о предупреждении Полосина, вдруг что-то подумает на татарском языке, он что — выбывает из российской нации? А если он, учась в МГУ, говорит и думает по-русски, то он уже не татарин, а русский?

Вскользь была высказана и такая странная мысль: «Русской была немка Екатерина Вторая, русским был политический деятель Иосиф Виссарионович Джугашвили (Сталин). Безусловно, любой человек, который относит себя к пространству русской культуры и русской политики, является русским». Почему же «немка была русской»? Тут словам придается необычный смысл. Всегда считалось, что Иосиф Джугашвили, как зачем-то назван Сталин, был грузином и никогда не просил считать себя русским. Зачем такие сложности? Что за критерий русскости — «относит себя к пространству русской политики»?

Заключает весь этот социально-консервативный симпозиум сам автор «Русского проекта» И. И. Демидов: «Есть же такой тезис, что народ — это все, и мертвые, и живые, и будущие. А нация — это актуальный народ, в актуальное время расположенный… Как ответственные люди мы должны доказать, что все, что мы сегодня говорили и что еще будем говорить и делать, действительно отвечает интересам нашей русской нации».

Ну это совсем не понятно… «Нация — это актуальный народ, в актуальное время расположенный». Нет, у такой нации не было ни прошлого, ни будущего. Вот какую нацию из нас хотят «сформировать»! Итог обсуждению подвел один из ведущих идеологов партии А. К. Исаев: «Я думаю, что мы можем сегодня осознать и сказать, что, безусловно, партия политики “Единая Россия” является партией русского народа и русской цивилизации».

Все это заседание вызывает такую тревожную мысль. Государство РФ тратит деньги на зарплату и условия работы сотен ученых-этнологов, издаются и обсуждаются их труды, созываются международные конференции. Почему интеллектуальная верхушка «партии власти», вместо того чтобы заниматься импровизациями на темы народов и наций, не пригласила двух специалистов, чтобы они сделали два сжатых доклада о современных концепциях по этим вопросам? Есть две концепции, обе их надо знать тем, кто берется за такие «проекты».

Надо остановиться и на одной конкретной и очень рискованной мысли, которая прозвучала на заседании. Ее высказал А. К. Исаев: «Мы должны сказать о том, что идея права наций на самоопределение, вплоть до отделения, в свое время сформулированная большевиками, была сформулирована с вполне конкретной целью — разрушения государства. Мы можем признать право наций на самоопределение вплоть до отделения, если нации грозит геноцид… Поэтому мы выступаем за сохранение существующих государственных и цивилизационных пространств. И в силу этого мы, конечно же, должны принять программу разгосударствления национальных автономных формирований внутри России… Черты квазигосударств внутри страны должны быть сняты. Особенно с национальных образований. И мы должны сказать открыто, что мы по этому пути будем двигаться, никого не унижая и не обижая».

Это — совершенно новый поворот в национальной и международной политике «партии власти». Отвергается Декларация о предоставлении независимости колониальным странам и народам, принятая Генеральной Ассамблеей ООН в 1960 году (Резолюция ООН № 1514). Ее статья 1 гласит: «Все народы имеют право на самоопределение; в силу этого права они свободны определять свой политический статус и свободны осуществлять свое экономическое, социальное и культурное развитие». Сама РФ возникла на основании этого права, приняв в 1990 г. «Декларацию о суверенитете».

Допустим, ООН не указ «Единой России», и РФ отказывается быть правопреемником СССР. Но реальность такова, что на постсоветском пространстве идут болезненные процессы разборки тех дров, что наломали в 1991 г. Причем здесь геноцид? И что значит «сохранение существующих цивилизационных пространств»? Где начинается и где кончается «цивилизационное пространство» России? Как можно в политике оперировать такими расплывчатыми сущностями? Ведь это говорится в контексте «формирования российской нации». Дело же нешуточное!

Концепция самоопределения народов стала одной из главных идей XX века, «овладевших массами». В обзоре на эту тему американского этнолога сказано: «Во времена Первой мировой войны две личности, неожиданно получившие значительное глобальное влияние в области управления государством, В. Ленин и В. Вильсон, придали этому потенциальному разрушителю международного порядка новый нормативный статус».

Так надо же вникнуть во всемирное значение этой идеи, а не бросать ее походя в корзину со странными комментариями. В сенате США президент Вильсон признал: «Вы не знаете и не можете себе представить те переживания, которые я испытываю в результате того, что у многих миллионов человек мои слова пробудили надежды».

Право наций на самоопределение, одновременно декларированное из России и из США, позволило в XX веке демонтировать мировую колониальную систему со сравнительно небольшими жертвами и разрушениями. А ведь могло и повсеместно быть так, как в Алжире (1 млн погибших при населении 8 млн человек). Представим себе войну Индии за независимость в середине XX века!

А в России, когда вопрос встал в практической плоскости, большевики провозгласили право наций на самоопределение, как раз чтобы сохранить единство трудящихся всей Российской империи — и на этой основе произвести «пересборку» империи уже в виде Советского Союза. Без признания этого права было невозможно нейтрализовать националистические «элиты», которые после Февральской революции растащили империю. И эта программа «усмирения этнонационализма» признана в мировой науке блестящей.

Вот такие недоуменные мысли вызвало это заседание.

Но главное — где же ответ на эту доктрину «партии власти» партий оппозиции? Где их концепция сборки российской нации? Как они видят принципы межэтнического сосуществования народов России и всего постсоветского пространства? Ведь первая обязанность — изучать, обдумывать и предлагать обществу альтернативные проекты будущего. Только это может придать оппозиции силу и обеспечить массовую поддержку.

Но раз уж заговорили о нации… На эту тему откликнулась Н. А. Нарочницкая в интервью под заглавием «Мы должны стать нацией» («Наше время», 2007, № 33). Она сделала ряд утверждений, которые надо обсудить. Наталья Алексеевна — человек известный и авторитетный, замечательный историк и литератор. На мой взгляд, это самая блестящая фигура в русском патриотическом движении — и в интеллектуальном плане. Ее суждения никак нельзя оставить без внимания.

В интервью заявлено, что «мы» — не нация. Мы только должны «стать нацией». Это должно быть развернуто и сразу порождает множество вопросов и множество проблем. Замечательный антрополог С. В. Чешко писал: «С точки зрения принятых в современном мире понятийных норм следует признать не только реальное существование в СССР “советского народа”, но и признать его в качестве обычной полиэтнической нации — советской нации… Благодаря своему упорному стремлению сохранить “самобытность”, уберечь свои теории и профессиональный язык от внешних влияний отечественное обществоведение попало в концептуальный тупик. Наши ученые … даже не допускали мысли о возможности понятия “советская нация”. А в период развала СССР эта несуразица активно использовалась теми, кто пытался доказать, что СССР — это “не страна и не государство”, без своей нации, народа и поэтому без права на существование» [638].

Н. А. Нарочницкая не сказала, чего «нам» не хватает, чтобы стать нацией. Каким образом мы можем превратиться в нацию, что для этого должен сделать каждый человек и государство? Было ли население России нацией когда-то раньше, и если было, то почему перестало ею быть?

Когда политик призывает нас «стать нацией», важно выяснить, что он понимает под этим словом. Разные представления о нации означают разные образы ее будущего строения, разные средства и методы «сборки», разные типы государственной идеологии и национальной политики. Без явного изложения этих программных установок призыв «стать нацией» смущает. Ведь строительство нации не может быть бесконфликтным — «иных» надо преобразовывать в «своих». Когда германский канцлер Бисмарк начал строить немецкую нацию, он заявил, что единство нации достигается только «железом и кровью». Тютчев на это написал известные строки:

Это глава особая. Нам надо рассмотреть важную проблему «перестройки», хотя многие на эту проблему не смотрят. Ростки ее развивались долго, и мало кто видел в них угрозы. Но в ходе перестройки часть политиков и элиты представила готовый проект: изменить вектор развития России и соединиться с цивилизаций Запада, в форме конвергенции. В этой системе требовалось изменить парадигмы образования, науки и экономики и т. д. Если эта конвергенция получится, Россия войдет в сферу периферийной экономики. Но в элите СССР уже вызревал мировоззренческий кризис, его выражением и было развитие идеи конвергенции с США[113].

4 мая 1992 г. Координационный совет по гуманитарным и общественным наукам при вице-президенте Российской Академии науки (РАН) провел заседание «круглого стола», посвященное оценке нынешнего и прогноза будущего общественного устройства России. В дискуссии приняли участие ведущие философы, экономисты, социологи и историки.

В обзоре сказано: «Участники “круглого стола” исходили из неизбежности перехода России к рыночной экономике… Под “особым путем России” понималась необходимость сочетать достоинства и исключать недостатки капитализма и социализма… Нужно поработать над тем, как идею конвергенции облечь в приемлемые для всех народов и наций страны одежды. Переходная, опирающаяся на смешанную социально ориентированную экономику модель была поддержана участниками обсуждения» [215].

Ученые СССР (особенно обществоведы и политологи), начиная реформу, должны были бы разобраться: почему при попытке войти в «клуб капиталистических стран» сразу возникли непреодолимые препятствия? Неужели забыли народ в 1917 г.! Это удивительно, ведь к 1920-м годам все уже знали, что Запад отказался принять в цитадель капитализма известных российских либералов и даже царя! Английский король Георг V, двоюродный брат Николая II (и Александры Федоровны), категорически потребовал от правительства отмены приглашения царя в Англию. Не дали царю убежища! Англичане вели переговоры с Францией, и там отклонили.

Почему Российская империя и государство, император и ее народы не могут присоединиться к цивилизации Запада? Почему не объяснить людям? Ведь ученые и писатели Запада говорили понятно. Посмотрим в прошлое.

О. Шпенглер писал: «Я до сих пор умалчивал о России; намеренно, так как здесь есть различие не двух народов, но двух миров… Разницу между русским и западным духом необходимо подчеркивать самым решительным образом. Как бы глубоко ни было душевное и, следовательно, религиозное, политическое и хозяйственное противоречие между англичанами, немцами, американцами и французами, но перед русским началом они немедленно смыкаются в один замкнутый мир. Нас обманывает впечатление от некоторых, принявших западную окраску жителей русских городов. Настоящий русский нам внутренне столь же чужд, как римлянин эпохи царей и китаец времен задолго до Конфуция, если бы они внезапно появились среди нас. Он сам это всегда сознавал, проводя разграничительную черту между “матушкой Россией” и “Европой”…

Плодотворная, глубокая, исконная русская ненависть к Западу, этому яду в собственном теле, которая с одинаковой силой сказывается как во внутренних страданиях Достоевского и в резких выпадах Толстого, так и в бессловесных переживаниях среднего человека… Эта исконная ненависть… лежит, безусловно, в основе большевизма» [68, с. 147–148, 150].

Плохо, что мы мало знали о роли монархического государства России. И мы не поняли катастрофу распада народа. Тогда у нас не было достаточно знания (да и сейчас не хватает). Было непросто понять смысл такого суждения Вебера: «Власть в течение столетий и в последнее время делала все возможное, чтобы еще больше укрепить коммунистические настроения. Представление, что земельная собственность подлежит суверенному распоряжению государственной власти, … было глубоко укоренено исторически еще в Московском государстве, точно так же как и община» (см. [478]).

Как можно было соединиться Западу с капитализмом и колониями и России с Евразией с крестьянской общиной. Как можно забыть это?

Советский (и потом израильский) историк М. Агурский пишет в книге «Идеология национал-большевизма»: «Капитализм оказывался аутентичным выражением именно западной цивилизации, а борьба с капитализмом стала отрицанием самого Запада. Еще больше эта потенция увеличилась в ленинизме с его учением об империализме. Борьба против агрессивного капитализма, желающего подчинить себе другие страны, превращалась невольно в национальную борьбу. Как только Россия осталась в результате революции одна наедине с враждебным капиталистическим миром, социальная борьба не могла не вырасти в борьбу национальную, ибо социальный конфликт был немедленно локализирован. Россия противостояла западной цивилизации» [74].

Отношение Запада к России определялось не богатством, а расхождениями в важных устоях — в цивилизационных кодах. В Первой мировой войне «англичане, немцы, американцы и французы» громили друг друга, но как только в 1917 г. Россия стала уходить с цивилизационной «столбовой дороги» Запада, весь Запад «немедленно сомкнулся в один замкнутый мир» против русских. Да и внутри России вспыхнула Гражданская война не из-за конфликтов на перекрестке, а из-за расколов в системе ценностей — основе цивилизации.

Сейчас образ Запада выпадает из русской традиции — как западников, так и славянофилов. Достоевский бы ахнул, почитав наши газеты. В нашем хаосе перестройки мы забыли, что Запад — трагическая цивилизация. Да, Запад ставит на себе «эксперименты со злом» и часто доходит в этом до края. Но потом некоторые общности осмысливают зло, анатомирует его и дают другим спасительное знание. Этот устой их цивилизация начинала с античности, и он сопряжен с такими страданиями, которые нам неведомы. Мы боялись реальных опасностей, но не было у нас «страха бытия». Запад же, начиная с раннего Средневековья, жил в нарастающем коллективном страхе. Сначала перед адом, потом чистилищем, затем перед чумой, так что в искусстве центральное место заняла смерть — с «Плясками смерти» в каждом доме. Так и шел западный страх от эпохи к эпохе — «страх Лютера» перед соблазнами, перед природой, страх перед своим «другим Я» (Фрейд), страх перед СССР и ядерной войной. И каждый раз страх порождал глубокие раздумья и сдвиги в культуре.

Вспомним прошлые войны. Один из источников силы России был в том, что она не измельчалась до цивилизационной ненависти к Западу. Русские били французов, но Францию не возненавидели и не стали бы, как Наполеон, отбивать нос у сфинкса и взрывать Кремль. О немцах Сталин специально сказал: гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается — и это была сила, а не слабость. Вьетнамцы, которые многому у нас научились, провели войну и с французами, и с американцами, не допуская антизападнических настроений.

Россия, имея многие корни в Азии, все же строила себя, «опираясь» на Запад — нельзя это забывать. Когда мы устраиваем что-то в своей жизни, мы спрашиваем «а как это у немца?» — и делаем так же или наоборот. Конечно, и Запад строил себя: «опираясь» на «Восток» — беря оттуда и религии, и философию (через арабов), и главные изобретения.

Как же можно было пытаться создать синтез России и США в форме конвергенции? В таком состоянии «европейского гуманизма» перестройка СССР (особенно России) вновь перешла в колею «холодной войны» с Западом. Цивилизации не могут быстро трансформировать свою структуру.

Либеральный философ Дж. Грей пишет: «Такая рефлекторная враждебность Запада по отношению к русскому национализму … имеет долгую историю, в свете которой советский коммунизм воспринимается многими в Восточной и Западной Европе как тирания Московии, выступающая под новым флагом, как выражение деспотической по своей природе культуры русских» [41, с. 71].

«Враждебность Запада» была всегда, не только к русским. Историк евроцентризма Самир Амин писал: «Современная господствующая культура выражает претензии на то, что основой ее является гуманистический универсализм. Но евроцентризм несет в самом себе разрушение народов и цивилизаций, сопротивляющихся экспансии западной модели. В этом смысле нацизм, будучи далеко не частной аберрацией, всегда присутствует в латентной форме. Ибо он — лишь крайнее выражение евроцентристских тезисов. Если и существует тупик, то это тот, в который загоняет современное человечество евроцентризм» [640].

Показательно, что страны бывшего СЭВ, принявшие дозу социализма, потрясались от отношений Запада — стоит только приоткрыть его рынок. Вот пишет в «Независимую газету» эксперт-демократ (9 января 1994 г.): «Когда французские фермеры узнают, что из Венгрии, Чехии или Словакии идут грузовики с дешевыми, буквально разоряющими их мясными продуктами, то они просто-напросто перекрывают автомагистрали и действуют партизанскими методами… Ревностно оберегают свои заповедники от вторжения конкурентов, нарушающих привычный ритм и уклад», — «партизанские методы» — это поджог грузовиков. Однажды даже сожгли колонну с живыми овцами, и горящие животные разбежались по округе. То-то было смеху у французов!

О чем же говорит наша демократическая газета? О том, что издержки производства у западных фермеров очень велики, и если бы они были вынуждены конкурировать, то кооперативы из бывших соцстран разорили бы их моментально. И приходится им нанимать бандитов — жечь грузовики, и убеждать газетчиков, что французы правы, используя такие способы «конкуренции».

Но главное, что Россия второй раз пытается войти в систему западного рынка. Посмотрите, что писал экономист-реформатор В. А. Найшуль: «Рыночный механизм управления экономикой — достояние общемировой цивилизации — возник на иной, нежели в нашей стране, культурной почве… Рынку следует учиться у США, точно так же, как классическому пению — в Италии, а праву — в Англии» [486].

Утверждение, что «рынку следует учиться у США, а праву — в Англии», не просто невежество, но и наивно. И рынок, и право — большие системы, в огромной степени сотканные особенностями конкретного общества. Обе эти системы настолько переплетены со всеми формами человеческих отношений, что идея «научиться» им у какой-то одной страны находится на грани абсурда. Почему, например, рынку надо учиться у США — разве рынок в США лучше рынка в Германии, Японии или Сирии?

Да и как можно учиться рынку у США, если его сиамским близнецом, без которого он не мог бы существовать, является, образно говоря, «морская пехота США»? Это прекрасно выразил советник Мадлен Олбрайт Т. Фридман: «Невидимая рука рынка никогда не окажет своего влияния в отсутствие невидимого кулака. МакДональдс не может быть прибыльным без МакДоннел Дугласа, производящего F-15. Невидимый кулак, который обеспечивает надежность мировой системы благодаря технологии Силиконовой долины, называется наземные, морские и воздушные Вооруженные силы, а также Корпус морской пехоты США».

Мотивация западных политиков в нашей «перестройке» нас мало трогала. Нас удивил факт, что российская интеллигенция могла поверить западным политикам. Ведь даже если бы либеральная доктрина была хороша для условий Запада (хороша ли она для них, это особый вопрос), она совершенно не могла привести к успеху в России, какие бы законы ни принимали Верховный Совет РСФСР или Госдума РФ. Это странная слепая вера в Закон, которую проявили наши интеллигенты, просто пугала. Наша элита не раз пыталась слепо копировать Запад — сначала в соревновании с ним, потом в имитации его. И эта тяга к имитации, к отказу от творчества и синтеза, от широкого сравнения разных вариантов, испытанных в различных культурах, вдруг проявилась с тупой силой именно в интеллигенции! Ее символом веры стал давно, казалось бы, изжитый в просвещенном сознании примитивный евроцентристский миф о том, что Запад через свои институты и образ жизни выражает некий универсальный закон развития в его наиболее чистом виде. Этот миф используется в западной пропаганде и психологических войнах — а у нас его носителем стала интеллигенция!

А сейчас разумная задача для нас — не копить ненависть к Западу и не отбрасывать его идеи и знания, культуру и переживания. Только так можно ужиться и учиться у Запада всему, что есть у него полезного и приятного.

Поэтому мы должны рассмотреть картину мира России с Евразией, других стран, и особо Запада…

Конвергенции не получилось, но в ходе перестройки российские институты вошли в уже созданные структуры для соединения с системами Запада. Вот, например. Известно, что школа СССР сформировала новый культурно-исторический тип со многими исключительными качествами. Но в перестройке в 1987–1988 гг. началось преобразование школы. Была принята программа «гуманитаризации российского образования Дж. Сороса». Подрядчиком был фонд «Культурная инициатива» — благотворительная организация Сороса. Об их агентах мы не будем говорить.

Все понимали, что при смене общественного строя неизбежны изменения, но мало кто ожидал, что целью реформы станет отказ от единой общеобразовательной школы. Эта модель в XX веке была эффективна в разных странах при разных условиях и могла бы работать в «рыночной» России с некоторыми изменениями.

Министр образования В. М. Филиппов объяснил: «Изменившееся российское общество требует адекватных изменений и от системы образования — нельзя консервировать то, что когда-то было лучшим в мире». Это объяснение не понятно! Почему в «изменившемся российском обществе» не пожелали иметь «лучшее в мире» образование? Идеологи этой реформы не отвечали на простые и ясные вопросы или изъяснялись метафорами и абстрактными понятиями — как будто с этой части российской элиты ветром снесло разум и элементарные нормы общения.

Министр привел такой аргумент: «Кто-то очень метко заметил: “В США есть цивилизация, но нет истинной, древней культуры. В России — богатая культура, но нет цивилизации”. Наша задача — сохранить российскую культуру и создать цивилизованное общество». Выходит, он видит смысл школьной реформы в изменении образования так, чтобы Россия получила цивилизацию в понимании американцев. Перестройка школы по американскому шаблону была предусмотрена и в документах министерства. Там прямо и без обиняков была поставлена задача «эволюционной смены менталитета общества через школу».

Немецкий историк Л. Люкс писал: «Россия с удивительной наглядностью, как никакая другая страна, продемонстрировала последствия такого явления, как радикальнейшая конфронтация интеллектуальной элиты страны с существующей системой (самодержавием), — этот процесс шел рука об руку с преклонением перед идеалом всеобщего равенства. Синтез хилиастических планов русской интеллигенции с целями марксизма привел к возникновению большевистской партии профессиональных революционеров, у которой на Западе не было аналога. Создание Лениным этой партии для мировой истории имело не меньшее значение, чем наметившийся к этому же времени на Западе кризис модернизации. После 1917 г. большевики попытались завоевать мир и для идеала русской интеллигенции — всеобщего равенства, и для марксистского идеала — пролетарской революции. Однако оба эти идеала не нашли в “капиталистической Европе” межвоенного периода того отклика, на который рассчитывали коммунисты…

Именно представители культурной элиты в Европе, а не массы, первыми поставили под сомнение фундаментальные ценности европейской культуры. Не восстание масс, а мятеж интеллектуальной элиты нанес самые тяжелые удары по европейскому гуманизму» [347].

Изучая европейскую интеллектуальную элиту, Г. П. Федотов увидел, что культура Запада под угрозой и возникают «трагические искания целостного мировоззрения». Он пишет: «Буржуазия не была создательницей гуманизма, но судьбой своей она поставлена на страже его. Она связана с ним общим грехом и вместе с ним живет под угрозой кошмарной расплаты… Однако это наследие буржуазии далеко не безвредно для социализма. Чего стоит одна прививка буржуазного миросозерцания! Это настоящая отрава, которая вошла в тело социализма — с самого его рождения» [357, с. 429, 431].

То, что Запад нас к себе не впустит, стало очевидно уже к концу 1990-х годов. Но беспристрастной и хладнокровной рефлексии в этом изменении нашей картины мира не было до сих пор. Дискуссии в телевизоре принимали форму низкопробного шоу. А ведь можно было структурировать эту проблему и прийти к выводу уже в 1980-е годы. В среде интеллигенции даже не возник вопрос: почему в начале XX века у России не было возможности встроиться в систему западного капитализма? А в 1905 г. эта проблема вызвала общую дискуссию и в социал-демократии, и у консерваторов, и у либералов, над этим вопросом работал М. Вебер и оставил ценные наблюдения, актуальные и сегодня. Но в российских революциях и во время краха СССР дух капитализма не накрыл большинства нашего народа. Только небольшую часть интеллигенции привлек культ «сильных» Запада. И об этом предупреждали русские эмигранты.

Представим несколько фрагментов истории России.

Образ русской революции (и ее предыстории) очень сложен в изложении. Но теперь нам надо обязательно увидеть его «лицо» и понять вектор Запада. Раньше доминировал формационный подход (на основе марксизма — истмата). Образ истории представляли как ступенчатое развитие от первобытно-общинного строя к рабовладельческому строю, затем к феодализму, потом к капитализму, а далее будут социализм и коммунизм — или история остановится с всеобщей победой капитализма. Другие формы существования, такие как цивилизации, были в тени.

Формационный и цивилизационный подходы — инструменты для построения моделей процессов существования людей в пространстве и времени. Оба этих подхода имеют ограниченные сферы. В XX веке было уже невозможно представить себе рациональные действия власти большой страны без того, чтобы определить ее цивилизационную принадлежность и траекторию развития[114].

После этой реформы состояние России стало нестабильным. Возникали новые общности, новые поколения, изменялись мировоззрения, образование, стали развиваться общественно-экономические формации — и в то же время появлялись новые цивилизационные черты. В России Н. Я. Данилевский предложил признаки для различения «локальных» цивилизаций, а носителем главных черт у него является надклассовая и надэтническая абстрактная общность, которую он назвал «культурно-исторический тип» [413]. Цивилизация у него представляется как воображаемый великан, «обобщенный индивид». Данилевский видел в этом типе очень устойчивую, наследуемую из поколения в поколение сущность — народ, воплощенный в обобщенном индивиде. Эта его модель была плодотворна, и она дала полезные ростки.

В начале XX в. модель культурно-исторического типа еще развивалась, но были и параллельные картины цивилизаций. Например, Л. Карсавин, близкий к евразийцам, предложил концепцию восприятия народа как единого тела: «Можно говорить о теле народа… Мой биологический организм — это конкретный процесс, конкретное мое общение с другими организмами и с природой… Таким же организмом (только сверхиндивидуальным) является и живущий в этом крае народ. Он обладает своим телом, а значит, всеми телами соотечественников, которые некоторым образом биологически общаются друг с другом» [414].

Конечно, здесь термины «тело», «биологический организм» употреблены как метафоры, но выбор метафор, тем более таких жестких, отражает укорененные представления. Устои системы культурно-исторических типов непрерывно изменяются и распадаются, хотя иногда мы это не видим. Это проблема власти, политики и общества.

Вот пример. После крестьянских волнений 1902–1907 гг. либеральная элита качнулась от «народопоклонства» к «народоненавистничеству». Кадет и известный культуролог М. О. Гершензон писал в книге «Вехи»: «Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, — бояться мы его должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной» [415].

С другой стороны, в России необычно быстро масса общинного крестьянства организовалась, соединенная новым мировоззрением и сетевой коммуникацией. Кризис долго развивался и соединился в сложный синтез — гражданской «холодной войны», революции и подготовки других двух революций. Вектор движения России был в другую сторону от капитализма (см. [416]). И ведь в то время население России состояло на 85 % из крестьян! Да и городские рабочие были еще наполовину крестьяне. Это общество было совершенно иное, другое, чем в Европе и Америке.

В 1880-е годы народники развили концепцию некапиталистического («неподражательного») пути развития хозяйства России. Это была сложная концепция, соединяющая формационный и цивилизационный подходы. Народники прекрасно знали марксизм, многие из них были лично знакомы с Марксом и находились с ним и Энгельсом в переписке. И народники, и крестьяне старались «обойти капитализм».

Откуда взялись декреты советской власти и сама идея национализации земли? Они взялись из тех представлений общинного крестьянства, которые вынашивались в течение примерно 30–40 лет. Уже в «Письмах из деревни» Энгельгардта (80-е гг. XIX в.) видно, как в крестьянской общине вырабатывалось и совершенствовалось представление о благой жизни, а потом (в 1905–1907 гг.) излагалось эпическим стилем в виде наказов и приговоров. Из наказов и брали эти представления эсеры и большевики. Как мог стать Толстой «зеркалом русской революции», если бы крестьянские чаяния не превратились в развитое мировоззрение?

Составляя наказы и приговоры, крестьяне понимали, что коллективно совершают противоправные действия, и эти действия были уже активной формой борьбы. Размах ее был велик. В I Государственную думу поступило свыше 4000 пакетов и телеграмм. Только в Трудовую группу депутатов Госдумы было подано более 400 приговоров и наказов из 50 губерний. Но в России подача прошений и проектов была запрещена. В положении о Госдуме было сказано: «В Государственную думу воспрещается являться депутациям, а также представлять словесные и письменные заявления и просьбы». Документы захватывались на месте или изымались на почте.

Вот наказ крестьян и мещан Новоосколького уезда Курской губернии в Трудовую группу I Госдумы (июнь 1906 г.): «Само правительство хочет поморить крестьян голодной смертью. Просим Государственную думу постараться уничтожить трутней, которые даром едят мед. Это министры и государственный совет запутали весь русский народ, как паук мух в свою паутину; мухи кричат и жужжат, но пока ничего с пауком поделать нельзя» [416, с. 237].

Т. Шанин написал понятную и глубокую книгу «Революция как момент истины» [411]. Он долго изучал русское крестьянство и периоды революции 1905–1907 и 1917–1922 гг. Для нашей главы эта книга была очень полезна. Мы возьмем из этой книги несколько фрагментов.

Крестьянское движение 1905 г. хронологически началось 14 февраля в Дмитровском уезде Курской губернии. В ту ночь было совершено нападение на одно из имений, а в следующие дни «разобрано» еще 16 имений в округе. Т. Шанин пишет: «Описания тех событий очень похожи одно на другое. Массы крестьян с сотнями запряженных телег собирались по сигналу зажженного костра или по церковному набату. Затем они двигались к складам имений, сбивали замки и уносили зерно и сено. Землевладельцев не трогали. Иногда крестьяне даже предупреждали их о точной дате, когда они собирались “разобрать” поместье. Только в нескольких случаях имел место поджог и одному-единственному полицейскому были, как сообщают, нанесены телесные повреждения, когда он собирался произвести арест. Унесенное зерно часто делилось между крестьянскими хозяйствами в соответствии с числом едоков в семьях и по заранее составленному списку. В одной из участвующих в “разборке” деревень местному слепому нищему была предоставлена телега и лошадь для вывоза его доли “разобранного” зерна. Все отчеты подчеркивали чувство правоты, с которым обычно действовали крестьяне, что выразилось также в строгом соблюдении установленных ими же самими правил, например они не брали вещей, которые считали личной собственностью…

Другие формы крестьянского бунта распространились к тому времени на большей части территории… В течение первых месяцев 1905 г. крестьянские действия в значительной степени были прямым и стихийным ответом на нужду и отчаянный недостаток продовольствия, корма и леса во многих крестьянских общинах. Все эти действия были хорошо организованы на местах и обходились без кровопролития» [411, с. 156–157].

Осенью 1905 г. крестьянские волнения вспыхнули с новой силой. Но крестьянство проявило поразительную организованность и культуру: в ходе уничтожения около 3 тыс. поместий (15 % их общего числа в России) практически не было случаев хищения личных вещей и насилия в отношении владельцев и их слуг.

Т. Шанин пишет: «Массовые разрушения поместий не были к тому времени ни “бездумным бунтом”, ни актом вандализма. По всей территории, охваченной жакерией, крестьяне заявляли, что их цель — навсегда “выкурить” помещиков и сделать так, чтобы дворянские земли были оставлены крестьянам для владения и обработки» [411, c. 161].

Он работал в Европе и знал, как крестьянские восстания (жакерия) потрясли населения феодальных мест («превратили сотни замков в развалины»), особенно во Франции. Т. Шанин писал о насилии крестьянства 1907 г. и он называл это русская жакерия. Он пишет: «Поджоги часто следовали теперь особому сценарию. Решение о них принималось на общинном сходе, и затем, при помощи жребия, выбирались исполнители из числа участников схода, в то время как остальные присутствующие давали клятву не выдавать поджигателей… Крестьянские выступления России оказались непохожими на образ европейской жакерии, оставленный нам ее палачами и хроникерами…

Есть нечто глубоко ошибочное в попытке приспособить рассказ о сельской России 1905–1907 гг. к классическому образу жакерии. Крестьяне восстали, и короли наказывали их за неповиновение — до сих пор рассказ как будто бы верен. То же самое можно сказать и о крестьянских колоннах, движущихся по Волжской степи в зареве горящих помещичьих имений. Однако крестьянская атака была исключительно бескровной, и это, учитывая историю других эпох, не может быть объяснено простым добросердечием российских крестьян» [411, с. 168–169].

И вот исключительно важное наблюдение: «Крестьянские действия были в заметной степени упорядочены, что совсем не похоже на безумный разгул ненависти и вандализма, который ожидали увидеть враги крестьян, как и те, кто превозносил крестьянскую жакерию. Восставшие также продемонстрировали удивительное единство целей и средств, если принимать во внимание отсутствие общепризнанных лидеров или идеологов, мощной, существующей долгое время организации, единой общепринятой теории переустройства общества и общенациональной системы связи» [411, c. 169].

Это была первая антибуржуазная революция.

Но после Гражданской войны часть левой интеллигенции уехала в основном в Европу. Многие из них изучали и СССР, и Запад — нам это полезно. Вот в 1925 г. из СССР эмигрировал известный философ социал-демократической ветви (но не большевик) — Г. П. Федотов. Во Франции он работал до 1940 г. а потом в США. В своей работе он изучал и важную проблему: сравнительные системы цивилизации России и Запада — и особенно русских-эмигрантов как особую общность.

Он писал: «Нас ослепляет двойной свет, излучающийся из Европы и России. В неверном, сумеречном этом свете возникают двойные тени двойных истин. Двойные истины дают двойную ложь. Но, чтобы жить и действовать, надо бороться с призраками. Надо воспитывать трезвую ясность сознания. Для этого есть только одно средство — кроме этического очищения страстей, надо приучиться видеть Россию в русском свете, а Европу в европейском, не путая безнадежно нашего двойного опыта…

Я не хочу сейчас говорить о том, что разделяет Россию от Европы сущностно — изначально и навсегда. Нет, на том самом отрезке пути, на котором мы идем вместе, — послепетровском пути России — мы с Европой разошлись так далеко, что и голоса человеческого не слыхать из-за рубежа…

Европа тоже тяжко больна, но совсем не коммунизмом. Имя ее болезни: капитализм — в плане экономическом, национализм — в плане политическом. Из соединения этих двух ныне разрушительных сил рождается хаос, накопляется ненависть, готовятся потрясения грядущих войн и революций. Это такая простая, детская истина, что не видеть ее может только наше “священное” безумие. Но отсюда происходят все наши трагические недоразумения…

И консерватизм, и либерализм суть резкие проявления русского западничества, поддерживаемого отталкиванием от современной России. Они становятся невыносимы, когда в них выражается тоска по комфорту, запоздалое упоение старой ветошью, уже доношенной Западом и бросаемой им своим духовным приживальщикам. Это социальный грех “буржуазности” в его чистом выражении. Из этой русской среды выходят запоздалые защитники капитализма, столь редкие сейчас на Западе… Русское мессианство есть крайняя форма реакции на западный соблазн, крайняя форма антизападничества, и потому все же западничество» [358].

В перестройке наши современные диссиденты были похожи именно на это: «запоздалые защитники капитализма и западный соблазн». Они были как «псевдоэмигранты». Всем полезно обдумать нынешнее наше невежество: в течение 25 лет Г. П. Федотов многое понял в попытках соединения разных цивилизаций и культур — в контакте Запада и России.

В России начала XX века западники и славянофилы, монархисты и либералы, большевики и меньшевики, эсеры и анархисты мыслили о стране и ее будущем в понятиях цивилизации. Их программы, направленные на разрешение социальных и политических противоречий, на деле представляли собой разные образы будущего, разные цивилизационные проекты. А картины цивилизаций Маркса российская интеллигенция по-настоящему не знала.

Вот в учебнике «Основы марксизма-ленинизма» под руководством О. Куусинена (1960 г.) можно прочесть: «Понятие общественно-экономической формации имеет огромное значение для всей науки об обществе. Оно позволяет понять, почему, несмотря на все многообразие конкретных деталей и особенностей, все народы проходят, в главных чертах, один и тот же путь… Общество развивается, последовательно проходя социально-экономические формации, согласно определенным законам» [75, с. 128.]. Да и другие учебники были такие же.

В. Ж. Келле и М. Я. Ковальзон в своем массовом учебнике «Курс исторического материализма» (тираж 75 000 экз.) пишут: «С развитием капитализма исчезает изолированность отдельных стран и народов. Различные страны втягиваются в общее русло капиталистического развития, возникают современные нации, и между ними устанавливаются всесторонние связи. Тем самым отчетливо обнаружилось, что история всего человечества едина, и каждый народ переживает ряд закономерных ступеней исторического развития» [76, с. 19].

Отметим, что учебник истмата Н. И. Бухарина, а также учебники «Курс исторического материализма» для студентов вузов В. Ж. Келле и М. Я. Ковальзона были написаны именно без учета важного труда Маркса «Formen» («Formen die der Kapitalistischen Produktion vorhergehen» — «Формы, предшествующие капиталистическому производству»), который обсуждался в узком кругу советских философов в 1970-е годы и вошел в том 46 сочинений Маркса и Энгельса, изданный в 1980 г.

Догма «все народы проходят один и тот же путь» давно утратила смысл. Маркс с гордостью писал в 1858 г. об этой своей идее, что он представляет «результат исследований пятнадцати лет, лучших лет моей жизни». Этой фразой он определил вектор развития Запада в состоянии капитализма — и, соответственно, уготовил судьбу «отставшим» народам.

И вот устаревшая догма требует учиться в вузах с учебником «Основы марксизма-ленинизма» 1960 г. И на нем воспитывалась советская интеллигенция! И сейчас многие мучатся над общественно-экономической формацией.

Тойнби давно упростил формацию Маркса, соединяя ее с цивилизацией. Л. А. Гриффен пишет: «Каждый раз становление новой общественно-экономической формации сопровождалось также образованием новой “цивилизации”, т. е. “общественно-экономическая формация” Маркса и “цивилизация” Тойнби представляют собой различные стороны одного и того же социального организма, рассматриваемого преимущественно в первом случае в общественно-экономическом, а во втором в политико-культурологическом аспектах» [419].

Но сейчас надо рассмотреть картину динамики взглядов первой советской власти. Когорта молодых революционеров-большевиков начинали в партии марксизма, но быстро поняли смысл кризиса науки, который перешел в научную революцию. Картина мира изменилась, и большевики стали мыслить в логике науки становления (а политики Февраля мыслили в рамках науки бытия) — но еще и в догмах марксизма.

Так, Сталин принял и подтвердил представление Маркса об экономических законах как объективных и даже как о подобных законам естествознания, хотя эта догма стала устаревшей уже в начале XX в. Известно, что основатели и последователи исторического материализма заявляли, что «законы отражают закономерности процессов, совершающихся независимо от воли людей». Это — постулат детерминизма, ключевой элемент линейной парадигмы и картины мироздания Ньютона, который уже XIX в. стал лишь частью научной картины мира.

Но после первой революции наука становления быстро развивалась, хотя эта наука работала как «неявное» знание (и у большевиков, и у крестьян), а постулаты детерминизма постепенно отходили. История заставляла расширить контекст — цивилизация стала ареной конкуренции (или борьбы) нескольких культурно-исторических типов, предлагающих разные проекты. Во время революций 1905–1917 гг. один из этих типов становился доминирующим (в конкретном периоде) и «представлял» цивилизацию[115].

Здесь надо дать отступление: механистический детерминизм был заложен в основание истмата самим Марксом, и меньшевики не могли «выпрыгнуть» за рамки того времени — и поэтому они отвергали парадигму становления. А Ленину и Сталину помогала «диалектическая интуиция». Они после быстрого анализа принимали верные решения — вопреки давлению истмата.

Мы помним, что говорил А. Деникин…

Существовали важные культурные, философские, научные течения, которые отвергали и механицизм ньютоновской модели, и возможность приложения ее к обществу. И экономисты делились на два течения: инструменталисты и реалисты. Инструменталисты разрабатывали теории, излагающие «объективные законы экономики». Они использовали подходы механистической науки и вычищали все условия и факторы — оставалась абстрактная модель.

Наша беда была невидна, и нарывы угроз остались не поняты. Доктрина реформ перестройки противоречила знанию, все общности всего нашего общества были задавлены жестоким невежеством. Тогда готовились создать группу экономистов в тесном контакте с американскими консультантами. В январе 1992 г. в Вашингтоне в Комитете по советско-американским отношениям — доклад о программе для России сделал Джеффри Сакс. Как писал академик Г. А. Арбатов, в своем выступлении по этому докладу Д. Гэлбрейт так сказал: «На Западе слишком хорошо знают, что такой подход неприемлем. И потому никогда не позволят осуществлять его на практике в своих собственных странах» [338].

Таков был приступ невежества.

И стоит посмотреть систему, которую разрабатывал Грамши: и установление, и подрыв гегемонии — «молекулярный» процесс. Он протекает не как столкновение классовых сил (Грамши отрицал такие механистические аналогии), а как невидимое, малыми порциями, изменение мнений и настроений в сознании каждого человека. Гегемония опирается на «культурное ядро» общества, которое включает в себя совокупность представлений о мире и человеке, о добре и зле, прекрасном и отвратительном, множество символов и образов, традиций и предрассудков, знаний и опыта многих веков. Пока это ядро стабильно, в обществе имеется «устойчивая коллективная воля», направленная на сохранение существующего порядка. Подрыв этого «культурного ядра» и разрушение этой коллективной воли — условие революции.

Это надо учесть.

В реальной жизни время, как важнейшая координата бытия, ощущается в связи «прошлое — настоящее —». Спектакль способен «остановить» настоящее, и в нем не остается места для проявления воли человека.

Какая беда, что после 1955 г. мы на следующем этапе не видели сдвиг движения становления нашей страны. Мы должны были увидеть, что ветераны войны и труда отошли от постулатов детерминизма и экономических законов Маркса. А после 1955 г. страна стала к ним возвращаться.

Сама история показала, что одним из главных противоречий человеческого общества является столкновение иррационального с рациональным. Это — один из главных предметов философии. XX век представил это нам самым драматическим образом. Рациональное мышление — сравнительно недавний продукт культурного развития человека. Но как раз на этом фронте «борьбы со злом» Россия разоружилась. Наше общество и его системы, воспроизводящие рациональное мышление (школа, наука, литература), переживают тяжелый кризис, и надежной программы его преодоления пока что нет. Нам на нашем пути придется столкнуться с извержениями коллективного бессознательного — и отечественного, и зарубежного.

Это глава особая.

В нашей школе и в наших вузах проблем этой главы не исследовали, и наши философы редко объясняли и сами не входили в эту сферу. Те, кто касались к ней, шли за известными западными философами. Большинство наших обычных сотрудников — социологов, политологов, экономистов и др. — видели эту проблему «неявно», пока было достаточно для нас ее туманных образов: «Верной дорогой идем, товарищи!» Мы с радостью на ней шли — и вдруг эта дорога покрылась выбоинами, ямами и колдобинами. Что происходит? То происходит — что люди просто смотрят на эту картину и не понимают ее смысл, пока не грянули громы, — это и есть невежество.

Формационный подход, положенный в основу исторического материализма, исключал из рассмотрения специфику хозяйственных укладов и культуры — он оперировал с небольшим числом «чистых» моделей. Что касается незападных стран, то эти модели Запада были настолько далеки от реальности. Здесь же нас интересуют не абстрактные «общечеловеческие» экономические формации, а именно специфическое для нашего народа взаимодействие хозяйства с культурой.

Люди за многие годы привыкли, что стихии климата, погоды, грозы и вихри стали им близкими. Но люди живут со своими семьями, своими друзьями и общностями. Они в какой-то мере знают типы людей других общностей, даже разбойников. Так живут народы и этносы — они свои, их связывают коммуникации. Системы разных общностей по-разному динамичны и нестабильны. Но люди не видят картины (в динамике) их общества — где возникают и пропадают зерна хаоса или создают из хаоса порядок и дорогу к желанному будущему. А иногда какая-та общность или ее части создали раскол или даже войну.

Люди видят облака и тучи, молнии и шквалы ветра, ливни и смерчи — все их они знают и делают прогнозы. Но почему же мы при кризисе или «перестройке» не создаем себе картину нашего мира и образов новых поколений, а кидаемся к старому истоку и устою? Наши истоки и устои созданы давно, и они прикрыты флагами — это уважение предания или иллюзия. Ведь динамичные и нестабильные общности идут вперед — в сфере угроз и невежества. Люди пробиваются через стихии — с их новыми комбинациями. Почему мы все держались за истоки и не изучали угрозы распада общностей и материи?! Наши истоки помогают нам, если мы видим и достаточно понимаем динамику процессов, — а не мечты или иллюзии.

Мы должны знать все близкие народы и всех других, надо знать их корни и устои — а сейчас в состоянии современной глобальной картины знать все главные цивилизации. Сейчас все должны трезво представить для себя культуры, силы и как они представляют наши устои, нашу историю и наши ценности. Наши люди, бывает, создают для себя образы недружелюбных стран и даже цивилизаций. Но бывает, что нам надо рассмотреть главные их образы, именно трезво и рационально. Это трудно, даже рассмотреть культуры великой цивилизации Запада для нас было очень важно, и это открывало для нас новые фундаментальные смыслы.

В 1857–1859 гг. И. С. Тургенев изложил свое важное исследование — статью «Дон-Кихот и Гамлет» [465]. Он предложил концепцию западной цивилизации как сосуществование двух культурно-исторических типов. Дон-Кихот представлял католическую Европу, а Гамлет — нарождающееся протестантское, научно-рациональное мировоззрение (позже этот, уже зрелый культурно-исторический тип был дан в образе Фауста).

Вот что говорил в 1926 г. молодой русский философ («евразиец») Г. В. Флоровский[116] о либералах-западниках того времени: «Им не приходит в голову, что можно и нужно задумываться над предельными судьбами европейской культуры… Они преклоняются только пред силою и мощью европейского штыка. В европейское оружие, вот во что они веруют… Той европейской тоски, которою болел Достоевский, они не хотят знать. Они боятся напоминаний о ней: а вдруг Европа окажется больной, и интервенция не состоится… Тогда, значит, все кончено…

Ибо в Россию они совершенно не верят. Духовное углубление и изощрение им кажется не только не практичным, но и чрезвычайно вредным. Разрешение русской проблемы они видят в том, чтобы превратить самих себя и весь русский народ в обывателей и дельцов. Они со странным спокойствием предсказывают и ожидают понижение духовного уровня России, когда все силы будут уходить на восстановление материального благополучия. Они даже радуются такому прекращению беспочвенного идеализма…

В императорской России, как и в Европе, они видят только свет; а в современности, т. е. на нашей родине, — только мрак» [468].

Г. Флоровский как будто предвидел буквальное воспроизводство культурной ситуации. А у нас теперь их идеолог «перестройки» прямо сказал: «Мы должны загадить социализм, как мухи засиживают лампочку».

Но нам надо видеть главные системы, представляя картины мира, важные в данное время, для стран и их культуры. Для этого надо часть знания соединять частью образов и картин.

Полезно рассмотреть, как создали важную область науки — соединением истока начальной структуры с эволюцией до нынешнего момента. В 1929 г. Л. Февр и М. Блок создали журнал «Анналы экономической и социальной истории» («Анналы»). Сейчас трудно представлять образы стран, наций, народов и этносов, — но истоки показывают путь. Хотя М. Блок настаивал на «борьбе с источником» (идол истоков, демон истоков). Исторический источник не исчерпаем, и надо вопрошать его по-новому, с тех сторон, с которых он еще не изучался. Примерно так же создали область «археология знания» (М. Фуко). Блок, придавая важное значение теории, считал, что нельзя ее преувеличивать. Теория — это схема, выделяющая какую-либо сторону реальной жизни. Такая схема беднее отображает реальность. Вот несколько суждений М. Блока:

«Исторический феномен никогда не может быть объяснен вне его времени. Это верно для всех этапов эволюции. Для того, который мы переживаем, как и для всех прочих. Об этом задолго до нас сказано в арабской пословице: “Люди больше походят на свое время, чем на своих отцов”. Забывая об этой восточной мудрости, наука о прошлом нередко себя дискредитировала…

У человека, который, сидя за письменным столом, неспособен оградить свой мозг от вируса современности, токсины этого вируса, того и гляди, профильтруются даже в комментарии к “Илиаде” или к “Рамаяне”.

Другие ученые, напротив, справедливо полагают, что настоящее вполне доступно научному исследованию. Но это исследование они предоставляют дисциплинам, сильно отличающимся от тех, что имеют своим объектом прошлое. Они, например, анализируют и пытаются понять современную экономику с помощью наблюдений, ограниченных во времени несколькими десятилетиями. Короче, они рассматривают эпоху, в которую живут, как отделенную от предыдущих слишком резкими контрастами, что вынуждает их искать ее объяснения в ней самой» [403, с. 22–23, 24].

Вот ещё: «Идет ли речь о нашествиях германцев или о завоевании Англии норманнами, к прошлому для объяснения настоящего прибегали так активно лишь с целью убедительней оправдать или осудить настоящее. Так что во многих случаях демон истоков был, возможно, лишь воплощением другого сатанинского врага подлинной истории — мании судить» [403, с. 20–21].

Посмотрите это: «Перед нами возникают сразу две проблемы: проблема исторического беспристрастия и проблема исторической науки как попытки воспроизведения истории (или же как попытки анализа).

Но существует ли на самом деле проблема беспристрастия?.. Есть два способа быть беспристрастным — как ученый и как судья. Основа у них общая — добросовестное подчинение истине. Ученый регистрирует и, более того, провоцирует опыт, который, возможно, опровергнет самые дорогие для него теории. Честный судья, каково бы ни было его тайной желание, допрашивает свидетелей с одной лишь заботой — узнать факты во всей их подлинности…

И вот историк с давних пор слывет неким судьей подземного царства, обязанным восхвалять или клеймить позором погибших героев. Надо полагать, такая миссия отвечает прочно укоренившемуся предрассудку» [403, с. 79].

Понятно, что представить картину истории науки очень трудно, — все системы и структуры природы, техники и человечества соединяются во вселенскую сеть. Узлы этой сети становятся вехами-источниками — древние, старые, близкие нам и актуальные инновации.

Все это трудно рассматривать: чужие истоки, предания и истории — но надо. Потому и говорят, что это «археология знания».

Леви-Стросс объяснял эту проблему: «Биологический эволюционизм и псевдоэволюционизм, который мы рассматриваем, — совершенно разные доктрины. Первая возникла как широкая рабочая гипотеза, основанная на наблюдениях, в которых удельный вес интерпретации исключительно мал… Но когда от фактов биологии переходят к фактам культуры, все резко усложняется. Можно извлечь из земли материальные объекты и убедиться, что, согласно глубине геологических слоев, форма или способ изготовления определенных объектов изменяется. И тем не менее один топор не рождает физически другой топор, как это происходит с животными. Сказать в этом случае, что один топор эволюционировал из другого, представляет из себя метафорическую формулу, не обладающую научной строгостью, которую имеет аналогичное выражение в отношении биологических явлений. И то, что верно для материальных объектов, физическое существование которых доказывается раскопками, еще более справедливо по отношению к общественным институтам, верованиям, вкусам, прошлое которых нам обычно неизвестно. Концепция биологической эволюции сопряжена с гипотезой, имеющей самый высокий коэфициент вероятности, который достижим в сфере естественных наук; напротив того, концепция социальной и культурной эволюции дает, в самом лучшем случае, лишь соблазнительную и опасно удобную процедуру представить действительность» [51, с. 311].

А историк Т. Шанин сказал, что рабочие в своей массе вряд ли знали о теоретических спорах среди социал-демократов. И тем более о перипетиях истории Парижской коммуны в 1871 г., «но каждый рабочий знал, что есть волостной сход — собрание деревенских представителей исключительно одного класса (государственные чиновники и другие “чужаки” обычно там не присутствовали), где выборные представители сел обсуждают вопросы, представляющие общий интерес. Причина того, почему общегородская организация представителей, избранных рабочими основных предприятий, была учреждена так легко и как бы сама собой, была напрямую связана с формами, уже известными и общепринятыми» [411, с. 259]. Но некоторые интеллигенты думали, что русские рабочие приняли исток Парижской коммуны и пошли за ней[117].

А другую ситуацию представил Г. П. Федотов в важной статье: «Что касается Маркса, то он стоит посредине между революционным и реакционным течениями социализма. Он, несомненно, глубоко ненавидел идейное содержание буржуазной революции: свободу, равенство и братство. Но столь же несомненно он принимал ее разрушительное дело. При всем теоретическом конструктивизме своего ума Маркс не интересовался строительством жизни. Он не удосужился хотя бы намекнуть на то, как будет выглядеть осуществленный социализм. Разрушение — точнее, построение мощных машин для разрушения — было единственным смыслом его жизни. Поскольку ненависть к личности и свободе у него доминирует, его психический тип приближается к типу реакционера. Да и в своих непринужденных личных оценках он всегда предпочитал деятелей реакции либералам. Его ученикам пришлось много потрудиться, чтобы отмыть черную краску с портрета Учителя» [357].

Было видно, что истоки Маркса были другие и в русской революции, и китайской, и т. д., хотя почти все марксисты использовали его учения, особенно капитализма и цивилизации — и Запад, и Восток. Истоки Маркса были очень широки, и нам надо изучать работы Маркса, но формации не объясняют наши проблемы[118].

Уже в 1930-х гг. особым качеством советской промышленности стало привлечение для решения технических проблем самого фундаментального научного знания. Приведем суждение западных историков Р. Толивер и Т. Констебль: «Немцы, американцы и англичане, все вместе, долго разделяли роковое заблуждение относительно достижений Советов. Серия катастроф, обрушившаяся на немецкий народ начиная с 1941 года, была прямым следствием недооценки германским руководством советского колосса… Советский Союз представляет странное сочетание низкого уровня жизни с блестящими техническими достижениями, что противоречит западным понятиям и приводит к огромному количеству ошибок при оценках… Советский Союз во многих отношениях был лучше подготовлен к войне, чем Британия в 1939 или Соединенные Штаты в 1941 г.» (цит. в [487]).

Вспомним, как помогла Америка нашей стране — и во времени войны с фашизмом, и еще больше во времени «холодной войны».

В то время многие друзья поняли, что картина мира Америки соткана из разных истоков и источников, инноваций и историй, войн и страхов. Из этого можно получить великие идеи и невероятную жестокость. Мы должны понимать и разделять структуры Америки. Надо бы прочитать или перечитать американскую литературу, за ней видна трагедия.

Сейчас для нас важен тот факт, что неоконы «выросли» из троцкистов, т. е. ортодоксальных космополитических радикальных коммунистов. Структура их мышления привлекательна для многих, и они оказывают сильное влияние на мнение американцев. Так было с еврокоммунистами, а главное, с нашими «шестидесятниками» после 1956 г. (они вначале были «экзальтированными коммунистами»). Наше обществоведение недооценивает воздействие культурных трансформаций, возникающих в моменты кризисов и потрясений. Мы связываем с ними рост преступности, самоубийств, алкоголизма, но трансформация духовной сферы тоже представляет серьезную угрозу для общества и культуры. Здесь нужно постоянно вести профилактический диалог, не дожидаясь общественного кризиса.

А великий ученый (в Америке) Эйнштейн в начале «холодной войны» так сказал о России и США (в ноябре 1947 года): «В настоящее время Россия имеет все основания считать, что американский народ поддерживает политику военных приготовлений, политику, которую Россия рассматривает как попытку сознательного запугивания… Пока США не сделают настоящего и убедительного предложения начать переговоры с Советским Союзом при поддержке американского общества, мы не можем ждать от России положительного ответа» [116][119].

В январе 1948 года Эйнштейн высказался еще более критически: «Я считаю, что в настоящее время опасность кроется в том, что США могут погрузиться в такую же пучину милитаризации, что и Германия полвека назад… Мы не должны забывать, что нет абсолютно никакой вероятности того, что какая-либо страна в обозримом будущем нападет на Соединенные Штаты, и меньше всего Советский Союз, разрушенный, обнищавший и политически изолированный» [116].

Затем Эйнштейн (май 1949 г.) представил для всего мира угрозы США: «Экономическая анархия капиталистического общества, каким мы его знаем сегодня, является, по моему мнению, действительной причиной всех зол. Мы видим перед собой огромное сообщество производителей, которые непрерывно борются друг с другом ради того, чтобы присвоить плоды коллективного труда, причем борются не из объективной необходимости, а подчиняясь законно установленным правилам… Результатом такой эволюции стала олигархия частного капитала, чья колоссальная власть не может быть поставлена под эффективный контроль в демократически организованном политическом обществе. Это тем более верно, поскольку члены законодательных органов подбираются политическими партиями, финансируемыми или во всяком случае находящимися под влиянием частных капиталистов… более того, в нынешних условиях частные капиталисты неизбежно обладают контролем, прямо или косвенно, над основными источниками информации (прессой, радио, образованием). Таким образом, оказывается исключительно трудным, если не невозможным в большинстве случаев, чтобы отдельно взятый гражданин смог сделать объективные выводы и разумно использовал свои политические права. Это выхолащивание личности кажется мне наиболее гнусной чертой капитализма…

Я убежден, что имеется единственная возможность устранить эти тяжелые дефекты — посредством установления социалистической экономики, дополненной системой образования, ориентированной на социальные цели. В этом типе экономики средства производства находятся в руках общества и используются в плановом порядке. Плановая экономика, которая регулирует производство в соответствии с общественными потребностями, распределяет работу между всеми, способными работать, и гарантирует существование всем людям, всем женщинам и детям. Воспитание личности, кроме того чтобы стимулировать развитие ее внутренних способностей, культивирует в ней чувство ответственности перед согражданами, вместо того чтобы прославлять власть и успех, как в нашем нынешнем обществе» [472].

А уже в январе 1951 года он послал протест: «Скажу, что по моему мнению нынешняя политика Соединенных Штатов создает гораздо более серьезные препятствия для всеобщего мира, чем политика России. Сегодня идет война в Корее, а не на Аляске. Россия подвержена гораздо большей опасности, чем Соединенные Штаты, и все это знают. Мне трудно понять, как еще имеются люди, которые верят в басню, будто нам угрожает опасность. Я это могу объяснить лишь отсутствием политического опыта. Вся политика правительства направлена на превентивную войну, и в то же время стараются представить Советский Союз как агрессивную державу» [116].

Надо сказать, что образы политики США для Эйнштейна соединились с современной наукой. Так там возник важный синтез. И. Лэнгмюр высказал мысль, даже инновацию: «Начиная с теории относительности Эйнштейна и квантовой теории Планка, революция в физическом мышлении пронеслась через всю науку. Наиболее важный результат этого заключается, пожалуй, в том, что ученый перестал считать, что слова и концепции имеют какое-либо абсолютное значение… Определение атома дано в словаре только частично. Его реальное значение лежит в сумме всех знаний по этому предмету среди ученых, специализирующихся в данной области. Ни один из них не уполномочен дать точное определение» [473].

С другой стороны, некоторые потомки троцкистов помнят предания русской революции и уважают ее. В 1985 г. мы приехали в университет Беркли (Сан-Франциско), там был форум Истории науки. Это был огромный кампус, было много киосков с политической и художественной литературой, газеты, плакаты, символы, серп и молот. Мы это увидели случайно — потому что около каждого киоска маячил полицейский. Что такое, почему? Мы у кого-то спросили, нам сказали, что полиция смотрит, чтобы не дрались. Но студенты были приветливы, я посмотрел их «Серп и Молот» и литературу.

Даже через 8 лет, когда мы были в Школе управления им. Кеннеди Гарвардского университета (где так долго сидел Явлинский), на дверях семинара по глобальным проблемам я видел плакатик: «Помните, что один гражданин США вносит в создание “парникового эффекта” такой же вклад, как 1450 граждан Индии». Студенты из «зеленых» повесили свой протест в центре Гарварда. Университеты в своих кампусах похожи на цитадели. Люди там знают, что можно — и что нельзя.

Левые философы и советологи (из университетов) всегда старались поговорить, поспрашивать, посмеяться. Многие стали моими друзьями. Когда я работал на Кубе в 60-е годы, мы общались с американскими учеными и студентами (и не только с американскими). Как-то они приезжали на Кубу — «к врагу для США». Американские ученые читали лекции, американские студенты рубили тростник и привозили самые новые хорошие фильмы от Голливуда — это было хорошее время.

Весной 1991 г. мне пришлось быть в Гарварде на симпозиуме, посвященном русской науке. А с нами были и делегация философов из АН СССР из Москвы. Наши докладчики были приглашены как видные советские философы. И кажется невероятным: они выходили на трибуну и доказывали, что науки в России не было и быть не могло — потому, что она тысячу лет назад приняла православие!

Эти философы доказывали, что Россия стала «империей зла» уже потому, что приняла православие и породила Александра Невского. Выступал видный ученый (из Института философии): «Над культурой России царила идеологическая власть догматического православия… Все это сопровождалось религиозной нетерпимостью, церковным консерватизмом и враждебностью к рационалистическому Западу… Несколько лидеров ереси были сожжены в 1504 г.»[120].

Говорили: «Культура России была сугубо церковной. Что же касается интеллектуальных новаций в России XV в., то они практически полностью отсутствовали… В науке России преобладали послушные “середняки”, которые лишь повторяли западные работы, а таланты очень часто оказывались ненужными… Конечно, науки были, но они существовали как чужое порождение Запада на православном Востоке, естествоиспытатели рассматривались в определенном смысле как иностранцы и иноверцы… Вольномыслию и критицизму в России был дан жестокий урок, и воцарила идеологическая власть догматического православия над культурой России… На долгие века установилось сугубо отрицательное отношение к западному христианству (и вообще западной культуре) как к изменникам веры» (не хочится спорить с уважаемыми философами).

И некоторые профессоры Гарварда сидели и кивали нашим интеллектуалам — да, да, Россия, кровавая православная тирания, какая уж тут наука!

Примечательной была странная реакция у некоторых знакомых американских историков русской науки. Они прекрасно понимали, что эти измышления — чушь, и в кулуарах они отзывались об антирусской направленности «наших» докладов весьма резко. А в последний день со мной разговорился молодой историк, который долгое время работал в московских архивах, изучая русскую экологическую школу 1920-х годов. Он рассказывал с большим энтузиазмом, был просто влюблен в наших ученых, которые, по его словам, обогнали Запад на 50 лет.

Я спросил его: «Вы прослушали четырех докладчиков из Москвы, и их главная мысль в том, что в России не было и не могло быть своей национальной науки». — Он с этим согласился. — «Скажите, как по-вашему, была ли в России наука?» Он был смущен и начал лепетать какую-то чепуху о Петре I, о русской элите и ее оторванности от народа.

Я повторил вопрос и попросил ответить попросту, без туманных рассуждений, согласен ли он с утверждением, будто в России не было своей науки. Парень долго мялся, а потом честно признался: «На этот вопрос я отвечать не буду. Это вопрос чреватый. Это вопрос взрывчатый» (он хорошо владел русским языком). Наступила моя очередь изумиться. Не ответить на такой простой вопрос, да еще будучи историком русской науки, да еще один на один, без свидетелей! Где же ваша свобода и демократия[121]?

Но главное — сейчас нам надо понять гибридизацию доктрин неоконов с концепциями, мифами, иррациональными и даже мистическими мессианскими образами мироустройства — они создают для России и всего человечества реальные угрозы. Чтобы нейтрализовать или смягчать эти угрозы, необходимо «втягивать» элиту и общество США в конструктивный диалог, а для этого требуется рациональное и трезвое понимание целей, логики и фобий сообщества американских интеллектуалов, обобщенно названных неоконами[122].

Известный американский психолог и педагог Ури Бронфенбреннер, в течение многих лет руководивший большим проектом по международному сравнению школьного образования в разных странах, пишет в своей книге, переведенной на многие языки. Он был замечательным философом, который видел ценности, надежды и отношение к людям. Он сказал: «Основное различие между американскими и советскими школами состоит, на наш взгляд, в том, что в последних огромное значение придается не только обучению предметам, но и воспитанию; для данного термина в английском языке не существует эквивалента» [481, с. 27–28][123].

У. Бронфенбреннер в своей книге приводит выдержку из доклада группы американских психологов на Международном психологическом конгрессе 1963 г. (в США издан 4-томный труд этих психологов, проводивших международные сравнения школьных систем). Вот что сказано в докладе о советской школе: «Более всего автора данного отчета поразило “примерное поведение” советских детей. У них хорошие манеры, они внимательны и прилежны. В беседах с нами все выражали сильное желание учиться, готовность служить народу и т. п. В соответствии с такой общей ориентацией их отношения с родителями, учителями и воспитателями носят характер почтительной и нежной дружбы. Дисциплина в коллективе воспринимается безоговорочно, какой бы суровой с точки зрения западных стандартов она ни выглядела. Наблюдения и отчеты советских педагогов, а также мои посещения пионерских и комсомольских собраний позволяют сделать вывод, что случаи агрессивности, нарушения правил и антиобщественного поведения — явление крайне редкое» [481].

Почтительная и нежная дружба — вот что увидели американские психологи.

Я видел известный американский фильм «Ранделл» с прекрасными актерами: главная фигура — учитель нон-конформист, назначен в наказание директором в типичный колледж системы «В» в предместье, охваченном безработицей и преступностью. Он пытается заставить подростков учиться, хотя абсурдность этой затеи ему объясняют и учителя, и ученики. Но он — типичный американский герой. Он идет напролом — и оставляет за собой кучу трупов своих учеников! Не говоря уже об изуродованных учительницах.

Бронфенбреннер чуть ли не первое отличие советской школы от западной видит именно в типе отношений между взрослыми и детьми. Он пишет о нашем ритуале 1 сентября, когда дети преподносят учителям цветы: «Традиция эта в высшей степени знаменательна: она выражает хорошее отношение как детей, так и взрослых к наставникам молодого поколения. Хорошее отношение к педагогу не меняется у детей на протяжении всех лет обучения в школе. К учителю обычно обращаются не только как к руководителю, но и как к другу. Нередко мы видели преподавателя, окруженного весело болтающими учениками, и в театре, и на концерте, и в цирке, и даже просто на прогулке — внеклассная работа в Советском Союзе постепенно превратилась в явление социальное. За редким исключением отношение школьников к учителю определяется двумя словами: любовь и уважение» [481, с. 27].

Бронфенбреннер периодически подчеркивает это свойство советской школы — соединять школьников разных возрастов и взрослых в подобие семьи. В этом он видит общее свойство именно советского общества. Уже в первой главе он пишет: «Особенность, свойственная советскому воспитанию, — готовность посторонних лиц принимать на себя роль матери. Эта черта характерна не только для родственников семьи, но и для людей совершенно посторонних. На улице прохожие запросто заводят знакомство с детьми, и дети (и, как ни странно, сопровождающие их взрослые) тут же принимаются называть этих посторонних людей “дядями” и “тетями”.

Роль воспитателей охотно берут на себя не только старшие. Подростки обоих полов проявляют к маленьким детям живейший интерес и обращаются с ними до такой степени умело и ласково, что жителям Запада приходится только удивляться. Вот что однажды произошло с нами на московской улице. Наш младший сын — ему тогда было четыре года — бойко шагал впереди нас, а навстречу двигалась компания подростков. Один из них, заметив Стиви, раскрыл объятия и, воскликнув: “Ай да малыш!” — поднял его на руки, прижал к себе, звучно расцеловал и передал другим; те совершили над ребенком точно такой же “обряд”, а потом закружились в веселом детском танце, осыпая Стиви нежными словами и глядя на него с любовью. Подобное поведение американского подростка вызвало бы у его родителей беспокойство, и они наверняка бы обратились за советом к психиатру» [481].

Раздел книги, посвященный советской школе, Бронфенбреннер завершает выражением надежды, причем высказанной как бы от имени мирового сообщества педагогов: «Мы вправе ожидать, что советское общество будет всегда опираться на детские общественные учреждения, в которых будут широко применяться проверенные временем методы коллективного воспитания, правда, с учетом особенностей личности.

Это, как нам кажется, означает, что советские дети в сравнении с американскими все же будут менее самостоятельными. Но это также означает, что они не будут проявлять бунтовщических, агрессивных настроений, не будут выступать против взрослых и не вырастут преступниками. Когда я был в Советском Союзе с семьей, то с изумлением и радостью обнаружил, что улицы Москвы и других городов ни днем, ни ночью не таят в себе опасности для жизни женщин и детей. Говорят, так когда-то было и в Нью-Йорке» [481].

Раздел своей книги об американской школе он заключает маленьким резюме «Еще раз о советском воспитании». Он пишет: «Мы завершили анализ важнейших факторов, влияющих на поведение и развитие детей… Массовое привлечение подростков и взрослых к работе с детьми младшего возраста, сознательное использование влияния коллектива при подкреплении желательного поведения, воспитание даже у маленьких детей чувства ответственности во имя общих целей класса, школы и района — вот та педагогическая стратегия, которая представляется наиболее эффективной с точки зрения воздействия на процесс социализации ребенка.

Обращает на себя внимание тот факт, что большинство исследований, которые мы использовали для обоснования наших принципов, было проведено на Западе. Изучая интересовавшие нас вопросы, мы пришли к выводу, что социальная психология получила в Советском Союзе статус узаконенной дисциплины лишь в конце пятидесятых годов, а систематические экспериментальные исследования в этой области стали появляться еще позже. Таким образом, мы столкнулись с парадоксом: принципы, которые ученые на Западе исследовали и в значительной степени ограничили стенами лабораторий, русские открыли и применили в национальном масштабе» [481, с. 126][124].

Мы были рады, что обычные американские люди разных рангов нередко разговаривали с нами, спрашивали о России, о будущем и т. д. И рады, что получали их литературу, а несколько лет (3–4 года) советологи давали нам свои работы — «так, как есть», политика — это другой департамент.

Вот мы говорили о сельском хозяйстве. В 1994 году Институт экономики РАН выпустил книгу, где сказано: «В основу преобразования сложившихся в плановой экономике земельных отношений положена фермерская стратегия». И теперь 6 марта 2016 г. читаем в прессе: «Минсельхоз России назвал фермерство настоящим и будущим страны». Министр заявил в эфире НТВ: «Мы делаем ставку на фермерское движение. И я считаю, что это настоящее и АПК России. И мы видим, как фермерские хозяйства, семейные фермы во многом как раз этот рост и обеспечивают. Фермеры дают 10 % от товарной продукции. Это только начало».

Чиновники, похоже, намекают, что российские фермеры вот-вот будут похожи на западных фермеров, их дети будут учиться в колледжах, а сами они будут оснащены генномодифицированными семенами, инфраструктурой, энергией и особенно тракторами.

Политики, академики и большинство населения даже не задумались, почему, по данным переписи 2006 года, из имеющихся фермерских хозяйств сельскохозяйственную деятельность осуществляли в 2006 году только 124,7 тыс. А 107 тыс. фермеров относились к категории «прекративших сельскохозяйственную деятельность». Еще 21,4 тыс. хозяйств считались «приостановившими сельскохозяйственную деятельность». Выходит, половина фермеров, получив землю, хозяйства на ней не ведут! Чиновники могут рассказывать мифы потому, что публика погружена в невежество. Она не знает, что у нас было 30 лет назад, в каком состоянии сегодня деревня, сколько в России тракторов, коров и т. д. Данные публикуются, но их не читают[125].

И ведь в 1991 г. вышла книга о сельском хозяйстве США, где сказано: «Концентрация капитала на крупных фермах, более эффективное использование его и, следовательно, земельных угодий, создание кооперированных объединений и компаний в эпоху НТР ускорило разорение мелких фермерских хозяйств… В 50-е годы разорилось около 1,5 млн фермерских хозяйств, в 60-е годы … число ферм уменьшилось более чем на 1 млн. Еще около полумиллиона ферм исчезло в середине 70-х годов… С 1983 г. процесс разорения стал набирать новые обороты. С 1983 по 1987 г. в США исчезло еще почти 200 тыс. фермерских хозяйств… Несомненно, выживут крупнейшие и очень мелкие фермы (у которых прибыль большей частью получена за счет нефермерской деятельности» [449, с. 21–22].

Согласно докладу А. Кинга Римскому клубу (1990), в сельском хозяйстве США затрачивается 6 калорий энергии минерального топлива на получение одной пищевой калории (американский эколог и экономист Одум приводит другую величину — 10 калорий топлива на 1 пищевую калорию).

Возьмем США с другой стороны. В эпоху уже развитого капитализма возникает рабство, да еще какое. По велению истмата мы заучили миф, что оно было неэффективным. Это неправда! Оно не только было невероятно эффективным, но раб даже работал вдвое лучше наемных белых рабочих (в страду их нанимали, если не хватало негров). И мало кто знает, что при этом раб получал еще зарплату в среднем вдвое большую, чем белый.

А почему так было? Потому, что общинные африканцы (а управляющие плантациями практически всегда сами были рабами) по привычке легко составляли коллективы, а белые рабочие-протестанты были индивидуалистами, и их включить в сложно организованную бригаду не удавалось. Фундаментальное исследование экономики Юга США, основанной на рабстве, вызвало скандал в научном сообществе. Это исследование подрывало истмат, который западные ученые тайком исповедуют. А для нас оно очень важно, ибо многое говорит о том, какой колоссальной производительной силой может быть общинность.

Иногда хозяева отпускали артели рабов на оброк на фабрики (как и в России артели крестьян брали на подряд целые цеха на заводах). И там рабы оказывались очень успешными. Это не практиковалось широко только потому, что плантации были более рентабельными. Живя общинами, негры поддерживали высокий уровень морали (например, перепись проституток обнаружила почти полное отсутствие среди них негритянок). Разложение началось именно после отмены рабства, когда рынок рабочей силы разрушил общину.

И во времени развития капитализма многие погрузились в нищенство. И страх голода витает над богатой Америкой. Я там увидел тяжелое зрелище: человек, впадающий в ничтожество, даже если он не так уж беден. В 1992 г., перед конференцией «Рио-92», я был на одном из подготовительных симпозиумов, собранных там же, в Бразилии. Мы были в городе Белен, в Амазонии, и в первый день нас повезли на экскурсию. С нами был молодой переводчик из США, полиглот и лингвист. Около собора было много старух, просящих подаяние. Ко мне подошла одна из них, очень худая и в черной одежде. Долго и сурово говорила, я не все понял, но почувствовал, что надо дать ей денег. Деньги я обменял ночью в аэропорту, все бумажки были одинаковые, я еще в них не разобрался и дал ей одну купюру. Оказалось, что было много — около 50 долларов, но делать было нечего, не просить же сдачу. Старуха взликовала, подняла эту бумажку и пошла, показывая ее своим подругам. Все они стали подходить ко мне и благодарить, никто из них не просил еще, все это было очень достойно. Переводчик, стоявший рядом со мной, сильно возбудился, просто перекосило его.

Говорит мне: «Зачем вы столько ей дали? Ей хватило бы мелочи. Лучше бы вы дали мне. Я, филолог и лингвист, делаю вторую диссертацию. Я веду важное исследование — и вот вынужден отвлекаться и ездить на эти конференции переводчиком, чтобы заработать денег. А вы, вместо того чтобы поддержать меня, дали этой неграмотной старухе, которая и денег-то таких никогда не держала». Что угодно я мог ожидать от молодого американского доктора двух наук, но не этого. Мы и сами-то в 1992 г. получали какую-то символическую зарплату, раз в сто меньше этого переводчика. Человек свихнулся от страха перед бедностью и свалился в ничтожество. Какая беда!

Сначала мы коротко представим некоторые проблемы американских философов, рациональных ученых, их открытия, образы и понятия, почти мистики.

Уже в XIX в. русские ученые и инженеры имели контакты с американскими деятелями науки и промышленности. В Америке работали и учились молодые студенты и известные ученые, потом училась и советская молодежь.

Например, А. Н. Лодыгин создал лампу накаливания. В 1873 г. он ею осветил улицу Петербурга. Было много изменений. Т. А. Эдисон усовершенствовал лампу Лодыгина — создал патрон к лампочке и выключатель, а Лодыгин внес в лампу Эдисона вольфрамовую нить. В 1930 г. Академия наук СССР избрала Эдисона почетным членом (он в США получил более тысячи патентов). См.: Детская энциклопедия. Т. 5: Техника и производство. Третье издание. М., 1974.

В 1913 г. в России вышло почти столько же книг, сколько в Англии, Франции и США вместе взятых (35,4 тыс. названий). Дж. М. Кейнс писал в 1925 г. из СССР: «чувствуется, что здесь — лаборатория жизни». Сюда стремились и другие иностранцы помочь нам и Большому делу[126]. В 1923 г. на стажировки стали выезжать и наши математики, и Академия наук посылала своих представителей почти на все важные научные конференции Европы, Америки и Азии. Сотрудник Фонда Рокфеллера, посетивший СССР в 1935 г., писал в отчете: «Даже максимум, что RF [Фонд Рокфеллера] мог бы сделать в России, был бы лишь каплей по сравнению с огромным нынешним финансированием, по крайней мере в бумажных рублях» [489].

В разные времена российские ученые и студенты получают контакты с американскими деятелями. Например, академик В. И. Арнольд в статье «О состоянии образования в различных странах мира» писал: «Американские исследователи-образованиеведы выяснили, что разделить 11/4 на 1/2 могут лишь лучшие из учителей арифметики в их средних школах (число этих “лучших” учителей составляет всего 1 % от числа всех). Представители фирмы “Боинг” из Сиетла, приезжавшие недавно в Москву, рассказывали, что не могли бы поддерживать высокий технический уровень своих разработок без помощи иностранцев, подготовленных лучше, чем американские школьники, — японцев, китайцев и русских, которых в школах до сих пор продолжают учить как основам фундаментальных наук, так и умению думать и решать нетривиальные задачи. Но фирма опасается, что американизация обучения вскоре ликвидирует и этот источник кадров, и хотела бы помочь сохранить в России высокий уровень школьного образования» [490].

7 апреля 2008 года состоялась встреча преподавателей и учащихся Московского центра непрерывного математического образования с Ричардом Стивенсом, старшим вице-президентом по управлению персоналом корпорации «Боинг». Речь пошла о разнице в математическом образовании в России и США, в особенности об уровне строгости преподавания математики. В России начинают учить классической математике с 12-летнего возраста, а в США — только с 18-го. Р. Стивенс ответил, что это очень важный вопрос. Сам он начал заниматься математикой в 12 лет и считает, что наука является важной составной частью образовательной системы, но все меньше и меньше американских родителей понимает и разделяет ценности преподавания фундаментальной науки.

Затем его спросили, как он относится к тестовым методам обучения и экзаменов (типа ЕГЭ). Он также оценил эту проблему как очень важную (сам он даже написал ряд книг по этому поводу). По его словам, есть большая разница между знанием, которое поддается быстрому и легкому переносу (knowledge transfer) и усвоение которого может быть проверено тестами типа ЕГЭ, и освоением фундаментальных понятий и концепций (learning concepts), навыком их применения к решению новых задач.

Вице-президент «Боинга» рассказал, что его компания попыталась оценить, насколько эффективность ее сотрудников с дипломами магистров и бакалавров зависит от типа образования, которое они получили. Вывод его таков: «Мы установили, что те студенты, которые изучали learning concepts и их применение к решению реальных проблем, работают гораздо лучше в промышленности, чем те, которые учились по тестовой системе».

Но западные философы и социологи, особенно американские, настойчиво подчеркивали значение для общества Нового времени его самоосознания и даже самоназвания. А. Этциони писал: «Индустриализация — это не только вопрос накопления капитала и нового соединения его с трудом. Это также вопрос умонастроения, образа мысли о себе, других и о мире… В любом случае начало, успехи и поддержание индустриализации тесно связаны с развитием соответствующего мышления, а именно рационального мышления» [474, с. 293].

Но в результате кризисов XX века неолиберальная утопия приобрела мистические черты милленаристской ереси, которая пророчит «золотой век». Это особенно присуще именно американской ветви западного мировоззрения, они унаследовали от мироощущения «отцов нации», которые строили в Америке «сияющий город на холме».

Американский философ У. Дайзард подчеркивает (1982): «Р. Эмерсон, философ, выразивший самую суть национальной души, писал: “Машинерия и трансцендентализм вполне согласуются между собой… Посмотрите, как посредством телеграфа и паровой машины земля антропологизируется”. Эта риторика “божественной технологии” красной нитью проходит через всю американскую философию»[127].

Но в данном времени кризисы изменили «божественную технологию». Дайзард пишет: «Неотъемлемая часть американского технологического мифа — идея спасения через усовершенствование коммуникаций… Провозглашаемый информационный век — это не столько машины и техника, сколько декларация веры в то, что электронное спасение в пределах нашей досягаемости» [491].

Американский философ Х. Сколимовски писал уже в 1979 г.: «Изменение становится движущей силой нашей цивилизации. Мы не ставим его под сомнение, поскольку оно было отождествлено с прогрессом, прогресс же до недавнего времени являлся священным табу: никому не было дозволено выступать против прогресса. Хотя мы и льстим себя надеждой, что мы — существа насквозь рациональные, наша западная метафизика с ее скрытыми мифами прогресса и изменения не менее таинственна и не более рационально проверяема, чем метафизики других цивилизаций, которыми мы пренебрегаем как мистическими и иррациональными» [492].

«Мистические и иррациональные» образы технократии развивались раньше. В 1912 г. Маринетти писал: «Кончилось господство человека. Наступает век техники! Но что могут ученые, кроме физических формул и химических реакций? А мы сначала познакомимся с техникой, потом подружимся с ней и подготовим появление механического человека в комплекте с запчастями» [254, с. 168].

Некоторые пошли за утопией создания «машинизированного человека», говорили, что надо вернуться к Манифестам футуризма Маринетти, они сегодня актуальны. Здесь надо сразу сказать, что в русской культуре и философии начала XX века, в резком ускорении технизации мира увидели угрозу духовной сфере человека как дегуманизацию мира. Бердяев определил этот момент так: «начинается новая зависимость человека от природы, технически-машинная зависимость» [493]. В работе «Смысл истории» он пишет о «магической власти» машины над человеком, она «налагает печать своего образа на дух человека» [484].

Вот строки из стихотворения Максимилиана Волошина (1922):

Большая американская литература говорит, независимо от общественного строя, что рабочий негоден вообще. Но мы слышали от ученых и инженеров, что главным устоем промышленности Америки была и есть элита рабочих-протестантов.

С другой стороны, у социологии промышленности Запада есть понятие рестрикционизм — сознательное ограничение рабочими своей выработки. Еще в конце XIX века Ф. Тейлор писал, что крайне трудно найти рабочего, который не затратил бы значительное время на изобретение способов замедлить работу — сохранив при этом вид, будто трудишься в полную меру. Более того, эти способы осваиваются группами рабочих. Один из американских социологов писал в 1981 г.: «Расщепление атома — детская игра в сравнении с проблемой раскола и манипулирования крепко спаянной группой рабочих».

Кстати, такую «работу с прохладцей» недавно стали называть уклончиво — рестрикционизм. А Тейлор называл это попросту — саботаж. Так что и рачительный хозяин-капиталист бывает бессилен.

Тейлор считал, что рестрикционизм — один из методов борьбы рабочих за свои интересы. М. Вебер также видел в этом явлении сознательную установку, продукт коллективной самоорганизации, используемый для давления на администрацию («негативное участие в управлении»). Иллюзии эффективности стимулирования рабочих угрозой — продукт раннего, «манчестерского капитализма», они давно в современном производстве изжиты.

В начале XX века Тейлор разработал приемы «научного менеджмента» — разделения производственного задания на простейшие операции, которые легко нормируются. Какое-то время это давало отдачу — ему, как пишут, удавалось заставить повышать выработку даже старых и ленивых рабочих. Потом эта система с прогрессивно-премиальным типом оплаты стала буксовать, ее использовали для интенсификации труда рабочих-иммигрантов, боящихся протестовать.

Начались разработки других систем стимулирования, и с тех пор сменилось уже несколько поколений их. В 90-е в США случилась новая волна ухудшения трудовой мотивации, и проблема эта оказалась вовсе не так проста, как ее представил антисоветский миф. Известный организатор промышленности В. Кабаидзе мне рассказывал, что в конце 80-х годов он был в США в родственной фирме и спрашивал директора, как они заставляют хорошо работать своего «дядю Джима». И «их» директор изложил ему приемы абсолютно те же самые, что применял и советский директор. «Прорабатывать, прорабатывать и прорабатывать!» Увольнять бесполезно.

Видный американский социолог в области труда и управления Ф. Херцберг (исключительно умный человек) писал в 1989 г. о системах стимулирования: «Все побудительные факторы такого рода, будучи применены, быстро теряют свою эффективность. Появляется необходимость поиска все новых и новых средств идеологической стимуляции. Последняя служила мощным орудием побуждения к труду в Советской России после Октябрьской революции и сохраняла свою действенность до конца 40-х годов. Однако с тех пор идеологические стимуляторы в значительной мере обесценились, поскольку наступило неизбежное “насыщение” и привыкание к ним. Сегодня уже необходимо искать новые формы вознаграждения за труд, такие как, например, система бонусов. Правда, и они со временем потеряют свою эффективность, как это произошло в США в 70–80-е годы, когда Японии и другим странам Тихоокеанской дуги удалось превзойти Америку по показателю выработки на одного работника» [499].

С 1971 по 1979 г. велось большое международное исследование «Автоматизация и промышленные рабочие», в котором участвовали 15 стран — 6 социалистических, включая СССР, и 9 капиталистических, включая США, Англию, ФРГ, Францию, Италию. Координатором был Европейский центр координации исследований и документации в области социальных наук. Они приведены в книге В. В. Кревневича «Социальные последствия автоматизации» (М.: Наука, 1985). Советские рабочие активно поддерживали технический прогресс, он у них не вызывал никаких опасений. 99 % опрошенных советских рабочих ответили, что «внедрение нового оборудования на их предприятии принесло улучшения и в целом было положительным». В капиталистических странах положительно оценивали этот процесс 54,8 % опрошенных, а довольно многие заявили, что внедрение нового оборудования ухудшило положение рабочих на их предприятии (30 % в Англии, 20 % в США).

Резко различались представления об оптимальном образовательном уровне рабочих автоматизированных участков (они обозначены как А-участки, в отличие от неавтоматизированных НА-участков). В отчете сказано: «США считают, что техническое образование не нужно не только рабочим НА-производств, но и рабочим А-производств. По данным экспертов СССР, только 18 % рабочих А-участков могут обойтись без технического образования, 70 % рабочих необходимо профессионально-техническое образование в объеме ПТУ и 12 % рабочих требуется специальное среднее техническое образование». При этом в СССР считалось, что образовательный уровень рабочих А-производств должен быть повышен, а в США считали, что он у них избыточен.

В американской научной литературе в 1970 г. сложилась тенденция многих исследовательских центров к переходу от найма индивидуальных ученых к найму сработавшихся исследовательских коллективов целиком. Это было примечательное явление. Оно говорит о том, что даже экономический выигрыш, который дает синергизм сработавшихся исследователей, существенно превышает расходы, связанные с наймом «лишних» работников и с необходимостью вносить значительные организационные изменения [475]. Характерно, что и в исследованиях, посвященных мобильности ученых в США, отмечается новый элемент: «ученые, которые мигрируют бригадой».

Большого внимания заслуживала работа, в которой сделана попытка количественно оценить «добавку» в продуктивности исследовательского коллектива, получаемую за счет кооперативного эффекта [476]. За меру продуктивности бралось число ссылок на статьи членов научного коллектива, деленное на число исследователей в нем. Было изучено 60 научных коллективов, работающих в двух областях (лазеры и транзисторы), имеющих высокую научную репутацию и примерно одинаковую материально-техническую обеспеченность исследователей. Статьи членов этих групп цитировались в общей сложности около 40 тыс. раз. Анализ показал, что вопреки общепринятому мнению продуктивность растет экспоненциально с увеличением числа исследователей в группе — не было найдено оптимального размера коллектива.

В среднем оказалось, что каждый новый исследователь дает каждому члену коллектива «добавку» продуктивности в 2 %. Коллектив, в котором работают 50 исследователей, по продуктивности эквивалентен 138 группам, состоящим из одного исследователя (со вспомогательным персоналом)! Из сказанного ясно, что исследовательский коллектив относится к тому классу социальных систем, в которых синергические эффекты имеют особенно большое значение. Возможность таких эффектов следует учитывать при действии любых организационных факторов.

Необходимость достижения пороговой величины ресурсов является общим положением. Так, известный специалист в области образования Ф. Кумбс пишет: «Принцип концентрации и критической массы гласит, что экономически нецелесообразно браться за осуществление какого-либо учебного мероприятия, если оно не может быть осуществлено достаточно последовательно и на минимально допустимом качественном уровне; без этого мероприятие даст слишком незначительный результат или вовсе не даст эффекта» [477]. Ф. Кумбс включал этот принцип в число важнейших положений, понимание которых необходимо для преодоления «кризиса образования».

Еще большую непосредственную ценность представляют наблюдения производственников для прикладной науки. Этот вывод получил представительное подтверждение в результатах исследования по проекту «Хайндсайт» (США). При изучении истории крупных нововведений (разработок, открытий и изобретений) оказалось, что в очень большом числе случаев источником нововведения служили наблюдения инженеров — производственников и эксплуатационников. Как правило, последние знали о существовании «аномалии» и часто даже использовали ее в своей работе, хотя и не могли дать научное объяснение. Личные контакты ученых с такими инженерами стимулировали исследования, которые и приводили к открытиям или изобретениям [500].

Как показал также проект «Хайндсайт», «радикальные улучшения являются следствием кумулятивного синергического эффекта многих нововведений; каждое же нововведение, взятое в отдельности, обычно приводит лишь к небольшому улучшению либо вообще не имеет эффекта» [501][130].

В философии науки в 1960–1970-х гг. было много внимания к этой миссии в процессе творчества. В науковедении США научных работников, обладавших такой способностью, называли генералистами. Это те ученые, которые в воображении «видят» образы больших систем и отдельных систем, которые могут сблизиться и под каким-то воздействием соединиться, создавая совершенно новую систему. А дальше они должны наладить коммуникации с коллегами из других дисциплин и областей науки, понять их и объяснить им свои проблемы.

Без таких генералистов современная наука и техника не смогли бы подняться на новый уровень — мультидисциплинарных и междисциплинарных программ. Социологи науки считали, что научно-технические центры и университеты высшего класса всегда имеют в штатах талантливых генералистов, а те учреждения, в которых нет сотрудников с такими способностями, остаются посредственными.

Большой проект изучения структуры инноваций (США) показал, что в среднем для осуществления одной важной инновации была необходима информация от результатов 663 ключевых исследований, проведенных в различных областях знания. Отсутствие каждого из них не позволило бы завершить нововведение. Из этих исследований, проведенных в разных местах и в разное время, более 40 % в момент публикации никак не были связаны с целью данной инновации.

Высокая эффективность личных контактов в качестве источника информации объясняется рядом причин.

Во-первых, большая часть научной и технической информации в настоящее время хранится не в литературе и других формализованных устройствах, а в мозгу ученых и инженеров. И значительная часть этих запасов так и не выходит из «хранилища» (или во всяком случае не попадает в литературу). Поэтому «за короткое время с помощью нескольких телефонных разговоров квалифицированный ученый в состоянии освоить значительную часть мирового запаса знания по вопросу. Значение этой человеческой сети состоит не только в том, что она предоставляет сырую информацию. Она дает суждения, оценки и предложения лучших подходов к решению проблемы [502].

Во-вторых, личные контакты позволяют получить ценную информацию часто на 2–3 года раньше, чем она появится в литературе. Это та информация, которая уже накоплена в ходе ведущихся, но еще не законченных исследований. Более того, лишь меньшая часть такой информации вообще публикуется. По установившемуся среди специалистов США мнению, эффективность вертикальной передачи информации через формальные каналы, не подкрепленные личными контактами, приближается к нулю. Особенно снижается эффективность передачи информации, если сеть формальных каналов коммуникации устроена по иерархическому принципу, т. е. необходимая для внедрения научных результатов информация спускается по линиям подчинения.

Особенно важное взаимодействие факторов возникает в том случае, когда имеет место явление синергизма. Синергизм широко распространен в природе (например, в биологических и химических процессах). Он интенсивно используется в медицине. Заключается это явление в кооперативном эффекте при совместном действии двух или нескольких агентов (факторов). При этом общий эффект намного превышает сумму эффектов агентов, действующих в отдельности.

Как и в случае порогового эффекта, проявление синергизма означает возникновение новой системы (кстати, часто именно синергическое взаимодействие и вызывает пороговое явление). Таким образом, синергизм можно считать частным случаем эмерджентности — проявления свойств возникшей системы, не сводимых к свойствам ее элементов («целое больше суммы частей»).

Можно привести множество примеров явлений, в которых проявляются синергические эффекты. Велик будет список даже тех случаев, когда эти эффекты сознательно используются в практике и технические разработки направлены на их поиск. Вот некоторые характерные примеры: совместное действие двух антибиотиков или лекарств; синергизм антиоксидантов или ингибиторов коррозии; синергизм факторов, предотвращающих кариес зубов; синергизм нескольких химических реактивов в экстракционной технологии.

В других случаях изучение синергизма необходимо, чтобы предотвратить нежелательные явления. Например, сравнительно недавно выяснен механизм действия «ерша» (смеси спирта с другими алкогольными напитками). Он заключается в синергизме этилового спирта с «гамма»-оксибутиролактоном, присутствующим во многих винах (уже небольшие добавки этого лактона к спирту увеличивают опьяняющее действие в 5 раз). Большое практическое значение имеет и синергизм спирта с некоторыми лекарственными препаратами (снотворными, сердечными), что приводит к сохранению симптомов опьянения, например замедленной реакции через много часов после принятия алкоголя. Понятно, как важен этот факт, скажем, в условиях быстрого развития автомобилизма.

Некоторые бактерии «используют» явление синергизма для защиты от антибиотиков, а «странные» тропические болезни объясняются иногда синергизмом бактерий и простейших, который долгое время не замечался. Вносимые человеком искусственные факторы внешней среды могут синергически взаимодействовать с природными и вызывать неблагоприятные воздействия. Например, около 60 видов растений страдают от поражения озоном (среди них такие важные, как помидоры и табак). Однако в природе концентрация озона в воздухе даже во время «озоновых пиков» не достигает опасных значений. Ситуация меняется, когда в воздух выбрасывается сернистый газ (например, тепловыми электростанциями), который проявляет с озоном сильный синергизм в поражении растений. Этот факт необходимо учитывать и принимать в сельскохозяйственной практике соответствующие меры.

Объектом фундаментальных исследований прежде всего представляют материю и ее движение во всех проявлениях. Наиболее плодотворным оказывается приложение усилий ученых в тех точках, где наблюдаются аномалии, которые не поддаются объяснению исходя из существующих представлений. Именно начав с изучения этих аномалий, обычно удается установить новые фундаментальные закономерности. Сейчас практически не осталось таких аномальных явлений, «лежащих на поверхности»: те эксперименты, которые на наших глазах «проделывает» природа, в основном описаны и изучаются. Главным источником информации становится лабораторный эксперимент, сознательно проводимый ученым. Но ведь производственная деятельность — это тоже проводимый в огромных масштабах эксперимент, при котором практически все известные формы материи сознательно приводятся во взаимодействие в контролируемых условиях (причем часто очень жестких, необычных для природы). И за этим экспериментом следит огромная армия наблюдательных людей, чей образовательный уровень уже сейчас довольно высок и постоянно растет. Можно с уверенностью сказать, что постоянный контакт фундаментальной науки с работниками производства — неиссякаемый источник новых сведений об «аномальном» поведении материи[131].

Процесс фундаментализации прикладных исследований становится все более очевидным. Директор научного центра корпорации «Норт америкен эйвиэйшн» Г. Рейсс пишет: «Современный исследователь в прикладной науке обычно работает над атомными и молекулярными явлениями. Устройства, подобные транзистору или оптическому мазеру, требуют для их разработки глубокого знания фундаментальных механизмов на атомном и молекулярном уровнях. Таким образом, ученый в прикладной области должен вести исследование фундаментальных механизмов, чтобы достичь цели. В этом смысле он занимается “фундаментальным” исследованием. Метод является фундаментальным, но цель остается прикладной» [503].

Можно сказать, что в областях прикладной науки собственные фундаментальные исследования стали необходимым элементом научно-технического потенциала отраслевого НИИ. Та исключительная роль, которую личные контакты играют в вертикальной передаче технологии, объясняет, почему крупные промышленные фирмы США финансируют проведение в своих лабораториях фундаментальных исследований. Дело не столько в том, что фирма надеется рано или поздно получить от них побочный продукт в виде плодотворных идей или неожиданных открытий, которые можно развить в разработки: через это «окно» в фирму поступает информация из всей мировой науки и затем сравнительно легко распространяется через личные контакты внутри лаборатории[132].

X. Брукс писал, что для фирмы важно иметь не ученого, который сделает фундаментальное открытие, а ученого, который в принципе может такое открытие сделать, а значит, может быстро узнать о таком открытии, сделанном в другом месте, понять его значение и проинформировать о нем. В ведущих отраслях промышленности США найдется немало примеров, когда крупные фирмы, используя этот механизм поиска информации, реализуют фундаментальное открытие в виде разработки раньше, чем там, где оно было сделано [604].

Привлечение работников фундаментальной науки к исследованиям и разработкам непосредственно в отраслевых лабораториях становится характерным не только для технически передовых отраслей, но и для тех, где «наукоемкость» мала. Там результаты бывают особенно поразительными, так как иногда почти без затрат усилий удается приложить хорошо известные в фундаментальной науке принципы и решить крупные технологические проблемы.

В сентябре 1972 г. Комитет по дефинициям в исследованиях ИРИ сделал следующее заключение о делении исследований в промышленности на фундаментальные и прикладные: «Мы считаем, что эти дефиниции не представляют ценности для целей классификации, и рекомендуем меры для прекращения использования этих дефиниций в классификации промышленных исследований с целью учета» [605].

Распространенная ошибка органов управления наукой заключается в том, что ученому описывается проблема не вся целиком, а в усеченном виде. Это делается из благих побуждений: считается, что так экономят время ученого, давая ему лишь необходимую информацию. В действительности же подобное «усечение» проблемы, сделанное обычно в рамках традиционного мышления, ставит в те же рамки и ученого. Возможность появления принципиально новой идеи очень затрудняется — ученому задаются узкие пределы. В организациях, устроенных по иерархическому принципу, существует тенденция дробить единую проблему и «спускать» ее по линиям подчинения в виде частных заданий. На каждом последующем уровне руководства происходит следующее дробление и так уже частной проблемы, и «осколки» распределяются по подразделениям.

Проблема как бы проецируется на организационную схему института, и для каждого подразделения «вырезается» наиболее подходящий кусок. Здесь возникает трудно разрешимое противоречие, поскольку любая научно-техническая проблема имеет свою внутреннюю логику, свою собственную структуру, которая может совершенно не соответствовать схеме подразделений института («Проблемы не проявляют уважения к административным границам», — писал Э. Квейд [504, с. 427]).

При таком разделении проблемы могут выпадать некоторые незаметные ее элементы — они не превращаются в соответствующие задания (а иногда и вообще не могут быть сформулированы при неадекватном структуре проблемы членении). Это является существенной причиной весьма часто наблюдаемого явления: все подразделения выполняют сформулированные для них задания, но полученные куски не стыкуются, проблема в целом остается нерешенной[133].

Новая идея всегда несет в себе критический заряд — отрицает, разрушает ставшие привычными представления. Вот что писал один из руководителей корпорации «РЭНД» (США) Д. Вильямс: «Внедрение новых средств — процесс сложный в любой области… Я принимал участие в разработке первых видов ракет. Эта работа показалась мне легкой по сравнению с усилиями, затраченными, чтобы убедить руководителей ВВС в том, что эти экзотические птицы могут летать. Такие же трудности существуют и в науке, где новый метод должен пройти суровые испытания “огнем и водой”.

Вот как это происходит. Некто выдвинул новую идею; если она действительно нова, то, следовательно, непривычна и, вероятно, будет противоречить некоторым вашим прежним сведениям или предрассудкам. Также весьма вероятно, что ее справедливость не будет для вас очевидна (иначе бы вы сами ее предложили). Еще более вероятно, что она ошибочна; вам хорошо известно, как это бывает, — многие идеи рождаются, расцветают в лаборатории и умирают в лаборатории в течение 20 минут. Что же вы как разумный человек можете сделать? Игнорировать новую идею, постараться ее уничтожить или идти по мучительному пути понимания? День, когда вы решитесь сделать последнее, будет тяжелым днем. Совершенно не случайно, что первую работу Эйнштейна не принял журнал “Nature” — ведущий научный журнал того времени» [504, с. 357].

Встретившись с целым коллективом критиков, среди которых многие могут обладать гораздо большей эрудицией и авторитетом, автор идеи оказывается почти беззащитным. Пожалуй, некоторые ученые и организаторы скажут, что «хорошая идея сама пробьет себе дорогу». Они правы в очень небольшой степени. «Пробивать дорогу» идее надо помогать. Пожалуй, даже наоборот: чем идея оригинальнее, тем труднее ей «пробить дорогу» без помощи других сил. Этот вопрос явился предметом многих исследований в разных странах, и одним из главных выводов было то, что в каждом случае радикального нововведения оказалось возможным выделить одного-двух человек с очень специфической функцией. По-английски такого человека называют «idea champion». Это можно перевести как «защитник идеи» (или «ходатай за идею»). Функцией этих «защитников идеи» как раз является преодоление всех организационных трудностей, которые возникают на ее пути.

«Защитник идеи» является организатором необходимых коммуникаций между личностями и учреждениями, участие которых необходимо или желательно. Что за люди выполняют функции «защитника идеи»? Это редко бывает сам автор идеи (важный факт!). Хороший «защитник идеи» должен обладать широким кругозором, позволяющим ему разговаривать с представителями «разных культур» фундаментальных и прикладных исследований, разработок, производства, сбыта, рекламы и т. п. Он должен уметь наладить и поддерживать плодотворные личные контакты — а для этого надо быть психологом, уметь уважать деятельность другого и соблюдать этику отношений. Часто «защитником идеи» является специалист, «междисциплинарный по вертикали», т. е. компетентный как в исследованиях, так и в разработках. Это особый талант, и подбор и заботливое воспитание такого специалиста — важная задача руководства.

История науки дает немало горьких примеров того, как отсутствие в нужный момент талантливого «защитника идеи» приводило к тяжелым последствиям как для ее автора, так и для науки. Как ни жестоко это звучит по отношению к авторам невоспринятых идей, но иногда их неумение найти нужную «упаковку» идеи, учесть психологические и социальные факторы не только губительно сказывалось на восприятии идеи, но и вызвало к ней такую неприязнь коллег, что вторая попытка ее внедрения могла быть предпринята лишь много лет спустя.

Функции «защитника идеи» сложны, и их выполнение связано с большим риском. Неудача в защите важной идеи в условиях крупной промышленной корпорации США часто означает для такого работника «профессиональное самоубийство». Показательно, что некоторые организаторы науки в США считают способность лаборатории выдвигать из своей среды «защитников» непопулярных идей важнейшим индикатором жизненной силы (vitality) лаборатории.

Может показаться, что функции «защитник идеи» — явление чисто американское. Это не так, хотя наиболее полно эта функция изучена и описана в США. Необходимость «защиты» идеи объективно связана со сложностью организации современной науки — с наличием крупных организаций со специализацией по функциям, со сложными сетями коммуникаций и необходимостью координировать свои действия со множеством других организаций. Исследования последних лет привели к выводу, что «защитник нововведений» — необходимый элемент в структуре науки и других стран (например, в Англии), хотя характер его деятельности во многом определяется сложившимися в стране организационными и социально-психологическими условиями.

Хотя в СССР специальных исследований деятельности «защитников идей» пока что, по-видимому, не проводилось, можно утверждать, что эта функция существовала и выполнялась и в советских организациях.

Изучение истории 31 «успешного» нововведения в США показало, что на стадии генерации идей 60 % информации исследователи получали через неформальные дискуссии (причем более половины этого количества — через общение вне своей организации); 26 % информации — через литературу и другие формализованные источники; 14 % — через эксперимент [505].

Известный научный администратор США Л. Брэнскомб (вице-президент корпорации ИБМ, в прошлом директор Национального бюро стандартов) пишет: «Технически некомпетентный, бюрократический или автократичный менеджер, который потерял уверенность в себе и уважение лаборатории, может разрушить жизнеспособную лабораторию за сравнительно короткое время. Техническому лидеру “суперкласса” понадобится не менее пяти лет, чтобы вновь поставить умирающую лабораторию на ноги… Единственный способ для руководителя лаборатории поддерживать собственную компетентность и “жизненность” — периодическое возвращение от административной работы к исследованиям… Главное для научного администратора — сохранять личную веру в собственную научную компетентность. Как только он потеряет эту веру, невозможно ожидать от него, что он будет доверять и поощрять подчиненных, которые превосходят его в научном отношении» [506].

В начале 1980 г. в США появилась новая научная профессия — анализ информации. Иногда перенос структур осуществляется из очень далеких научных областей — который может создавать «гибридные» системы. Она быстро вошла в методологию естествознания и техники, но может быть и полезна в социологии и политологии. Занимающиеся этой деятельностью исследователи используют в качестве «сырья» экспериментальные данные, приведенные в публикациях. Отвлекаясь от толкования данных авторов, они анализируют и обобщают множество таких данных, критически их оценивают и интерпретируют. Таким образом, они создают новую информацию. Поэтому их деятельность относится к исследовательской, а не информационной.

Например, в США эта деятельность организационно оформилась в виде так называемых «центров по анализу информации». Они, как правило, функционируют при крупных исследовательских организациях и, как подчеркивают американские авторы, являются не библиотеками, а научными учреждениями (подробно об их деятельности см. [507]).

В некоторых областях исследований требования к качеству возрастают намного быстрее, чем снижается стоимость единицы «продукта» в результате прогресса технических средств, т. е. быстро возрастает критическая масса ресурсов, необходимых для получения продукта допустимого качества — Ф2 (для Ф3 материально-техническое обеспечение достигает насыщающего значения, при котором удовлетворены действительные потребности исследователя). Например, средняя стоимость разработки одного фармацевтического препарата в США составляла: в 1962 г. — 1,2 млн долл., в 1967 г. — 3 млн, а в 1972 г. — 11,5 млн долл. (а среднее время разработки увеличилось за этот период с 2 лет до 8). Многие фирмы оказываются теперь не в состоянии сконцентрировать достаточное количество средств для разработки новых препаратов: в 1963 г. новые фармацевтические продукты выпустили 89 фирм, а в 1972 г. — лишь 33 фирмы. Президент исследовательской лаборатории фирмы «Мерк» Л. Саретт пишет: «С увеличением минимальной критической массы одного проекта, очевидно, должно было уменьшиться число проектов, которые могут быть эффективно обеспечены ресурсами» [508].

Скорость этого приращения фондовооруженности, необходимость которого обусловлена мировым научно-техническим прогрессом, получила в литературе название «коэффициент усложнения науки» [509].

В США индекс стоимости исследований и разработок (затраты на одного исследователя в год) быстро возрастал [600].

Согласно подсчетам, за 1950–1970 гг. действительный прирост вложений ресурсов соответствует около 1/3 прироста ассигнований. Примечательно, однако, что за этот период затраты на приборы возрастали на 15 % в год, т. е. в 2 раза быстрее, чем по другим статьям расходов.

Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что сейчас происходит процесс «перевооружения» лабораторий развитых в научном отношении стран. Видимо, соответствующее увеличение производительности исследовательского труда несколько запаздывает по времени (временной лаг может быть объяснен необходимостью психологического, организационного и методического освоения нового оборудования).

Быстро получаемый при «перевооружении» лабораторий экономический эффект является, видимо, лишь первым и наиболее наглядным следствием. Однако и сам по себе он достаточно велик, чтобы привлечь внимание. В 1968 г. исследовательский центр компании «Эссо» (США), который проводит огромное количество аналитических измерений, приступил к автоматизации управления основными приборами на базе ЭВМ. Это сразу же дало заметный эффект. К 1972 г. стоимость аналитического обслуживания снизилась до 35–40 % от первоначальной (например, один масс-спектр стал стоить в среднем 4 долл. вместо 10).

Опыт показывает, что первоначальные расчеты стоимости программы, направленной на создание новой техники, чаще всего оказываются ошибочными. Например, сделанная в 1962 г. оценка стоимости разработки самолета «Конкорд» менялась таким образом (в млн долл.): Оценка 1962 г. — 400–460; 1963 г. — 740; 1964 г. — 1000; 1966 г. — 1360.

Изучение разработки многих американских систем оружия показало, что в среднем действительные издержки на разработку были в 2,5–3 раза выше расчетных[134].

Что же касается наиболее совершенных и дорогостоящих систем научного оборудования, то заслуживает внимания наметившаяся в США тенденция к созданию приборных центров, функционирующих как «общенациональный ресурс». В 1974 г. было завершено изучение целесообразности создания национального центра по использованию ЭВМ в химических исследованиях. Этот вопрос изучался в течение двух лет бригадой из 50 специалистов, организованной Национальным научным фондом и Национальной академией наук. Доклад комиссии широко обсуждался научной общественностью США. Его основные выводы таковы.

Ни одна частная или государственная организация не в состоянии приобрести и эффективно использовать оборудование, которое может быть сосредоточено в национальном центре. Определены минимальные уровень быстродействия и объем памяти ЭВМ, необходимые для того, чтобы центр соответствовал поставленным задачам (т. е. определена «критическая масса» ресурсов). В докладе подробно рассмотрены технические и организационные аспекты работы такого центра, его статус, бюджет и кадровый состав (12 постоянных научных сотрудников и 3 секретаря: на третий год работы) [602].

Крупный приборный центр в области масс-спектрометрии действует в Корнельском университете (Итака, США). Здесь функционирует система «газожидкостный хроматограф — масс-спектрометр — ЭВМ», соединенная с крупной коллекцией спектров (более 41 тыс.). Специально разработанные алгоритмы и программы позволяют расшифровать структуру соединений в сложных смесях (например, в смесях феромонов насекомых). Через телефонную связь доступ к этой системе имеют 60 городов США и Западной Европы [603]. При этом же университете создали ряд других «национальных центров» (national facility).

Однако частные организации наталкиваются на трудности, связанные с самим характером социально-экономической системы. Промышленные фирмы, ведущие исследования, строго охраняют полученные результаты. В условиях частной собственности на научную информацию и процветания промышленного шпионажа выпускать какие-либо образцы за пределы фирм явно рискованно. Приборный центр, о котором идет речь, должен быть создан на базе не уникальных приборов, а стандартного высокопроизводительного оборудования для «массовых измерений». Услуги, предоставляемые приборным центром научным учреждениям, — это услуги особого рода. Даже если речь идет о стандартных измерениях, во многих случаях в работе присутствует элемент исследования. Кроме того, специалист центра должен идентифицировать себя, хотя бы частично, с научным сообществом, понимать ценности, психологию и язык ученых и подвергаться воздействию присущих науке стимулов[135].

Остальные проблемы, связанные с Западом, мы рассмотрим в следующей главе.

По мере того как складывалась западная цивилизация («Запад») и его колониальные империи, в западной общественной мысли возникло различение двух образов жизни человека — цивилизованного и дикого. От наших предков с момента становления Руси и принятия христианства в X веке перед нами стало остро осознание исторических выборов и вызовов. Эта тема вошла в судьбу каждого человека в России и на всем «постсоветском» пространстве.

В 1999 году вышла книга крупного американского историка М. Малиа «Россия глазами Запада» — итог всей его жизни. Говорили, что Россия рассматривается с западной точки зрения, а книга «оказывается в конечном счете историей не только России, но и всего западного мира».

Вот что писал философ К. Ясперс в работе «Истоки истории и её цель»: «Западный мир с самого начала — со времен греков — конституировался в рамках внутренней полярности Запада и Востока. Со времен Геродота противоречие между Западным и Восточным миром осознается как исконная и вечная противоположность, являющая себя во все новых образах. … И таким шифром, проходящим сквозь всю историю Запада, является противопоставление: Азия — Европа» [606].

Зафиксируем факт: между Западом и Россией издавна существует напряженность, неизбежная в отношениях между двумя разными цивилизациями. Расхождение двух больших цивилизаций началось раньше — разделением в IV веке на Западную и Восточную Римские империи. Россия считалась наследницей Восточной, Византийской империи. Православие было объявлено языческой ересью, и св. Августин указал обирать язычников. Пришло Возрождение. В XVI веке Рабле ставил в один ряд «московитов, индейцев, персов и троглодитов». Так и шла история…

Даже Керенский, масон и западник, так начинал в эмиграции в 1942 г. свою рукопись «История России»: «С Россией считались в меру ее силы или бессилия. Но никогда равноправным членом в круг народов европейской высшей цивилизации не включали… Нашей музыкой, литературой, искусством увлекались, заражались, но это были каким-то чудом взращенные экзотические цветы среди бурьяна азиатских степей» (цит. в [607]).

Начнем нашу тему с Нового времени.

Именно это произошло на Западе в ходе становления рыночной экономики (основы «капитализма»). Причем это произошло и на уровне обыденных житейских обычаев и установок, и на уровне социальной философии. Как писал Ф. Бродель об изменении отношения к бедным, «эта буржуазная жестокость безмерно усилится в конце XVI в. и еще более в XVII в.». Он приводит такую запись о порядках в европейских городах: «В XVI в. чужака-нищего лечат или кормят перед тем, как выгнать. В начале XVII в. ему обривают голову. Позднее его бьют кнутом, а в конце века последним словом подавления стала ссылка его в каторжные работы» [410][136].

Ведущие мыслители-экономисты либерального направления (А. Смит, Т. Мальтус, Д. Рикардо) считали, что бедность — неизбежное следствие превращения традиционного общества в индустриальное. Действительно, протестантская Реформация породила новое, неизвестное в традиционном обществе отношение к бедности как признаку отверженности («бедные неугодны Богу» — в отличие от православного взгляда «бедные близки к Господу»)[137].

Становление капитализма на Западе не было медленным «естественным» процессом. Э. Фромм так объясняет: «Анализ исторического общества, с его пятью-шестью тысячами лет эксплуатации большинства господствующим меньшинством, демонстрирует с полной очевидностью, что психология доминирования и подчинения является следствием адаптации к социальному порядку, а вовсе не его причиной. Для апологетов социального порядка, основанного на власти элиты, разумеется, очень удобно верить, будто социальная структура есть результат врожденной необходимости человека, а потому является естественной и неизбежной. Уравнительное общество примитивных групп показывает, что это не так» [460].

Слово «капитализм» употребил француз-социалист Луи Блан в 1850 году. Популярным слово «капитализм» стало в 1902 году в книге В. Зомбарта «Современный капитализм». Система капитализма была антропологической моделью, которой легитимируется конкуренция в рыночной экономике. В конце XIX века Ф. Ницше, оказавший большое влияние на интеллигенцию, писал в книге «По ту сторону добра и зла»: «Сама жизнь по существу своему есть присваивание, нанесение вреда, преодолевание чуждого и более слабого, угнетение, суровость, насильственное навязывание собственных форм, аннексия и по меньшей мере, по мягкой мере, эксплуатация — но зачем же постоянно употреблять именно такие слова, на которые клевета наложила издревле свою печать?» [111, с. 380].

Становление капитализма прошло как череда огромных революций, в ходе которых возникло уникальное сочетание обстоятельств, позволившее распространить на Западную Европу экономический уклад, сложившийся у некоторых народов Северо-Запада (голландцев и англичан, а до этого фризов).

Фризы — этническая общность, ветвь саксов — жили в районе устья Рейна. Они расселились на маршах — незатопляемых морскими приливами полосах земли шириной около 50 км. Жили они на хуторах или фермах на холмах (терпах). Плодородная почва и мягкий влажный климат позволяли вести интенсивное сельское хозяйство, а труднодоступная местность обеспечила фризам независимость. Уже в VI–VII вв. общинная собственность на землю у них превратилась в частную [434].

Это был народ фермеров, которые в то же время были торговцами и мореходами. В период упадка Рима одним из главных их товаров стали рабы, которых фризы скупали в бассейне Балтийского моря у варягов (сведения о фризах можно найти и в работе Энгельса «К истории древних германцев» [435]).

Л. А. Асланов пишет о фризах: «Каждый крестьянин был скотоводом, судовладельцем (это был единственный вид транспорта в условиях маршей), судостроителем и купцом. Разнообразие видов деятельности… активно формирует сознание, которое закрепляется в культуре людей. Кроме того, эти виды деятельности затрагивали всех поголовно, т. е. это была народная культура. Таким образом, терпеновая, крайне индивидуалистическая культура стала тем корнем, из которого выросла североморская культура, воспринявшая от терпеновой крайний индивидуализм» [434, с. 87]. Вместе с англами и саксами фризы участвовали в заселении Англии[138].

Антрополог М. Сахлинс пишет: «Очевидно, что гоббсово видение человека в естественном состоянии является исходным мифом западного капитализма. Современная социальная практика такова, что история сотворения мира бледнеет при сравнении с этим мифом. Однако для иных обществ миф Гоббса обладает совершенно необычной структурой, которая воздействует на наше представление о нас самих. Насколько я знаю, мы — единственное общество на Земле, которое считает, что возникло из дикости, ассоциирующейся с безжалостной природой. Все остальные общества верят, что произошли от богов» [459, с. 131].

М. Сахлинс приходит к очень тяжелому выводу: «С XVII в., похоже, мы попали в этот заколдованный круг, поочередно прилагая модель капиталистического общества к животному миру, а затем используя образ этого “буржуазного” животного мира для объяснения человеческого общества… Похоже, что мы не можем вырваться из этого вечного движения взад-вперед между окультуриванием природы и натурализацией культуры, которое подавляет нашу способность понять как общество, так и органический мир. В целом эти колебания отражают, насколько современная наука, культура и жизнь пронизаны господствующей идеологией собственнического индивидуализма» [459, с. 123, 132].

Из Римского клуба было сказано в 1991 г.: «Нашим настоящим врагом является само человечество» [405]. Это грозный и нечеловечный исток.

А сейчас к пандемии поставили еще источник угроз, и вся эта система соединилась с холодной войной мафий против капитализма. И снова началась «борьба за старую идею» — США снова развивают старую «холодную войну».

Вот статья американского ученого: «Поскольку антилиберализм находится на подъеме, мир нуждается в якоре республиканских идеалов — эту роль могут взять на себя только Соединенные Штаты. Если основанный на правилах порядок не удастся сохранить, это будет означать возвращение к гоббсовскому миру, в результате под угрозой окажутся не только принципы, но и интересы США. Именно потому, что мир находится в переломной точке, Соединенным Штатам следует обновить мантию своей исключительности…

Вашингтону необходимо сложить с себя обязанности мирового полицейского, но оставаться арбитром, отдавая предпочтение дипломатическому, а не военному воздействию» [469].

Наше образование делало упор на понятии класса, сформулированного в марксистской политэкономии. Историки школы «Анналы» (Ф. Бродель) относят возникновение упорной классовой ненависти к периоду Возрождения. Тогда в больших богатых городах при первых признаках чумы богатые выезжали на свои загородные виллы, а бедные оставались в зараженном городе, как в осаде (но при хорошем снабжении во избежание бунта). Происходило «социальное истребление» бедняков. По окончании эпидемии богачи сначала вселяли в свой дом на несколько недель беднячку-«испытательницу». Жан Поль Сартр писал: «Чума действует лишь как усилитель классовых отношений: она бьет по бедности и щадит богатых».

Хайдеггер указывает на важный момент — на Западе после Реставрации истоки изменили свои парадигмы: «Явление Нового времени — десакрализация, обезбожение. Это выражение не означает простого изгнания богов, грубого атеизма… Обезбоженность есть состояние нерешенности относительно бога и богов. В ее укоренении христианским церквам принадлежит главная роль. Но обезбоженность настолько не исключает религиозности, что, наоборот, благодаря ей отношение к богам впервые только и превращается в религиозное переживание» [407].

Это мощный исток, он работает долго, а сейчас представил себя в плаще Возрождения. Но посмотрите, этот исток работает сегодня, практически в своем контексте! Надо только увидеть ядро истока и узлы этой сети вехами-источниками — сейчас они актуальные.

Н. Хомский сказал, что этот кризис США соединился в три главных среза: наряду с кризисом финансовой и производственной систем — еще и медицины. Он пишет: «Таинственным монстром является система медицинского обеспечения, не только безнадежно неэффективная, но к тому же очень жестокая. Огромное число людей просто не получает медицинского обслуживания.

Доступ к медицинскому обслуживанию в США определяется состоянием, а не потребностью… Около 50 миллионов американцев не имеют никакой медицинской страховки, а медицинские страховки десятков миллионов других не покрывают их нужды. Наша система медицинского обслуживания приватизирована — в единственной стране промышленно развитого мира. Она обходится в два раза дороже, чем других развитых странах, и дает самые худшие результаты.

Если ваше медицинское обслуживание привязано к работе, скажем, в “Дженерал Моторс”, а “GM” оказывается банкротом, банкротом оказывается и ваша медицинская страховка. Это порождает беспокойство и неуверенность. Большинство американцев десятилетиями мечтают о национальной системе здравоохранения, однако им привычно заявляют, что это политически невозможно» [480].

Вот доклад Европола «Пандемический спекулянт: как преступники эксплуатируют кризис COVID-19» (март 2020). Из этого доклада В. С. Овчинский (российский криминолог, генерал-майор милиции, доктор юридических наук, Заслуженный юрист Российской Федерации) представил дайджест в газету «Завтра»:

«Пандемия COVID-19 оказывает глубокое воздействие на все социальные процессы в обществе, в том числе и на криминальные проявления, особенно на организованную преступность (ОП) и незаконные рынки. В докладе отмечено, что пандемия меняет лицо не только экономики и финансов, но и объемы, структуру и принципы функционирования преступных рынков и связанных с ними ОП.

Аналитики Европола отмечают, что преступники быстро освоили новые возможности, чтобы использовать кризис, адаптируя свои способы действий или участвуя в новых преступных действиях. Преступники использовали кризис COVID-19 для проведения атак социальной инженерии, посвященных пандемии, для распространения различных пакетов вредоносных программ.

Ожидается, что коммерческие помещения и медицинские учреждения будут все чаще становиться объектом организованных краж. [ЕС сообщили о схожем образе действия для кражи. Преступники получают доступ к частным домам, выдавая себя за медицинский персонал, предоставляющий информационные материалы или средства гигиены либо проводящий «тест на коронавирус»]. Еще один контекст взаимодействия ОП и пандемии связан с переплетением государственной власти с ОП через коррупцию и прямое представительство преступности во власти.

[В Палермо организованная группа из двадцати человек… с тележками, полными продуктов, отказываясь платить, крича: “Достаточно быть дома, у нас нет денег, чтобы заплатить, мы должны есть”… Паника распространилась среди широкой публики, ожидающей на улице, стоявшей в очереди… Хаос продолжался часами. Призывы к беспорядкам распространяются, как лесной пожар, в социальных сетях… Призыв к разграблению супермаркетов проявляется не только на Сицилии, но и в других местах на юге. На этой половине территории Италии в подпольной экономике занято почти четыре миллиона человек. В некоторых районах Неаполя, участились случаи грабежей на улице, когда преступники отбирали у людей сумки с продуктами, которые покупатели только что купили в супермаркетах. Редкий день, когда в некоторых южных провинциях нет нападения на аптеки].

Там, где ОПГ (организованные преступные группы) уже интегрированы в системы медицинской и фармацевтической логистики, они способны переключить на себя значительную часть материальных и финансовых ресурсов, тем самым усугубляя ситуацию с заболеваемостью и смертностью в той или иной стране, для которой характерна такая интеграция.

В 2018 г. Управление отчетности правительства США сообщило, что 43 % лекарств, продаваемых в легальных аптеках страны, являются либо поддельными, либо контрафактными, либо незаконно ввезенными в страну. Можно с уверенностью сказать, что в настоящее время в условиях пандемии этот показатель значительно выше.

В рамках развития пандемии коронавируса неизбежна переориентация полиции, уголовного правосудия, и более широко — органов безопасности на борьбу с пандемией коронавируса даже за счет оголения некоторых традиционных направлений деятельности в сфере национальной безопасности. Возможность возникновения широкомасштабных социальных беспорядков, волнений и массовых грабежей, так или иначе связанных с ОПГ, заставляет полицию и силы национальной гвардии действовать опережающе, не допуская массового распространения настроений паники, ненависти к государству и холодной гражданской войны под лозунгом “Каждый только за себя”.

Ещё страшнее перспектива стихийных, неуправляемых потоков беженцев в Европу в результате скачкообразного роста числа заболевших и умерших в лагерях беженцев на Ближнем Востоке. В этих лагерях по самым минимальным оценкам проживает в настоящее время около 5 млн человек.

Такие масштабы незаконного антропотока в условиях и без того переживающих политико-экономический и культурно-ментальный кризис стран ЕС, сколько-нибудь мощные, малоуправляемые, обезумившие от страха потоки нелегальных мигрантов могут привести к хаосу, которого мир давно не видел» (см. фрагменты дайджеста [406]).

Этот доклад очень важен. В XIX в. философы увидели и обдумали синтез двух источников — революции и пандемии. Эти источники проходят ужас катастроф, но потом они, возможно, выйдут на дорогу к счастью. Но позже этот синтез был заменен источниками империализма и войнами. Наши революции и наши пандемии рассмотрим позже, здесь нам надо представить картину Запада. Вот пример из доклада: «преступники эксплуатируют кризис COVID-19». Полицию послали держать пандемию, но их мало — и наверх вышел криминал. Мы увидели целую область страны во власти организованных преступных групп, которые быстро создали криминальные глобальные транснациональные корпорации — с логистики, экономики, науки, политики, культуры и армии. Преступники используют пандемии для проведения захвата части материальных и финансовых ресурсов медицинской, фармацевтической и техники промышленности и торговли. Во время пандемии обычный строй жизни распадается.

Из других стран Запада приходят много статей от ученых. А в данной тяжелой ситуации из-за пандемии COVID-19 многие историки напомнили, что «болезни влияют не только на медицинскую науку и общественное здравоохранение, но и на искусство, религию, интеллектуальную историю и войну».

Вот что в этом плане представил Р. Савиано и Италии: «Америка расплачивается за те же ошибки, что и все прочие, главными из этих ошибок я бы назвал сомнения и опоздания. Другое дело, что я впервые вижу США неготовыми к столь массовому и опасному феномену. Может быть, там были готовы к войне, но к пандемии — явно нет… Однако парадокс в том, что все эти экстренные решения принимаются лидером, который выступал за сокращение расходов на здравоохранение, и поэтому в больницах Нью-Йорка не хватает масок, спецодежды, перчаток и прочих защитных мер для персонала, есть сложности в организации приема больных. Да и статистика по смертности говорит о многом. Больше других пострадали выходцы из Латинской Америки и афроамериканцы — те, кто не может позволить себе ни самоизоляцию, ни медицинскую страховку. Количество умирающих бедняков в Нью-Йорке и впрямь ужасает…

В целом же у людей растет тревожное ощущение, что государство не в состоянии гарантировать их безопасность. Появился страх перед грабежами, а вместе с ним опасение, что защищаться придется самим. Дональд Трамп это чувствует» [461].

М. Вебер объяснял о необходимости изучения типов субъектов — носителей капитализма — и считал важной проблемой гетерогенность форм капитализма. Он писал: «“Капиталистическим” мы будем здесь называть такое ведение хозяйства, которое основано на ожидании прибыли посредством использования возможностей обмена, то есть мирного (формально) приобретательства. Основанное на насилии (как формально, так и по существу), приобретательство следует своим особым законам» [2, с. 48]. А затем после 1933 г. в нацистской Германии использовались национал-социалистические доктрины — и это называли государственно-монополистический капитализм.

Грей напоминает: «Рыночные институты вполне законно и неизбежно отличаются друг от друга в соответствии с различиями между национальными культурами тех народов, которые их практикуют. Единой или идеально-типической модели рыночных институтов не существует, а вместо этого есть разнообразие исторических форм, каждая из которых коренится в плодотворной почве культуры, присущей определенной общности. В наши дни такой культурой является культура народа, или нации, или семьи подобных народов. Рыночные институты, не отражающие национальную культуру или не соответствующие ей, не могут быть ни легитимными, ни стабильными: они либо видоизменятся, либо будут отвергнутыми теми народами, которым они навязаны» [41, с. 114].

Но сейчас нам надо понять институты Запада и сравнить их с нашими институтами, подходами, ценностями, хотя на картину нашего мира еще набегают волны хаоса.

«Рабочие в своих стачках, организованных партией, очень часто терпели лишения не ради увеличения заработка, но ради власти, ради своего мировоззрения, которое казалось или действительно было в противоречии с убеждениями их работодателей, они боролись ради нравственного принципа, причем проигранное сражение все же оказывалось моральной победой.

Английским рабочим это совершенно не понятно. Они не были бедны и при своих стачках получали сотни тысяч, которыми жертвовал в этих случаях бедный немецкий рабочий, полагая, что там, за морем, борются за то же, за что и он» [68, с. 75].

«Капитал — это великое слово, в котором выражено английское восприятие собственности. Капитал означает хозяйственную энергию, это — оружие, с которым выступают на борьбу за успех… Превращение всего мира в трест — такова конечная цель этих истинных властителей… И этому понятию собственности, за которым стоит деловой либерализм, ныне противополагается прусское понятие: собственность не как частная добыча, а как нечто только порученное собственнику неким целым, не как выражение и средство личного могущества, а как доверенное благо, в управлении которым собственник обязан давать отчет государству» [68, с. 138, 139].

Современный Запад возник как мутация, которая разделила слово и вещь. Раньше слово (имя) представляло, выражало сущность вещи. Такие мировоззренческие сдвиги сразу сказываются на хозяйстве. Бумажные деньги отделились от золотого эквивалента вещи (товара), как Тень от своего Хозяина. Деньги сами стали «по природе своей плодоносны» (Бенджамин Франклин). Стали возникать финансовые пирамиды. Уже это породило кризисы капитализма — в моменты «сожжения» денежного пузыря неизбежна острая нехватка денег и цепной процесс банкротств. Это назвали «кризисами перепроизводства» — почти саркастический эвфемизм. А теперь «электронные деньги» оторвались от бумажных — уже знак отделился от слова.

Институтами, определяющими судьбу человечества, стали банк и биржа. Об опасности их прихода к власти спорили два виднейших социолога капитализма — Макс Вебер и Георг Зиммель. Эта новая реальность вовсе не «выросла» из производственного капитализма. На арену вышел спекулятивный капитал.

Деньги, освобожденные от связи с натуральными ценностями, наращиваются и «сжигаются» независимо от состояния реального хозяйства, при сложившейся банковской системе неизбежно возникает «навес» виртуальных денег, его периодически надо разрушать, что и приводит к кризисам. Но за свои виртуальные деньги глобальная постбуржуазия требует у должников твердой наличности — и высасывает ее из человечества. Она установила такие правила мировой экономики, что бедные всегда оказываются в проигрыше. Доктрины разделения человечества на «расы» победителей и проигравших поражают своей откровенностью.

Глобализация привела к всплеску антисоциальной и антигуманной философии и морали, сплотила ее выразителей. Как будто все темные силы, которые до этого прятались в порах общества и на социальном дне, вдруг атаковали прежний порядок. Как выразился один экономист, это революция отщепенцев, революция «союза париев верха и париев дна» — союза олигархов и воров. И эта революция регрессивна, это революция гуннов.

Структуры натурального хозяйства на периферии ликвидируются, но капиталистического производства не возникает — вот чем эти «кочевники» отличаются от промышленников. Глобализация — это посткапиталистический этап, капитал отказывается даже эксплуатировать большую часть населения Земли. Но этому населению не оставят его лесов, степей и недр. Доступ к их ресурсам будет определять лишь платежеспособный спрос.

Первая практическая задача глобализации рынка — передача территорий и минеральных ресурсов под контроль ядра мировой системы («первого мира»). Теперь доктрина глобализации написана на языке неолиберализма, который означает «возврат к истокам» либеральной политэкономии, а также социальной философии Гоббса и Локка. Иными словами, человечество вновь делится на тех, кто живет в состоянии цивилизации, и тех, кто живет в состоянии природы. Ж. Аттали ввел в оборот образ Запада как гетто или даже крепости, и этот образ быстро обретает реальные черты: за десятилетие 1980–1989 гг. на границе США и Мексики застрелено около 2 тысяч «контрабандистов рабочей силы».

Запад, как метрополия глобального капитализма, будет отделена от «внешнего пролетариата» примерно как просвещенные философы Афин были отделены от рабов. В пределе идея устроить мир как двойное общество есть новая версия фашизма, только теперь глобального «интернационального». Но и по Западу глобализация вдруг ударила неожиданными образами. С. Жижек сказал по этому поводу: «Ощущение того, что мы живем в изолированном, искусственном мире, вызывает к жизни представление, что некий зловещий агент все время угрожает нам тотальным разрушением извне». Возрождается сословное общество.

Сейчас глобализация покрыла весь мир и принесла с собой «конец организованного капитализма». Они называют это состояние переходом от национально организованных обществ к «глобальной дезорганизации». Дж. Урри пишет (2003): «Глобализация видится как формирующаяся новая эпоха, как золотой век космополитической “безграничности”. Национальные государства и общества не в состоянии контролировать глобальные потоки информации» [463].

Явное идеологическое значение приобретает редукционизм в тех науках о человеке, предметом которых является поведение (психология, психиатрия). Тот успех, который имеет в идеологии современного индустриализма механистическое представление человека как управляемой стимулами машины, К. Лоренц объясняет склонностью к «техноморфному мышлению, усвоенному человечеством вследствие достижений в овладении неорганическим миром, который не требует принимать во внимание ни сложные структуры, ни качества систем… Бихевиоризм доводит его до крайних следствий. Другим моментом является жажда власти: уверенность, что человеком можно манипулировать посредством дрессировки, основана на стремлении достичь этой цели» [15, с. 143].

Игнорируя социальную сущность человека, современные пропагандисты генетической диагностики создают идеалистическую основу для социальных механизмов маргинации — вытеснения из общества значительной части бедных слоев населения и даже среднего класса. Решается очень непростая задача легитимации общества двух третей в развитых индустриальных странах. Становятся научно оправданными превентивные полицейские меры против подростков, «генетически предрасположенных» в будущем к алкоголизму, агрессивному поведению и преступности, сегрегация и сокращение расходов на школьное образование детей с «врожденной» склонностью к неуспеваемости. Американские социологи в книге под названием «Опасная диагностика: Социальная власть биологической информации», говорят о возникновении нового класса — класса «биологически угнетенных» людей, хотя очевидно, что эта новая классификация коррелирует с социальной [198].

Например, во время изменений в США при наступлении их «холодной» войны больше всех пострадали дети и подростки. Философ К. Лэш писал: «В наше время все яснее становится видно, что цена этого вторжения рынка в семью оплачивается детьми. … Телевизор, по бедности, становится главной нянькой при ребенке. Его вторжение наносит последний удар по едва теплящейся надежде, что семья сможет предоставить некое убежище, в котором дети могли бы воспитываться. … Более того, они подвергаются его воздействию в той грубой, однако соблазнительной форме, которая представляет ценности рынка на понятном им простейшем языке. Самым недвусмысленным образом коммерческое телевидение ярко высвечивает тот цинизм, который всегда косвенно подразумевался идеологией рынка» [376, с. 78–79].

На фоне развития концепции «государства благосостояния» примечательны некоторые процессы в США. А тогда в США бездомность перестала казаться странным в богатой стране: за 1984–1986 гг. число квартиросъемщиков с доходом менее пяти тысяч долл. в год выросло в США на 55 %, и в то же время число дешевых квартир уменьшилось более чем на 1 млн [375]. Увеличилось и число детей, живущих за чертой бедности. Социологи объясняли, что в США система социальной помощи основывалась на концепции человека как атома — дети не включаются в эту систему. Даже такой небольшой коллектив, как семья, оказывается вне поля зрения системы — помощь получает лишь человек, ставший активным индивидуальным членом общества. Дети же получают средства к жизни через семью.

Но надо помнить, что К. Леви-Стросс говорил: насколько разны культуры народов и их вехи-источники! Одни остаются в истории, другие проходят модернизацию и продолжают работать, некоторые соединяются со всеми другими структурами, и бывший источник превратится в новую систему («Творить — значит соединять», фр.)[139].

Он писал: «Два-три века тому назад западная цивилизация посвятила себя тому, чтобы снабдить человека все более мощными механическими орудиями. Если принять это за критерий, то индикатором уровня развития человеческого общества станут затраты энергии на душу населения. Западная цивилизация в ее американском воплощении будет во главе…

Если за критерий взять способность преодолеть экстремальные географические условия, то, без сомнения, пальму первенства получат эскимосы и бедуины. Лучше любой другой цивилизации Индия сумела разработать философско-религиозную систему, а Китай — стиль жизни, способные компенсировать психологические последствия демографического стресса. Уже три столетия назад ислам сформулировал теорию солидарности для всех форм человеческой жизни — технической, экономической, социальной и духовной, — какой Запад не мог найти до недавнего времени и элементы которой появились лишь в некоторых аспектах марксистской мысли и в современной этнологии.

Запад, хозяин машин, обнаруживает очень элементарные познания об использовании и возможностях той высшей машины, которой является человеческое тело. Напротив, в этой области и связанной с ней области отношений между телесным и моральным Восток и Дальний Восток обогнали Запад на несколько тысячелетий — там созданы такие обширные теоретические и практические системы, как йога Индии, китайские методы дыхания или гимнастика внутренних органов у древних маори… Что касается организации семьи и гармонизации взаимоотношений семьи и социальной группы, то австралийцы, отставшие в экономическом плане, настолько обогнали остальное человечество, что для понимания сознательно и продуманно выработанной ими системы правил приходится прибегать к методам современной математики» [14, с. 321–322][140].

И короткий образ: Клинтон, выступая 9 января 1994 г. в Брюсселе, впервые ввел в оборот понятие «государства-изгои» («rogue states»), в числе которых назвал Иран и Ливию. Термин быстро превратился в элемент американской внешнеполитической риторики.

Видение общества как мира «атомов» вытекает из той научной рациональности, в основе которой лежит детерминизм — уверенность, что поведение любой системы подчиняется законам и его можно точно предсказать и выразить на математическом языке. И движение атомизированного «человеческого материала» поддается в научной политэкономии такому же точному описанию и прогнозированию, как движение атомов идеального газа в классической термодинамике. Солидарные же общественные структуры, в которых идут нелинейные и «иррациональные» процессы самоорганизации, движутся жаром человеческих страстей и во многом непредсказуемы. Об этом красноречиво и трагично говорит вся история и «вненаучная», гуманитарная культура.

Равенство солидарных групп («Равными являются те, кто в состоянии нанести друг другу одинаковый ущерб во взаимной борьбе») кардинально отлично от того, которое декларировано в христианской религии. Равенство людей-«атомов» предполагает как идеал не любовь и солидарность, а непрерывную войну, причем войну всех против всех: «Хотя блага этой жизни могут быть увеличены благодаря взаимной помощи, они достигаются, гораздо успешнее подавляя других, чем объединяясь с ними».

Восприняв присущий либеральной модели общества механистический рационализм науки Нового времени, социальная философия заключила связанную с ней социологию в жесткие рамки детерминизма.

Тот факт, что огромные массы людей через школы и средства массовой информации продолжают обрабатываться идеологиями, проникнутыми идеей детерминизма и классической научной рациональностью, в условиях нынешнего кризиса накладывает на ученых большую моральную ответственность — ведь в самой науке эти основания подвергаются пересмотру. Авторитетом науки фактически освящается идеология, уже противоречащая тому, что знают сами ученые. На это обращает внимание И. Пригожин:

«В 1986 г. сэр Джеймс Лайтхил, ставший позже президентом Международного союза чистой и прикладной математики, сделал удивительное заявление: он извинился от имени своих коллег за то, что “в течение трех веков образованная публика вводилась в заблуждение апологией детерминизма, основанного на системе Ньютона, тогда как можно считать доказанным, по крайней мере с 1960 года, что этот детерминизм является ошибочной позицией”.

Не правда ли, крайне неожиданное заявление? Мы все совершаем ошибки и каемся в них, но есть нечто экстраординарное в том, что кто-то просит извинения от имени целого научного сообщества за распространение последним ошибочных идей в течение трех веков. Хотя, конечно, нельзя не признать, что данные, пусть ошибочные, идеи играли основополагающую роль во всех науках — чистых, социальных, экономических, и даже в философии. Более того, эти идеи задали тон практически всему западному мышлению, разрывающемуся между двумя образами: детерминистический внешний мир и индетерминистический внутренний» [17, с. 48].

Заметим, впрочем, что до российской публики извинения научного сообщества не дошли, и никаких сомнений в легитимации нашего нового социального порядка она не испытывает. Стремясь войти в европейскую цивилизацию, наша интеллигенция упорно не желает видеть глубоких сдвигов в самих культурных основаниях этой цивилизации, рискуя, таким образом, снова выпасть из желанного цивилизационного процесса.

Несмотря на все многообразие развивающихся частных научных концепций, механистическая картина мира глубоко и надолго укоренилась в общественном сознании. В начале XX в. английский философ Э. Карпентер пишет: «Примечательно, что в течение этой механистической эры последнего столетия мы не только стали рассматривать общество через призму механистического мышления, как множество индивидуумов, изолированных и соединенных простым политэкономическим отношением, но и распространили эту идею на всю Вселенную в целом, видя в ней множество изолированных атомов, соединенных гравитацией или, может быть, взаимными столкновениями» [154, с. 808].

В периоды кризиса механицизма рационализм ставился под сомнение самими физиками, что сразу же находило отклик в идеологической борьбе и использовалось консерваторами. Уже чувствовались первые симптомы нынешнего кризиса индустриализма, и туманные предупреждения (наука «опирается на интеллект, а не на разум») были в тот момент оценены не в полной мере.

Даже революционная научная концепция, будучи интегрирована в идеологию и став парадигмой (сводом обязательных представлений), может оказывать и на саму науку обратное влияние, ограничивающее развитие некоторых ее ветвей. Такое влияние оказал механицизм, как доминирующая в культуре идея, на развитие биологии. Микроскоп был с энтузиазмом воспринят биологами в 60-х годах XVII в., но лишь на короткое время. Увиденная под микроскопом структура органов и анатомия насекомых не укладывались в механистические представления о живой материи. Возник острый конфликт между наблюдением и философской основой исследований. И биологи надолго отказались от микроскопа, сочтя, что лучше не видеть реальности, чем войти в конфликт с идеологией. Механицизм, ставший «научной идеологией», препятствовал теоретической работе в биологии и химии до XX в.

В статье «Патология цивилизации и свобода культуры» (1974) К. Лоренц писал, что надо обратить внимание на очень важное уточнение: установка рационализма совершенно законна в научном исследовании. Ее разрушительное воздействие на оснащение ума сказывается именно тогда, когда ум «выходит за стены научной лаборатории» — когда речь идет об осмыслении реальных, целостных проблем жизни. Эти проблемы не являются ценностно нейтральными и не укладываются в формализуемые модели, предлагаемые «кодифицированным теоретическим знанием».

Сейчас даже трудно понять, как наши политики «перестройки» поверили слову открытое общество Запада. Они его поняли совершенно неправильно. США — не просто закрытое общество, а неприступная крепость. Изначально агрессивная и недоверчивая, замешанная на расизме молодая американская цивилизация была представлена каким-то добрым дядюшкой. Директор Национального архивного центра Администрации США Дж. Тэйлор, который проработал в нем 57 лет, рассказывает: «В 1945 г., вскоре после того, как я пришел работать в архив, я узнал, что США имели план войны практически со всеми странами мира. Каждый план имел свой цвет. Черный для Германии, красный для Великобритании, белый для Кубы… Никто не думал в тот момент, что Соединенные Штаты могли начать войну против Великобритании, но у Пентагона имелся хорошо разработанный план такой войны».

Подход к жизненным проблемам с чисто научным мышлением может иметь катастрофические последствия. Эта разрушительная сторона рационализма в полной мере проявилась лишь сейчас, когда сила основанных на науке технологий превысила «сопротивляемость» человечества и среды его обитания.

Известный канадский психиатр З. Липовский, обсуждая эту проблему на материале своей области, писал: «Слова “наука” и “научный”, которые все мы так почитаем и легко используем для украшения наших верований, вовсе не однозначны и временами использовались для оправдания бесчеловечного отношения человека к человеку. Чисто научный и технологический подход к человеку может быть опасен, если он не подчинен гуманистической системе ценностей» [404].

Мы знаем, что много процессов, которые нас окружают, нелинейны и необратимы — и у нас, и на Западе. Но некоторые явления имеют ярко выраженный характер и сопряжены с синергическими эффектами, и можно разглядеть образы — и наших, и других.

Клод Леви-Стросс высказался так: «Запад построил себя из материала колоний». Он писал: «Цивилизация предполагает сосуществование культур, которые обнаруживают огромное разнообразие; можно даже сказать, что цивилизация и заключается в этом сосуществовании… Священная обязанность человечества — охранять себя от слепого партикуляризма, склонного приписывать статус человечества одной расе, культуре или обществу и никогда не забывать, что никакая часть человечества не обладает формулами, приложимыми к целому, и что человечество, погруженное в единый образ жизни, немыслимо» [14, с. 338].

Мы не будем спорить, хороша Россия или Запад. Мы знаем свою цивилизацию, сейчас она немного болеет. Но нам надо увидеть лицо Запада, а не его красивые и прекрасные глаза, музыку, язык и т. д. — а его жестокий смысл.

А. Тойнби дает нам кусочек его образа: «В западном мире… в конце концов последовало появление тоталитарного типа государства, сочетающего в себе западный гений организации и механизации с дьявольской способностью порабощения душ, которой могли позавидовать тираны всех времен и народов… Возрождение поклонения Левиафану стало религией, и каждый житель Запада внес в этот процесс свою лепту» [349, с. 530].

И. Пригожин говорит о трагическом пути западной науки и его апокалиптике. На Западе в XX в. осознали и переживали утрату культуры солидарности. Эта проблема возникла с начала западного капитализма и не решена до сих пор. Ф. фон Хайек, идейный основатель современного неолиберализма, писал: «Всенародная солидарность со всеобъемлющим этическим кодексом или с единой системой ценностей, скрыто присутствующей в любом экономическом плане, — вещь неведомая в свободном обществе. Ее придется создавать с нуля» [348].

Таким образом, на Западе, по мнению философов, ликвидировали «всенародную солидарность до нуля» — а теперь ее придется «создавать с нуля». Но в России не было краха «всенародной солидарности» — западный капитализм развивался, а в Российской империи прошла антибуржуазная революция. Но и сейчас капитализм России другой.

Посмотрим глубинный образ западного капитализма.

Трудности стали нарастать с самого начала революций Европы, приведших к образованию цивилизации индустриальной вместе с колонизацией — и необходимым для ее оправдания расизмом (которого не существовало в средневековой Европе). Это заставило отойти от христианского представления о человеке. Пришлось позаимствовать идею избранного народа (культ «британского Израиля»), а затем дойти до расовой теории Гобино и т. д. Как писал А. Тойнби, «среди англоязычных протестантов до сих пор можно встретить “фундаменталистов”, продолжающих верить в то, что они избранники Господни в том самом буквальном смысле, в каком это слово употребляется в Ветхом Завете».

Более того, А. Тойнби предупредил: «Это было большим несчастьем для человечества, ибо протестантский темперамент, установки и поведение относительно других рас, как и во многих других жизненных вопросах, в основном вдохновляются Ветхим Заветом; а в вопросе о расе изречения древнего сирийского пророка весьма прозрачны и крайне дики» [349, с. 96].

Рассмотрим движение Запада после Средневековья, в ходе религиозной революции — Реформации — и дальше. В самом начале нельзя было обойти тот факт, что соединение в религиозных сектах протестантов вместе с учеными порождало необычные и разрушительные мыслительные конструкции. Иррациональность религиозного переживания становилась уязвимым местом в политике. Уайтхед писал об этом: «Религиозные интуиции, даже если они исходят из чистейшего источника, всегда подвержены опасности соединиться с низменными страстями и деяниями, которыми охвачено реально существующее общество» [362].

Особенно фанатичной иррациональностью отмечены установки сект (включая научные коллегии), которые перебрались в Америку. Реальность обстановки в пуританской Новой Англии самого конца XVII века описана историками в таких выражениях: «К середине 1692 г. процессы над “ведьмами” получили наибольший размах. Тюрьмы были переполнены, жизнь любого достопочтенного гражданина зависела от тайного или открытого доносчика, “видевшего” призрак и сообщившего властям об этом. Ничто не могло стать гарантией социальной безопасности. Никто не смел вставать на защиту жертв — самовольных защитников немедленно обвиняли в пособничестве дьявольской силе… Для семнадцатого века — и отнюдь не только для 80–90-х годов — вера в существование ведьм в Новой Англии составляла часть не только религиозных верований, но даже и научных убеждений» [4].

Макс Вебер с большим волнением приводит это фундаментальное утверждение кальвинистов (1609 г.): «Хотя и говорят, что Бог послал сына своего для того, чтобы искупить грехи рода человеческого, но не такова была его цель: он хотел спасти от гибели лишь немногих. И я говорю вам, что Бог умер лишь для спасения избранных» [2, с. 213].

Сам Вебер предупредил: «Эта отъединенность является одним из корней того лишенного каких-либо иллюзий пессимистически окрашенного индивидуализма, который мы наблюдаем по сей день в “национальном характере” и в институтах народов с пуританским прошлым, столь отличных от того совершенно иного видения мира и человека, которое было характерным для эпохи Просвещения» [2, с. 144].

«Пуританизм стоял у колыбели современного “экономического человека”» (Вебер). Он приводил выдержки из канонических текстов кальвинистов. Шпангенберг настойчиво напоминает о словах пророка Иеремии: «Проклят человек, который надеется на человека» (1779). Вебер пишет: «Для того чтобы полностью понять всю своеобразность человеконенавистничества этого мировоззрения, следует обратиться к толкованию Хорнбека» [2, с. 214].

Истинному протестанту не требуются любовь к ближнему или добрые дела. Вебер специально обращает на этот принцип внимание: «Это выражено в цитированном у Плитта ответе на вопрос: “Нужны ли добрые дела для спасения?” Ответ гласит: “Не нужны и даже вредны; если же спасение даровано, то нужны лишь постольку, поскольку тот, кто их не совершает, не может еще считать себя спасенным”. И здесь, следовательно, не реальная необходимость, а лишь способ установить факт».

Подумайте: не нужны и даже вредны! Не отвлекайтесь на добрые дела! Если так, то почти все люди мира не будут соединяться с Западом как братья.

Вебер показал важную картину мира труда («Аскеза и капиталистический дух»). Мы представим короткий текст: «Аскеза создавала и спокойную уверенность в том, что неравное распределение земных благ, так же как и предназначение к спасению лишь немногих, — дело божественного провидения, преследующего тем самым свои тайные, нам неизвестные цели…

Очевидно, во всяком случае, то, что аскеза лишила труд этого посюстороннего мирского очарования (в наши дни капитализм уничтожил его навсегда) и перенесла значение его в мир иной. Профессиональная деятельность как таковая угодна Богу. Безличность современного труда, его безрадостность и бессмысленность, с точки зрения отдельного человека, в ту эпоху еще не получают религиозного обоснования. Капитализм в период своего возникновения нуждался в рабочих, считавших долгом своей совести подчиняться экономической эксплуатации. В настоящее время капитализм занимает настолько прочные позиции, что не нуждается в потусторонних поощрениях для того, чтобы возбудить в рабочих желание трудиться» [2, с. 270].

Вебер привел такую американскую пословицу: «Из скота добывают сало, из людей — деньги». Он сказал, что это «своеобразный идеал “философии скупости”».

Догматы исторического материализма внушили иллюзии, что капитализм — это лишь формация, простая, как очередное поколение машины. А раз так, эту машину мы сможем легко установить на нашей почве, если удастся сменить политическую систему и идеологию. На Западе, напротив, свой капитализм считают уникальной культурой и посторонних в нее не пускают.

Но если рассматривать капитализм не как формацию, а как культуру, то мы увидим широкий спектр культур, в которых можно найти структуры капитализма, по-разному вложенные в контексты социальных отношений конкретных культур. При этом в парадигме формационного подхода эти системы с трудом поддавались анализу — реальные уклады назывались «докапиталистическими» или, позже, «некапиталистическими», теперь приходится вводить понятие «постиндустриальные» (или «посткапиталистические»).

На Западе свобода становится доминирующей идеей лишь в том случае, когда не чувствуется близости предела, непреодолимых ограничений. Картина мира человека индустриальной цивилизации складывалась под влиянием географических открытий, освоения американских просторов, колонизации земель с неисчерпаемыми ресурсами. Позже пришла уверенность, что земные пределы несущественны: надо будет, выйдем в космос, используем термоядерный синтез и т. д. Идея свободы предполагает возможность непрерывной экспансии. Реальная экспансия индустриализма означала свободу сильного и разрушение «слабых» культур.

Попытка российских реформаторов «построить капитализм в России», а затем войти в систему «западного капитализма» выглядела странной утопией из XIX века. Мы должны строить жизнеустройство, адекватное нашей природе, ресурсам, культуре и отношениям с международной средой. Если надо, можно сказать, что мы строим капитализм, но свой — в чем-то схожий с западным капитализмом, а в чем-то отличный.

Пусть суровая аскеза капитализма и его профессиональная деятельность — что они дали человечеству (кроме геноцида)? Посмотрим некоторые функции Запада — каков был результат?

Основы международного западного права заложил голландский юрист Гроций. В трактате «О в праве войны и мира» (1625) он определил, по какому праву колонизаторы могут отнимать землю у аборигенов. Он выводил его из принципа римского права res nullius (принцип «пустой вещи», или «голого места»), который гласил, что невозделанная земля есть «пустая вещь» и переходит в собственность того, кто готов ее использовать. Этот принцип стал общим основанием для захвата земель европейскими колонизаторами, и уже в XIX веке земельные угодья в Азии и другие были присвоены практически полностью.

В Северной Америке для захвата земли индейцев-скотоводов также применяли старый принцип res nullius, а с юридическим обоснованием захвата земли индейцев, которые занимались земледелием, пришлось потрудиться самому Дж. Локку — дорабатывать трудовую теорию стоимости и критерий экономической эффективности.

В Индии собирали высокие урожаи, возделывая поля деревянной сохой. Возмущенные такой отсталостью колонизаторы заставили внедрить современный английский отвальный плуг, что привело к быстрой эрозии легких лессовых почв [10].

Как пишет К. Лоренц, «неспособность испытывать уважение — опасная болезнь нашей цивилизации. Научное мышление, не основанное на достаточно широких познаниях, своего рода половинчатая научная подготовка, ведет, как верно указывал Макс Борн, к потере уважения к наследуемым традициям. Всезнающему педанту кажется невероятным, что в перспективе возделывание земли так, как это делал крестьянин с незапамятных времен, лучше и рациональнее американских агрономических систем, технически совершенных и предназначенных для интенсивной эксплуатации, которые во многих случаях вызвали опустынивание земель в течение немногих поколений» [15, с. 302].

Американское сельское хозяйство представляется миру как образец, хотя в действительности оно лишилось самого исходного смысла земледелия — превращения при помощи растения энергии солнца в пищу. Если же принять наличие естественных ограничений для экспансии, то критерием эффективности любого хозяйства следует считать удельные затраты некоторых критических ресурсов. Американские же аналитики предлагали считать таким критерием затраты невозобновляемых источников энергии. В этом случае сельское хозяйство США оказывается исключительно неэффективным: только механической энергии на единицу продукции здесь тратится в три раза больше, чем в Индии [179]. Зато гораздо меньше тратится пота[141].

Наше образование умалчивало, что еще в XVIII веке Китай был первой экономической державой и в 1750 г. производил 32,8 % мировой промышленной продукции, а к концу XIX века оказался высосанным, как лимон. Англия посредством военной силы заставила Китай раскрыть его хозяйство. Но и другие державы Европы прогнозировали организовать промышленный персонал Китая, чтобы использовать как «внешний пролетариат».

Точно так же стоит подумать, почему Индия «в конце XVIII века производила столько же стали, сколько вся Европа, и британские инженеры в 1820 г. изучали более передовые методы индийских сталелитейных заводов» [364], а уже к середине XIX века тяжелая промышленность Индии была практически ликвидирована.

В 1750 г. Индия производила 25 % мировой промышленной продукции — больше, чем вся Европа (а доля Англии составляла 1,9 %). А к 1900 г. доля Индии уменьшилась до 1,7 %. И дело не в том, что резко выросло производство на Западе. В самой Индии за это время производство промышленной продукции на душу населения сократилось в 7 раз — вот в чем дело! Колонизация и насильственное раскрытие индийского рынка привели к быстрой деиндустриализации Индии. Абсолютное сокращение промышленного производства в Индии произошло скачкообразно — в 2 раза с 1830 по 1860 г. [365].

Период между 1840 и 1860 гг. ознаменовался переходом от «колониального гуманизма» к «эпохе империализма»; на место альтруизма противников рабства пришел цинизм строителей империи. Что значит, что уже в XIX веке земельная собственность в Африке, Полинезии и Австралии была присвоена западными колониальными державами практически полностью, а в Азии — на 57 %. Без земельной собственности национального производственного капитализма возникнуть не могло. Присвоение земельной собственности в колониях происходило еще до стадии империализма, а завершилось в эпоху империализма. Это значит, что уже в начале XX века всякая возможность индустриализации и модернизации на путях капитализма для тех стран, которые не попали в состав метрополии, была утрачена. Их уделом стала слаборазвитость.

Надо отметить, что «колесо истории» капитализма давило цивилизованные народы Запада с гораздо меньшей жестокостью, чем жителей «восточных деспотий». Уже на стадии первоначального накопления там создали системы социальной помощи. Но даже небольшие травмы вызывали в Англии несравненно большее сожаление, чем массовая гибель «отсталых». Разве для России это не было сигналом?

Маркс пишет: «Всемирная история не знает более ужасающего зрелища, чем постепенная, затянувшаяся на десятилетия и завершившаяся, наконец, в 1838 г. гибель английских ручных хлопчатобумажных ткачей. Многие из них умерли голодной смертью, многие долго влачили существование со своими семьями на 2,5 пенса в день. Напротив, английские хлопчатобумажные машины произвели острое действие на Ост-Индию, генерал-губернатор которой констатировал в 1834–1835 годах: “Бедствию этому едва ли найдется аналогия в истории торговли. Равнины Индии белеют костями хлопкоткачей”. Конечно, поскольку эти ткачи расстались с сей временной жизнью, постольку машина уготовила им только “временные страдания”«[173, с. 441–442]. (Это — тонкая английская шутка.)

Социальной катастрофы в Англии явно не произошло, а кости миллионов ткачей Индии, умерших от голода всего за один год, представляют собой зрелище гораздо менее ужасающее. Ряд историков в России и на Западе считали, что жестокость идеологов капитализма была продуктом захватов (земель, ресурсов и рабов)[142].

Это и есть поклонение Левиафану.

И вспомним проксивойны Англии и США. Читайте Эдуардо Галеано: «Вскрытые вены Латинской Америки» [26]. Очевидно, что Западная Европа и их территории, — великая цивилизация! Поражает, что до сих пор исторические книги представляют уничтожение Парагвая и др. как большую победу европейской цивилизации.

Еще действует «своеобразность человеконенавистничества мировоззрения» капитализма. Вспомним, как 1898 г. близ Хартума отряд англичан, вооруженных пулеметами «максим», уничтожил 11 тыс. воинов-махдистов. Потери англичан составили 21 человека. Свидетели вспоминали, что это напоминало не бой, а казнь.

Но вспомним странные попытки некоторых наших политиков во время «перестройки» скопировать с Запада даже механизмы собирания и воспроизводства народа. Известный политик В. Никонов объяснил: «Идет вестернизация, американизация структуры правительства, число министерств в котором почти совпадает с американским». Именно так — «американизация структуры правительства». А в 1993 г. США совершили действия, которые во всем мире были восприняты как заявка США на установление своего монопольного «права сильного» и полный отказ от норм международного права, — они нанесли ракетный удар по Багдаду под смехотворным предлогом. И МИД, которым руководил А. Козырев, заявил: «По мнению российского руководства, действия США являются оправданными, поскольку вытекают из права государства на индивидуальную и коллективную самооборону в соответствии со ст. 51 Устава ООН».

Этот сдвиг все уже забыли, но полезно изучить системы этого невежества.

После Второй мировой войны, когда ликвидировали колонии и создавали «Третий мир», капиталистические страны построили по принципу «метрополия — периферия». А в 1948 г. была начата Третья мировая война нового типа, «холодная», экономическая и информационно-психологическая, — и непрерывные локальные войны из «метрополий» капитализма, или войны-прокси (то есть гражданские войны). Во многих точках мира они подрывали структуры национальных государств, организуя мятеж-войны, — чаще всего с псевдоэтническими и псевдорелигиозными идеологическими прикрытиями.

Подрыв национальных государств уже привел к тому, что финансовые спекулянты могут безнаказанно разорять целые континенты и вывозить из разоренных стран ресурсы, обесценивая труд миллионов людей. Эти спекулянты ведут тихий геноцид оказавшихся незащищенными народов. И в результате их манипуляций у людей была размонтирована «центральная матрица» мировоззрения, население утратило целостную систему ценностных координат. Сдвиги в сознании и образе жизни были инструментами демонтажа того народа, который и составлял общество.

Разрушали структуры рационального мышления, здравого смысла, коллективной памяти и традиции, а также психологических защит против манипуляции сознанием. Это состояние общества, будучи и причиной, и следствием распада («демонтажа») народа, есть одна из главных угроз самому существованию целостных стран и культур. Угроза эта — общенациональная. От поражающего действия этого удара в той или иной мере пострадали все социальные группы, но именно молодежь составила главную «группу риска». Произошла архаизация сознания образованных людей.

Системы «бархатных» революций стоят на спектаклях постмодерна. Постмодерн разрушил матрицы и главные центральные тексты. Структурный анализ использования воображения в целях превращения людей в толпу (вообще господства) дал французский философ Ги Дебор в известной книге «Общество спектакля» (1967) [616].

Проблема истины или правильности понимания аксиом и формул исчезла, исчезли и сами аксиомы, они не складываются в системы. Цели и аргументы могут полностью игнорировать причинно-следственные связи и даже быть совершенно абсурдными. Этот переход был на индивидуальном уровне ознаменован всплеском немотивированных преступлений, зачастую просто неадекватных природе социальных патологий. На коллективном уровне мы наблюдаем всплеск рационально не мотивированных конфликтов, вспышек насилия, бессмысленных бунтов и «выращенных в лаборатории» революций.

Политологи с удивлением пишут: «Ни одна из победивших революций не дала ответа на вопрос о коренных объективных причинах случившегося. А главное, о смысле и содержании ознаменованной этими революциями новой эпохи. После революций-то что? Ни от свергнутых и воцарившихся властей, ни со стороны уличных мятежников, которые явно заявили о себе как об активной оппозиционной политической силе, до сих пор ничего вразумительного на этот счет не прозвучало» [613].

По свидетельству наблюдателей, в ходе выборов в Южной Азии (Шри Ланка, Индия, Бангладеш) «протестующие толпы людей нападают на правительственные здания и уничтожают их и государственное имущество, парализуя общественные учреждения и службы, то есть тот самый общественный капитал и инфраструктуру, которые созданы якобы для их обслуживания» [614].

Этот известный ученый С. Тамбиа пишет: «Идея театрализованного государства, перенесенная и адаптированная к условиям современного демократического государства, нашла бы в политических выборах поучительный пример того, как мобилизуются их участники и как их преднамеренно подталкивают к активным действиям, которые в результате нарастающей аффектации выливаются во взрывы насилия, спектакли и танцы смерти до, во время и после выборов. Выборы — это спектакли и соревнования за власть. Выборы обеспечивают политическим действиям толпы помпезность, страх, драму и кульминацию. По существу, выборы служат квинтэссенцией политического театра» [614].

Сценические приемы спектакля выборов используют архаизацию и «этнизацию», делая спектакль движением к насилию.

В 1993 году была издана книга Дж. Шарпа «От диктатуры к демократии. Концептуальные основы освобождения» (США) [615]. Она является учебным пособием для активистов «оранжевых революций». Лежащая в основе этого текста доктрина управления сознанием масс и идеология экспорта демократии отчетливо проявились в уже произошедших грузинских и украинских событиях. Шарп обозначил борьбу с незападно ориентированными государствами как борьбу с диктатурой. Чтобы прозападная направленность книги не бросалась в глаза, все формы государственного устройства разделяются им на две большие группы: демократии, которые подконтрольны Западу, и все остальные формы государственного устройства, которые обозначаются как диктатуры.

Текст Дж. Шарпа размещен на сайте его собственного института (www.aeinstein.org), а также на сайтах грузинской «Кмары» и молодежной организации белорусской оппозиции «Зубр», созданной для борьбы с «диктатурой Лукашенко». Имеется он и на российских сайтах. Массовая «молекулярная» агрессия в сознание велась непрерывно и подтачивала культурное ядро. Во время перестройки идеологи перешли от «молекулярного» разъедания мира символов, который вели «шестидесятники», к открытому штурму. Этот штурм был эффективным.

Отличие теории революции Грамши в том, что он преодолел прогрессизм истмата. Такие процессы общественного развития выглядели как реакция или контрреволюция. Иррациональные установки владели умами интеллигенции и рабочих во время «бархатных» революций в странах Восточной Европы. Они ломали структуры надежно развивавшегося общества и расчищали дорогу капитализму, вовсе того не желая. Широко известно изречение А. Михника: «Мы отлично знаем, чего не хотим, но чего мы хотим — никто из нас точно не знает».

Когда революция регресса происходит с половиной народа и он начинает «жечь костры и в церковь гнать табун», то это национальная катастрофа. Это вовсе не возврат к досоветской российской цивилизации, а «революция гунна», имеющая цивилизационное измерение.

Описание и анализ «оранжевых» революций предваряет краткий очерк их предшественниц, особенно «бархатных» революций 80-х годов в восточноевропейских социалистических странах. «Оранжевые» революции — это революции, не просто приводящие к смене властной верхушки государства и его геополитической ориентации, а и принципиально меняющие основание легитимности всей государственности страны. Более того, меняется даже местонахождение источника легитимности, он перемещается с территории данного государства в метрополию, в ядро мировой системы капитализма. Такое глубокое изменение государственности имеет цивилизационное измерение.

Конечно, все революции и вообще все попытки борьбы с властью, в том числе в их насильственной фазе, всегда содержали и «бархатную» составляющую, использовали методы ненасильственного давления на власть — и популярное американское руководство по проведению «бархатных» революций.

Дж. Шарп пишет: «Подобно вооруженным силам, политическое неповиновение может быть использовано в различных целях, от оказания влияния на противников с целью вызвать определенные действия или создания условий для мирного разрешения конфликта до разрушения ненавистного режима… Ненасильственная борьба — намного более сложное и разнообразное средство борьбы, чем насилие. Вместо насилия борьба ведется психологическим, социальным, экономическим и политическим оружием, применяемым населением и общественными институтами… Любое правительство может править постольку, поскольку оно способно пополнять необходимые источники силы путем сотрудничества, подчинения и послушания со стороны населения и общественных институтов. В отличие от насилия, политическое неповиновение обладает уникальной способностью перекрывать такие источники власти».

Технология «бархатных» революций использует слабость устройства большинства современных государств, исповедующих уважение свободы слова и собраний. В этих государствах в массы и особенно в умы работников правоохранительных органов внедрена идея о недопустимости насилия по отношению к тем, кто не совершает насильственной агрессии — даже если формально допускает «мягкие» правонарушения. Эта неполноценность государственности была заложена, как программа-вирус, в механизм власти всех стран переходного типа, которые впали в соблазн быть принятыми в глобальную элиту «мирового сообщества».

Понятно, что уязвимыми в отношении «бархатных» революций являются государства с ущербным суверенитетом. В 1980-е годы и организация, и технология «бархатных» революций стала объектом изучения и разработки в крупных государственных и полугосударственных учреждениях Запада. Выше уже цитировалось известное руководство Дж. Шарпа — научного руководителя Института Альберта Эйнштейна (ИАЭ).

Об этом Институте известно следующее (основан в 1983 г. в США): в официальной декларации его целями названы «исследования и образование с целью использования ненасильственной борьбы против диктатур, войны, геноцида и репрессий». Возглавляют его бывший офицер Разведуправления Министерства обороны США полковник Р. Хелви и профессор Гарвардского университета Дж. Шарп. Его сочинения переведены на 27 языков. ИАЭ существует на деньги «благотворительных фондов» Сороса и правительства США. Шарп и его помощники с момента основания ИАЭ постоянно ездили в намеченные регионы для «поддержки революций». По многочисленным сообщениям Хевли также был оперативным сотрудником во время организованного США переворота в Сербии, и по крайней мере одно сообщение касается его пребывания на Украине во время «оранжевой» революции.

Многочисленные группы, заинтересованные в таком «передовом опыте», обращались в ИАЭ за последние годы (до 2005 г.): из Албании, Косово, Молдавии, Сербии, Словакии, Кипра, Грузии, Украины, Белоруссии, Азербайджана, Ирана, Афганистана, ОАЭ, Ирака, Ливана и оккупированных территорий Палестины, Вьетнама, Китая, Тибета, Шри Ланки, Малайзии, Кашмира, Гаити, Венесуэлы, Колумбии, Боливии, Кубы, Мексики, Анголы, Эфиопии, Эритреи, Того, Кении и Зимбабве.

Другое учреждение, активно действующее в том же направлении, — Международный Центр ненасильственных конфликтов (МЦНК), руководимый доктором П. Аккерманом и бывшим военным Дж. Дювалем. Согласно сообщению на сайте МЦНК, он «развивает и поощряет использование гражданской ненасильственной стратегии с целью установления и защиты демократии и прав человека во всем мире… предоставляет помощь в подготовке и присылке полевых инструкторов для углубления теоретических знаний и практических навыков применения ненасильственных методов в конфликтах по всему миру, где возможно продвижение к демократии и правам человека».

Аккерман был также директором-основателем ИАЭ. Аккерман был продюсером документального фильма «Свержение диктатора» о свержении Слободана Милошевича, переведенного на арабский, фарси, французский, китайский, русский и испанский языки. Он также редактор и советник телевизионного сериала «Самая мощная сила» о ненасильственной борьбе как средстве смены режима (переведен на арабский, фарси, китайский, русский и испанский).

Так, некоторые профессоры Гарвардского университета помогли разгромить и изувечить десятки государств и стран. А сейчас мы видим уже горе половины человечества — и эта туча подходит к США.

Антисоветский (на деле антирусский) стереотип так силен, что он действует и через много лет после развала СССР и прихода к власти в России антикоммунистов. Вот в 1996 г. в Австрии обнаружили массовые захоронения расстрелянных людей. Телевидение США предупредили, что «сцена, которую мы покажем, слишком тяжела для восприятия», — во всех деталях ТВ показало извлечение останков. От двух до трех тысяч трупов в одной яме. Кто же расстрелял австрийцев? Само собой, русские. Обозреватель главной испанской газеты «Эль Паис» пишет с сарказмом: «Русские продолжают быть убийцами по своей природе, такова уж их раса — убивают чеченцев и вообще кого попало. Они такие плохие, потому что были коммунистами? Или они были коммунистами, потому что такие плохие?» И далее сообщает, что вышел конфуз — русские до тех мест в Австрии не дошли. Значит, эти бедные останки принадлежат заключенным какого-нибудь концлагеря, которых нацисты вывезли и расстреляли, чтобы замести следы. Вот ведь гады!

Опять конфуз — во всех черепах здоровые крепкие зубы, следы хорошего питания. Да и остатки тряпок явно офицерские. Никак не могли быть изможденными узниками. Нашелся умный историк, объяснил: это останки австрийских офицеров, расстрелянных Наполеоном. Но археологи над ним посмеялись — не тот культурный слой, не тот возраст останков. Наконец, промелькнуло мало кем замеченное сообщение, что эти массовые расстрелы — дело рук янки, и всякие упоминания об этом событии исчезли. Не укладывается в стереотип! Если бы советские войска были в той зоне Австрии, то никакой проблемы вообще бы не возникло, никто бы ничего не расследовал и не сомневался.

Были и другие трения с Австрией. США признали, что в конце 50-х годов тайно создали на территории Австрии, не поставив в известность ее правительство, 59 складов оружия и взрывчатки — чтобы вести партизанскую войну с советскими войсками, которые, как считалось, вот-вот должны были занять Западную Европу. То есть их страхи, вполне на грани шизофрении, были совершенно искренними. Мы этого и предполагать не могли. А эти склады и найти не могут, так засекретили. Может, их уже разворовал кто.

Эти трения с Австрией показали системы в США — неприличные и недалекие.

В статье-манифесте Ги Дебор утверждал: «Дела людей должны иметь своим основанием если не террор, то страсть. Все средства годятся для того, чтобы забыться: самоубийство, тяжелые увечья, наркотики, алкоголизм, безумие…». Как было сказано: спектакли постмодерна разрушали матрицы обществ и главных центральных текстов.

Раньше зрелища были побезобиднее — множество телеконкурсов с умопомрачительными выигрышами. Миллионы людей переживают: угадает букву или нет? Ведь выигрыш-то 200 тыс. долларов! А в США быстро создали более важные структуры — и в политике, и в военных инновациях. Стали действовать новые «спектакли», которые представляли наслаждения при виде разрушения и смерти — в государственных судах. В эту сфере включили низменные и темные инстинкты. Таким приковывающим внимание всей страны спектаклем стали в США телерепортажи в прямом эфире о казнях преступников или громких судах над убийцами.

Очень большой материал дал опыт телерепортажей о судебных процессах. В США был создан канал ТВ, который передает только из зала суда. Он стал исключительно популярен. Не будем отвлекать внимание спорами о судах-сенсациях, разжигающих грубые страсти (вроде суда над женой, которая в отместку отрезала обидевшему ее мужу детородный орган). Вспомним суд над звездой футбола, кумиром США О. Симпсоном. Этот суд всколыхнул страну, а потом он ее расколол по расовому признаку: большинство негров считали, что Симпсон не виновен в убийстве белой жены и ее друга, а белые считали, что виновен.

Вот выводы ученых о том, какую роль сыграло ТВ как важнейший сегодня инструмент информации и культурного воздействия на человека. Первый и поистине поразительный вывод: ТВ обладает свойством устранять из событий правду. Именно глаз телекамеры, передающий событие с максимальной правдоподобностью, превращает его в «псевдособытие» — в спектакль. Кассеты с записью суда даже не могут считаться документом истории — они искажают реальность. Объектив камеры действует таким образом, что меняет акценты и «вес» событий и стирает границу между истиной и вымыслом. Этот эффект еще не вполне объяснен, но он подтвержден крупным и дорогим экспериментом Би-би-си: один и тот же комментатор сделал одно верное и одно ложное сообщение, и оказалось, что телезрители совершенно не могли различить ложь и правду, в то время как в тех же сообщениях, переданных в газете и по радио, ложь и правда различались вполне надежно.

И вот общий вывод о различии двух зрелищных искусств: театра и ТВ. Драма на сцене, независимо от числа трупов в финале, производит эмоциональное очищение зрителя — катарсис, который его освобождает от темных импульсов и желаний. А телесуды (и над Симпсоном, и другие) не только не производят катарсиса, но, напротив, оставляют «липкий осадок злобы, подозрений, цинизма и раскола».

Что же позволяет утверждать, что ТВ «конструирует реальность»? Анализ показал, что все участники суда над Симпсоном «работали на объектив». То впечатление, которое спектакль оказывал на страну, бумерангом действовало и на суд. Даже судья, когда делал заявление, поворачивался лицом к телекамере.

Видный юрист писал, что объектив телекамеры, дающий крупным планом лицо обвиняемого, прокурора, судьи, служит как бы протезом глаза телезрителя, который приближает его на запретное расстояние и создает мерзкое ощущение мести. Эта способность ТВ не имеет никакого отношения к демократическому праву на информацию, это — право глядеть в «замочную скважину». По определению этого юриста, присутствие телекамеры в зале суда создает особый жанр порнографии, и телесуд не может не быть неприличным спектаклем. Зал суда с телекамерой — это особый сценарий, действующий по своим законам и фабрикующий свою «правду».

Наука Нового времени создала для человека основания индустриальной цивилизации. Но Кант сказал о «границах» науки: «существует царство, которое находится вне ее, царство, в которое она никогда не сможет проникнуть». И Кант, и Вебер говорили об ограниченности науки как способа познания и о ее неспособности задавать ориентиры и идеалы. Сейчас, напротив, этот тезис утверждает безответственность науки за последствия использования знания. В том же, что касается указаний и ориентиров, всякие ограничения забыты. Трудно найти социальную группу, которая бы более активно отстаивала в политике свои идеалы и интересы, чем научная элита.

Полемизируя в начале 1970-х годов с Ж-П. Сартром о причинах будущего краха СССР, К. Леви-Стросс дал классификацию подходов к видению традиционного общества «из современного», западного. Наиболее распространенным он считал «империалистический» подход — то есть втискивание реальности незападного общества в привычные западные понятия и термины. При этом реальность деформируется грубо, до неузнаваемости — и Запад потрясают кризисы. Философы и политики предупреждали, что природа явлений, возникших в ходе глобализации, имеет неопределенный характер. Это значит, что кризис приобретает перманентный характер. Сложность глобальной финансовой системы вышла за рамки рационального контроля. Это крайне опасная, эсхатологическая ситуация. В 30-е годы XX века подобный «реактор», вышедший из-под контроля, стоил Европе бедствия мировой войны.

Да, многие говорят, что сама структура глобализации нуждается в глубоком преобразовании. По словам Аттали, оно требует немедленной реализации — «пока кризис не углубился настолько, что никто не сможет доверять рынку, а демократия будет не в силах справиться с големом, которого сама и создала. Тогда личная свобода, на которой базируются и рынок, и демократия, станет виновным номер один».

Но, несмотря на ошибки и разрушительные войны, Запад считал себя мессией. После «победы холодной войны» Запад пытался создать странную структуру — однополярный мир. В известной речи сенатора А. Бевериджа (1900 г.) так говорится о США: «Бог сотворил нас господами и устроителями мира, водворяющими порядок в царстве хаоса. Он осенил нас духом прогресса, сокрушающим силы реакции по всей земле. Он сделал нас сведущими в управлении, чтобы мы могли править дикими и дряхлыми народами. Кроме нас, нет иной мощи, способной удержать мир от возвращения в тьму варварства. Из всех рас Он сделал американский народ своим избранным народом, поручив нам руководить обновлением мира. Такова божественная миссия Америки» (см. [383]).

Как писал английский философ З. Бауман, этот мир порождает новый тип бытия личности, от наступления которого невозможно укрыться никому: «Самые страшные бедствия приходят нынче неожиданно, выбирая жертвы по странной логике либо вовсе без нее, удары сыплются словно по чьему-то неведомому капризу, так что невозможно узнать, кто обречен, а кто спасается. Неопределенность наших дней является могущественной индивидуализирующей силой. Она разделяет, вместо того чтобы объединять, и поскольку невозможно сказать, кто может выйти вперед в этой ситуации, идея “общности интересов” оказывается все более туманной, а в конце концов — даже непостижимой. Сегодняшние страхи, беспокойства и печали устроены так, что страдать приходится в одиночку. Они не добавляются к другим, не аккумулируются в “общее дело”, не имеют “естественного адреса”. Это лишает позицию солидарности ее прежнего статуса рациональной тактики» [374].

В ходе кризиса 2008 г. Ж. Аттали напомнил старые системы американских протестантов: «Чтобы уйти от неприятных размышлений, проповедуется новая установка “позитивного мышления”… В стране, где на протяжении двух веков было возможно абсолютно все, опьянение властью слов и игнорирование суровой действительности превратилось в идеологию… Протестантская Америка, которая делала первые шаги вместе с кальвинизмом, ставя во главу угла бережливость и труд, теперь культивирует мысль о том, что Бог ее выбрал и гарантирует победу именно ей…

4 марта 2008 г. на Уолл-стрит инвестиционный банк Bear Stearns оказался на грани банкротства, потеряв 13 400 млрд долларов от сделок на деривативах (13,4 террадолларов — больше ВВП страны!)… Сейчас мы имеем дело со сложной системой, своего рода “големом”, не имеющим цели и способным одновременно служить человечеству и все разрушать на своем пути. Ибо ему неведомы этические нормы и чувства» [373].

А теперь министр внутренней безопасности США Кирстьен Нильсен сказала в Университете Вашингтона: «Баланс сил, характеризовавший систему международных отношений на протяжении [последних] десятилетий, подвергается коррозии. Под угрозой находится однополярный момент Америки… В различных точках земного шара возникает вакуум власти, который быстро заполняется враждебно настроенными странами, террористами и транснациональной преступностью. У них у всех общая цель: они хотят разрушить наш образ жизни, и многие провоцируют хаос, нестабильность и насилие» [377].

В своих внутренних делах западное общество также породило немало проблем.

В медицине на Западе возникло глубокое противоречие: «ученый» стал теснить «врача». Очевидно, что основы действий этих двух фигур различны. Для «врача» важен сам пациент как целое, с его неповторимыми особенностями и биографией. Для «ученого» же пациент — объект изучения, несущий скрытую информацию о чем-то общем (болезни, реакции на лекарства и т. д.). Чтобы получить это позитивное знание, надо очистить его от индивидуальных черт.

Сейчас, когда многое сдвинулось в нашем сознании, нам трудно представить себе, что сравнительно недавно в медицинских кругах всерьез обсуждались результаты имплантации пациентам тканей удаленных у них же раковых опухолей.

В 1891 г. во Франции было два таких случая. В одном из них хирург, удалив рак грудной железы, имплантировал кусочек ткани в другую грудь пациентки. Его ожидания подтвердились: уже через два месяца возникла опухоль. При обсуждении этого результата был затронут и вопрос этики — хирург подсадил рак пациентке, находившейся под общим наркозом, не спрашивая ее согласия [355].

А рентгеновские лучи стали с энтузиазмом использовать в медицине, не зная их поражающего действия при высоких дозах облучения. Ученые отказывались признать очевидные факты участившихся при облучении заболеваний, не желая верить в возможность риска [354].

Это тяжелая проблема — особая свобода, и ее покрывало — капитализм. Конрад Лоренц писал в 1965 г.: «Ценности нельзя выразить в присущей естественным наукам терминологии количества. Одна из наихудших аберраций современного человечества заключается в распространенном убеждении, будто то, что невозможно представить в количественном измерении и выразить на языке так называемой “точной” науки, не имеет реального существования; отрицается реальность всего, что связано с ценностью, и отрицает ее человечество, которое, как прекрасно сказал Хорст Штерн, “знает цену всего и не знает ценности ничего”» [15, с. 33].

Относительно такой свободы от культурных структур лауреат Нобелевской премии К. Лоренц писал: «Функцией всех структур является сохранение формы и создание опоры, что, очевидно, требует пожертвовать определенной долей свободы. Червяк может согнуть свое тело, где пожелает, в то время как мы сгибаем его только в сочленениях. Но мы можем выпрямиться, встав на ноги, а червяк не может» [15, с. 306].

Нельзя не вспомнить проведенные в 1960-е годы в США эксперименты, продемонстрировавшие степень подчинения среднего нормального человека власти и авторитету (эксперименты Мильграма). Испытуемым предлагалось выполнять роль преподавателя, наказывающего ученика с целью добиться лучшего усвоения материала. Ученик находился в соседней комнате и отвечал на вопросы. При ошибке учитель наказывал его электрическим разрядом, каждый раз все более сильным (от 0 до 450 В с интервалом в 15 В). При разряде уже в 75 В учитель слышал стоны учеников, при 150 В — крики и просьбы прекратить наказания, при 300 В крики становились нечленораздельными. При этом руководитель не угрожал сомневающимся, а лишь говорил безразличным тоном, что следует продолжать эксперимент.

Перед этими опытами психиатры дали прогноз, согласно которому не более 20 % испытуемых продолжат эксперимент до половины (до 225 В) и лишь один из тысячи нажмет последнюю кнопку.

В действительности 80 % испытуемых дошли до половины и более 60 % нажали последнюю кнопку, приложив разряд в 450 В. Эти результаты сами по себе потрясают, но для нас здесь важен тот факт, что такое слепое подчинение наблюдалось в том случае, когда руководитель эксперимента был представлен испытуемым как ученый. Когда же руководитель представал без научного ореола, число лиц, нажавших последнюю кнопку, снижалось до 20 %. Авторитет науки заменил моральные нормы и табу [353, с. 68–72]. Необратимость со свободой несовместима.

Один тип свободы («свобода познания») неизбежно включает в себя опасность для многих других типов свободы. На деле речь идет о том, что в современной цивилизации установлена определенная иерархия типов свободы и ее распределения между людьми. Демифологизация понятия «свободы» неизбежно выводит на передний план понятие ответственности с требованием открытого изложения всех видимых ограничений и сфер неопределенности при принятии существенных решений.

Но и за 80 лет после этого мало что изменилось. В 1993 г. в европейской прессе широко обсуждались извинения, которые президент Клинтон принес жертвам экспериментов по радиоактивному облучению, которые проводились в США с 40-е по 70-е годы. Из тысяч пострадавших были выделены жертвы девяти экспериментов: 820 беременных женщин в клинике университета Вандербильта в 40-е годы сделали инъекции радиоактивного железа; в те же годы в клинике университета Рочестера шести пациентам был введен радиоактивный уран; в 1946–1947 годах в трех клиниках 18 человекам были сделаны инъекции радиоактивного плутония; в 1948 г. в Калифорнийском университете одному человеку ввели радиоактивный цирконий; в 1942–1946 гг. в трех университетах 29 пациентов были объектом радиоактивного облучения всего тела; в клиниках Массачусетса вплоть до середины 60-х годов сотням умственно отсталых детей давали в экспериментальных целях радиоактивный йод; в 1956–1957 гг. в лабораториях ВВС вводился радиоактивный йод 120 испытуемым — индейцам и эскимосам; с 1950 по 1970 г. в университете Цинциннати и других центрах полному облучению организма были подвергнуты сотни пациентов; с 1963 по 1973 г. у 131 заключенного в тюрьмах штатов Орегон и Вашингтон облучению были подвергнуты половые органы.

Опыты проводились без согласия испытуемых.

Извинения Клинтона — акт символический, но начались скандалы. Например, в Сарагосе (Испания) сообщалось, что на склады военной базы США перебросили из Пакистана запасы бактериологического оружия. Испанские газеты собрали доступную информацию в самих США. Согласно данным 1993 г., бактериологическое оружие не было уничтожено, как предписывало соглашение с СССР, а было перевезено на базу Эджвуд в штате Мэриленд. При этом более пятисот техников этой базы заразились инфекционными болезнями. Начались протесты в Азии. Профессор медицины университета Мериленда Ричард Хорник в течение многих лет испытывал на заключенных заражение холерой, тифом, гриппом, дизентерией и малярией. После скандала профессор пообещал: «Отныне эксперименты будут продолжены в других странах».

А в Лахор (Пакистан) был направлен другой профессор, Дэвид Нелин, специалист по комарам. Он заявил прессе откровенно: «Для изучения переноса инфекционных болезней насекомыми мы использовали за скромное вознаграждение многих бедных жителей деревень близ Лахора». В лабораторном журнале Нелина за 1989 г. значатся опыты над 325 пакистанцами. При этом после их заражения комарами им не предоставили никакой медицинской помощи. На стр. 272–286 научного отчета подробно описан эксперимент по заражению самок комаров вирусом энцефалита. В Лахоре был установлен инкубатор с производительностью 20 тыс. таких комаров в день. Тогда и возник конфликт в Пакистане.

В западной цивилизации (особенно после Реформации), как пишут, кровожадность «естественного» человека была усмирена правом — «война всех против всех» приняла форму конкуренции. Так, движущей силой, соединяющей людей в общество, являлся страх. Родоначальник теории гражданского общества Гоббс вводит такой постулат: «Следует признать, что происхождение многочисленных и продолжительных человеческих сообществ связано… с их взаимным страхом» [367, с. 302].

Но Гоббс писал о «войне всех против всех» в 1651 г., опираясь на жуткие истории о жестокости индейцев Америки, которые тогда рассказывали в Европе. Эта теория «естественного человека» была основана на ложной информации. Как знали антропологи, именно вторжение европейцев привело к возникновению войн между племенами, которые прежде жили в мире, договариваясь об угодьях для охоты и собирательства. Войны как явление возникают вместе с собственностью. В обзоре о племенных войнах читаем: «Возможно, в каждом обществе существуют свои представления о причинах возникновения войн. В западной цивилизации общепринятыми являются идеи Гоббса. …Однако жестокость, отмеченная Гоббсом, не была выражением враждебности “человека природы”, а скорее была обусловлена контактами с гоббсовским Левиафаном — государствами Западной Европы. Рассматривать бойню как нечто, приоткрывающее фундаментальную особенность человеческого существования, — это все равно, что пытаться пройти через зеркало» [368].

Эта проблема хорошо изучена, но по идеологическим соображениям почти не освещена в массовой культуре. Европейцы превратили древнее ритуальное искусство засушивания голов в крупный бизнес, на «товар» был большой спрос в Европе, за одну голову индейцам давали ружье, что привело к бойне в обширной зоне.

Проповедники протестантских сект создали в XIX в. особую общность — фундаменталисты. Фундаментализм — это не просто схоластика и теологические споры. Это теории и тенденции, которые приобретали больший размах. Так, в 1919 г. в Филадельфии собрались на форум 6500 фундаменталистов. Некоторые историки так объясняют: «Фундаментализм — далеко не синоним термина “традиционализм”, это скорее один из возможных путей обновления традиции, сочетающий в себе переработанные, идеалистически представленные элементы традиции и инновации — в той степени, в которой они необходимы для установления идеала. Фундаментализм родствен Традиции, но он не исчерпывается ею, а всегда является ответом мифологизированной Традиции на вызов со стороны Современности» [369].

Министр торговли в администрации Трумена, Уоллес, направил в сентябре 1946 г. президенту письмо с предложением отказаться от развязывания холодной войны и начавшейся в США гонки вооружений и строительства военных баз. Он написал: «Мы должны признать, что наш интерес в делах Восточной Европы столь же ограничен, как и интерес России в Латинской Америке, Западной Европе и Соединенных Штатах… Наши действия наводят на мысль: 1) что мы готовимся к тому, чтобы победить в войне, которая нам кажется неизбежной; 2) или что мы собираемся накопить превосходящие силы, чтобы запугать остальную часть человечества.

Как бы мы чувствовали себя, если бы Россия имела атомную бомбу, а мы — нет, если бы Россия имела 10 тыс. бомбардировщиков и воздушные базы вблизи от наших берегов, а мы — нет?»

Через три дня Уоллес был уволен в отставку.

Директор Группы планирования госдепартамента США Дж. Кеннан сказал в 1965 году о первом этапе холодной войны: «Для всех, кто имел хоть какое-то, даже рудиментарное, представление о России того времени, было совершенно ясно, что советские руководители не имели ни малейшего намерения распространять свои идеалы с помощью военных действий своих вооруженных сил через внешние границы… [Это] не соответствовало ни марксистской доктрине, ни жизненной потребности русских в восстановлении разрушений, оставленных длительной и изнурительной войной, ни, насколько было известно, темпераменту самого русского диктатора» [116, с. 326].

В конце 1970-х — начале 1980-х в ходе президентской кампании Рональда Рейгана считали, что американский фундаментализм вступил в новую фазу. Ноам Хомский сказал: «В США очень фундаменталистское общество, похожее по градусу религиозного фанатизма на Иран. Например, процентов семьдесят пять населения США, думаю, попросту верят в дьявола» (см. [370]).

Одну из главных тем протестантских проповедников составляла идея смерти и возрождения. Даже в XIX в. эта идея лежала в основе важного жанра проповедей в США — Revivals. Они превращались в массовые спектакли, на которые съезжались люди за сотню миль, в повозках с запасами пищи и постельным бельем на много дней. Осталось подробное описание одного такого сборища в штате Кентукки в августе 1801 г. На него собралось 20 тыс. человек. Проповедники доводили людей до такого ужаса, что они обращались в паническое бегство, а многие падали в обморок, и поляна походила на поле битвы, покрытое распростертыми телами. Поскольку успех проповеди определялся числом «упавших», то велся их точный учет. В один из дней число людей, потерявших сознание от ужаса, составило 3 тыс. человек.

И этот ужас иногда раскрывается в разных образах.

Так, роман Уэллса «Война миров» потрясал некоторые страны. Это явление так точно выразило мироощущение западного человека в момент кризиса — даже простая передача в 1938 г. по радио инсценировки романа вызвала в США массовый психоз и панику.

Насколько западная «культура страха» необычна для нас, видно даже сегодня. Иногда мы познаем Запад, когда открывается картина несчастного существования — демоны и привидения мучат душу западного обывателя. Не случайно тему страха с таким успехом представляют в его искусстве. Спрос «фильмов ужасов» на Западе невероятный. Фильмы А. Хичкока («Птицы») выражают глубинные образы культуры. Можно сказать, что современный Запад возник, идя от волны к волне массового религиозного и «экзистенциального» страха (связанного с бытием), который охватывал одновременно миллионы людей в Западной Европе. Историк и культуролог Й. Хейзинга в своем известном труде «Осень средневековья» пишет об этом продукте: «содрогание, рождающееся в сферах сознания, напуганного жуткими призраками, вызывавшими внезапные приступы липкого, леденящего страха». В язык входят связанные со смертью слова, для которых даже нет адекватных аналогов в русском языке.

Нельзя забывать и странную жестокость власти (конкретно полиции). Жестокость полиции направлена против всяких нежелательных персон. Так, вдруг почему-то жестоко поступают с некоторыми сектами — при их огромном обилии. Помню, в 70-е годы в центре Филадельфии (!) разбомбили с вертолета дом, в котором обитала коммуна сектантов. Никто тогда не мог объяснить смысла этой акции. Так же необъяснимо поведение полиции в деле с сектой проповедника Кореша в 1993 г. Да, они сектанты и мракобесы — заперлись на ферме и стали ждать конца света. Полиция решила это мракобесие пресечь. Но как? Сначала в течение недели оглушали сектантов рок-музыкой из мощных динамиков. А потом пошли на штурм — открыли по ферме огонь и стали долбить стену танком. Я был тогда в США и наблюдал это в прямом эфире — спектакль на всю страну. Начался пожар, и практически все обитатели фермы сгорели — 82 трупа. А через год суд оправдал оставшихся в живых 11 сектантов — состава преступления в их действиях не было. На суде прослушивали записи криков женщин и детей, которые умоляли не стрелять по ним. Но это, видимо, особая система, и нам трудно это понять.

А в гуманитарном знании есть такая особая тема: «страх Лютера». Суть ее в том, что Лютер был гениальным выразителем массовых страхов своего времени. Лютер собрал под свои знамена столь большую часть верующих Европы потому, что указал путь для преодоления метафизического, религиозного страха. Он «узаконил» страх, назвал его не только оправданным, но и необходимым. Человек, душу которого не терзает страх, — добыча дьявола. Итог «страха Лютера» подвел датский философ С. Кьеркегор в трилогии «Страх и трепет» (1843), «Понятие страха» (1844) и «Болезнь к смерти» (1849).

В этой книге представили много образов невежества — и у нас, и других. Эти образы бывают как мелкие «огоньки», они мигают и исчезают, а другие «огоньки» развиваются и создают пожары и взрывы. Но картины мира людей очень быстро изменяются — как стихии. Поэтому часто трудно увидеть и понять феномен — он прошел, а мы успели увидеть фрагменты и какие-то части структуры. И мы понимали, что фрагменты и куски структур соединяли много связок, — а значит, предмет структуры можно рассмотреть с разными аспектами. Так можно было получить больше знания, а для нас — образов невежества.

Но обычно, рассматривая картины мира, люди создают абстракции, а потом соединяют связки, структуры, образы и движения. А если иметь хорошую абстракцию, можно строить свой феномен.

Для нас были трудные проблемы — культурные кризисы со сдвигами в системе ценностей происходят в результате сильной культурной травмы. Такая травма дестабилизирует рациональное сознание, и вся духовная сфера переходит в состояние неустойчивого равновесия, возникает «подвижность отношений и правил». Эти точки бифуркации, когда вся система может быть при малом усилии сдвинута в иной коридор. Для этого всегда имеются исторические предпосылки, но не они являются причиной неожиданных изменений вектора мыслей.

Вот пример. На Западе в X–XII гг. возникла «феодальная революция», а в городских коммунах люди жили и работали. У них были традиционные уклады, можно сказать, солидарность. Историк Ж. Дюби сказал: «На новом социальном пространстве возникало небывалое, сотрясающее душу явление — нищета в неравенстве. Уже не та нищета, что обрушивалась поровну на всю общину, как при голоде в тысячном году. А нищета одного, отдельного человека. Она была возмутительна, потому что соседствовала с неслыханным богатством» [819].

Мы смотрим на Запад и думаем о наших абстракциях и аспектах. Сравнительного анализа России и Запада пока нет, но в литературе можно собрать многое. Вот знаток России А. Безансон, он пишет: «Европа как целое — постепенно вызревший плод уникального исторического опыта. Но можно ли в таком случае сказать, что Россия — часть Европы? Пройдемся по списку главных признаков “европейскости”: средневековая церковь и империя? нет, ничего подобного Россия не знала. Феодализм и рыцарство? нет. Возрождение и Реформация? нет. Таким образом, нет никаких оснований считать Россию частью Европы» [653].

Прочитав это, человек задумается. Да, в западном понимании не было, потому что и Церковь, и империя России были настолько иными, чем на Западе, что вся конструкция оказывалась иной. Мы вспомним религиозные ордены — тамплиеры и госпитальеры, францисканцы и иезуиты. Столетняя война, Тридцатилетняя война, война Алой и Белой розы — можно себе представить такое в России? Не было походов Карла Великого, Крестовых походов у нас. Не было в России феодализма и рыцарства, а быстро установилось самодержавие…

Крестьяне Франции устроили восстание («Жак-Простак»), с безумным вандализмом, и далее. А в революции 1905–1907 г. в России крестьянство проявило поразительную организованность и культуру: в ходе уничтожения около 3 тыс. поместий не было хищения личных вещей и насилия в отношении владельцев и их слуг. Это потому, что русские крестьяне были общинные и они не были как жакерия.

Рассудительные немцы не собрались бы под флагом фашизма из-за того, что была предпосылка, — что точкой бифуркации стала культурная травма унижения Германии после поражения в войне и последующего кризиса. Катастрофическое изменение системы — вот что порождает такие необычные выбросы энергии, которых никто и не мог вообразить. В состоянии неустойчивого равновесия «все старое начинает раскачиваться, а все новое, еще неопределенное заявляет о себе и становится возможным» (С. Московичи, «Машина, творящая богов»)[143].

А у нас некоторые интеллектуалы в начале XIX в. получили вирус евроцентризма. Внедренный в сознание культурного слоя, он может уподобиться латентному вирусу — он, бывает, закрепляется в организме. К какому расщеплению сознания приводит его действие, видно уже на трагической судьбе Чаадаева, «первого русского философа», патриота России, в то же время отрицавшего её исторический путь и тем самым разрушавшего её «национальную субстанцию». Он даже сказал, что «ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве нашей родины». Это трагедия…

Скажем о некоторых важных проблемах этой книги.

В период революции 1905 г. было много проектов. Все они были изучены, в Крестьянском союзе послали в Государственную думу около 4000 петиций, и в 100 % из них — требование отмены частной собственности на землю[144]. После крестьянских волнений 1902–1907 гг. и революции либеральная элита качнулась от «народопоклонства» к «народоненавистничеству», а в 1905–1907 гг. эсеры совершили 263 крупных террористических акта, в результате которых погибли 2 министра, 33 губернатора, 7 генералов и т. д.

Это было катастрофой. В сборнике «Из глубины» В. Муравьев писал: «Позвольте, возопили теоретики и мыслители, когда рабочие, крестьяне и солдаты начали осуществлять то, чему их учили. Ведь мы только мыслили! Вы не соблюдаете условности и вовлекаете нас в совершенно непредвиденные последствия. Все поведение интеллигенции руководилось именно убеждением в необязательности и безответственности ее собственных мыслей. Выращенные в области отвлечений… они создали мир, ничего общего с миром русским не имеющий. И когда настоящий русский мир, оставленный ими на произвол судьбы, на них обрушился, они пришли в состояние ужаса и растерянности» [820].

Так процессы дошли до Февральской революции. Пришлось соединяться: либерально-буржуазное Временное правительство, меньшевики, эсеры, анархисты и Запад (монархисты к концу 1917 г. уже сошли с арены). Так было создано два главных проекта и два вектора, задававших России разные — и расходящиеся — пути. Один проект предполагал построение в России государства западного капитализма. Это — Февральская революция, «белые». Другой проект — Октябрьская революция, «красные» и люди, которые приняли советский строй.

После 1955–1960 гг. мы утратили неявное знание, созданное, но не оформленное. Сейчас начали думать и рассматриваем картины реального. Что мы понимаем под «объективным»? Скажите, почему Февральская революция устроила Гражданскую войну, хотя ее силой были либералы и социалисты? В те времена (начало XX в.) было очевидно, что и меньшевики-марксисты, и легальные марксисты, и кадеты, и эсеры, и западные социал-демократы мыслили и проектировали кардинально иначе, чем Ленин и его соратники. Они по-разному понимали пространство и время, следовали разным способам и нормам мышления и объяснения.

В Октябрьской революции группы (крестьяне, рабочие, солдаты и интеллигенты) пошли по дороге становления. Они неявно увидели и поняли необратимости, неравновесия и нелинейные процессы.

Все это должны были бы понять и мы в 1990 г. Ведь если так, то разумные люди более-менее должны обдумать картину, постепенно садиться рядом и осторожно объяснить свои страхи, свои ценности, что будет у их детей, какие народы могут нам помочь — или какие другие накапливают угрозы нам. Если не обдумают, будут создавать «холодную войну» и криминалитет.

Но уже многие на собственном опыте убедились, к чему приводит такой утопический проект и какие бедствия несет простому обывателю разрушение структур, которые обеспечивали общественную жизнь. Посмотрите, сколько горя произошло на постсоветской земле.

Так и в начале XX века возник глубокий раскол между массой и элитой, которая в сфере общественного сознания была представлена интеллигенцией. Этот раскол приобрел характер разделения на два враждебных народа. Г. Флоровский писал: «Завязка русской трагедии сосредоточена именно в факте культурного расщепления народа. Разделение “интеллигенции” и “народа” как двух культурно-бытовых, внутренне замкнутых и взаимно ограниченных сфер есть основной парадокс русской жизни» (см. [803]).

Это расщепление стало очевидным именно вследствие того, что «народ» после реформы стал обретать национальное самосознание, а значит, стал превращаться в политическую силу. До этого о «расщеплении» не шло речи потому, что народ просто не имел статуса субъекта истории. Влиятельный публицист Р. А. Фадеев писал в 1874 г. в известной книге «Чем нам быть?»: «Русская жизнь сложила лишь два пласта людей — привилегированный и непривилегированный, отличающиеся между собой в сущности не столько привилегией, как тем коренным отличием, что они выражают, каждое, различную эпоху истории» (см. [804]).

В 1905 г. стал быстро нарастать социальный расизм дворянства и буржуазии в отношении крестьян. И. Л. Солоневич писал: «Бунинские “Окаянные дни”, вышедшие уже в эмиграции, полны поистине лютой злобы — злобы против русского народа» [294, с. 193]. Либеральная интеллигенция от народопоклонства метнулась к русофобии.

Эту ненависть невозможно было скрыть. Вот письмо помещика от 6 июня 1906 г., перлюстрированное полицией. В нем видно, как сознание привилегированных слоев сдвигается к дремучему социал-дарвинизму: «А дела-то дрянь! Черт их возьми, прямо выхода, кроме драки, не видно. Народ озверел. Все эти забастовки и аграрные беспорядки, по-моему, создались на почве зависти к сытому и богатому со стороны голодного и бедного. Это такое движение, которое не поддается убеждению, а разрешается битвой и победой. Впрочем, что же — война, так война. Только противно видеть, что поднялись самые подлые страсти. Бедность, голод и т. д. вовсе не от того, что у крестьян мало земли или плохо платят за работу, а от неумения работать, от необразованности и лени» [805].

В начале XX в. русофобия распространилась в интеллектуальной элите России — влиятельной части гуманитарной и творческой интеллигенции. Это не могло не разрушать связи, соединявшие старый народ Российской империи, но в то же время сплачивало русское простонародье, ускоряло становление «нового», советского народа. Русофобия создавала общий духовный климат, который отравлял «воздух общения». Воздействие его было «молекулярным», но постоянным, оно подтачивало не только легитимность государства, но и легитимность самого народа как целого, омрачало в каждом человеке ощущение права народа на существование.

В 1903 г. русский психофизиолог В. М. Бехтерев издал книгу «Внушение и его роль в общественной жизни». Он описал явление массового внушения под влиянием «психического заражения», то есть при передаче информации с помощью разных знаковых систем. Бехтерев подчеркивал, что внушение, напротив, «обходит» разум субъекта. Оно эффективно, когда удается приглушить активность сознания, усыпить часового: «Внушение, в отличие от убеждения, — писал Бехтерев, — проникает в психическую сферу помимо личного сознания, входя без особой переработки непосредственно в сферу общего сознания и укрепляясь здесь, как всякий предмет пассивного восприятия» [806].

Каждому человеку дана свобода духа и свобода воли. Значит, он нагружен ответственностью — устоять, не впасть в соблазн. Один из надежных признаков того, что в какой-то момент дают программу в сознание, — люди вдруг перестают внимать разумным доводам, они как будто желают быть одураченными. А. И. Герцен удивлялся тому, «как мало можно взять логикой, когда человек не хочет убедиться»[145].

Читателям придется сделать усилие, чтобы разделить факты и нравственные оценки, которые дают нынешние авторы с высоты благосостояния и демократии XXI века. Партизаны Сибири (красные бандиты) уже после окончания гражданской войны пошли отомстить носителям зла («гадам») за погибших и замученных людей. Остановить их было гораздо сложнее, чем начать революцию. Гражданская война была остановлена по необходимости резко, ее переход в «молекулярную» форму погубил бы Россию. Системы нелинейных процессов придали силу политическим технологиям. П. П. Рябушинский так объяснил причины их поражения: «Мы ошиблись в оценке размаха событий и их глубины, и вместе с нами ошибся весь мир».

Так, парадигмы Февральской революции не прошли, а парадигмы Октябрьской революции развились и показали свои возможности в Великой Отечественной войне.

Вот что сказал А. А. Брусилов: «Глухое брожение всех умов в тылу невольно отражалось на фронте. К февралю 1917 года вся армия была подготовлена к революции… Корпус офицеров, ничего не понимавший в политике, мысль о которой им была строжайше запрещена, находился в руках солдатской массы, и офицеры не имели на эту массу никакого влияния… Офицер сразу сделался врагом в умах солдатских, ибо он требовал продолжения войны и представлял собой в глазах солдата тип барина в военной форме… Офицер в это время представлял собой весьма жалкое зрелище, ибо он в этом водовороте всяких страстей очень плохо разбирался и не мог понять, что ему делать…

Такую тяжёлую революцию, какую Россия должна была пережить, не каждый народ переживает» [807].

А вот что сказал генерал-фельдмаршал Ф. Паулюс во время Нюрнбергского процесса в ответ на вопрос адвоката: «Советская стратегия оказалась настолько выше нашей, что я вряд ли мог понадобиться русским, хотя бы для того, чтобы преподавать в школе унтер-офицеров. Лучшее тому доказательство — исход битвы на Волге, в результате которой я оказался в плену, а также и то, что все эти господа сидят сейчас вот здесь на скамье подсудимых» [808].

С точки зрения современной исторической науки в России (тем более в мире), развитие Советской России — это был рывок, в нем было сделано много открытий мирового значения. В основе советского проекта был крестьянский общинный коммунизм. Но после Великой Отечественной войны картина нашего мира резко изменилась, а мы все смотрели на старую картину. Так, постепенно, соединились тучи, и подошли грозы и бури.

Теперь нам надо рассмотреть некоторые парадигмы Запада.

Расизм западных народов укреплялся длительными интенсивными контактами с «иными», в том числе прямо обращенными в рабство. В хозяйственной системе Запада рабство долгое время было одним из важнейших элементов. Мы как-то не представляли себе масштабы рабства и его влияние на человеческие отношения в целом. Между тем вот данные за 1803 г.: в 1790 г. в английской Вест-Индии на 1 свободного приходилось 10 рабов, во французской — 14, в голландской — 23.

Маркс пишет в «Капитале»: «Ливерпуль вырос на торговле рабами. Последняя является его методом первоначального накопления… В 1730 г. Ливерпуль использовал для торговли рабами 15 кораблей, в 1751 г. — 53 корабля, в 1760 г. — 74, в 1770 г. — 96 и в 1792 г. — 132 корабля… Вообще, для скрытого рабства наемных рабочих в Европе нужно было в качестве фундамента рабство sans phrase [без оговорок] в Новом свете» [173, с. 769].

Но уже на излете Средних веков в Западной Европе стало возрождаться осознание себя как наследника Рима и восстанавливаться в правах рабство. Возродили работорговлю варяги, посредниками у них были фризы, через Турцию в Средиземноморье поступали рабы на европейские невольничьи рынки. Ф. Бродель писал о Средиземноморье конца XVI в.: «Особенность средиземноморских обществ: несмотря на их продвинутость, они остаются рабовладельческими как на востоке, так и на западе… Рабовладение было одной из реалий средиземноморского общества с его беспощадностью к бедным… В первой половине XVI века в Сицилии или Неаполе раба можно было купить в среднем за тридцать дукатов; после 1550 года цена удваивается» [809]. В Лиссабоне в 1633 г. при общей численности населения около 100 тыс. человек только черных рабов насчитывалось более 15 тысяч [810].

Влияние расизма и рабовладельчества на формирование европейских народов Нового времени — большая и больная тема. Изживание расизма идет с большим трудом и регулярными рецидивами. Дело в том, что расизм — не следствие невежества какой-то маргинальной социальной группы, а элемент центральной мировоззренческой матрицы Запада.

И дело не в политической конфронтации, а в иррациональной реакции на образ «враждебного иного». Как известно, США совершили агрессию против Ирака под предлогом уничтожения оружия массового поражения, несмотря на все старания оккупационных частей США, такого оружия там найдено не было, что и было официально заявлено. Тем не менее в 2003 г. большинство американцев поддерживали агрессию, а треть была абсолютно уверена, что оружие массового поражения в Ираке имеется. В массовое сознание американского общества вера в прирожденные злодейские качества некоторых народов внедряется очень легко. Этот расизм — часть магического сознания современных западных наций. Факты и логика против него бессильны.

Мы не извлекли уроки из прошлого, в том числе в должной мере не изучили Запад.

Вот одна из пропущенных страниц. К. Поланьи в книге 1944 года «Великая трансформация» пишет о процессе становления капитализма на Западе: «Вера в стихийный прогресс овладела сознанием масс, а самые “просвещённые” с фанатизмом религиозных сектантов занялись неограниченным и нерегулируемым реформированием общества. Влияние этих процессов на жизнь народов было столь ужасным, что не поддаётся никакому описанию. В сущности, человеческое общество могло погибнуть, если бы предупредительные контрмеры не ослабили действия этого саморазрушающегося механизма» [811].

Итак, прогресс, индустриализация травмировали общество.

Всем странам, хотя и по-разному, пришлось пройти через «перемены в направлении индустриализации». Кризис индустриализма стал общим фундаментом, независимо от социальных формаций. Но в СССР ни власть, ни население, ни учёные-обществоведы, не увидели этот важнейший процесс, спровоцировавший неявный раскол общества. И этот неявный раскол стал определяющим фактором кризиса советской системы.

Необходимо вдуматься в этот фундаментальный фактор, на который наше общество не обратило внимания в 1950-е и до сих пор внимания не обращает.

И здесь нужно обратиться к понятиям, введённым в оборот ещё в конце XIX века французским социологом Э. Дюркгеймом — механической и органической солидарности. Механическая солидарность характерна для доиндустриального, традиционного общества, общества-семьи, это жёсткое подчинение частного коллективному, это прочная сплочённость на основе общих ценностей и коллективной совести. Органическая солидарность — результат индустриализации, это разнообразие во взглядах, мотивах, функциях, это — интеграция общества на основе взаимозависимости, связанной с разделением труда.

В книге «О разделении общественного труда» Дюркгейм указывал, что смена одного типа общества, переход от механической солидарности к солидарности органической непременно сопровождается глубоким кризисом морали. А другой философ сказал, что «идеи Дюркгейма… лишь незначительная, но зловещая прелюдия» (К. Вольфф).

В Америке прошел трудный кризис: «Изучение 1700 представителей среднего класса показало, что в число совершивших зарегистрированные преступления вошли и “вполне уважаемые” члены общества. 99 % опрошенных подтвердили, что совершили как минимум одно из сорока девяти нарушений уголовного законодательства штата Нью-Йорк, каждое из которых было достаточно серьезным для того, чтобы получить срок заключения не менее года… Противозаконное поведение, далеко не являющееся следствием каких-либо социально-психологических аномалий, встречается поистине очень часто» [285].

А в Германии один из немногих близких к Гитлеру интеллектуалов, архитектор А. Шпеер, пишет в своих воспоминаниях: «И Гитлер, и Геббельс знали, как разжигать массовые инстинкты на митингах, как играть на страстях, прячущихся за фасадом расхожей респектабельности. Опытные демагоги, они умело сплавляли заводских рабочих, мелких буржуа и студентов в однородную толпу, формируя по своей прихоти ее суждения» [812, с. 684][146].

А. Моль пишет о СМИ: «Они фактически контролируют всю нашу культуру, пропуская ее через свои фильтры, выделяют отдельные элементы из общей массы культурных явлений и придают им особый вес, повышают ценность одной идеи, обесценивают другую, поляризуют таким образом все поле культуры». Таким образом, современный человек не может уклониться от воздействия СМИ и искажения реальности[147].

Внедренное в сознание сообщение действует уже независимо от его истинности или ложности. Во второй половине XX века возник совершенно новый тип общественной жизни — СМИ стали использовать технологии психологической войны. Эта война против СССР и России стала важной частью холодной войны, что, кстати, является важным признанием того факта, что холодная война не была метафорой.

Вспомним распад традиционных уважения и солидарности. Разбежались торговцы, активная часть буржуазии, старые заводчики, помещики и разночинная интеллигенция. Газета «Утро России» сказала (1910 г.): «Дворянину и буржуа нельзя уже стало вместе оставаться на плечах народа: одному из них приходится уходить». Так эти группы начали понемногу входить в сферу индустриализма, хотя они это не понимали и держали свои традиции.

Но в начале XX в. их противники соединились, особенно молодые крестьяне и рабочие из нового поколения, и были радикальными. Сказали, что «хлынул мощный антибуржуазный революционный поток». Масса крестьян и рабочих соединилась в особую систему — общинного крестьянского коммунизма, в период Октябрьской революции и Гражданской войны стал складываться особый тип хозяйства и общества (как будто традиционный, но это были синтезы и инновации). Часть буржуазии, помещиков и интеллигенции уехала, а другие молчали, и им лучше было жить в СССР.

Так, во времена с 1930 до 1955 г. действовала неявная наша структура механической солидарности (как называли на Западе). Тогда люди считали, что они соединились в общину и эта солидарность их бережет. Например, «дети войны» сразу в 3–4 года это поняли, а подростки жили в общинах — и иначе было нельзя.

И вот уже в конце 1950-х годов советское общество ликвидировало механическую солидарность — прочную солидарность общины, — а мы этого не увидели и не осознали. Все думали, что будем жить, как было, и даже веселей.

Постепенно появлялись странные группы студентов, преподавателей, где уже стали проявляться, хотя и нечасто, антисоветизм, западничество. Можно было услышать рассуждения о нежизнеспособности системы, которая абсолютизирует государство, встречались и те, кто говорил о необходимости перманентной революции, а кого-то называли «экзальтированными коммунистами». В лаборатории вечером говорили, спорили — но можно ли было с должной степенью критичности отнестись к опасным высказываниям, ведь это были наши хорошие товарищи, наша семья!

А общество продолжало меняться. И вдруг в 1991 г. один из «прорабов перестройки» Л. Баткин говорит: «На кого сейчас рассчитана формула о единой и неделимой России? На неграмотную массу?.. Я призываю вас вырабатывать решения исходя из того, что сейчас, на августовской волне, у нас появился великий исторический шанс по-настоящему реформировать Россию…!»

А сейчас вспомним? откуда вырос советский проект, что было его фундаментом? Он вырос из крестьянского мироощущения. Но дети, подростки и молодежь 1970–1980-х не знали ни войны, ни массовых социальных бедствий, а власть, как и в 50-е, продолжала говорить с ними на языке «общины», «крестьянского коммунизма». Но молодёжь этого языка просто не понимала, а со временем стала над ним посмеиваться. Так мы вошли в сферу невежеста: мы думали, что шли в общину, а она уже призрак — а что есть? Этого нам не сказали.

Социализм, что строили с народом большевики, был эффективен как проект людей, испытавших беду. Но тот проект не отвечал запросам общества благополучного — уже пережившего и забывшего беду как тип бытия. В СССР к такому кризису советского общества не были готовы ни государство, ни мыслители. К несчастью, общественные и гуманитарные науки СССР с этой задачей не справились. Правда, с ней и в современной России эти науки не справляются.

Для множества людей советский строй был их достоянием, но в новой жизни 60-х, 70-х, 80-х это уже стало преданием. Советские люди и искренние коммунисты не могли понять политической системы перестройки, так как оказались связанными давно устаревшими понятиями и структурами. Очевидно, что современного знания об общественных процессах почти никто не имел. И как следствие — большинство оказалось недееспособно в политике: и левые, и правые, и исследователи общественных наук.

Задолго до перестройки, до развала СССР, до 1993-го мы покатились в другой колее. И только под обломками страны, в катакомбах, некоторые начали задумываться. Переход от механической солидарности к органической, как и урбанизация, — тяжелое потрясение. Это усугубило культурный кризис советского общества.

Дальше действовала логика распада.

Мы сейчас, как слепые, копошимся в яме, в которую нас завели слепые поводыри. А яма эта — воронка от взрывов антисоветской революции, и вся эта «перестройка», которая нас в эту яму столкнула, — эпизод той же Февральской революции, которая, как оказалось, вовсе не была закончена, а лишь прервана ради Отечественной войны. Так «перестройка» стала спецоперацией холодной войны. Это было проведено на глубину, достаточную для ликвидации СССР, — оставив страну без больших общностей России.

Например, интеллигенция замещается «средним классом» — новым социокультурным типом с «полугуманитарным» образованием, приспособленным к функциям офисного работника без жестких профессиональных рамок. Вот несколько цитат из разных статьей.

«Ситуация сложилась таким образом, что мы “потеряли средний класс интеллектуалов и интеллигенции (так называемый новый средний класс) и получили средний класс предпринимателей (старый средний класс)”» [813]. Такая неожиданная «несправедливость» нанесла интеллигенции тяжелую травму и сразу деморализовала ее.

«Когда в феврале 1992 г. Гайдару доложили, что в Зеленограде зафиксировано 36 голодных смертей, он спокойно ответил: “Идут радикальные преобразования, уход из жизни людей, не способных им противостоять, — дело естественное”» [814].

«По состоянию на 1994 год было показано, что по структуре ценностных ориентаций население России наиболее точно соответствовало социальной группе рабочих, униженных и оскорбленных проведенной в стране грабительской приватизацией» [162].

В начале 2000-х гг. писали: «Происходит индивидуализация массовых установок, в условиях которой говорить о какой бы то ни было солидарности, совместных действиях, осознании общности групповых интересов не приходится. Это, безусловно, находит свое отражение и в политической жизни страны, в идеологическом и политическом структурировании современного российского общества» [110].

Вернемся истокам в октябре 1917 г. Официальная история дала нам упрощенную и успокаивающую модель той революции, чтобы утихомирить страсти, а теперь надо вспомнить. Что значит назвать Толстого «зеркалом русской революции»? Это значит предупредить, что движущей силой революции было общинное крестьянство, а ее философией — стихийное православие крестьянства.

Из этого предупреждения Ленина следует также, что советский строй должен был меняться по мере модернизации и урбанизации, ибо мировоззрение городского жителя индустриальной страны требовало иного языка и иной логики. Но мы этого не поняли и потерпели крах. Однако хоть теперь надо понять: что мы не можем «восстановить» тот советский строй, Толстой уже не будет зеркалом нашей революции, которая будет уже делом следующих поколений. Придется самим думать и передумывать. Нового Толстого уже не появится, будет кто-то другой, из будущего.

В 1960-е гг. я и мои друзья стали вечером в лаборатории обсуждать, применяя навыки ученых: куда мы идем? Это нам дало много, но трудного. И мы постепенно увидели и услышали угрозы. Я поехал работать на Кубу и увидел реальные образы угроз — из Запада и СССР. А дальше в 1980-е гг. «перестройка» раскрыла ворота для людей со «сверхценными идеями мистического, иррационального содержания». Они прошли через трагедии, они глотнули «перестройки» (как и в Европе и на Западе). Авторитетные деятели культуры России стали убеждать общество, что «человек человеку волк», а элита гуманитарной интеллигенции — прямо проповедовать социальный расизм.

Вот А. Нуйкин хвастает (1992 год): «Как политик и публицист я еще совсем недавно поддерживал каждую акцию, которая подрывала имперскую власть. Поэтому мы поддерживали все, что расшатывало ее. А без подключения очень мощных национальных рычагов ее было не свалить, эту махину».

Вот «Московский комсомолец» объяснял сущность человека: «Изгнанный из эдемского рая, он озверел настолько, что начал поедать себе подобных — фигурально и буквально. Природа человека, как и всего живого на земле, основывается на естественном отборе, причем на самой жестокой его форме — отборе внутривидовом. Съешь ближнего!»

Новые города населялись молодежью послевоенного поколения. Общество быстро менялось: в 1929 г. высшее законченное образование имели 0,23 млн человек, а в 1989 г. — 20,2 млн человек. Быстро изменялась структура занятости в народном хозяйстве. Но главное — стали быстро оформляться и обретать самосознание социокультурные группы. Одновременно от традиционных профессий очень быстро стали отпочковываться новые специальности — во всех отраслях.

Сейчас молодежь с трудом представляет фактор, на который не обратило внимания наше образование: советское общество до 1950-х годов было скреплено механической солидарностью. Это значит, что тогда подавляющее большинство граждан по своему образу жизни, культуре и мировоззрению были очень близки. Это общество было похоже на религиозное братство. Особенно после Гражданской войны и до конца 1950-х гг. население было в состоянии «надклассового единства трудящихся». Война и бедствие, а позже победа еще сильнее сплотили советских людей. Основная масса интеллигенции и служащих госаппарата, даже уже с высшим образованием, вышла из рабочих и крестьян. Она в главном мыслила в согласии с большинством. С началом 60-х все стало быстро меняться и в 1991 г. привело к распаду страны.

С начала краха СССР, новых кризисов и войн в большинстве народов и культур изменяются картины мира, смыслы понятий, образы прошлого и будущего — и даже самого человека. Старые инструменты для изучения, понимания и освоения реальности недостаточны. Наша жизнь обволакивается, как туманом, неопределенностью, все больше и больше усилий мы тратим на попытки и ошибки. Распадаются дисциплины и теории, нормы и табу, институты и авторитеты. В этой атмосфере потоков невежества, манипуляции и нигилизма в СМИ и в деградированной массовой культуре страдают мышление и взаимное рассуждение людей. Страдают память, сознание и логика, оптимистические эмоции и конструктивное творчество. Такая атмосфера давит на все группы и общности народов — и читателей, и авторов. И все равно наши читатели и авторы должны выполнять свой долг: писать, читать, обдумывать и общаться.

За последние тридцать лет многие поняли, что они ошибались в смысле структуры классической политэкономии Нового времени. Как же увидеть ядро бытия цивилизации, страны, народа? Ведь экономика неотрывно соединена с политикой, со стихиями психологии и другими, культурой и часто с войной. Ее невозможно вылущить, как орешек. Образ этого сгустка в его движении люди создают в воображении по-разному. В период русской революции и до конца ВОВ разрабатывалась наша собственная политэкономия для России (СССР) — в чрезвычайных динамичных условиях. Это была политэкономия мирового класса — это говорили и на Западе, и на Востоке.

Люди, родившиеся в 50-х годах, выросли в новых условиях, их культура формировалась под влиянием кризиса массового перехода к городской жизни. Одновременно шел мощный поток образов и соблазнов с Запада. К концу 70-х годов на арену вышло поколение, в культурном отношении очень отличное от предыдущих. С этой проблемой советское общество не справилось.

В 1970–1980-х гг. стало больше людей с необычным мессианским представлением об их роли как разрушителей «империи зла», и появилась часть интеллигенции, мировосприятие которой сопровождалось «взрывом коммунистической экзальтации». В результате многие люди, и они, прошли через трагедии. Ведь это болезнь!

Я так думаю. Произошло скачкообразное увеличение количества многообразных, абсолютно не сводимых к сословным, классовым или профессиональным жизненных форм. Все эти стили, возникшие в России в течение последних двадцати лет, не соотносятся непосредственно с категориями и целями как советской, так и нынешней «капиталистической» России. По многим признакам никакая политическая организация и никакое научное сообщество не имеют готовой доктрины, которую можно было бы предложить обществу. Пока что государству приходится нейтрализовать угрозы и удары по ситуации в режиме «ручного управления».

Но постепенно мы переходим грозное состояние — и науки, и общества. Над нами сверкают угрозы с Запада, находящегося в кризисе культуры. Вот начало проблемы, когда авторы исследования 1995 года сделали вывод: «Динамика сознания элитных групп и массового сознания по рассматриваемому кругу вопросов разнонаправленна. В этом смысле ruling class постсоветской России маргинален» [239]. Надо думать.

Вот и распад друзей. Владимир Максимов из Парижа с горечью писал (1991): «Мне непонятна та радикальная мстительность, которую проявляют сегодня иные нынешние прогрессисты, еще вчера осыпанные всеми мыслимыми милостями и наградами времен застоя. С какой это стати любимец всех современных ему вождей Евгений Евтушенко… превращается сегодня в этакого отечественного Маккарти и устраивает охоту за ведьмами в Союзе писателей? С какой это стати другой писатель, которого я очень высоко ценю как прозаика, проживший одну из самых благополучнейших жизней в советской литературе, вдруг призывает народ выращивать пеньку, чтобы вить из нее веревки для коммунистов?».

Другой пример. «Работа российских социологов о методологических и методических проблемах, очевидно, пришла в упадок. Парадоксально, но в 60–70-е годы при брежневском режиме российские социологи очень серьезно были обеспокоены этими проблемами. В. Вильчек, глава социологической службы, так выразился накануне выборов в своей статье “Убийцы с вопросниками в руках”: “Я социолог, представитель умирающей профессии. Социология погибает теперь, когда Россия стала страной опросов. Теперь это очень доходный промысел частично невежественных, частично циничных людей, готовых делать все ради денег” («Московские новости». 1993. 28 ноября)…

Значительное место в провале российских организаторов опросов по прогнозу выборов 1993 г. занимает их неспособность определиться со “скрытыми избирателями”. После проведения опросов его организаторы анализировали ответы только тех избирателей, кто выразил партийные предпочтения. Они игнорировали все другие категории респондентов, включая тех, кто не собирался голосовать, и тех, кто не определился с политическими предпочтениями. Организаторы опросов также игнорировали тех, кто отказался беседовать с интервьюером. Таким образом, российские организаторы опросов анализировали только часть выборки, которая касалась потенциальных участников выборов.

Фактически ни один из российских опросов, результаты которого опубликованы в СМИ, не содержит данных о не собирающихся голосовать избирателях и о тех, кто не выразил отчетливо свою позицию…

Б. Грушин сделал более глубокое замечание в оценке декабрьского провала. В своей статье “Фиаско социальной мысли” он сделал крайне пессимистические и агностицистские заявления, предположив, что российское общество в его нынешней изменчивой форме представляет не поддающиеся измерению проблемы для социальных наук» [290][148].

СМИ также деградируют. Дикторы телевидения заговорили с ёрничеством и улыбочками, программы наполнились невежеством и дешевой мистикой. Наше телевидение стало говорить на том же языке, с теми же ужимками, что на Западе (хотя там в личных разговорах их интеллектуалы сами признали, что с падением СССР Запад «оскотинился»). На телевидении возникла особая мировоззренческая и культурная система, работающая «на понижение». Экран испускал поток пошлости, в которой тонет проблема добра и зла. Невежество стало действенным!

А. С. Панарин говорил о катастрофических изменениях в жизни: «Сказанного слишком мало для того, чтобы передать реальную атмосферу нашей общественной жизни. Она характеризуется чудовищной инверсией: все то, что должно было бы существовать нелегально, скрывать свои постыдные и преступные практики, все чаще демонстративно занимает сцену, обретает форму “господствующего дискурса” и господствующей моды» [815].

Вспомните, как И. Г. Яковенко (профессор Российского государственного гуманитарного университета) заявлял: «Катастрофа не является чисто негативным явлением… Чем мощнее катастрофа, тем больше шансов на изменение глубинных, традиционных оснований культуры и общества».

Так и получилось.

Но разве не это же мы видели в среде наших нигилистов, бескорыстных антисоветчиков-шестидесятников? Но они и есть те, которые подняли на пьедестал вора и убийцу. Преступник стал положительным лирическим героем в поэзии! Высоцкий, конечно, не знал, какой удар он наносил по обществу, он не резал людей, он «только дал язык, нашел слова» — таков был социальный заказ элиты культурного слоя.

А ведь эта элита оказалась не только в «духовном родстве» с грабителями. Порой инженеры человеческих душ выпивали и закусывали на ворованные, а то и окровавленные деньги. Они говорили об этом не только без угрызений совести, но с удовлетворением.

Вот писатель Артур Макаров вспоминает в книге о Высоцком: «К нам, на Каретный, приходили разные люди. Бывали и из “отсидки”… Они тоже почитали за честь сидеть с нами за одним столом. Ну, например, Яша Ястреб! Никогда не забуду… Я иду в институт (я тогда учился в Литературном), иду со своей женой. Встречаем Яшу. Он говорит: “Пойдем в шашлычную, посидим”. Я замялся, а он понял, что у меня нет денег… “А-а, ерунда!” — и вот так задирает рукав пиджака. А у него от запястья до локтей на обеих руках часы!.. Так что не просто “блатные веянья”, а мы жили в этом времени. Практически все владели жаргоном — “ботали по фене”, многие тогда даже одевались под блатных» [816].

Вот так! В юности шли с грабителем в шашлычную, продав чьи-то снятые под ножом часы. Потом «давали слова» своим дружкам-поджигателям в перестройке, разводили огонь в Карабахе. Это уже далеко не те «чистые, бескорыстные и самоотверженные служители социальной веры».

Так мы пришли к новому истоку трагедии и должны идти вперед.

Мы видели перестройку, которая собрала философов, артистов, гениев и т. д. До 1990 г. она успела сделать все разломы, распады, катастрофы и соединила это в огромный синтез. И в том синтезе небольшая, но важная система и новый исток контрреволюции. А после 1990 г. «неявный» криминалитет разгромил производство — и России, и всю Евразию. Уже более 20 лет мы с трудом вырывались из рук олигархии. И надо помнить глубокие слои — глобализация уже покрыла землю.

Вот другой риск: «Советское кино возникло как социокультурная антитеза дореволюционному коммерческому кинематографу… Но к середине 1980-х гг. общий контекст кинематографа сильно изменился… В результате формационного слома на рубеже 1980–1990-х гг. прежние достоинства кинематографа были утрачены, а сопоставимые с ними новые до сих пор так и не обретены» [817].

Это общество сотворило нового человека и совершило богоборческое дело — создало новый язык. Язык рациональный, порвавший связь с традицией и множеством глубинных смыслов, которые за века наросли на слова (не говоря уж о том, что и словарь резко изменился). Сегодня ТВ, как легендарный Голем, вышло из-под контроля. Оружие, которым укрепилось западное общество и которым оно разрушает своих соперников, разрушает и «хозяина». Запад втягивается в то, что философы уже окрестили как «молекулярная гражданская война» — множественное насилие на всех уровнях, от семьи и школы до верхушки государства. Справиться с ним невозможно, потому что оно «молекулярное», оно не организовано никакой партией и не преследует никаких определенных целей. Даже невозможно успокоить его, удовлетворив какие-то требования. Насилие и разрушение становятся самоцелью — это болезнь всего общества.

В СССР никто не мог предположить, что через какие-нибудь 30 лет в результате перестройки советский генерал Дудаев, поэт Яндарбиев, гидролог Басаев станут организаторами террористического квазигосударства! Старшее поколение помнит потрясения перестройки… И после очередных кровавых событий мы слышали недоумевающие фразы от тех, кого принято назвать элитой: «Мы не знаем общество, в котором живем…» Или: «Мы на самом деле были слепые поводыри слепых…»

В 2005 г. директор Центра судебной психиатрии им. Сербского, экс-министр здравоохранения РФ Т. Дмитриева сообщила на одной из конференций, что уровень психических расстройств с начала 1990-х годов увеличился в 11,5 раза. Растут смертность и заболеваемость, связанная с психическими расстройствами. В частности, 80 % инсультов в стране происходят на фоне депрессий. Всё это — признаки тяжёлой духовной болезни.

Вот ещё высказывания Дмитриевой: «За последнее десятилетие число российских граждан, страдающих психическими расстройствами, возросло на 40 %, каждые десять лет число страдающих психическими расстройствами школьников увеличивается на 10–15 %, среди россиян подросткового возраста эта цифра достигает 70–80 %».

В 2008 году на конгрессе «Социальная психиатрия будущего» Т. Дмитриева заявила: «Та ситуация с финансовым кризисом, которая сегодня существует, безусловно, может привести к увеличению числа бедных, и может возникнуть тот порочный круг, когда бедность и недоступность медицинской помощи приводят к ухудшению здоровья, в том числе и психического. Все психологические и психиатрические службы должны сегодня начать очень серьёзно работать по поддержке психологического состояния населения».

Но следуют новые психические, социальные, культурные стрессы: международный терроризм, волна насилия на Украине. А ведь мы знаем, что люди, пережившие катастрофу и получившие сильную культурную травму, впадают в аномию. И аномия кризиса индустриализма XIX века не отличается от аномии современной России. И в кризисных явлениях сегодняшнего дня угадываются проблемы и послевоенного Советского Союза, и России 90-х.

А ещё мы знаем, что срыв в войну происходит в момент неустойчивого равновесия, когда его можно сдвинуть буквально прикосновением пальца. В такие моменты решающую роль играют не предпосылки, а действие «поджигателей» — небольших, но активных общественных групп, которые служат «запалом».

Карл Густав Юнг пишет: «Образы, созданные воображением, существуют, они могут быть столь же реальными — и в равной степени столь же вредоносными и опасными, — как физические обстоятельства. Я даже думаю, что психические опасности куда страшней эпидемий и землетрясений» [818].

А мы вспомним то, что К. Н. Леонтьев в полемике с Достоевским высказал такую мысль: «И как мне хочется… воскликнуть не от лица всей России, но гораздо скромнее, прямо от моего лица и от лица немногих мне сочувствующих: “О, как мы ненавидим тебя, современная Европа, за то, что ты погубила у себя самой все великое, изящное и святое и уничтожаешь и у нас, несчастных, столько драгоценного твоим заразительным дыханием!”»

Философ Г. А. Завалько сказал разумную фразу: «Если для советского периода характерна апология революции, то для постсоветского — неприятие и, как следствие, игнорирование революции как научной проблемы. Необходимо преодоление этих крайностей, как и общего для них выделения в качестве главного признака революции захвата власти “снизу” или попытки такого захвата.

Понятийный аппарат теории революции разработан недостаточно. Работ, обобщающих результаты исследований проблемы революций историками, не существует. Также нет работ, рассматривающих в комплексе концепции революции, созданные философами, с одной стороны, и историками — с другой. Эти обстоятельства делают необходимым восполнение данного пробела» [821].

Если мы хотим выжить как народ и как культура, надо знать и понимать эти революции. Сегодня старики с их неявным знанием сошли с дистанции, а молодежь получила чужие (и устаревшие) учебники. Чтобы было ясно, надо восстановить от истока 1917 г. цепь «прошлое — настоящее —». Но пока еще в нашей символической сфере эта цепь разорвана. Переход от механической солидарности к органической был тяжелым потрясением. Реальные успехи первого этапа для послевоенных поколений уже стали историей.

На нас давит огромный слой проблем, и мы не сможем их разрешить, если не вглядимся трезво и беспристрастно в структуру этого слоя и если не начнем восстанавливать связи наших людей. Нам предстоит произвести сложный синтез ценностей и отношений, диалогов и компромиссов. Для этой работы сегодня требуется усвоить уроки методологии и «неявного знания», которые давали и Ленин, и другие люди. Эти уроки осваивали массы трудящихся, а сейчас мы выходим из невежества и начинаем новый цикл такого ликбеза — сейчас для нас он очень актуален.