Переводчик Константин Рыбаков

Научный редактор Сергей Ястребов

Редактор Валентина Бологова

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Тарасова

Ассистент редакции М. Короченская

Корректоры Е. Рудницкая, Е. Сметанникова

Компьютерная верстка М. Поташкин

Арт-директор Ю. Буга

Иллюстрации Emily S. Damstra

© Stephen B. Heard, 2020

Originally published by Yale University Press

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2021

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Издание подготовлено в партнерстве с Фондом некоммерческих инициатив «Траектория» (при финансовой поддержке Н.В. Каторжнова).

Фонд поддержки научных, образовательных и культурных инициатив «Траектория» (www.traektoriafdn.ru) создан в 2015 году. Программы фонда направлены на стимулирование интереса к науке и научным исследованиям, реализацию образовательных программ, повышение интеллектуального уровня и творческого потенциала молодежи, повышение конкурентоспособности отечественных науки и образования, популяризацию науки и культуры, продвижение идей сохранения культурного наследия. Фонд организует образовательные и научно-популярные мероприятия по всей России, способствует созданию успешных практик взаимодействия внутри образовательного и научного сообщества.

В рамках издательского проекта Фонд «Траектория» поддерживает издание лучших образцов российской и зарубежной научно-популярной литературы.

Нас делает людьми, помимо всего прочего, любопытство по отношению к окружающему миру. Оно заставляет ученых открывать, описывать миллионы видов живых существ – наших соседей по планете – и давать им названия. Время от времени название вновь открытого вида привлекает внимание общественности. Иногда так происходит потому, что оно дается в честь какого-либо человека – ныне здравствующего или уже умершего, реального или вымышленного, вызывающего восхищение или неприязнь. Среди таких названий – усоногий рак, носящий имя Чарльза Дарвина (Regioscalpellum darwini), паук, названный в честь рок-певца Дэвида Боуи (Heteropoda davidbowie), гриб, названный в честь героя мультфильма – губки Боба Квадратные Штаны (Spongiforma squarepantsii), и жук, удостоившийся имени 43-го президента США Буша-младшего (Agathidium bushi). Эти названия, как и многие им подобные, объединяют ученых, которые дают названия живым существам, самих существ и людей, в честь которых они даны.

Кроме того, многие считают эти названия довольно странными. Казалось бы, не самый обычный способ отдать кому-то дань уважения: вписать его имя в квазилатинское название вида, которое будут использовать в основном ученые, пишущие статьи и монографии, пересыпанные непонятными научными терминами. Вполне можно понять возмущение, которое выразила родная тетя Джейн Колден, первой женщины-ботаника в Новом Свете. Она жила и работала в середине XVIII в.; ее отец (с причудливым именем Кэдуолладер Колден) тоже был врачом и ботаником и поощрял интерес дочери к естествознанию. Джейн написала и проиллюстрировала книгу о флоре Нью-Йорка, ставшую весьма известной в Лондоне, и в ее честь предложили назвать растение Fibrurea coldenella. Тетя, однако, была потрясена этим фактом и воскликнула: «Как же так можно! Назвать какой-то сорняк именем христианки!»[1]

Именно Карл Линней, блестящий шведский ботаник XVIII в., дал возможность пауку носить имя Дэвида Боуи (а растению – имя Джейн Колден) – и рассказать таким образом некую историю. До Линнея научное наименование вида растений или животных было просто упражнением в их описании. Названием вида живых существ служило латинское словосочетание (иногда довольно длинное), которое описывало вид и выделяло его среди себе подобных, но не более того. «Биноминальная номенклатура» (двухчленная система наименования) Линнея отличалась несколькими важными особенностями. Что самое замечательное, она проста и позволяет легко упорядочить наши знания о биоразнообразии Земли. У каждого вида есть название, состоящее из двух слов, одно определяет конкретный вид, другое является родовым названием группы ближайших родственников, например Acer rubrum (клен красный), где rubrum означает один из 130 или около того существующих видов кленов рода Acer. Чуть меньше ценят другое новшество линнеевской системы – то, что название отделено от описания. Линнеевские названия – и все научные названия видов со времен Линнея – это способ присвоения определенного индекса. Названия могут быть описательными (Acer rubrum, клен красный), однако это вовсе не обязательно – так, например, Acer davidii (клен Давида) был назван в честь Армана Давида, французского миссионера и натуралиста.

То, что Линней ввел названия для живых существ, не связанные с их описанием, на первый взгляд может показаться мелочью, однако благодаря этому ученые получили совершенно новую возможность – самовыражаться, придумывая научные названия. Называя вид в честь какого-либо человека, ученый рассказывает историю о нем, но это одновременно история и о самом ученом. С изобретением Линнеем бинарной системы названия, особенно данные в чью-то честь, стали окошком во внутренний мир людей науки.

И что же видно через это окошко? Прежде всего что ученые не такие уж холодные, скучные и бесстрастные существа, как можно было бы ожидать. Они творчески подходят к латинским названиям и тем самым проявляют человеческие достоинства, слабости и недостатки. В этих названиях ученые выражают восхищение натуралистами, исследователями и другими героями. Одни высказывают благодарность наставникам или покровителям, другие – любовь к женам или мужьям, дочерям или родителям. Кто-то заявляет о себе как о поклоннике Гарри Поттера или панк-музыки. Кто-то высказывается в поддержку справедливости и прав человека. Одни демонстрируют презрение к демагогам и диктаторам, другие, к сожалению, их одобряют. Названия видов порой выдают постыдные предубеждения и предвзятость или же говорят о попытках возвыситься над этими человеческими несовершенствами, чем, несомненно, мы можем гордиться. Придумывая названия, ученые могут быть то серьезными, то ироничными, иногда эксцентричными или великодушными, иногда язвительными и столь же увлеченными историей, искусством и культурой, как и узором чешуи на брюхе змеи.

Через окошко латинских названий мы можем увидеть все самое лучшее и худшее, что есть в людях. Наука предстает перед нами как всецело человеческая деятельность, замешанная на личных пристрастиях и историях, определяемая затейливыми связями между названным видом, человеком, в честь которого он назван, и ученым, придумавшим название. Как сказала госпожа Муффе в повести Антонии Байетт «Морфо Евгения», «имена позволяют сплести мир воедино, установить связь между различными существами». Истории, сотканные из имен, удивляют, поражают и берут за душу, а иногда просто приводят в бешенство. На страницах моей книги вы найдете некоторые из них. Итак, смотрите в это окошко и наслаждайтесь.

Мы с вами относимся к приматам, которые появились в группе млекопитающих примерно 75 млн лет назад. В каком-то смысле наша эволюционная линия не слишком успешна. Науке известны всего 504 вида современных приматов, в то время как, например, летучих мышей насчитывается 1240 видов, орхидей – 26 000, жуков-долгоносиков – 60 000. Тем не менее группа приматов – благодаря деятельности нашего собственного вида – изменила планету так, как никто другой. Это повод одновременно и для гордости, и для стыда. Действительно, ни один вид не загрязнял столько озер, не уничтожал столько лесов и не приводил столько других видов к частичному или полному вымиранию; но верно также и то, что ни один вид до нас не писал симфоний, не строил библиотек и художественных галерей. Более того, никакой другой вид так сильно не жаждал познать мир и ни один не продвинулся так далеко в достижении этой цели. Как и у других видов, у нас есть свои будничные заботы, связанные с защитой территории, поиском пищи или партнера; но порой мы отвлекаемся от этих занятий, чтобы изучить и описать камни, растения, животных, элементы рельефа, даже далекие от нас планеты и звезды и дать им всем названия.

Как человеческим существам, нам свойственно интересоваться своей родней. Это верно в генеалогическом и географическом смысле: мы дорожим своими семьями и местными сообществами. Но это также верно и в эволюционном смысле. Открытие в XIX в. нашего тесного родства с другими человекообразными обезьянами вызвало в обществе споры, которые в определенных кругах продолжаются до сих пор. Вольер с приматами неизменно привлекает наше внимание в любом зоопарке, и мы жадно поглощаем статьи и документальные фильмы о шимпанзе, гориллах и других наших близких родственниках. А когда я беру студентов-старшекурсников на полевую практику в тропики, ничто не воодушевляет их больше, чем возможность хоть мельком увидеть обезьяну, качающуюся на ветвях высоко в пологе леса.

Как ни странно, наши сведения о предках-приматах далеко не полны. Мы знаем довольно много о шимпанзе, бонобо, гориллах и орангутанах – самых крупных приматах и наших ближайших родственниках. Об остальных приматах нам известно гораздо меньше. Одни хорошо изучены и часто мелькают в средствах массовой информации – вспомните очаровательные сюжеты о японских макаках, купающихся в горячих источниках зимой. Большинство других изучено в лучшем случае поверхностно. Например, глубоко в лесах Мадагаскара живут приматы, которые были открыты совсем недавно и о которых нам не известно практически ничего.

Среди этих самых загадочных из наших родственников – мышиные лемуры. На Мадагаскаре живет 24 вида мышиных лемуров; всего 25 лет назад науке были известны только два. Один из недавно открытых видов – самый маленький современный примат, мышиный лемур мадам Берты. Взрослая особь легко поместится у вас на ладони и весит всего 30 г – примерно столько весит одна палочка Twix или кусочек хлеба.

Мышиные лемуры мадам Берты живут только в небольшом районе в окрестностях леса Киринди на западном побережье Мадагаскара. Киринди – это тропический листопадный лес, светлый и тихий в течение долгого сухого сезона, когда деревья сбрасывают листья, а большая часть животных затаивается, пережидая засуху. Когда снова приходят дожди, лес превращается в зеленую чащу и там опять кипит жизнь. Если посетить Киринди в начале сезона дождей, в сумерках можно почувствовать легкий ветерок, сулящий облегчение от дневной жары, когда последние краски розового заката исчезают на западном краю неба. Замрите ненадолго, и, может быть, вы услышите среди ветвей шорох и тихое чириканье: мышиные лемуры выбираются из своих гнезд на деревьях и отправляются на поиски плодов, древесного сока и медвяной росы насекомых. Удачно направленный луч фонаря порой выхватывает из темноты несколько пар любопытных глаз, которые мягко светятся в темноте оранжевым светом. Пара самых маленьких глаз принадлежит нашему самому крошечному сородичу.

О том, что в Киринди живут мышиные лемуры, мы знаем давно. Но только в середине 1990-х гг. ученые поняли, что мышиные лемуры Киринди – не один, а два вида. Более крупный, серый мышиный лемур, известен науке с XVIII в., а более мелкий, мышиный лемур мадам Берты, был официально признан и описан учеными только в 2001 г. При этом он получил научное (латинское) название: Microcebus berthae. Название дано в честь женщины по имени Берта Ракотосамиманана. Кто же она такая и как получилось, что самый мелкий из наших родственников носит ее имя? Что она сделала, чтобы заслужить такую награду? А это именно награда, пусть и не самая обычная, как многим может показаться, однако выдана она была от всей души.

Все знают, что наука бывает скучной и унылой, и больше всего навевают скуку латинские названия, которые мы даем растениям и животным. Эти названия часто бывают длинными, их невозможно ни произнести, ни запомнить, и в лучшем случае они воспринимаются как неизбежное зло, с которым студентам-биологам приходится иметь дело, зубря их наизусть в качестве ритуала посвящения в науку. Это знают все. И все ошибаются. Да, некоторые латинские названия сложны и непонятны, но другие просто волшебны. На последующих страницах книги я поделюсь с вами историями, стоящими за названиями, которые даны в честь людей – исследователей, натуралистов, искателей приключений, даже политиков, художников и поп-певцов. Эти истории – окно в закулисье науки и жизни ученых, они раскрывают удивительные связи между учеными, которые дают названия видам, людьми, которых они прославляют, и существами, которые носят эти названия. Мы вернемся к истории Берты Ракотосамимананы и ее мышиного лемура в эпилоге, а до этого еще столько всего нужно рассказать!

Наша планета кишит жизнью. Тропические дождевые леса и коралловые рифы так часто показывают в документальном кино еще и потому, что они являют удивительное разнообразие жизни: куда ни кинь взгляд, увидишь новый вид. На участке амазонского тропического леса размером с футбольное поле можно обнаружить 200 различных видов деревьев – и это только деревья, которых гораздо меньше, чем всевозможных трав, насекомых, грибов, клещей, а также представителей многих других групп. Переместитесь в индонезийский тропический лес или даже просто другой участок амазонской сельвы, и вы найдете новые виды; отправьтесь из дождевого тропического в горный туманный лес, или сухой широколиственный, или в саванну, и опять перед вами предстанут совершенно иные виды живых существ. Такая закономерность сохраняется по всему земному шару: одни природные зоны богаче жизнью, чем другие, но флора и фауна каждой из них пополняют общий список видов на Земле. Свои обитатели есть даже в местах, казалось бы, непригодных для жизни: в бурлящих горячих источниках, глубочайших пещерах, гималайских снежниках и расселинах километровой глубины.

Сколько видов живых существ живет на нашей планете? Биологам с волнением и смущением приходится признать, что они этого не знают. Мы не можем даже примерно оценить количество видов; вернее, есть разные оценки, но они не сильно сужают диапазон. Мы знаем лишь, что их очень много. Всего получили научное название примерно 1,5 млн видов; общее же число видов на Земле, по разным оценкам, от 3 млн до 100 млн. Недавняя оценка в триллион видов только бактерий и других микроорганизмов многих привела в недоумение. И хотя достоверность этого числа вызвала жаркие споры, сама тема публикации явно показывает, что мы не способны даже четко определить, как много видов может быть на Земле. А ведь каждая из этих оценок учитывает только ныне живущие виды. За 4 млрд лет истории жизни на Земле гораздо больше видов уже вымерло, так что общее биоразнообразие планеты еще поразительнее. Если предположить, что вымерло 99 % когда-либо живших видов (на самом деле наверняка больше), то общее число их окажется на два порядка выше, чем живущих сейчас. Может быть, 300 млн? 10 млрд? 100 трлн? А ведь у каждого из них есть (или были) свои особенности строения и поведения, свои предпочтения и требования к среде обитания и экологии. Это просто невообразимо, чудесно, и тем не менее это в некотором роде проблема.

Почему я называю огромное биоразнообразие Земли проблемой? Потому что всем этим видам нужны названия. Нужны как с психологической, так и с практической точки зрения.

С точки зрения психологии присвоение названий помогает уложить в голове и осмыслить существование такого невероятного количества видов. Это справедливо не только для живых организмов, но и любых сущностей, которым мы даем названия. Блестящий французский математик Александр Гротендик, например, писал: «…[я] с упоением давал имена (математическим понятиям) по мере того, как они открывались мне, ибо так я начинал их понимать»[3]. Гротендик славился тем, что давал названия новым понятиям или математическим объектам весьма обдуманно, чтобы привлечь к ним внимание и помочь людям их осмыслить. Нечто подобное сделал Георг Кантор, когда открыл, что одни бесконечные множества больше других (а точнее что одни бесконечны, но счетны, а другие несчетны). Кантор дал этим разным бесконечностям названия (обозначив их ℵo, ℵ1, ℵ2 и т. д. – так называемой иерархией алефов еврейского алфавита). Назвав разные виды бесконечностей, Кантор в некотором смысле сделал их доступными для математиков и математической науки (а заодно вызвал бурю споров). Что верно для математических абстракций, верно и для конкретных вещей. Легко и свободно можно говорить лишь о том, у чего есть название, а не только описание.

По-видимому, нам как виду присуще давать имена всему вокруг. В Ветхом Завете после сотворения мира первым делом Адама стало наречение земных созданий: «Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел их к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей» (Бытие 2:19). Хорошо это или плохо, но мы даже как будто получаем некую власть над тем, чему даем название. От египетской и скандинавской мифологии до Румпельштильцхена и «Волшебника Земноморья» множество историй снова и снова рассказывают об именах и их силе.

Но, даже если отбросить психологические мотивы, присваивание названий имеет и практическое значение. Надо же как-то различать и учитывать миллионы видов живых существ на планете. Мы должны иметь возможность, говоря о них, четко понимать, какой из миллиона видов имеется в виду. В конце концов, правила вроде «красные ягоды есть можно, а синие ядовитые» в нашем столь разнообразном мире перестают работать довольно быстро. Если законодательство запрещает застройку участка, где живет некий исчезающий вид, то и застройщики, и защитники природы должны точно знать, о каком виде идет речь, чтобы точнее определить охраняемую территорию. Если мы извлекаем из глубоководной губки перспективное лекарство от рака, то нужно знать, о каком виде идет речь, чтобы все тестировали экстракт, полученный именно из этой губки. Если ребенок отравился грибом, необходимо сказать врачам, что это за гриб, чтобы они правильно подобрали лечение.

Названия решают эту задачу: каждый объект получает имя – метку, с помощью которой на него можно сослаться, и одновременно механизм индексации, связывающий объект с нашими знаниями о нем. Имена позволяют различать и отслеживать детей в семье, минералы в земной коре, модели автомобилей в выставочных залах и ценные бумаги на фондовой бирже. То же самое и с живыми существами: мы различаем медведей – гризли, белых медведей, очковых медведей и панд; лососевых рыб – кету, кижуча и чавычу; цветы – тюльпаны, герань и нарциссы.

Медведь гризли, кижуч и нарцисс – примеры бытовых (обиходных) названий: мы используем их в обычной жизни. Обиходные названия бывают поразительно образными и даются на основе описания (сизый голубь), звукоподражания (грач), фольклора (козодой) и даже имен людей (дарвиновы вьюрки). Но по целому ряду причин они плохо справляются со своей задачей. Во-первых, часто встречаются неточные названия: дарвиновы вьюрки на самом деле не вьюрки, узамбарские фиалки – не фиалки, а электрические угри – не угри. Гораздо хуже, что бытовых названий слишком много, но при этом их катастрофически не хватает. Их слишком много в том смысле, что у одного существа может быть множество бытовых названий; например, у всем известной дикой кошки Нового Света минимум 40 разных названий (пума, катамонт, пантера, пейнтер, горный крикун, горный лев и др.). А ведь у нее есть еще названия на французском, испанском и португальском, языках индейцев нутка, кекчи и урарина, а также десятках других. Все это усложняет определение живых существ, хотя, наверное, не делает его невозможным. Невозможным оно становится тогда, когда названий не хватает. Часто одно обиходное название относится ко многим существам – либо потому, что неспециалисты не видят тонких различий между похожими видами, либо потому, что в разных местах люди называют разных существ одним и тем же словом. Малиновка в Европе и Северной Америке – две совершенно разные птицы, то же касается черных дроздов и барсуков; «плодовая мушка» может быть любым из нескольких тысяч видов, относящихся по меньшей мере к двум подсемействам, а маргариткой называют почти все что угодно. Но хуже всего то, что у многих видов вообще нет даже обиходных названий (например, у подавляющего большинства червей и насекомых). И как тогда понять, о ком из них идет речь?

Попытки дать организмам названия и систематизировать их предпринимались издавна. Найдены вавилонские глиняные таблички, датируемые 612 г. до н. э., на которых перечислены названия около 200 видов лекарственных растений. Китайский текст «Книга лекарственных средств (или «Трактат о лекарственных средствах») императора Шэнь-нуна», в котором перечисляются 365 видов, вероятно, был написан примерно в 250 г., и в нем изложены сведения, к тому времени уже около 3000 лет передававшиеся из уст в уста. В Древней Греции Аристотель и Теофраст (ок. 300 г. до н. э.), Диоскорид и Плиний Старший в Древнем Риме (ок. 50 г.) в своих трудах описали и привели названия сотен животных и растений, и многие из этих названий сохранились до наших дней.

Однако первым ученым приходилось иметь дело с вполне приемлемым числом видов. К началу XVII в. ситуация осложнилась: стали появляться трактаты, охватывающие тысячи видов. Так, в трактате «Pinax Theatri Botanici» Каспара Баугина (1623) описывалось 6000 видов, а в работе «Historia Plantarum» Джона Рэя (1686) – больше 18 000. В этих трудах растениям присваивались латинские названия, на первый взгляд похожие на современные, разве что некоторые из них были уж очень длинные. Баугин, например, назвал один вид асфодели Asphodelus foliis fistulosis (или «асфодель с трубчатыми листьями»), а другой – Asphodelus purpura scens foliis maculates (что примерно означает «асфодель с пурпурными пятнами на листьях»). Впрочем, им далеко до названия, которое Питер Артеди дал в 1738 г. мерлангу (современное название этой рыбы Merlangius merlangus): Gadus, dorso tripterygio, ore cirrato, longitudine ad latitudinem tripla, pinna ani prima officulorum trigiata. Откуда взялись такие тяжеловесные названия? Дело в том, что в те времена названия должны были выполнять сразу две функции: обозначать вид и описывать его (а описание должно было отличаться от описаний родственных видов). Вот только чем больше видов было в книге, тем более громоздкими приходилось делать описательные названия. Что еще хуже, после открытия новых видов приходилось изменять названия старых, чтобы название каждого вида продолжало отличать его от других.

Уже к XVII в. система описательных названий скрипела под тяжестью известного тогда биоразнообразия и было ясно, что дальше будет только хуже. Проблему решил великий шведский естествоиспытатель Карл Линней. Его идея состояла в том, чтобы разделить две функции именования: он сделал название вида просто ярлыком, по которому можно найти в литературе описание вида (и всю остальную информацию о нем). На самом деле Линней изначально имел в виду не это: сам он считал, что дает каждому виду два названия – короткий ярлык и более длинное описательное имя (вроде названий из трудов К. Баугина, приведенных выше). Но вскоре стало очевидно, что люди в качестве названий начали использовать именно короткие ярлыки. Они выполняли роль указателей, ведущих к описаниям – длинным, заумным, которые никто не мог запомнить, чтобы выдать во время прогулки в лесу или использовать в своих текстах. Линнеевской системой названий-ярлыков мы пользуемся и сегодня.

Освобожденные Линнеем от гнета описания, латинские названия стали короткими, но сохранили уникальность. Короткие названия Линнея сегодня называются биноменами, т. е. состоящими из двух латинских слов: названия рода, к которому вид принадлежит, и видового названия (род – это группа сходных и, как мы теперь знаем, эволюционно родственных видов). Например, Homo sapiens, наш собственный вид, относится к роду Homo, а внутри рода мы относимся к виду sapiens. Мы – единственный ныне живущий вид рода Homo, но среди наших вымерших родственников есть Homo erectus, Homo neanderthalensis, Homo naledi и так далее. Обратите внимание, что названия sapiens – что означает «разумный» – и erectus («прямоходящий») в некотором смысле описательные, но Линней их бы такими не назвал, потому что они не настолько точны, чтобы отделить указанные виды от их родственников. Neanderthalensis и naledi вообще не описывают сами виды – оба относятся к местам находок ископаемых остатков: долине Неандерталь в Германии и южноафриканской пещере «Восходящая звезда» (на языке группы сото naledi означает «звезда»). Однако такие названия, как Homo sapiens, достаточно короткие, чтобы их можно было запомнить и использовать в письме и речи, и при этом достаточно точные, чтобы означать одно и то же для всех и везде.

Наиболее распространены биноминальные (двухсловные) латинские названия, но следует отметить, что иногда названия учитывают более тонкие различия, чем видовые, – они составляются из трех слов и становятся триноменами. Например, роющая сова, Athene cunicularia, обитает на большей части территории Нового Света, и все особи в пределах ее ареала носят это биноминальное название. Но роющие совы во Флориде отличаются по оперению от тех, которые живут на западе Северной Америки, и это учитывается в названиях подвидов: Athene cunicularia floridana для флоридских птиц и Athene cunicularia hypugaea для западных. (Были описаны еще 20 подвидов из Карибского бассейна и Южной Америки, хотя ведутся споры о правомерности выделения некоторых из них.) Как правило, подвиды выделяются и получают отдельное название, когда внутривидовые различия обусловлены географией, т. е. западные особи отличаются от восточных, островные особи от материковых и т. д. Иногда отличающиеся вариации называют разновидностями, подразновидностями или формами, что, очевидно, только усложняет дело.

Научные названия, состоящие из трех слов, например относящиеся к подвидам, широко используются для одних групп организмов (птиц и бабочек) и почти не используются для других, и вполне простительно считать их излишним усложнением, лишь сбивающим с толку. Так оно и есть, – вот только это усложнение очень важно для понимания того, что мы подразумеваем под «видом». Во времена Линнея считалось, что каждый вид был отдельно создан Богом и остается неизменным со времени сотворения. В таком случае названия подвидов не имели смысла: если бы были сотворены две различные формы, они были бы двумя видами с отдельными названиями. Но революция в естествознании, последовавшая за публикацией в 1859 г. знаменитого труда Чарльза Дарвина «О происхождении видов…», заставила ученых мыслить по-новому. Подвиды (и другие виды вариаций ниже видового уровня) теперь представали доказательством изменчивости видов: флоридскую роющую сову можно было считать изолированной популяцией, постепенно превращающейся в новый вид, отличный от своего предка и от сестринского таксона западной роющей совы. Во второй половине XIX в. ученые кинулись описывать географические вариации видов в качестве доказательства идей Дарвина, что привело к целому потоку триноминальных названий. Этимологически, однако, триномены не слишком отличаются от биноменов, и поэтому на последующих страницах книги мы позволим себе игнорировать различия между названиями видов и подвидов.

Отделив названия от описания, линнеевская система открыла возможности для творческого подхода к присвоению названий. Описательные названия были сильно привязаны к различным морфологическим или другим признакам (например, асфодель дудчатая, Asphodelus fistulosus, где латинское слово fistula означает «полый стебель», или муравей рыжая мирмика, Myrmica rubra, который и в самом деле рыжего цвета). Начиная с Линнея, названия могут быть связаны практически с чем угодно (и в следующей главе «Как присваиваются научные названия» мы увидим, что это именно так).

Книга, которую вы держите в руках, появилась на свет во многом благодаря тому, что Линней предоставил нам возможность называть виды в чью-либо честь. Сам он тоже не преминул воспользовался этим, дав нескольким видам названия в честь своих предшественников – ботаников и зоологов (например, рудбекия названа в честь Олафа Рудбека), покровителей (лавсония, из которой получают хну, – в честь Исаака Лоусона, финансировавшего публикацию главного труда Линнея «Systema Naturae») и даже самого себя (линнея северная, Linnaea borealis). Сделав названия короче, Линней дал нам определенную свободу, позволившую создавать больше названий и подходить к этому делу более творчески. И хотя последнее не было целью Линнея, подобное творчество предоставляет нам сегодня возможность заглянуть за кулисы науки, лучше понять ее культурные аспекты и чуть больше узнать о личности ученых. Названия видов живых существ позволяют посмотреть на науку как на вид деятельности, в котором проявляются истинно человеческие черты.

Линней так и не узнал, каким огромным шагом вперед стала его система, потому что не догадывался тогда, скольким видам еще предстоит придумать названия. Он считал, что на Земле может существовать 10 000 видов растений, но мы уже дали названия 350 000, а его оценки разнообразия других групп были наверняка еще дальше от истины. Теперь мы знаем, что нам нужны тысячи, десятки тысяч, а то и миллионы названий. Конечно, такая потребность в новых названиях сулит ученым много кропотливой работы, но в то же время открывает перед ними массу возможностей.

Всем видам нужны названия – но откуда они берутся? Если ответить коротко, кто открыл новый вид, тот его и называет. Однако обе части ответа нуждаются в дополнительном пояснении. Во-первых, что значит открыть новый вид? Во-вторых, как на самом деле присваивается название?

Открытие нового вида на первый взгляд представляется одновременно простым и романтичным. Бесстрашный исследователь, размахивая мачете, продирается через неизведанные джунгли и сквозь образовавшийся просвет в сплетении лиан видит потрясающий алый цветок, совершенно не похожий ни на один вид, ранее известный науке. Наш исследователь хватает цветок (и растение, которое его произвело) и, торжествуя, направляется домой, чтобы объявить об открытии и погреться в лучах славы. Иногда так и происходит, но обычно все немного сложнее.

Определить, принадлежит ли образец растения или животного к неизвестному науке виду, кажется несложным, однако в действительности это совсем не так. Все дело в невероятной способности эволюции создавать вариации на одну и ту же тему. Так как названия получили уже полтора миллиона видов, вполне очевидно, что ни один человек не может знать их все. Многим из нас, конечно, известно довольно много об отдельных группах, например о птицах, папоротниках или жуках-златках. Представьте, что тема ваших исследований – златки и вы только что нашли маленького, изящного, отливающего металлом жучка, который, как вы совершенно уверены, относится к роду узкотелых златок, Agrilus. Это уже известный вид златок или новый? На сегодняшний день описано больше 3000 видов Agrilus, и некоторые из них отличаются довольно специфичными признаками, для распознавания которых нужно глубоко разбираться в предмете. Значит, вашим следующим шагом будет обратиться к эксперту по узкотелым златкам. К счастью, такие специалисты есть, потому что несколько видов рода Agrilus представляют особый интерес из-за наносимого ими экономического ущерба (например, Agrilus planipennis, ясеневая изумрудная узкотелая златка, которая сегодня массово уничтожает ясеневые деревья на значительной части территории Северной Америки). Ваш эксперт по узкотелым златкам, скорее всего, тоже не различает все 3000 видов на глаз, зато знает, с какими книгами и научными статьями нужно свериться. Работа с литературой может занять часы или дни, но представим, что в итоге окажется, что ваш жук не соответствует полностью ни одному из опубликованных описаний известных видов рода Agrilus. Означает ли это, что вы открыли новый вид?

Может быть, это так, а может, и нет. Особи каждого вида различаются между собой, и степень различия, которая убедит вас, что ваш экземпляр Agrilus представляет новый вид, а не просто особь с отклонениями, может быть далеко не очевидной. Вдруг ваш экземпляр просто чуть более крупный представитель Agrilus abditus, чуть более мелкий Agrilus abductus, чуть более плоский Agrilus abhayi, зеленоватый Agrilus absonus или аберрантная (отклоняющаяся от нормального строения) особь Agrilus aberrans? В любом случае видимые различия не являются определяющими для вида, по крайней мере напрямую. Вид – это (с оговорками, которых хватит на несколько книг) совокупность особей, которые потенциально могут обмениваться генами путем спаривания. Различия между отдельными особями помогают нам распознать барьеры для переноса (потока) генов, но в точности этим барьерам не соответствуют. Иногда нетипичная особь – это просто особь, которая чуть крупнее, или мельче, или зеленее своих сородичей из-за случайной комбинации генов или влияния окружающей среды. В некоторых группах определенные морфологические признаки особенно точно указывают на принадлежность к виду, и эксперты обычно знают, что это за признаки, – возможно, количество и расположение щетинок являются надежным критерием, а цвет – нет. У насекомых самым надежным признаком очень часто является форма гениталий, поэтому вашему неизвестному экземпляру Agrilus в будущем может предстоять неприятно интимный осмотр. Хорошо, если у вас не один экземпляр, а много, так как новый вид с большей вероятностью можно определить, если различия дискретны (т. е. если внутри каждого из видов есть вариации, но с вариациями в пределах другого вида они не перекрываются). Наконец, в последние два десятилетия для проверки статуса видов пригодились данные о структуре ДНК – вплоть до того, что нашлись новые виды, вообще не имеющие физических отличий от старых.

Однако ни один признак не является абсолютно надежным сам по себе, а эволюция настолько сложна, что всегда остается место для сомнений. Поэтому утверждение, что ваш Agrilus – новый вид, всегда будет лишь наиболее вероятным предположением, или, говоря по-научному, гипотезой, которую в будущем другие специалисты могут подтвердить или опровергнуть. Иногда доводы в пользу вашей гипотезы о новом виде достаточно убедительны, иногда нет. На самом деле иногда они совсем не убедительны. Возьмем, например, европейский вид пресноводных моллюсков под названием «беззубка обыкновенная», Anodonta cygneus. «Новые» виды Anodonta описывались более 500 раз, но все они в итоге оказались принадлежащими к виду A. cygneus. (500 названий, присвоенных этим выдуманным, а вовсе не новым видам, сегодня считаются «синонимами» Anodonta cygneus – подробнее о синонимах мы поговорим дальше.) Оказывается, пресноводные беззубки широко известны своей изменчивостью: на твердом дне у них развивается одна форма раковины, на мягком – другая, в реке с быстрым течением – третья и т. п.; т. е. беззубку необычной формы найти очень легко. Что еще хуже, в XIX в. натуралисты принялись с большим энтузиазмом выделять новые виды беззубок на основании крайне незначительных различий, т. е. к новым видам относили не только тех, кто на самом деле выглядел странно, но и тех, кто казался лишь слегка необычным. Специалисты до сих пор разбираются с возникшей путаницей, и (к счастью) с тех пор стало принято придерживаться более строгих стандартов в отношении гипотез о новых видах.

Вот почему никто, как правило, не открывает новые виды в полевых условиях (и неважно, есть у вас мачете или нет). Вместо этого их главным образом обнаруживают и описывают по образцам, имеющимся в лаборатории или в музейной коллекции, часто спустя долгое время после сбора в дикой природе. Так, биолог может сравнить образцы с ранее описанными видами, препарировать мельчайшие части, например те же гениталии насекомых, извлечь и секвенировать ДНК, а также обратиться к таксономической литературе трех столетий. Музейные коллекции здесь играют особенно важную роль, которая отчасти в том и состоит, чтобы хранить собранные в полевых условиях образцы для последующего изучения, в ходе которого любой экземпляр может оказаться представителем нового вида, требующим описания и наименования. Но изучение одиночного образца едва ли будет информативным, поэтому еще важнее, чтобы музеи располагали большими коллекциями, включающими множество образцов различных видов (чтобы увидеть не только разнообразие видов, но и внутривидовую изменчивость). Именно с помощью больших коллекций ученый может проводить сравнения, необходимые для решения двух важных задач. Во-первых, именно при сравнении с образцами в различных коллекциях вид может быть признан «новым», то есть действительно отличным от всех ранее выделенных и названных видов. Во-вторых, такое сравнение позволяет найти место нового вида среди его родственников: возможно, это новый член хорошо известного рода или, напротив, нечто настолько от него отличное, что нуждается не только в новом видовом названии, но и в новом названии рода (или даже иногда в новом названии семейства, отряда или класса). В некотором смысле каждый новый вид открывают дважды: один раз его открывает тот, кто находит «в природе», а второй раз – тот, кто (позже) распознаёт его новизну и устанавливает его взаимосвязи с ранее известными видами. Этими первооткрывателями могут быть два разных исследователя или же, что случается гораздо реже, может оказаться один и тот же человек.

А как обстоят дела с вашей златкой? Если вы со специалистом по Agrilus убеждены, что она представляет собой не описанный ранее вид (или, вернее, если вы готовы открыто выдвинуть такую гипотезу), то ему понадобится название. Вы можете назвать его как угодно, правда строго в соответствии с набором правил, удерживающих процесс присвоения названий от погружения в хаос, – именно эти правила и отличают научные названия от бытовых, обиходных. Бытовые названия появляются и развиваются так же неуправляемо, как и остальные слова в языке, – с официальными научными названиями дело обстоит совсем по-другому, во всяком случае сейчас. Когда ученые только начали присваивать названия живым существам, каждый был волен делать что хочет, – они придумывали любые названия по своему усмотрению и меняли прежние, как им заблагорассудится. Но эта кипучая деятельность угрожала той самой стабильности и точности, которые делают научные названия функциональными и полезными, и поэтому ученые разработали формальные системы для создания названий и определения того, какое название можно использовать для каждого вида. Эти системы развивались в течение XIX–XX вв. и сегодня зафиксированы в ряде довольно строгих кодексов биологической номенклатуры (сводов правил, регламентирующих образование и применение научных названий). Кодексы эти, вынужден признать, – не самое захватывающее чтение; к счастью, нам не нужно рассматривать их подробно. Для наших целей достаточно знать, как в соответствии с этими основными правилами нам следует действовать в двух важных случаях. Если у вида нет научного названия, они указывают, как можно его сформировать и присвоить. А если у вида два или более научных названия (вспомните 500 названий Anodonta cygneus), они помогают нам договориться, какое из них следует использовать.

Возможно, вы заметили, что я упомянул «кодексы» во множественном числе. Было бы здорово, если бы существовал единый набор правил, охватывающий названия всех организмов, но, к сожалению, в основном по историческим причинам, все обстоит не так. Существует пять отдельных кодексов: для животных, для дикорастущих растений, водорослей и грибов, для культурных растений, для бактерий и для вирусов. В этой книге нас будут интересовать первые два, и, хотя между ними существует довольно много технических различий, они почти идентичны по духу. Каждый кодекс содержит подробный и довольно длинный набор правил. Вот основные из них:

● Новое название вида или рода появляется, когда оно опубликовано вместе с дополнительной информацией, в том числе описанием и указанием эталонного образца (обычно сохраняемого для дальнейшего изучения), известного как типовой экземпляр. Кстати, «опубликовано» – довольно широкое понятие, так как название не обязательно публиковать в научном журнале. Подойдет практически любое издание, если это документ, печатный или электронный, выпущенный в нескольких экземплярах или доступный из какого-либо другого источника информации, кроме самого автора или издателя. Это важно, потому что в таком случае любители тоже могут называть виды и эти названия будут так же правомерны (валидны), как и те, которые даны профессиональными учеными. Искать названия видов, опубликованные с начала XIX в. (золотой поры для натуралистов-любителей, обожавших придумывать названия), – целое приключение, поскольку описания новых видов появлялись в популярных книгах о природе, путевых заметках и даже малотиражных брошюрах – и все это происходило еще до широкого индексирования публикаций.

● Новое название может быть почти любым, если оно соответствует нескольким простым критериям. Например, название должно быть латинским или латинизированным и подчиняться правилам латинской грамматики, т. е. записано современным латинским алфавитом, без специальных символов или знаков, таких как акценты или апострофы (дефисы допускаются при определенных условиях). Корень названия не обязательно должен быть латинским (есть названия видов с этимологией, восходящей к словам из сотен разных языков или, наоборот, ни к одному). Однако, как только корень определен, его рассматривают как латинский, добавляя латинские суффиксы и используя латинскую грамматику. (Именно из-за этой латинизации мы обычно называем научные названия «латинскими», даже если они происходят из какого-то другого языка.) Каждое название вида или рода должно состоять по крайней мере из двух букв и быть более или менее удобопроизносимым. Наконец, название вида должно быть отличным от любого ранее существовавшего названия представителей того же рода, а название рода должно быть отличным от любого ранее существовавшего названия рода, упоминаемого в том же кодексе. Последнее правило в значительной степени устраняет путаницу, которая создается из-за обиходных названий, таких как «малиновка», «барсук» и «маргаритка». Оно гарантирует, что может быть только один вид шелковицы, Morus, с видовым названием alba (белая шелковица, любимая пища шелкопрядов). Более того, никакой другой род растений не может быть назван Morus. Имейте в виду, птицы олуши тоже называются Morus, только согласно зоологическому, а не ботаническому кодексу, впрочем, вы вряд ли их спутаете с шелковицей.

● Когда одному и тому же виду присвоены два или более наименования, предпочтение почти всегда отдается тому, которое было опубликовано первым. Последующие названия считаются «младшими синонимами» и не используются (хотя они остаются в более ранней литературе и при невнимательности могут создавать путаницу). Однако существует исключение из «принципа приоритета», так как нужно же с чего-то начинать, поэтому для удобства считается, что присвоение ботанических названий начинается с первого издания труда Линнея «Species Plantarum» (1753), зоологических – с десятого издания другого труда Линнея «Systema Naturae» (1758). Более ранние названия просто игнорируются.

Интересно, что кодексы биологической номенклатуры не имеют никакой юридической силы. Но биологическое сообщество в основном им следует, так как почти все согласны, что без четких правил не обойтись, а также по той простой причине, что журналы вряд ли опубликуют работу, которая не соответствует кодексам. Есть еще одна деталь, которая помогает нам отслеживать названия и их происхождение. Каждое научное наименование имеет автора – человека, который придумал и присвоил первоначальное название. Так, например, Agrilus planipennis имеет приписку Fairmaire, потому что первоначально данный вид златок описал под этим названием в 1888 г. французский энтомолог Леон Файрмайер. Поэтому можно встретить название, написанное с указанием авторства: Agrilus planipennis Fairmaire или даже Agrilus planipennis Fairmaire, 1888. Это означает: «Agrilus planipennis – тот самый, которого описал Файрмайер в 1888 г.». Такое добавление полезно, потому что позволяет нам отследить первоначальное описание вида. Иногда имя автора указывается в скобках, например у виргинского филина, Bubo virginianus (Gmelin). Это значит, что вид был сначала описан как часть другого рода и лишь позже отнесен к роду, в котором находится сейчас. Так бывает, когда крупный род разделяют на несколько мелких, мелкие рода объединяют в один крупный или когда мы просто ошибаемся насчет ближайших родственников нового вида. Номенклатура может быть весьма запутанной. Наконец, указание авторства предотвращает путаницу, когда одно и то же биноминальное название применяется к нескольким видам. Такое время от времени случайно происходит, когда человек, дающий название какому-либо таксону, не знает о том, что оно уже занято. Однако это нарушает кодекс, поэтому более позднее название отклоняется и должно быть заменено, как только все выяснится.

Возможно, вы заметили, что кодексы биологической номенклатуры допускают очень широкую свободу в построении нового научного названия. Вот почему присвоение названий такой интересный и творческий процесс. Научное название вида может описывать внешние признаки его представителей (золотарник гигантский, Solidago gigantea, действительно довольно крупный для золотарников) или звук, который они издают (коростель, Crex crex, кажется, сам произносит свое латинское название). Оно может указывать на определенное место (Amolops hongkongensis, лягушка из Гонконга) или предпочтительную среду обитания (рыба абудефдуф Abudefduf saxatilis, где saxatilis означает «живущий среди скал»). Название может относиться к мифологии или религии (павиан анубис, Papio anubis, названный в честь египетского бога; или рыба-сатана, Satan eurystomus, из семейства кошачьих сомов). Оно может быть шуточным (жуки Agra vation и Ytu brutus)[4] или представлять собой и вовсе произвольное сочетание букв (губка Hoplochalina agogo). И наконец, оно может увековечивать человека. Иногда это коллекционер, который впервые привлек к виду внимание научного сообщества (многоножка Geoballus caputalbus, впервые найденная Джорджем Боллом – George Ball, отсюда Geoballus, и Дональдом Уайтхедом – Donald Whitehead; caputalbus по-латыни означает «белая голова», по-английски white head). Иногда это супруга ученого, его друг или родственник (золотарник Solidago brendae назван в честь Бренды, жены автора названия). Это может быть благотворитель (лемур Avahi cleesei получил название в честь Джона Клиза, пожертвовавшего средства на его защиту) или знаменитость (паук Aptostichus stephencolberti[5]). Название может быть посвящено выдающемуся натуралисту (тинаму Nothura darwinii) или малоизвестному (улитка рода Spurlingia; о ней мы расскажем в главе 7). Список можно продолжать бесконечно.

Сколько же всего существует научных названий и какая часть из них носит имена людей? На эти вопросы нет простого ответа. Количество опубликованных названий явно больше, чем количество известных видов, из-за множества синонимов. 500 названий Anodonta cygneus – это крайний случай, но сплошь и рядом у одного вида есть два, или три, или пять синонимов, помимо основного названия, установленного в соответствии с принципом приоритета. Эти синонимы не применяются, но кто-то же их придумал, а значит, за каждым из них тоже скрывается своя история. Однако никто не знает, как велико общее число названий или насколько оно больше, чем число действительных названий. Нет единой глобальной базы таких научных названий, с которой можно было бы свериться, по крайней мере пока нет. Если мы примем число описанных видов за 1,5 млн (что вполне правдоподобно) и удвоим это число, получившаяся оценка будет очень приблизительна, но скорее консервативна: со времени введения биноминальной системы присвоено около 3 млн названий. Среди них должны быть сотни тысяч названий, данных в чью-либо честь. Перечень, недавно составленный Лотте Буркхардт, охватил 14 000 таких названий только среди родов растений, при этом в большом роде алоэ почти треть видов названы именами каких-либо людей. Потребовалась бы целая жизнь, чтобы проанализировать таким образом все ошеломляющее биоразнообразие Земли, что лишний раз подтверждает, насколько значимо для нас изобретение Линнея. Сотни тысяч названий рассказывают истории тех людей, в чью честь даны эти названия, и тех, которые эти названия придумали. Работы здесь непочатый край, и ее будет становиться все больше, поскольку миллионы неописанных видов открывают возможности для новых названий и новых историй.

В последующих главах мы рассмотрим некоторые из них. Итак, в путь.

Каждый год ранней весной, когда лужайки и сады моего родного города еще серо-коричневые, а в тенях зданий таятся сугробы, на раннецветущих деревьях и кустарниках распускаются почки. Я всегда с нетерпением жду всплесков цвета, которые озаряют прохладные весенние деньки: веселую желтизну форзиций и утонченную розоватость магнолий. Я знаю эти растения, как и их названия, много лет, но лишь недавно я понял, что в этих названиях таятся имена людей, вложенные в них, как этимологические матрешки.

Форзиции и магнолии – это те редкие примеры, когда обиходное название является, по сути, латинским названием рода. Форзиция – небольшой род, насчитывающий около десятка видов, большинство из которых произрастают в Восточной Азии. Род магнолия отличается бóльшим разнообразием: в нем около 200 видов из Восточной Азии и Нового Света. Представителей обоих родов выращивают в садах в умеренных широтах по всему миру, и эти цветущие деревья и кустарники узнает каждый. А вот что далеко не каждый может различить, так это имена людей, скрывающиеся в этих названиях. Если хорошо подумать, я мог бы догадаться, что слово «форзиция» чем-то похоже на фамилию Форсайт, но не более того. Об этимологии названия «магнолия» я не имел ни малейшего представления, но, как выяснилось, действительно существовал человек по фамилии Маньоль (Magnol). Как и следовало ожидать, за каждым названием скрывается своя история.

Название «форзиция» было дано этому растению в 1804 г. Мартином Валем, норвежским ботаником, который учился у Линнея и опубликовал несколько каталогов названий растений. Именно в то время растение, сегодня известное как форзиция, привлекло внимание европейских ботаников. Другой ученик Линнея, Карл Петер Тунберг, дал этому японскому виду название Syringa suspense. Таким образом, оно попало бы в род сирень (Syringa), но Валь резонно предположил, что это неверно, и придумал новое родовое название – Forsythia.

Хотя он нигде об этом не говорит прямо, можно с уверенностью предположить, что Валь таким образом отдал дань уважения Уильяму Форсайту, шотландскому ботанику и садоводу. Форсайт был одним из основателей Королевского садоводческого общества, управляющим двумя королевскими садами (в Кенсингтонском и Сент-Джеймсском дворцах) и широко известным специалистом по болезням и повреждениям деревьев. Кроме того, когда Валь опубликовал свое название, Форсайт считался среди ботаников весьма противоречивой фигурой. Он изобрел состав, названный им «замазкой», – смесь золы, навоза, мочи, мыльной пены и других неприятных ингредиентов, которые, как он утверждал, можно было наносить на поврежденное дерево, чтобы исправить дефекты древесины. Это было важно, потому что британский флот отчаянно нуждался в дубовых досках для военных кораблей, чтобы сражаться во французских революционных и Наполеоновских войнах. Форсайт получил от британского правительства субсидию в размере 1500 фунтов стерлингов – около 130 000 фунтов стерлингов в сегодняшней валюте – для продолжения работ над замазкой. Эта довольно щедрая награда сделала Форсайта предметом насмешек со стороны соперников-ботаников и вызвала бурю споров, пари, оскорблений и обид с обеих сторон. Назвав форзицию в честь Форсайта, Валь, по сути, выбрал сторону в споре, объявив, что он за обмазывание деревьев навозом. Только после смерти Форсайта и появления названия «форзиция» садоводческое сообщество пришло к единому мнению: замазка Форсайта – бесполезна, а форзиция, она же форсайтия, – прекрасна.

История магнолии совсем иная. Название этому растению в 1703 г. дал Шарль Плюмье, французский ботаник, участвовавший в трех ботанических экспедициях во французские владения в Вест-Индии. Его магнолия была родом с острова Мартиника. Полное название звучит как Magnolia amplissimo flore albo, fructu caeruleo, или «Магнолия с большими белыми цветами и синими плодами» (Плюмье работал до изобретения Линнеем биноминальной системы; сегодня этот вид известен под более кратким названием Magnolia dodecapetala). Описание вида включало в себя многословное посвящение, которое начиналось с отсылки к «прославленному Пьеру Маньолю, советнику короля, профессору Академии врачей и профессору Ботанического сада в Монпелье»[6]. В этом Пьер Маньоль был очень похож на Форсайта: высокопоставленный сотрудник ботанического учреждения, занимающий высокое положение в обществе благодаря должности при дворе. Но представленная в таком свете история Маньоля вводит в заблуждение: его реальная жизнь куда интереснее и перекликается с современностью.

Пьер Маньоль родился в 1638 г. в Монпелье, на юге Франции. Во Франции эпохи Ренессанса Монпелье был крупным центром торговли и образования, где находилась знаменитая медицинская школа. Там же располагался первый во Франции ботанический сад – Королевский ботанический сад Монпелье, где изучали медицину и фармакологию (в XVI–XVII вв. ботаника и медицина были настолько тесно переплетены, что, по сути, представляли собой один предмет). Поэтому Монпелье оказался идеальным местом для Маньоля, чьи интересы были связаны с ботаникой и медициной, и к 1659 г. он завершил там медицинское образование. Однако он не занимался врачебной практикой, а предпочитал бродить по сельской местности, изучая и собирая растения; его первая крупная публикация была посвящена флоре окрестностей Монпелье. В 1668 г. в университете освободились места на двух кафедрах, и в качестве претендентов на эти должности рассматривали Маньоля и еще четырех других ботаников. У Маньоля была выдающаяся репутация, он превзошел других кандидатов на экзамене, и его имя было представлено королю для высочайшего назначения. Однако его кандидатуру отвергли – не потому, что король считал Маньоля плохим ботаником, а потому, что Маньоль был протестантом – принадлежал к гугенотскому меньшинству.

Еще до рождения Маньоля Франция сильно пострадала от религиозных войн между католиками и протестантами, которые закончились в 1598 г., когда король Генрих IV издал Нантский эдикт. Этот эдикт предоставил французским протестантам гражданские права, в том числе право занимать должности в государственных учреждениях, например на университетских кафедрах, к чему и стремился Маньоль. Однако то, что написано в законе, не всегда соблюдается на практике, и в конце XVII в. французские протестанты сильно страдали от дискриминации, как неофициальной, так и официальной. Король Людовик XIV (внук Генриха) был особенно враждебно настроен по отношению к протестантам: помимо прочего, он отказывал им в официальных назначениях и даже расквартировывал в их домах королевских драгун, которые вели себя весьма грубо. Отказ назначить Маньоля на эту должность был всего лишь еще одним свидетельством того, что король ни во что не ставил Нантский эдикт. В 1685 г. Людовик его просто отменил, оставив протестантам вроде Маньоля три варианта: жить, постоянно подвергаясь притеснениям, покинуть Францию или принять католическую веру. Сотни тысяч людей покинули страну, Маньоль же хоть и неохотно, но перешел в католичество. Поэтому в 1687 г. он наконец получил официальное назначение, став демонстратором растений и преподавателем ботаники на медицинском факультете. Впрочем, эта должность в университете отнюдь не была руководящей, – скорее всего, его приверженность к католической религии все еще не вызывала достаточно доверия для того, чтобы Маньоль мог занять более престижное место. В конце концов в 1694 г., когда ему было уже 56 лет, он получил назначение в Королевский сад в Монпелье и стал профессором медицины и директором ботанического сада. Больше трех десятилетий ему отказывали в подобных должностях, несмотря на репутацию одного из самых способных ботаников Франции.

Самый значительный вклад, который Маньоль внес в ботанику, – его труд «Prodromus», опубликованный в 1689 г. В нем он перечислил все известные на тот момент растения мира и представил их общую классификацию. Таким образом, он предпринял первую в истории попытку систематизировать растения, объединив их в семейства (аналогично уже принятой практике для животных). В предыдущих трудах, посвященных растениям, их чаще всего просто перечисляли в алфавитном порядке, а Маньоль, разделив их на семейства, попытался выявить естественные группы растений со сходными признаками. В последующие столетия появится множество конкурирующих систем классификации. Система Маньоля была не только первой, но и одной из лучших ранних попыток. Дело в том, что он устоял перед искушением отдать приоритет одной категории признаков (как через 50 лет сделал Линней, построив систему целиком на подсчете частей цветка). Маньоль, напротив, писал, что «многие растения проявляют определенное сходство и сродство, основанное не на частях, взятых по отдельности, а на общей композиции, которая явно видна разуму, но не может быть выражена словами»[7]. Это осознание привело нас к современному пониманию взаимосвязей между видами растений: например, петунии, помидоры и картофель относятся к семейству пасленовых, нарциссы и чеснок – к семейству амариллисовых, розы, малина и яблоня – розоцветных. Конечно же, это удобно для классификации и изучения разнообразия растений, к чему и стремился Маньоль, но в конечном счете его система семейств имеет и более важное значение. Маньоль не знал (а если бы и догадывался, его религиозные воззрения, возможно, не дали бы ему принять это знание), что его система классификации растений стала одним из первых шагов к пониманию того, что все растения и вообще все живое на Земле имеет общее эволюционное происхождение и общую историю. Именно благодаря общему происхождению их можно сгруппировать так, как это сделал он: нарциссы можно объединить с чесноком, потому что у них есть общие признаки, а общие признаки у них есть потому, что они эволюционно близкие родственники. Это основа всей современной биологии, и каждую весну цветение магнолии чествует Маньоля – сегодня его помнят немногие, но его вклад в науку от этого не становится менее значительным.

В какой степени работу Маньоля ограничила религиозная дискриминация, с которой он столкнулся? Трудно сказать. Даже не имея официальной должности, он сумел создать себе солидную репутацию: к нему с визитом приезжал великий английский ботаник Джон Рэй, а Карл Линней высоко отзывался о его обзоре флоры Монпелье. Вероятно, ему помогало то, что он происходил из богатой семьи аптекарей и потому имел возможность заниматься ботаникой, даже когда ему отказывали в назначении на престижные должности. Но насколько больше он мог бы сделать, будь все иначе? А сколько других протестантов, не из таких богатых семей, оказались не у дел? Это может послужить для нас уроком, который важно помнить и сегодня. Вся ирония состоит в том, что Маньоль в конце концов стал преподавать медицину именно в Монпелье. Медицина эпохи Ренессанса, и особенно учебная программа университета в Монпелье, основывалась на огромном массиве знаний, полученных арабскими врачами и учеными. Пока Европа переживала темные века, в исламском мире наука вообще и медицина в частности процветали уже много столетий. Очевидный вывод – что вклад в научный прогресс человечества не зависит от национальности, расы и религии – во Франции XVII в. так и не был сделан. Не все понимают это и сегодня. Многое предпринимается для того, чтобы наука и другие сферы деятельности стали более доступны для женщин, для людей разных рас и сексуальных ориентаций; однако сделанного явно недостаточно. Ксенофобия и нетерпимость по-прежнему живут, здравствуют и в чем-то даже процветают, поскольку политика многих стран склоняется к демагогии правого толка. И, может быть, в этой связи было бы полезно увидеть в цветущей магнолии как напоминание о прошлом, со всей его нетерпимостью, так и надежду на будущее – без дискриминации и предрассудков.

Итак, у форзиции и магнолии есть о чем нам рассказать. Конечно, их рассказы связаны с ботаникой, но также и с историей, людьми, конфликтами и (по крайней мере, в случае Маньоля) достижениями наперекор судьбе. Сегодня мало кто знаком с историями Форсайта и Маньоля, но латинские названия играют роль своеобразных маркеров, чтобы те, кто не лишен любознательности и любит подобные истории, знали, где их искать. И во всем многообразии жизни тысячи других названий служат той же цели.

Некоторые земные создания величественны, например калифорнийские секвойи или белоголовый орлан. Другие фантастически красивы, например райские птицы или орхидея Венерин башмачок. Третьи, например большая белая акула, внушают ужас. Четвертые, вроде белого медведя, соединяют в себе все сразу. Несомненно, когда в твою честь называют такое существо – это радует и льстит.

В честь Гэри Ларсона назвали вошь.

Гэри Ларсон – художник, автор культовой серии карикатур «Дальняя сторона» (The Far Side), которая печаталась в газетах с 1980 по 1995 г. На самом деле притягательность «Дальней стороны» невозможно объяснить тем, кто никогда ее не видел, – она и правда «странноватая», и это еще мягко сказано, – но на рисунках то и дело появлялись природа и ученые, которые ее изучают. Там были карикатуры о званых обедах, устраиваемых слизнями, о пауках, плетущих паутину на детских горках («если сработает, будем есть как короли»), о дикобразах с панковскими прическами и о съездах амеб с крошечными бейджиками. Карикатуры Ларсона часто были абсурдными, но абсурдность происходила от восхищения причудами природы – как раз эти причуды и привлекают к исследованиям многих биологов. В результате биологи полюбили «Дальнюю сторону», и ксерокопии этих карикатур до сих пор украшают двери лабораторий в университетах, музеях и исследовательских институтах по всему миру. Рано или поздно кто-нибудь должен был назвать новый вид в честь Ларсона. Первым это сделал Дейл Клейтон – энтомолог, который изучал вшей, питающихся перьями птиц.

Мы все знакомы (некоторые даже слишком хорошо) с вшами, которые паразитируют на людях. Нам угрожают три вида: головная вошь, платяная вошь и лобковая вошь. Но это лишь вершина айсберга. Во всем мире известно около 5000 видов вшей, и, вероятно, еще тысячи видов будут открыты и описаны. Считается, что их так много потому, что обычно они строго придерживаются определенной диеты: человеческая головная вошь не переселится на макаку-резуса, а вошь с резуса не станет пробовать человеческую кровь, чтобы расширить свой кругозор. Из-за такой привередливости появилось множество разновидностей вшей, привязанных к определенным хозяевам, в том числе несколько различных линий, которые питаются птичьими перьями. Для нас все перья похожи друг на друга; а вот многие перьевые вши специализируются на одном-единственном виде (или нескольких близких видах) птиц.

Дейл Клейтон в магистерской диссертации рассмотрел род вшей, Strigiphilus, специализирующихся на совиных перьях (логично, что название рода по-латыни означает «любитель сов»). В статье, опубликованной в 1990 г., Клейтон описал три новых вида Strigiphilus: один он назвал в честь своего научного руководителя (Strigiphilus schemskei), другой в честь коллеги-ученого (Strigiphilus petersoni) и третий в честь Ларсона (Strigiphilus garylarsoni). Клейтон был (и до сих пор остается) поклонником «Дальней стороны» и говорит, что признателен Ларсону за две вещи: во-первых, за прозорливое понимание принципов природы и, во-вторых, за ту роль, которую «Дальняя сторона» сыграла в пробуждении у многих людей интереса к природе, потому что «юмор – лучший учитель»[8].

S. garylarsoni – крошечное насекомое, не более 2 мм длиной, которое паразитирует только на маленькой африканской сове (южной белолицей совке). От близких родственников его отличают мелкие признаки, которые важны разве что для специалистов по систематике вшей и для самих вшей: длина волосков на голове и форма одного элемента гениталий у самцов. Эта вошь неярко окрашена, не щеголяет изящным сложением, не поет красивых песен, и на ней не держится вся экосистема. Но Клейтон назвал ее в честь Гэри Ларсона, написав в посвящении: «…в благодарность за уникальный свет, который он пролил на природу и происходящие в ней процессы»[9].

Вам, наверное, интересно, как к этому отнесся сам человек, удостоенный столь необычной чести. Не каждый обрадуется, если в его честь назовут крошечного безвестного паразита. Клейтону тоже было интересно это знать, и прежде, чем даровать виду новое название, он написал Ларсону письмо с объяснением и спросил, одобряет ли тот «столь сомнительным образом выраженное уважение». Ларсон одобрил. Более того, в 1989 г. он включил письмо Клейтона в книгу «Предыстория “Дальней стороны”» (The Prehistory of The Far Side) вместе с фотографией S. garylarsoni и подписью: «Я считаю это высочайшей честью. И вообще, я и так знал, что никто не предложит назвать моим именем новый вид лебедей. Нужно радоваться тем возможностям, что сами плывут тебе в руки»[10]. Кроме того, на форзацах книги Ларсон поместил изображение S. garylarsoni, расположенных шеренгами по пятьсот вшей. Так как «Предыстория» разошлась тиражом более 2 млн экземпляров, то, к удивлению и гордости Клейтона (что вполне понятно), этот рисунок, наверное, является самой растиражированной научной иллюстрацией всех времен. Спустя почти 30 лет с начала переписки Клейтон и Ларсон все еще поддерживают связь: присылают друг другу открытки на Рождество и время от времени вместе обедают. Ларсон даже сочинил аннотацию к последней книге Клейтона, научной работе о коэволюции паразитов и их хозяев, так что Клейтон, несомненно, единственный эволюционный биолог, чья работа вышла с аннотацией, написанной карикатуристом.

Словом, история с присвоением вше названия Strigiphilus garylarsoni имеет счастливый конец, хотя в ней и нет ни единого лебедя. И это хорошо, потому что во втором случае соприкосновение Ларсона с таксономией оказалось и вовсе мимолетным. В 1990 г. Курт Джонсон опубликовал работу, посвященную систематической ревизии неотропического рода бабочек Calycopis (и нескольких ему родственных родов). Результатом стало кардинальное разделение группы и обилие новых названий – 235 видов распределили по 20 родам. Среди них был новый род Serratoterga, а среди новых видов – хвостатка Ларсона, Serratoterga larsoni. Так Гэри Ларсон получил в подарок не только вошь, но и красивую бабочку. Правда, ненадолго. Четырнадцать лет спустя другой энтомолог, Роберт Роббинс, высказал мнение, что Serratoterga larsoni не является отдельным видом. Он считал, что бабочка, которую Джонсон назвал S. larsoni, относится к давно известному виду Calycopis pisis, как и несколько других, которым Джонсон дал новые видовые названия. Джонсон был тем, кого систематики называют «дробителем»: на основе даже небольших различий он выделял новые виды (а то и новые роды). Роббинс же был «объединителем»: он утверждал, что в любом виде имеются особи, различающиеся генетикой, морфологией и поведением. Там, где «дробитель» видит десятки четко разграниченных видов с вариациями между ними, «объединитель» увидит один вид с вариациями внутри него, и этот спор не утихает с того времени, как ученые начали выделять и описывать виды. Сегодня подавляющее большинство энтомологов выступают на стороне Роббинса и придерживаются единого мнения, что Джонсону не следовало вводить название S. larsoni, потому что бабочки, которых он так назвал, – это лишь слегка отличающиеся особи Calycopis pisis, а не представители вновь открытого вида. У предполагаемой хвостатки Ларсона уже было другое название, которое она носила более 100 лет.

Говоря по-научному, название Serratoterga larsoni – младший синоним Calycopis pisis и больше не используется. Таксономия полна таких «призрачных» названий, потому что разногласия между систематиками – «объединителями» и «дробителями» – возникают постоянно. Время от времени изменения представлений о границах видов даже сотрясают целые разделы науки. Так, например, случилось в орнитологии с пересмотром общего числа видов птиц в 1920–30-е гг. В начале этого периода большинство орнитологов признавали около 19 000 видов птиц по всему миру, а затем список был сокращен до 9000 видов. Некоторые названия были отброшены, как Serratoterga larsoni, другие, отражающие географические вариации внутри вида, преобразованы в названия подвидов. Конечно, названия приходят и уходят, а изменчивость видов остается, поэтому в 2016 г. группа орнитологов-«дробителей» во главе с Джорджем Барроуклафом предприняла попытку переломить ситуацию с помощью статьи, утверждающей, что видов птиц на самом деле скорее 18 000, чем 9000. Если бóльшая часть орнитологов поддержит такую точку зрения, то придется стряхнуть пыль с многих неиспользуемых ныне названий видов. К счастью, с беззубкой Anodonta cygneus и ее 500 синонимами такого уж точно не произойдет. Так же как и с Serratoterga larsoni.

Можно сказать, что Serratoterga larsoni – название, не попавшее в цель. Оно свидетельствует о попытке Джонсона выразить уважение Гэри Ларсону, к сожалению не удавшейся. Теперь если в честь Ларсона и назовут какую-нибудь бабочку, то это сделает уже другой энтомолог, придумывающий название новому, не описанному ранее виду, и на этот раз уже настоящему. Вошь Гэри Ларсона, напротив, останется Strigiphilus garylarsoni и будет напоминать о карикатуристе каждым экземпляром, собранным, определенным, изображенным и описанным.

Гэри Ларсон, конечно, не единственный человек, странным образом увековеченный в названии довольно невзрачного вида. Лебеди, бабочки, хищные птицы и орхидеи нуждаются в названиях (и уж, по крайней мере, среди бабочек и орхидей есть тысячи до сих пор безымянных видов), но куда больше существ, которые, как Strigiphilus garylarsoni, прекрасны только в глазах определенных людей. Наша планета кишит тусклыми буроватыми жуками, крошечными осами, почти микроскопическими червями-нематодами и клещами. Одних клещей здесь великое множество: сотни тысяч видов, а может, миллион или больше. Они повсюду: в почве, на растениях, в реках и ручьях, даже у вас на ресницах, – но обычно они размером с пылинку и интересны только акарологам (ученым, которые изучают клещей). Один из таких клещей и был назван в честь Нила Шубина.

Нил Шубин – эволюционный биолог и палеонтолог, наиболее известный двумя вещами: он участвовал в открытии в 2004 г. ископаемой рыбы Tiktaalik roseae и был ведущим документальной телепередачи «Внутренняя рыба» (Your Inner Fish) (основанной на его книге с тем же названием[11]). Тиктаалик – это лопастеперая рыба, жившая в конце девонского периода (375 млн лет назад), у которой были обнаружены признаки, связанные с эволюционным переходом от рыб к первым амфибиям. Опубликованное в 2006 г. описание этого вида произвело фурор в СМИ. Книга Шубина рассказывает историю аналогичного, но более продолжительного перехода: от рыб (и даже более древних предков) к человеку в его современном виде, который читает эту книгу прямо сейчас. Так что Шубин внес вклад и в науку как палеонтолог, и в ее популяризацию как автор и телеведущий. Его заслуги в этих областях привлекли внимание Рэя Фишера, аспиранта, изучавшего группу североамериканских речных клещей из рода Torrenticola. У этих клещей есть крошечные личинки, паразитирующие на мошках, и почти такие же крошечные взрослые особи (менее 1 мм длиной), которые охотятся за добычей в песчаных отложениях на дне быстрых ручьев. Когда Фишер опубликовал свое исследование в 2017 г., он описал 66 новых видов Torrenticola и присвоил им названия, в том числе клещу Нила Шубина: Torrenticola shubini. Он объяснил, что название дано «в честь писателя и палеонтолога Нила Шубина за его усилия по популяризации эволюции человека в своей книге “Внутренняя рыба” (2009) и одноименном телесериале (2014). Как и многие виды, изучаемые Шубином (например, Tiktaalik roseae), Torrenticola shubini может представлять собой ключевой эволюционный переход»[12].

В отличие от Клейтона, который попросил разрешения у Гэри Ларсона назвать вошь Strigiphilus garylarsoni, Фишер просто опубликовал название, а затем послал Шубину копию статьи – когда название Torrenticola shubini было уже фактически присвоено. На мой взгляд, это несколько рискованный подход, но Шубин был очень доволен своим клещом. Как он сам выразился, «это всего лишь невзрачный мелкий клещ, но это мой клещ. Он, скорее всего, переживет меня, если только род не пересмотрят[13]. Это честь для меня; клещ упоминается в литературе, у него своя собственная жизнь. [Это] прекрасно. Совершенно неважно, назовут в вашу честь новый вид гоминид, вошь или клеща – ведь это значит, что кто-то счел вас и ваш вклад достойными признания»[14]. Карикатурист или биолог могут удостоиться и более формальных почестей, которые часто приносят больше известности, чем название вида в научной статье. Так и произошло с Ларсоном и Шубином: Ларсон, например, получил премию Рубена от Национального общества карикатуристов, а Шубин – премию за популяризацию науки от Национальной академии наук. Конечно, есть еще Пулитцеровская и Нобелевская премии (хотя телефонного звонка от соответствующих комитетов Ларсон с Шубином пока не дождались). Но, по крайней мере, среди биологов (а я отношу к ним и Ларсона) названным в твою честь видом принято дорожить. По словам Питера Коллинсона, ботаника XVIII в., в честь которого Линней назвал род растений Collinsonia, оставить память о себе в латинском названии вида живых существ – значит получить в свое распоряжение «разновидность вечности… длящейся, пока существуют на Земле люди и книги»[15].

Так что хотя нам и кажется странным способ увековечить чье-то имя, навсегда прикрепив его ко вше или клещу, но, во всяком случае, это искренний способ выразить уважение и очень приятный для тех, кто этой чести удостаивается и способен ее понять. На свете есть много до сих пор безымянных клещей и вшей, да и других невзрачных существ. И это неплохо. В конце концов, белых медведей и райских птиц на всех не напасешься, но зато у каждого есть надежда получить вид, названный в его честь.

Крупная ящерица, аргентинский черно-белый тегу, Salvator merianae. Черная с белыми пятнами по краю, редкая бабочка из семейства белянок, Catasticta Sibylla. Бражник, Erinnyis merianae. Один из видов пауков-тетрагнатид, Metellina merianae. Гигантский клоп-вонючка, Plisthenes merianae. Орхидейная пчела, Eulaema meriana. Прекрасная уотсония из семейства ирисовых, Watsonia meriana. Карликовая утренняя слава, Meriana spp., и изумительной красоты цветущие деревья и кустарники из рода мериания, Meriania spp. От южноамериканской ящерицы до повсеместно встречающегося европейского паука и великолепной уотсонии из южноафриканского финбоша – все эти виды объединяет одно: их латинские названия прославляют одну из самых выдающихся и удивительных женщин в истории науки. Они отмечают ее заслуги по-разному, отдавая дань различным сферам ее интересов, достижений и вклада в науку. В каком-то смысле подобное разнообразие говорит о ней даже больше, чем бесконечное перечисление ее заслуг.

Мария Сибилла Мериан родилась во Франкфурте в 1647 г. Жизнь бросала ее из семейной типографии сначала в аскетическую общину, потом в высшее общество, из Германии в Нидерланды, затем в Суринам и обратно. Сочетая способность к тонким ботаническим и энтомологическим наблюдениям с выдающимся мастерством художника, она опубликовала революционные книги, посвященные развитию, метаморфозу и естественной истории бабочек и многих других насекомых. Она прославилась еще при жизни, хотя после смерти от нее отрекутся, почти забудут – и, наконец, вспомнят вновь.

Можно сказать, что у Мериан были все условия, чтобы вступить на путь натуралиста и художника. Она жила в то время, когда кунсткамеры ломились от невиданных диковин, привезенных из многочисленных заморских экспедиций, как исследовательских, так и торговых. Ее отец был издателем и художником, владельцем граверной мастерской, из-под пресса которой выходили богато иллюстрированные труды по естественной истории и географии. После его смерти (будущей художнице и исследовательнице было тогда всего три года) Мериан досталось значительное состояние. Ее отчим, а также и муж были художниками, а в искусстве того времени в значительной степени преобладали изображения природы и натюрморты – с обилием цветов, насекомых и природных диковин. Однако в других отношениях звезды были решительно настроены против нее: она была женщиной и жила в XVII в. В то время интерес к природе со стороны женщин казался в лучшем случае эксцентричностью, в худшем же наводил на подозрения о колдовстве, по крайней мере в некоторых уголках Европы.

Мериан всегда была одержима растениями и насекомыми. Еще ребенком она собирала цветы и насекомых для рисунков отчима и помогала ему с гравюрами и иллюстрациями. Сохранился рассказ, как она сорвала тюльпан в соседском саду, чтобы нарисовать его, и сосед так восхитился ее работой, что простил и попросил подарить ему картину. Позднее Мериан писала, что серьезный интерес к естественной истории пробудился у нее в 1660 г., когда ей было 13 лет и она начала наблюдать и зарисовывать разные стадии развития шелкопряда. В 1679 г. она опубликовала первую часть своей великолепно иллюстрированной книги о гусеницах и бабочках «Удивительное превращение гусениц и их необычное питание цветами» (Der Raupen wunderbare Verwandlung und sonderbare Blumen-Nahrung).

«Удивительное превращение» ясно показало, что Мериан была превосходной художницей, но, пожалуй, в еще большей степени – что она была ученым, раздвигающим границы своей области. Она отличалась от других натуралистов того времени тем, что с особым интересом изучала жизнь и развитие насекомых, а также связывала воедино наблюдения за яйцами, личинками, куколками, взрослыми насекомыми и их кормовыми растениями. Другие ученые все еще придерживались статичного подхода к естественной истории, ориентированного на изучение собранных образцов. Например, во времена Мериан серьезным справочником считался «Театр насекомых» (Insectorum sive Minimorum Animalium Theatrum, 1634) Томаса Моффета. В нем приводились изображения гусениц, куколок и взрослых бабочек – но при этом каждая стадия описывалась в отдельной главе, без указания, какая гусеница превращается в какую взрослую особь. Такая структура справочника была далека от совершенства, так как большинство ученых того времени не имели представления о цикле развития насекомых от яйца до имаго и обратно к яйцу. Многие, по сути, все еще верили в спонтанное зарождение жизни. В знаменитых «Тринадцати книгах о естественной философии» (Thirteen Books of Natural Philosophy, 1660) Даниэль Сеннерт уверял читателя, что, хотя бабочки развиваются из гусениц, «опыт показывает, что такие черви и гусеницы рождаются из росы и дождя, окропляющего растения». Для натуралистов, которые не признавали непрерывности развития от яйца к личинке, от взрослого к яйцу, не было особой необходимости выстраивать исследования насекомых с учетом связей между этими стадиями.

Работа Мериан все перевернула. Она упорно трудилась: собирала яйца и гусениц, выращивала их, наблюдая, как они проходят все стадии развития на растениях, которыми они питались, и каждую из них тщательно зарисовывала вместе с кормовым растением. На многих ее картинах даже изображены паразитоидные осы и мухи, которые иногда появлялись из куколки вместо взрослой бабочки, которую она ожидала. Это ставило Мериан в тупик, и, хотя она упорно выступала против самопроизвольного зарождения гусениц и бабочек, до самого почтенного возраста она не исключала такой возможности для паразитоидов. Таким образом, рассуждения Мериан представляли собой значительный шаг вперед, хотя и не были полностью верными. Мериан была не единственной, кто выступал против доктрины самозарождения, ее скрупулезные наблюдения шли в ногу с экспериментами современников, таких как Ян Сваммердам и Франческо Реди, также накапливавших доводы против этой доктрины. Потребовалось еще 150 лет, чтобы новый взгляд стал считаться неоспоримым и подход Мериан к истории жизни насекомых превратился в общепринятый и перестал удивлять. Так обычно и происходит развитие науки: шаги вперед сопровождаются, а часто и омрачаются фальстартами и ошибками. Прогресс достигается совокупным трудом многих ученых, а не революционным переворотом, осуществляемым гениальным одиночкой, что случается крайне редко.

В 1680-е гг. Мериан была широко известна как художник и натуралист, и в середине этого десятилетия она в первый раз резко изменила свою жизнь. Оставив мужа, Якоба Граффа, она отправилась в Нидерланды, чтобы присоединиться к религиозной общине лабадистов в Виверде. Когда муж последовал за ней туда, она отказалась с ним видеться. Лабадисты основали колонии в Северной и Южной Америке, в том числе в Суринаме, и в коммуне Мериан впервые увидела тропических бабочек, которые впоследствии стали ее наваждением. Когда в 1691 г. коммуна распалась, вместо того чтобы вернуться на родину к мужу, Мериан переехала в Амстердам. Там она зарекомендовала себя как независимый и уважаемый член общества. У нее было все: удобный дом, доступ к заморским диковинам, образцы которых нескончаемым потоком поступали из дальних стран вместе с товарами, богатые и респектабельные покупатели ее работ, а также сообщество художников и ученых, к которому она принадлежала. Но этого ей было недостаточно. Ее не удовлетворяло то, как другие коллекционеры и натуралисты вырывали растения и животных из их экологического окружения, выращивая тропические растения в оранжереях, препарируя мертвые образцы и зарисовывая чучела птиц и наколотых на булавки бабочек. Мериан страстно желала работать с бабочками Нового Света так же, как и с более привычными ей европейскими насекомыми: наблюдать, описывать и зарисовывать живых насекомых, питающихся, растущих и развивающихся в природе. И в 1699 г. она в очередной раз начала все с чистого листа: уехала из Амстердама в голландскую колонию Суринам изучать насекомых и другую фауну южноамериканских тропических лесов. Она взяла с собой 21-летнюю дочь Доротею, оставив прежнюю жизнь позади.

Путешествие Мериан в Суринам было поистине необыкновенным предприятием. Она покинула берега Европы за 69 лет до того, как капитан Кук впервые пересек Тихий океан, за 100 лет до экспедиции Гумбольдта в Центральную и Южную Америку и за 132 года до знаменитого путешествия Дарвина на корабле «Бигль». В 1690-е гг. для европейца было весьма необычно отправиться в Суринам с какой-либо иной целью, помимо торговли сахаром или рабами. А для одинокой женщины это и вовсе было неслыханно. Другие художники и натуралисты XVII в. путешествовали, пользуясь покровительством какого-нибудь монарха или торговой компании, но Мериан сама профинансировала свою экспедицию, продав 255 картин с изображениями цветов и насекомых и пообещав поставлять образцы заморских диковин европейским коллекционерам. В пути исследовательнице грозили нападения пиратов и кораблекрушения, ей приходилось мириться с ужасной корабельной пищей. Да и сам пункт назначения был немногим безопаснее: местные жители и беглые рабы то и дело бунтовали, французы угрожали вторжением, а тропические леса кишели ядовитыми змеями, паразитами и комарами, переносчиками малярии и желтой лихорадки. Она начала свое знакомство с Суринамом с портового города Парамарибо. Тогда в этом городке проживало менее 1000 европейских колонистов, в большинстве своем заключенных, которых насильно забрали в солдаты, или матросов, пережидавших там, чтобы устроиться на какой-нибудь корабль. Вот уж где она была не на своем месте: она писала, что колонисты «со смехом кричали ей вслед, что она ищет в этой стране не сахар, а кое-что другое»[16]. Из Парамарибо она отправилась в самую глубину джунглей, попутно собирая образцы и делая зарисовки.

Во время пребывания в Суринаме Мериан собирала, изучала и зарисовывала не только бабочек, но и жуков, цветущие растения, жаб, змей, пауков, птиц и многое другое. Иногда ей приходилось самой прорубать тропинки в непроходимом тропическом лесу (или заставлять это делать слуг или рабов), а иногда даже валить деревья, чтобы собирать гусениц с кроны. Она была не первым ученым из Европы, кто описывал тропические леса Нового Света (в 1648 г. Виллем Пизо опубликовал книгу о своих путешествиях по Бразилии), но, по-видимому, она первая увидела, кто скрывается в кронах деревьев и как сильно обитатели лесного полога отличаются от тех, что живут внизу, под ним. И уж точно она первой взглянула на тропический лес как на экологическую систему. Ящик за ящиком заполнялись образцами, а блокнот за блокнотом – записями и рисунками. По сравнению с европейским периодом ее искусство теперь все больше отображало экологические связи: в нем стало меньше украшательства и сентиментальности, больше беспорядочности и насыщенности движением, а также проявлений настоящей природы с ее «окровавленными клыками, когтями» и жвалами.

Однако через два года пошатнувшееся здоровье вынудило Мериан прервать экспедицию. Скорее всего, она подхватила малярию, хотя это могло быть и какое-нибудь другое неприятное заболевание. Исследовательница вернулась в Амстердам и, по-видимому, заняла в обществе более или менее прежнее положение, став в научных кругах настолько знаменитой, насколько было возможно для женщины в то время. Она лихорадочно работала, чтобы завершить свой шедевр, книгу «Метаморфозы суринамских насекомых» (Metamorphosis Insectorum Surinamensium). В ней было 60 полностраничных иллюстраций и еще 60 страниц результатов наблюдений за растениями, животными и суринамским обществом. Книга продавалась по подписке, и каждый экземпляр первого тиража с раскрашенными вручную иллюстрациями стоил 45 флоринов – для сравнения, на эту сумму можно было купить 1300 пинт пива. В Англии в рекламе для подписчиков ее называли «любопытная особа, мадам Мария Сибилла Мериан». Она была любопытна в обоих смыслах этого слова, и набралось достаточно любопытных подписчиков, чтобы профинансировать выход книги в 1705 г. (и нескольких более поздних изданий).

Мериан умерла в 1717 г., не дожив всего нескольких месяцев до 70 лет. На протяжении XVIII в. ее работы оставались чрезвычайно авторитетными, ее книги широко цитировались и вызывали восхищение. Линней ссылался на ее иллюстрации не менее 100 раз и по крайней мере несколько раз использовал их для описания видов, которые он только на этих иллюстрациях и видел. (Линней назвал в честь Мериан два вида: мотылька Phalaena merianella и бабочку Papilio sibilla, но, к сожалению, сегодня оба названия недействительны.) Однако к середине XIX в. ее научная репутация в определенном смысле пошатнулась. Хотя некоторые великие натуралисты все еще хвалили ее книги (среди них Генри Уолтер Бейтс, Луи Агассис и Альфред Рассел Уоллес), другие их критиковали. Например, в 1834 г. Лэнсдаун Гилдинг опубликовал подробный разбор «Метаморфоз», в котором назвал иллюстрации небрежными, никчемными и даже «отвратительными», а саму Мериан обвинил в ошибках, которые должны были быть очевидны «каждому мальчишке-энтомологу». Заметьте, Гилдинг никогда не был в Суринаме, а судил о ее работе по экземплярам с плохими цветными иллюстрациями, вышедшими в свет после смерти Мериан, в том издании даже были иллюстрации, которых она вообще не рисовала. Но его это не волновало. В книге «Библиотека натуралистов» (Naturalists’ Library, 1841) Джеймс Дункан предположил, совершенно безосновательно, что ее иллюстрации были «в значительной степени сказочными» (под «сказочными» он подразумевал вымышленные; если бы Дункан имел в виду другое значение слова «сказочный», то есть восхитительный, он бы не ошибся). Другой натуралист, Уильям Маклей, был особенно скептично настроен относительно иллюстрации в «Метаморфозах», изображающей паука-птицееда, готового съесть колибри. Нельзя же, говорил он, всерьез поверить, что пауки-птицееды охотятся на деревьях или что они едят птиц! Сорок лет спустя, через 170 лет после того, как Мериан это впервые наблюдала, знаменитый исследователь и натуралист Генри Уолтер Бейтс подтвердил, что она была права, а Маклей ошибался. Дурная репутация Мериан, по-видимому, была связана не с допущенными ошибками (у нее действительно было несколько ошибок, но у кого их нет), а скорее с преобладавшим в викторианскую эпоху мнением, что все предыдущие исследования никуда не годятся. Но в XIX в. ее хотя бы помнили, а на протяжении большей части XX в. о ней полностью забыли.

Новую жизнь работы Мериан заслуженно получили в 1970-е гг., когда библиотека Академии наук СССР начала переиздавать ее книги о насекомых. Музеи выставляли ее работы и рассказывали ее историю, ее изображения появились на почтовых марках и немецкой банкноте в 500 марок. Имя Мериан пока не стало нарицательным, как имя Дарвина или Линнея, но все больше энтомологов узнают о ее выдающихся достижениях. Мы в большом долгу перед ней не только за то, что она раскрыла многие секреты метаморфоза насекомых, но и за то, что она помогла осуществить метаморфоз иного рода: преобразила представления натуралистов о растениях и животных. До нее иллюстрации часто бывали стилизованными, приглаженными, в них больше внимания уделялось красоте, чем жизнеподобию. Мериан стала пионером экологического подхода к естественной истории. В своих работах она изображала листья и цветы, объеденные насекомыми, подчеркивая связи между гусеницами, кормовыми растениями и охотящимися на них хищниками – всю запутанную сложность природы. Эту ее заслугу редко отмечают. Первым ученым-натуралистом с современным экологическим мышлением чаще называют биогеографа Александра фон Гумбольдта, но его труды начали публиковаться только в 1790-е гг. Впрочем, большое влияние Мериан на науку несомненно: иллюстрации к работам по естествознанию, как и само естествознание, после нее уже не могли быть прежними.

А как насчет видов, названных в честь Марии Сибиллы Мериан? Они показывают, что важность ее деятельности и наш долг перед ней признаются учеными, которые последовали ее примеру, – теми, кто описывал виды на основе ее иллюстраций, и теми, кто дал ее имя образцам из собственных коллекций, нуждавшимся в названиях, тем самым почтив ее вклад в искусство, ботанику, энтомологию и зоологию. Те, кто назвал в ее честь растения Нового Света Meriania и Meriana и южноафриканскую Watsonia meriana, по-видимому, хотели подчеркнуть красоту ее ботанических картин. Действительно, ее первая книга «Книга цветов» (Neues Blumenbuch, 1675) могла служить образцом красоты. Но как бы ни были прекрасны цветы, названные в честь Мериан, они далеко не полностью отражают ее заслуги. Более подходящая дань уважения – названные ее именем бабочки Нового Света (Catasticta Sibyllae и Erinnyis merianae); именно эти насекомые были ее пожизненной страстью, и наибольший научный вклад она внесла в энтомологию, а не ботанику. Особенно красива Catasticta sibyllae, авторы названия признавали значение Мериан и как художницы, и как исследовательницы: «…ее исследования в виде многочисленных картин… послужили основой для научного изучения насекомых»[17]. Меня также заинтриговало название вида Metellina merianae (обыкновенный европейский паук), один из его представителей наверняка не раз смотрел, как она рисует. Название этому виду пауков было присвоено в 1763 г. итало-австрийским естествоиспытателем Джованни Скополи без каких-либо объяснений. Само отсутствие объяснения, однако, позволяет представить себе, как Скополи улыбается при мысли о пауке Мериан, наблюдающем за Мериан с тем же любопытством, с каким Мериан наблюдала за всем остальным миром природы.

В целом, я думаю, Мериан была бы очень довольна разнообразием видов, которые теперь носят ее имя. Но из всех посвященных ей созданий мне, пожалуй, больше всего нравится Salvator merianae, аргентинский тегу. Почему? Потому что он напоминает, что, хотя ее страстью были бабочки, ее интересы ими не ограничивались. Зоркий взгляд Мериан был обращен на всю непостижимую сложность взаимодействий в природе. Тегу, которого она изобразила на ветке маниока, вероятно, охотится на гусениц «белых павлинов» (широко распространенных в Америке бабочек Anartia jatrophae), объедающих листья, – таким образом, на одной картине запечатлены три уровня пищевой пирамиды. Вид Salvator merianae получил название в 1839 г., через более чем 130 лет после того, как Мериан опубликовала свою иллюстрацию, как раз в тот период, когда некоторые натуралисты начали скептически относиться к ее работе. Тем не менее трое французских ученых, давших виду название, без труда узнали эту ящерицу именно по ее рисунку, на котором они основывали свое описание. Так Salvator merianae воплощает и неуемную жажду знаний самой Мериан, и то влияние, которое она оказала на наше восприятие природы. Никто и никогда не заслуживал увековечивания своего имени в названиях видов живых существ в большей степени, чем она.

В представлении большинства людей ученые не особенно крутые ребята. «Ботаны» и зануды, если не сказать хуже: очки заклеены скотчем, лабораторные халаты заляпаны чернилами, при этом они настолько погружены в исследования, что совершенно оторвались от реальности. И если к какой-то группе ученых этот стереотип применяют с завидным постоянством, так это к систематикам. Систематики представляются нам дотошными стариками (причем поголовно мужчинами), которые сидят в душных подвальных кабинетах музеев, корпят над ящиками с пыльными образцами, щуря подслеповатые глаза и пытаясь найти мельчайшие признаки, по которым можно различить два вида. Последнее, что приходит в голову такому ученому, и особенно систематику, – это поп-культура, верно?

Однако не спешите с выводами. На самом деле ученые – такие же люди, как и все остальные, а значит, среди нас есть и «ботаны», и бодибилдеры, ценители кларета и поглотители светлого Budweiser, любители оперы и поклонники Джастина Бибера. Действительно, множество названий даны в честь исторических фигур, ученых и т. п., но вы, вероятно, удивитесь, узнав, что существует паук, названный в честь Дэвида Боуи, слепень, носящий имя Бейонсе, и медуза, названная именем Фрэнка Заппы. Это лишь некоторые примеры видов, носящих имена музыкантов, актеров и других знаменитостей. Благодаря этим названиям таксономия предстает перед нами совсем в ином свете: они говорят нам, что в любой области науки всегда найдутся люди, желающие пошутить.

Прекрасный пример – паук Дэвида Боуи, Heteropoda davidbowie. Этот паук был обнаружен в Малайзии и описан Петером Ягером в 2008 г., но свои пять минут славы он получил зимой 2016 г., когда в возрасте 69 лет умер Боуи и СМИ с упоением пересказывали каждую подробность его долгой жизни и карьеры. Дэвид Боуи, конечно же, был королем поп-музыки. Он прославился в 1969 г., когда вышла песня Space Oddity, всего за пять дней до запуска космического корабля «Аполлон» на Луну. От музыки Боуи было никуда не деться в 1970-е и начале 1980-х гг., а последний альбом, Blackstar, вышел в день его рождения и за два дня до его смерти.

Так почему же именно паук? Всю свою почти 50-летнюю карьеру Боуи постоянно создавал себя заново, меняя стиль и сценические образы. Среди этих образов был альтер-эго Боуи начала 1970-х гг., Зигги Стардаст, – он носился по сцене, худой, длинноногий и рыжеволосый. Вместе с ним выступала группа «Пауки с Марса». Паук Heteropoda davidbowie, что характерно, тоже худой, длинноногий и рыжий. Я бы сказал, что все названия в честь знаменитостей как раз такие: они соответствуют биологическому виду, подчеркивая какую-либо особенность его представителей или подмечая сходство между ними и человеком, в честь которого этот вид назван.

Дэвид Боуи и Бейонсе никогда не выступали на одной сцене, но их связывает нечто иное: в честь них были названы виды членистоногих. Бейонсе – американская певица в стиле R’n’B, от песен которой так же некуда деться в начале XXI в., как и от музыки Боуи на пике его славы, – увековечена в названии слепня. Это один из пяти новых видов, добавленных к австралийскому роду Scaptia в 2011 г. Брайаном Лессардом и Дэвидом Йейтсом. За все время было собрано всего три образца, и они десятки лет лежали неопознанными в музейных коллекциях, пока их наконец не признали отличными от родственников и новыми для науки. Scaptia beyonceae отличается от других видов Scaptia «броским золотым томентом на четвертом тергите» – или, выражаясь не столь научно, округлым золотым задом[18].

Объясняя этимологию названия, Лессард и Йейтс сказали только, что «видовое название дано в честь исполнительницы Бейонсе»[19]. В СМИ, однако, не пропустили намек на попу Бейонсе – в конце концов, она хорошо известна любовью к золотистой облегающей одежде, подчеркивающей все изгибы тела. Не выходит ли это за рамки хорошего вкуса? Можно, конечно, и так сказать. Ученые, как известно, частенько преступают эти самые рамки так же, как и другие люди. К тому же в песне 2001 г. Bootylicious сама Бейонсе, будучи тогда солисткой Destiny’s Child, пела о своей аппетитной попе с большим энтузиазмом. Так что название Scaptia beyonceae и описание этого слепня, по-видимому, вполне соответствуют стилю певицы.

Конечно, биологические виды называют не только в честь музыкантов. Ученые интересуются культурой во всех ее проявлениях, как высокой, так и массовой, что мы видели на примере карикатуриста Гэри Ларсона, именем которого названа вошь Strigiphilus garylarsoni. В честь телевизионных комиков Джона Стюарта и Стивена Колберта названы паразитический наездник и паук (Aleiodes stewarti и Aptostichus stephencolberti). Есть виды, прославляющие спортсменов, например паразитический наездник Diolcogaster ichiroi – в честь Итиро Судзуки, которому принадлежит рекорд бейсбольной высшей лиги по числу хитов за сезон (262). В честь автора книг в жанре юмористического фэнтези Терри Пратчетта назван вымерший вид морской черепахи (Psephophorus terrypratchetti), что вполне логично, ведь действие его романов происходит в Плоском мире, который, как известно, покоится на четырех исполинских слонах, а те в свою очередь стоят на гигантской черепахе, плывущей в межзвездном пространстве. Не менее логично в честь Германа Мелвилла, который писал об огромном белом ките Моби Дике, назвали ископаемого кашалота (Livyatan melvillei). Был ли L. melvillei белым, в летописи окаменелостей не записано, но это, безусловно, большой кит – вдвое крупнее современной косатки, сравнимый с любыми крупнейшими хищниками, когда-либо жившими на Земле. (Наверное, это немного утешило бы Мелвилла, ведь роман «Моби Дик» не имел коммерческого успеха, а критики считали писателя лишь незначительной фигурой в американской литературе.)

Имя Редьярда Киплинга увековечено в названии паука-скакуна (Bagheera kiplingi), причем дважды: в нем упоминается как сам Киплинг, так и его персонаж (черная пантера Багира, которая дружит с Маугли в «Книге джунглей»). В честь актеров Кейт Уинслет и Арнольда Шварценеггера названы жужелицы (Agra katewinsletae и Agra schwarzeneggeri; у жужелицы Шварценеггера сегменты ножек раздуты и похожи на бицепсы). Стивену Спилбергу посвящен птерозавр (Coloborhynchus spielbergi), а папе Иоанну Павлу II – жук-усач (Aegomorphus wojtylai), и, возможно, эти названия сейчас впервые упоминаются вместе в одном предложении. Список можно продолжать бесконечно, ведь названия в честь знаменитостей дают новым видам чуть ли не каждую неделю.

Систематики (и другие ученые) расходятся во мнениях по поводу того, хорошая ли это идея – называть виды именами знаменитостей. Некоторые хотели бы давать названия только в честь ученых, утверждая, что при всех достоинствах их музыкального творчества Бейонсе и Дэвид Боуи, например, не имеют никакого отношения к биологии, поэтому их именам не место в научной номенклатуре. Другие придерживаются более жесткой позиции и считают, что знаменитости из области поп-культуры вообще не заслуживают поклонения, независимо от того, как это поклонение может быть выражено. По их мнению, современное общество слишком одержимо людьми, которые вовсе не герои, а просто делают свою работу: бьют по мячу, смешно шутят или играют роль путешествующего во времени киборга-убийцы (как Арнольд Шварценеггер в фильме «Терминатор», если вы вдруг забыли). Приверженцы этих точек зрения вовсе не считают, что ученым нельзя быть фанатами Бейонсе или Итиро, – просто следует отделять свои пристрастия от науки. Но нужно ли? Почему научные названия, как и все остальное в науке, должны быть безликими, серьезными, функциональными? Почему бы ученым не увековечить свои увлечения, какими бы они ни были? Почему бы Scaptia beyonceae не показать нам, что научные названия могут сверкать золотом, вместо того чтобы быть серыми и скучными?

Второй аргумент против таких названий, как Scaptia beyonceae, состоит в том, что названия в честь знаменитостей умаляют значимость самого процесса именования, из-за чего открытие новых видов и вся биосистематика выглядят в глазах общественности какой-то легкомысленной игрой. На мой взгляд, это веский довод, хотя можно возразить, что названия в честь знаменитостей как раз и привлекают внимание общественности к открытию новых видов. О слепне Бейонсе, например, писали в журнале Rolling Stone, как и о других существах, названных в честь музыкантов и певцов: о жуке, носящем имя Роя Орбисона, раке Фредди Меркьюри, таракане Джерри Гарсии, динозавре Марка Нопфлера и трилобитах Кита Ричардса, Пола Саймона, Арта Гарфанкела и всех четырех музыкантов группы «Битлс». Да, наверняка есть те, кто читает и Rolling Stone, и «Австралийский энтомологический журнал», но, полагаю, таких меньшинство.

Поэтому так важно рассказывать широкой общественности о слепнях и вообще об открытии новых видов. Правительства и так сокращают финансирование университетов, музеев и фундаментальных исследований, а систематика вечно вытягивает самую короткую из коротких палочек финансирования. Порой музеям, в которых хранятся биологические образцы, настолько не хватает денег, что они закрываются или не могут защитить коллекции от беды. В сентябре 2018 г. Национальный музей Бразилии был уничтожен пожаром. Постоянная нехватка финансирования сыграла большую роль в этой трагедии: в музее, например, не работала противопожарная система. Помимо прочего, сгорело 5 млн экземпляров насекомых; среди них почти наверняка были сотни новых видов, которые ждали, когда их опишут и дадут название. Ведь именно так получила название Scaptia beyonceae, и произошло это в музее, где она хранилась. В том, что в коллекциях находятся неописанные виды, нет ничего необычного. Возьмем, например, новый вид ктырей, который был открыт ученым Алессандро Камарго. В 2018 г. Камарго решил, что экземпляр этих мух, обнаруженный им в лондонском Музее естественной истории, представляет собой неизвестный вид рода Ichneumolaphria. Образец был найден Генри Уолтером Бейтсом в Бразилии во время 11-летней экспедиции, завершившейся в 1859 г. Так что «новый» вид ктырей провел на попечении музейных кураторов чуть больше 160 лет. И он такой не один: из интересующих Камарго ктырей Нового Света каждый «новый» открываемый вид пролежал в музейном ящике в среднем 50 лет. Рядовой избиратель, однако, мало что знает о музейных фондах, что позволяет правительствам очень легко сокращать финансирование музеев, что труднее сделать в отношении более заметных государственных учреждений. Катастрофа, постигшая бразильский музей, к сожалению, не единственная: всего двумя годами раньше то же самое произошло с Национальным музеем естественной истории в Нью-Дели (Индия). Глупо считать, что подобное никогда не повторится. В подобной ситуации сложно критиковать ученых за их попытки привлечь внимание общественности к такой науке, как систематика.

Третья причина, по которой критикуют именование видов в честь знаменитостей, заключается в том, что это якобы непозволительный рекламный трюк со стороны исследователя, дающего название, а может, и вовсе попытка встретиться с соответствующей знаменитостью. Неужели систематики действительно думают, что это может сработать? И может ли? В честь Фрэнка Заппы (неподражаемого музыканта-экспериментатора) названо по меньшей мере пять видов: паук (Pachygnatha Zappa), рыба илистый прыгун (Zappa confluentus), ископаемая улитка (Amaurotoma zappa), загадочное ископаемое животное (Spygoria zappania), которое ученые до сих пор не знают куда отнести, и медуза (Phialella zappai). И по крайней мере у того, кто дал название последнему виду, действительно был хитрый план встречи с Заппой. Фердинандо Боэро, итальянский морской биолог, рассказывает историю о поездке в морскую лабораторию Бодега в Калифорнии для изучения медуз. Боэро знал, что фауна медуз восточной части Тихого океана была плохо изучена, и рассуждал так: «Я обязательно найду новые виды. Когда я их найду, мне придется дать им… названия. Одно из них я посвящу Фрэнку Заппе, расскажу ему об этом, и он пригласит меня в гости»[20].

К немалому удивлению Боэро, его план сработал. Он написал Заппе, что планирует назвать новый вид в его честь, и в ответ получил письмо от жены Заппы, Гейл, с сообщением о реакции Фрэнка: «Нет ничего лучше, чем получить медузу, названную в мою честь»[21]. В письме Гейл пригласила ученого посетить дом Заппы – в результате они с Боэро подружились, и этот визит стал первым из многих. Заппа даже посвятил Боэро свой последний концерт в Генуе в 1988 г. и спел о нем песню. Есть ли в этой истории хоть малейший намек на неуважительное отношение или принижение науки? Был ли нанесен хоть какой-то ущерб систематике или зоологии беспозвоночных? Едва ли. Вид медузы P. zappai нуждался в названии, и он его получил; Заппа оставил еще один небольшой след на Земле; а Боэро теперь есть о чем рассказать. Судя по реакции Заппы, можно предположить, что даже те, кто не занимается наукой непосредственно, вполне осознают значимость открытия новых видов и то, какая это честь – быть упомянутым в их названиях. Для всех, кто занимается систематикой, это весьма обнадеживающий факт.

Некоторые знаменитости, в честь которых названы виды живых существ, вероятно, будут еще долго купаться в лучах славы, а другие окажутся однодневками. Так мы подходим к последней причине, почему не стоит быть слишком терпимыми к называнию видов в честь знаменитостей: многие такие названия обречены на безвестность и этимологическую бесполезность. В конце концов, если повезет, через несколько лет мы все забудем, кто такие семейство Кардашьян. Но, разумеется, аргумент об эфемерной природе знаменитостей применим и к названиям, данным в честь кого угодно. Уже сегодня тысячи видов носят имена людей, которых мало кто помнит (о чем мы подробно расскажем в следующей главе). В худшем случае такие названия становятся безликими: вряд ли хотя бы один энтомолог из тысячи знает, в честь какого именно Смита назван комар Wyeomyia smithii[22]. В других случаях они превращаются в карты к скрытым сокровищам, которые щедро вознаграждают тех, кто решится пойти по следу, и рассказывают поразительные истории о необыкновенных людях. Возможно, через сто лет кто-нибудь поймает и опознает осу-наездника Джона Стюарта и в итоге погрузится в историю XXI в., полную невероятных событий, которые получили отражение в его телевизионной программе The Daily Show. Возможно, интерес к пауку Heteropoda davidbowie заставит кого-то открыть для себя музыку Дэвида Боуи. А может, в музее установят макет птерозавра Coloborhynchus spielbergi, носящего имя Спилберга, и поисковый запрос в каком-нибудь онлайн-кинотеатре XXII в. проведет заинтересовавшегося человека от «Челюстей» к таким фильмам, как «Индиана Джонс: в поисках утраченного ковчега», «Цветы лиловые полей» и «Список Шиндлера». В подобное путешествие всегда интересно отправиться.

В жарких сухих редколесьях Северного Квинсленда в Австралии живет маленькая, коричневатая, мало кому известная и (для большинства людей) ничем не примечательная сухопутная улитка Spurlingia excellens. Это один из десятка австралийских видов, которые в 1933 г. отнесли к роду Spurlingia. Ни одно другое научное название не имеет общего корня со словом Spurlingia. Было бы весьма удивительно, если бы это слово было как-то связано с морфологией улитки, потому что такие названия, как правило, повторяются снова и снова (названия, наверное, тысяч видов образованы, например, от слова rubra, что по-латыни значит «красный»). Но слово Spurlingia не имеет ничего общего с морфологией. Да и в ее языке (по-латыни lingua) ничего особенного нет. На самом деле «сперлингия» – это очередное название, данное в честь человека, как вы уже, без сомнения, догадались, раз оно включено в эту книгу. Кто такой Сперлинг и что может это уникальное название рассказать о науке и о людях, которые придумывают названия видам?

Названием «сперлингия» мы обязаны Тому Айрдейлу (1880–1972). Айрдейл с самого детства увлекался естествознанием и был страстным любителем птиц, но университетского образования не получил. В юности Том отличался слабым здоровьем, у него даже подозревали туберкулез, и в возрасте 21 года он покинул семью и родную Англию и отправился в Новую Зеландию в поисках более благоприятного климата. Возможно, климат сделал свое дело или просто помогла смена обстановки, но силы к нему вернулись. Он устроился работать клерком, а в свободное время бродил по округе и изучал естественную историю Новой Зеландии. Друзья, сопровождавшие его в этих походах, заинтересовали его улитками (влияние сверстников не всегда бывает пагубным). Через шесть лет работа в новозеландской компании, видимо, совсем ему наскучила, потому что в 1908 г. он присоединился к экспедиции на Кермадек – субтропический архипелаг, расположенный в 1000 км к северо-востоку от Новой Зеландии. Айрдейл провел там 10 месяцев: изучал птиц (а также охотился на них ради еды) и собирал улиток. Так закончилась его деловая карьера и началась, несмотря на отсутствие университетского диплома, новая жизнь в качестве ученого.

Следующие два десятилетия Айрдейл мотался по всему миру и в конце концов обосновался в Сиднее, где устроился помощником в отделе моллюсков в Австралийском музее. Вскоре он стал конхологом музея (главным хранителем коллекции улиток и других моллюсков) и провел там 20 лет за сбором, изучением и описанием моллюсков и птиц Австралазии. Он писал так много, что для экономии времени не ставил точки над i и не перечеркивал t. За свою карьеру он опубликовал больше 400 работ и дал названия примерно 2600 видам и родам, включая Spurlingia. Учитывая такую продуктивность его научной деятельности, нет ничего удивительного в том, что в честь Айрдейла названа целая коллекция видов – десятки моллюсков и немалое число птиц носят видовые названия вроде iredalei. Среди птиц, например, есть австралийская шипоклювка Айрдейла (Acanthiza iredalei), пернатый аналог сперлингии – мелкая бурая птичка, интересная только самым увлеченным любителям птиц. И все же это название по-своему почетно.

В названии сперлингии Айрдейл решил почтить память всеми забытого сборщика раковин и других образцов, которого звали Уильям Сперлинг. Неприметная улитка, названная в честь скромного сборщика, – звучит скучно, но на самом деле история Сперлинга совсем не такая. В ней есть чему поучиться.

Уильям Сперлинг был косвенно связан с великим орнитологом викторианской эпохи Джоном Гулдом, который оставил заметный след в истории XIX в. Гулд до сих пор широко известен (по крайней мере, среди биологов) по двум причинам. Во-первых, он выпустил серию блестящих монографий о птицах, например «Птицы Австралии», «Птицы Великобритании», «Птицы Европы» и «Птицы Папуа – Новой Гвинеи». Во-вторых, именно Гулд как куратор музея Лондонского зоологического общества получил коллекции птиц, собранные Дарвином во время путешествия на корабле «Бигль», и определил многие виды. Среди них были и знаменитые вьюрки с Галапагосских островов, которых мы сегодня называем дарвиновыми вьюрками. Именно Гулд, а не Дарвин понял, что эти птицы были близкородственными, несмотря на явные различия в форме клюва, кормовом поведении и других признаках. Дарвин считал все эти образцы смесью из черных дроздов, вьюрков и других птиц, а истинное значение их сходства и различия он осознал лишь много позже, после того как их определил Джон Гулд. В итоге они не упоминались в самом труде Дарвина «О происхождении видов», зато впоследствии стали каноническим примером способности естественного отбора влиять на облик живых существ и формировать биоразнообразие. Кстати, наглядным доказательством ненадежности обиходных названий может служить тот факт, что дарвиновы (а вернее, галапагосские) вьюрки на самом деле не вьюрки. По данным Международного орнитологического конгресса, их теперь относят к семейству танагровых.

Помимо вьюрков Дарвина, Гулд получал образцы для изучения от коллекционеров со всего мира. Среди них был и Фредерик Стрейндж, который родился в Англии и собирал образцы флоры и фауны в Австралии. Его жизнь, напротив, известна лишь по отрывочным сведениям. В одной его краткой биографии безапелляционно утверждается, что он был полуграмотным и не умел распоряжаться деньгами, – очередное напоминание о том, что нам не дано выбирать, за что нас будут помнить потомки. Несомненно, он был выдающимся коллекционером и натуралистом. Стрейндж добыл первые экземпляры северного лирохвоста Альберта (Menura alberti) – птицы размером с фазана, ведущей настолько скрытный образ жизни, что европейцы обнаружили ее лишь через 40 лет после того, как начались исследования Восточной Австралии (название новому виду лирохвоста дал французский орнитолог Шарль-Люсьен Бонапарт; сама птица не имеет никакого отношения к принцу Альберту, супругу английской королевы Виктории, и название говорит лишь о политических предпочтениях автора). Среди птиц и млекопитающих по коллекционным образцам Стрейнджа были также описаны: птицы – черная сипуха, мраморный лягушкорот, мангровый медосос; летучая мышь – черно-серый выростогуб; грызун – малая прутогнездная крыса – и многие другие. Еще активнее он собирал насекомых и особенно моллюсков, хотя образцы этих менее эффектных животных, скорее всего, продавались и использовались для определения и описания без конкретного указания его вклада как коллекционера. И тем не менее довольно много видов улиток сегодня носят название strangei.

В августе 1854 г. Стрейндж купил парусник (50-тонный кетч, который он назвал «Предвидение») и через месяц отплыл с командой из девяти человек в экспедицию вдоль северо-восточного побережья Австралии на три-четыре месяца. Первая остановка была сделана на острове Кертис, недалеко от нынешнего Гладстона, вторая – 14 октября на острове Миддл-Перси к югу от Маккая. Там они собирались пополнить запасы воды, а также собрать образцы для коллекции. Стрейндж высадился на берег Миддл-Перси вместе с ботаником экспедиции Уолтером Хиллом, австралийцем по имени Делиапи и тремя помощниками: Генри Гиттингсом, Ричардом Спинксом и Уильямом Сперлингом. Точные сведения о роли Сперлинга в сборе образцов отсутствуют, он был указан как «помощник», но это понятие очень растяжимое. Независимо от того, собирал ли Сперлинг образцы, он явно присоединился к команде, которая сошла на берег именно с этой целью.

Визит на Миддл-Перси окончился трагически. Участники экспедиции встретили коренных австралийцев и попытались с ними торговать. Позже они жаловались, что местные жители их не поняли (возможно, коренным жителям хватило наглости говорить на родном языке, а не английском, как подобает добрым подданным Ее Величества). Ботаник Хилл оставил группу, чтобы осмотреть высокогорье, а когда вернулся вечером, то нашел Сперлинга мертвым, с перерезанным горлом, в мангровых зарослях. Гиттингс, Спинкс и Стрейндж пропали без вести и предположительно также были убиты (Делиапи позже сообщил, что видел, как местные мужчины нападали на Стрейнджа с копьями). Стрейнджу, старшему члену команды, было 35 лет. Гиттингсу всего 20, да и Спинкс и Сперлинг, вероятно, были ненамного старше.

Мы никогда не узнаем, за что убили четырех собирателей образцов, но предыдущие европейские гости в этих местах вели себя далеко не лучшим образом. Разумеется, британские исследователи и поселенцы хорошо известны жестоким обращением с коренными австралийцами. Чтобы лучше понять положение дел на острове, следует добавить, что за 7 лет до описываемых событий у Миддл-Перси бросил якорь исследовательский корабль Королевского флота Великобритании «Гремучая змея», совершавший плавание с целью исследования северо-восточной Австралии и Новой Гвинеи. Джон Макгилливрей служил там корабельным ботаником, а Томас Генри Гексли – помощником корабельного хирурга и исследователем морской фауны (Гексли позже прозвали «бульдогом Дарвина» за то, что он яростно защищал эволюционную теорию Дарвина и его самого от нападок противников). Остановка у Миддл-Перси нужна была, чтобы провести текущий ремонт судна, и команда вместе с учеными-натуралистами сошла на берег. Местные жители им не встретились, но Макгилливрей описывал колодцы и очаги, которыми те явно недавно пользовались. Что касается членов команды корабля, то их визит не прошел бесследно. Из-за них начался пожар, который бушевал несколько дней и превратил почти весь остров в пепелище.

Учитывая эти события, вполне логично предположить, что местные жители при встрече со Стрейнджем и его командой не ждали от них ничего хорошего. Тем не менее в следующем году колониальные власти послали корабль «Факел» на поиски виновных или хотя бы козлов отпущения. Члены команды «Факела» допросили нескольких местных жителей с Миддл-Перси, и в результате был составлен совершенно неправдоподобный отчет о предполагаемых убийствах. (Среди прочего капитан «Факела» утверждал, что туземцы признались, что съели тело одного из своих соотечественников после того, как его застрелил Стрейндж, а затем спрятали кости на острове. Такое обвинение больше говорит об отношении европейцев XIX в. к коренным народам, чем о том, что произошло на самом деле.) Как бы то ни было, трое мужчин из числа коренных жителей, а также три женщины и четверо детей были арестованы и отправлены в Сидней, где их ждал суд. Что удивительно, их оправдали за отсутствием доказательств, причем поражает, конечно, не отсутствие доказательств, а сам факт оправдательного приговора. Печально, что, по всей вероятности, они умерли до того, как вернулись домой, – и это уже не так удивительно. Что же касается натуралистов, тело Сперлинга было найдено и похоронено в Порт-Кертисе в штате Квинсленд, а судьба остальных так и осталась неизвестной.

В истории сохранились лишь неясные упоминания, не более того, об участниках злополучной экспедиции Фредерика Стрейнджа, и среди них довольно бездарное стихотворение «Памяти Фредерика Стрейнджа, натуралиста», опубликованное в 1874 г. Джорджем Френчем Ангасом, австралийским живописцем и натуралистом. Стихотворение начинается следующими строками:

На самом деле «бессмертье» ускользнуло от Стрейнджа и тем более от других жертв той трагической экспедиции. О Сперлинге, Гиттинге и Спинксе не осталось никаких сведений, кроме нескольких упоминаний в газетах, одного надгробного камня (на могиле Сперлинга) и названия улитки – «сперлингия».

А как насчет Тома Айрдейла, автора названия «сперлингия»? Конечно, он был выдающимся натуралистом и конхологом – в конце концов, он придумал названия 2600 видам. Но я думаю, что в замысле Айрдейла крылось нечто большее. Дав моллюску название «cперлингия», он продемонстрировал, что видит в развитии науки стороны, которые часто ускользают от внимания людей. Когда мы думаем о натуралистах викторианской эпохи, странствовавших по всему земному шару в поисках новых видов и новых знаний, то обычно представляем себе Дарвина, Бейтса, Уоллеса, Гулда и многих других – европейцев или американцев, почти всегда мужчин, образованных людей, подчас вполне состоятельных, построивших блестящую карьеру и оставивших подробные отчеты о своих странствиях. Эта картина, однако, прискорбно далека от действительности. На каждого Дарвина или Бейтса, Уоллеса или Гулда приходились, вероятно, десятки Сперлингов – безвестных, скорее всего, не столь образованных и по большей части всеми забытых. Одни считали себя учеными, другие – любителями, третьи играли второстепенные роли – проводников, членов экипажа, даже поваров и рабочих, но без них экспедиции были бы невозможны. Наверняка в состав таких экспедиций входили и десятки Делиапи – местных помощников, которые не были европейцами и потому не считались достойными особого внимания (позже мы расскажем об этом подробнее). Конечно, Дарвина и Уоллеса, например, помнят в том числе потому, что они внесли огромный вклад в развитие науки. Но они сделали это не в одиночку, поэтому представляется уместным сохранить память и о таких, как Сперлинг, тоже. И Айрдейл, давая название моллюску в честь Уильяма Сперлинга, пытается сказать нам именно об этом.

За редким исключением, латинские названия даются в честь людей, чтобы почтить их память или отметить их заслуги. Это, несомненно, знак уважения, при этом подразумевается, что человек, которому посвящено название, этого уважения достоин. Однако не существует такого комитета, который рассматривал бы предлагаемые названия, чтобы убедиться в правильности этого предположения. И в некоторых случаях оказывается, что оно все-таки неверно.

На дне сырых пещер Словении копошится мелкий бурый и довольно невзрачный жучок, охотясь в темноте на еще более мелких насекомых. Так было на протяжении тысячелетий, пока в мире за пределами пещер создавались и рушились цивилизации, бушевали битвы, появлялись и исчезали империи. Жук, конечно, ничего не знает о человеческой истории и не подозревает о том, как его назвали люди. Но если бы знал, то, возможно, не обрадовался бы: он носит название Anophthalmus hitleri.

Родовое название «анофтальм» означает просто «безглазый». Подобно другим представителям этого рода (их всего около 40), а также большинству пещерных существ, живущих в вечной темноте, Anophthalmus hitleri не имеет глаз и не нуждается в них. А видовое название hitleri имеет прямое отношение к тому самому Адольфу Гитлеру, фюреру фашистской Германии, организатору Холокоста и настоящему олицетворению зла. Чем крошечный слепой жучок заслужил такую участь – получить название, олицетворяющее ненависть и жестокость и напоминающее о массовых убийствах в невообразимых масштабах? Конечно, ничем, кроме того, что попался на глаза не тому человеку и не в то время.

Anophthalmus hitleri получил свое прискорбное название в 1937 г. от австрийского железнодорожного инженера и энтомолога-любителя Оскара Шайбеля. Шайбель приобрел первый экземпляр A. hitleri у коллекционера из Словении и понял, что это новый для науки вид. Он являлся как раз тем человеком, который мог сделать такое заключение. Несмотря на статус любителя, он был специалистом по пещерным жукам и по группе, к которой принадлежит A. hitleri (подсемейство жужелиц, известное как трехины). Научные суждения Шайбеля были безукоризненны – в отличие от его политических предпочтений. Он описал жука A. hitleri в короткой статье, опубликованной в 1937 г., объяснив, что название «посвящается канцлеру Адольфу Гитлеру в знак моего почтения» (в оригинале «Dem Herrn Reichskanzler Adolf Hitler als Ausdruck mein Verehrung zugeeignet»)[23].

О жизни и взглядах Шайбеля больше почти ничего не известно, и кое-кто утверждает, что он лишь изображал восхищение Гитлером по политическим мотивам. Хотя имеются кое-какие намеки, что его восхищение было подлинным. В статье, в которой опубликовано название A. hitleri, Шайбель упоминает человека, из коллекции которого он получил оригинальный образец, некоего Лерера Кодрича; имя Кодрича приведено с примечанием в скобках: «Готшее». Готшее – это этнический немецкий анклав, существовавший в то время в Южной Словении, и таким образом Шайбель пояснял, что Кодрич был «немецкой крови», несмотря на славянскую фамилию. Для сбора коллекций или описания жука это не имело никакого значения, ведь жук был не из района Готшее. Так что трудно представить какую-то иную причину для указания такой подробности, кроме той, что Шайбель был приверженцем теории расового превосходства, а поэтому название A. hitleri стоит рассматривать как подтверждение его взглядов. Даже если все не так и Шайбель всего лишь делал вид, что привержен идее «превосходства немецкой расы», в конечном итоге это не так уж и важно. Название и предложенное Шайбелем обоснование уже внесены в научную номенклатуру и являются общедоступной информацией.

Хотелось бы думать, что название Anophthalmus hitleri было единичным позорным пятном в номенклатуре, но, к сожалению, это не так. Ископаемое насекомое (принадлежащее к давно вымершей группе палеодиктиоптеров) было названо Rochlingia hitleri в 1934 г. – в честь не только Гитлера, но и знаменитого своим антисемитизмом Германа Рехлинга, немецкого промышленного магната, владельца сталелитейного концерна. Итальянский фашист и союзник Гитлера Бенито Муссолини тоже увековечен в названии ежевики Rubus mussolinii. К счастью, R. mussolinii оказался разновидностью обычной европейской ежевики Rubus ulmifolia, так что R. mussolinii можно просто игнорировать как младший синоним. Двум видам hitleris не так повезло. Оба остаются признанными, и согласно принципу приоритета их названия нельзя изменить без специального постановления международной комиссии по Международной зоологической номенклатуре. Официального ходатайства о вынесении такого постановления, по-видимому, не подавалось, да и вряд ли оно увенчается успехом. Скорее всего, Anophthalmus и Rochlingia hitleri останутся с нами надолго.

Как мы уже видели, именно Линней сделал возможным называть биологические виды в честь людей со всеми вытекающими отсюда перекосами. К его чести, он предвидел возможные последствия и подумал, как их избежать. Однако предложенное им решение не слишком впечатляет. В работе «Critica Botanica» он утверждал, что названия в честь людей «нужно присваивать надлежащим образом, то есть их должны выбирать лишь величайшие ботаники. Соответственно, это должны быть ботаники зрелого возраста, а не юноши или начинающие ботаники, ибо в них разгорается неудержимый энтузиазм, который угасает в… почтенном возрасте»[24]. Видите ли, молодые ботаники, по его мнению, слишком импульсивны, а их суждения слишком поспешны, чтобы доверять им присвоение названий в честь кого-либо; в своем энтузиазме они могут чересчур увлечься. Разумеется, сам Линней с таким же энтузиазмом и многократно позволял себе называть виды в честь других людей в той же самой книге – ведь он-то уже достиг зрелого почтенного возраста тридцати лет. По-видимому, слишком молодыми для того, чтобы брать на себя ответственность за названия видов, Линней считал только людей моложе себя – такое предубеждение всплывает почти каждый раз, когда кто-то предлагает возрастное ограничение в отношении чего-либо. А как тогда быть с Оскаром Шайбелем? Когда он дал название жуку Anophthalmus hitleri в 1937 г., ему было 56 лет.

Как ни странно, искушение называть виды (или роды) в честь деспотов и диктаторов оказывается довольно сильным. В дополнение к названиям в честь Гитлера и Муссолини существует род динозавров Jenghizkhan (хотя его представителей сегодня относят к роду Tyrannosaurus). Есть африканская землеройка Crocidura attila и род бабочек Caligula. Существует также ихтиозавр Leninia, хотя авторы описания настаивают, что название на самом деле дано не в честь Владимира Ленина. Оно якобы «отражает геоисторическое местоположение находки», потому что типовой экземпляр хранится в Ульяновском областном краеведческом музее, входящем в состав Ленинского мемориального комплекса в Ульяновске – именно там родился Ленин[25]. Предложенное объяснение неубедительно, и его легко упустить, так что большинство людей решат, что название дано в честь Ленина. А если так считает большинство, то, по сути, так оно и есть.

Разумеется, не только политических лидеров можно считать неподходящими для прославления путем присвоения им научных названий. Вспомните испанских конкистадоров Эрнана Кортеса и Франсиско Писарро. Кортес возглавил испанскую экспедицию в 1521 г., в результате которой была разрушена империя ацтеков и большая часть Мексики оказалась подчинена испанской короне. Десять лет спустя Писарро возглавил завоевание империи инков в Перу. Оба конкистадора были блестящими стратегами и веками прославлялись как герои. Однако в восприятии современного человека эти завоевания, несомненно, являются печальными проявлениями колониализма, а их лидеры повинны в военных преступлениях. Тем не менее оба они увековечены в научных названиях: имя Кортеса носит жучок Agathidium cortezi, а Писарро – мотылек Hellinsia pizarroi. Очевидно, эти названия вовсе не наследие колониальных времен: Agathidium cortezi получил свое название в 2005 г., а H. pizarroi – в 2011 г. Интересно, что в описании к более позднему названию замалчивается роль Писарро как колониального завоевателя, и его именуют «испанским конкистадором Франсиско Писарро, первым европейцем, ступившим на земли Южной Америки» – как будто имело значение само его присутствие, а вовсе не завоевания[26]. Авторы названия A. cortezi выразились чуть тоньше и описали Кортеса как «великого испанского исследователя и конкистадора Эрнана Кортеса, который исследовал большую часть Мексики, сверг местный режим и чьи деяния и мотивы остаются несколько спорными»[27]. Само название также можно счесть «несколько спорным», как и названия других видов Agathidium, данных теми же учеными в той же монографии в честь Джорджа Буша – младшего, Дика Чейни и Дональда Рамсфелда.

Порой советуют не называть виды в честь знаменитостей именно потому, что потом об этом можно пожалеть. В конце концов, сплошь и рядом спортсмены, актеры или музыканты, которые славятся профессиональными достижениями, имеют сомнительные личные качества. Нередко случается и так, что тот, кем сначала долго восхищались, потом попадает в заголовки новостей в связи с неприглядными событиями его прошлого, о которых раньше не было известно. Возьмем самые нашумевшие примеры: Билл Косби или Харви Вайнштейн. В их честь, к счастью, не назван ни один вид, но это можно объяснить не столько здравым смыслом, сколько простым везением. Однако остаются названия, которые вызывают множество вопросов. Трилобит Arcticalymene viciousi, например, назван в честь Сида Вишеса, басиста панк-рок-группы Sex Pistols и героинового наркомана, который, вполне возможно, убил свою подругу Нэнси Спанжен. (Еще четыре представителя рода Arcticalymene названы в честь других участников Sex Pistols: A. сook в честь Пола Кука, A. jonesi в честь Стива Джонса, A. matlocki в честь Глена Мэтлока и A. rotteni в честь Джонни Роттена.) Название клеща Funkotriplogynium iagobadius, бесспорно, составлено весьма изобретательно (iago = Джеймс, badius = коричневый, то есть «Браун»), но Джеймс Браун сочетал блестящую музыкальную карьеру и общественную деятельность с домашним и иным насилием. То, что клеща назвали в честь Джеймса Брауна, можно рассматривать как знак восхищения его музыкой или дань уважения его вкладу в движение за гражданские права; но при этом авторы названия закрывают глаза на его неумение держать себя в руках.

Ничего удивительного, что среди мировых знаменитостей встречаются сомнительные личности. Однако было бы наивно думать, что их не было среди ученых. Они, безусловно, были, и в их честь названо немало видов. Взять, например, существ, носящих имена Жоржа Кювье (1769–1832), Луи Агассиса (1807–1873) и Ричарда Оуэна (1804–1892): газель Кювье, Gazella cuvieri, веснянка Агассиса, Isocapnia agassizi, малый пятнистый киви, Apteryx owenii. Кювье, Агассис и Оуэн внесли огромный вклад в науку, и это отмечено в названиях животных. Но их репутацию нельзя назвать безупречной. Оуэн был весьма небрежен, если не сказать хуже, в том, что касается ссылок на работы других ученых: в 1846 г. он был награжден королевской медалью за статью о белемнитах (ископаемых кальмарообразных животных), в которой как бы случайно забыл упомянуть Чанинга Пирса – натуралиста, обнаружившего первые окаменелости белемнитов четырьмя годами ранее. Тщеславие, высокомерие и злопамятность Оуэна так истощили терпение его коллег, что его исключили из Совета Лондонского королевского общества. Что касается Кювье и Агассиса, оба они придерживались расистских взглядов, которые в то время были широко распространены, но сегодня считаются совершенно необоснованными и оскорбительными. Кювье описывал три человеческие расы и утверждал, что «белая раса с овальным лицом, прямыми волосами и выступающим носом, к которой принадлежат цивилизованные народы Европы, представляется нам самой красивой и превосходит другие благодаря уму, отваге и предприимчивости»[28]. Агассис, со своей стороны, верил, что так называемые расы были созданы Богом по отдельности, а впервые встретив афроамериканца, писал матери о том, как почувствовал «жалость к этой опустившейся и выродившейся расе»[29].

И такое отношение – не просто пережиток прошлого. До недавнего времени никто не присваивал названий в честь Джеймса Уотсона, одного из первооткрывателей структуры ДНК, также широко известного своими расистскими и сексистскими взглядами и до сих пор в них не раскаявшегося. Можно назвать это упущение удачным, но длилось оно недолго. В марте 2019 г. Уотсон все-таки получил свой вид: в его честь назвали индонезийского долгоносика Trigonopterus watsoni. T. watsoni не самый крупный и не самый красивый вид своего рода, но это слабое утешение. Конечно, есть множество названий вроде T. watsoni и G. cuvieri; в конце концов, существует длинный перечень названий, увековечивающих память тысяч ботаников, зоологов, исследователей, полевых коллекционеров, лаборантов и т. д. Трудно представить, что среди всех этих людей не нашлось примеров всевозможных человеческих недостатков.

Что же делать с увековечиванием людей, чье поведение можно назвать предосудительным? Мы можем – и должны – осудить обращение Джеймса Брауна с женщинами и представления Жоржа Кювье о расах. Но неужели нам теперь нельзя произносить их имена или мы должны сожалеть о том, что память о них сохранена в научных названиях? Однозначного ответа на этот вопрос нет, но я бы предположил, что иметь несколько видов, названных в честь сомнительных личностей, не так уж и плохо. Потому что иначе придется делить людей, в честь которых предполагается называть биологические виды, на однозначно хороших (достойных такой чести) и однозначно плохих. Это очень наивный взгляд на человечество, потому что такое четкое разделение невозможно. Скорее люди представляют весь спектр человеческих достоинств и недостатков – от святости до невообразимой порочности. Считать иначе – значит лицемерно восхвалять чьи-то достоинства, просто чтобы эти люди попали в разряд «хороших», а потом (осознанно или нет) закрывать глаза на любые их недостатки, стараясь сохранить такое мнение о них. И дело не только в этом: наше восприятие и оценка поведения людей меняется в зависимости от культуры и эпохи. Как с этим быть – сложный вопрос, который обсуждается постоянно и касается не только научных названий: стипендии имени Сесиля Родса, оперы Вагнера, искусство Пикассо и многое другое заслуживают вдумчивого рассмотрения. Названия могут отмечать чьи-то заслуги, но могут также служить напоминанием о бесчестных поступках. Но если они вдохновляют любознательных людей узнать больше о тех, кого эти названия увековечивают, возможно, они смогут послужить напоминанием о том, что в большинстве из нас есть понемногу и от святого, и от грешника.

Хотя, думаю, все согласятся с тем, что Гитлер стоит в этом ряду особняком. Как и Anophthalmus hitleri.

По общему признанию, мир был бы лучше, если бы эта конкретная жужелица называлась как-то иначе. Но насколько лучше? Да, антисемитизм, ксенофобия и все другие одиозные доктрины ультраправых нанесли человечеству огромный ущерб; к сожалению, нет никаких признаков того, что этот идиотизм скоро останется в прошлом. Но едва ли существование названия Anophthalmus hitleri внесло сколько-нибудь существенный вклад в этот ущерб. Конечно, мы должны по возможности избегать столь явно постыдных названий; но боязнь присвоить неверное название не должна вынуждать нас отказываться от практики давать названия в честь каких-либо личностей. Ведь это замечательная возможность отметить чьи-то заслуги, кого-то заинтересовать и научить новому.

Мы даже можем получить важный урок от такого названия, как Anophthalmus hitleri, поняв, что ученые тоже люди и не застрахованы от искушения или зла. Оскар Шайбель как ученый (хоть и любитель) и человек решил, что Гитлер достоин почестей. Мы можем и должны порицать это решение, но не следует забывать, что Шайбель имел возможность его принять.

Летом 1854 г. ботаник Ричард Спрус лежал в гамаке в Майпуресе на берегу реки Ориноко в Восточной Колумбии и страдал от приступов малярии. Болезнь в конце концов удалось победить (и спасти его жизнь) при помощи хинина – препарата, извлеченного из коры южноамериканских деревьев рода Cinchona. Поэтому неудивительно, что спустя несколько лет Спрус сыграет важную роль в переселении хинных деревьев из их родного Эквадора в Индию. Благодаря его подвигу дешевый хинин стал доступен людям во всем мире и спас миллионы жизней. Однако это также вызвало гнев правительств некоторых южноамериканских стран, которые беспокоились (и, как оказалось в конечном счете, совершенно оправданно), что европейские колониальные державы монополизируют производство хинина и разрушат их собственное производство. Трудно сказать, был ли экспорт цинхоны актом гуманизма, колониализма или же биопиратством, а может, всем сразу, но участие в этом Спруса стало удивительной главой в еще более удивительной истории. Время, проведенное в гамаке в Майпуресе, было лишь небольшим эпизодом в эпическом 15-летнем путешествии ботаника по всей тропической Южной Америке. Спрус преодолел тысячи километров по рекам и тропам, перенес все мыслимые и немыслимые лишения и невзгоды и помимо того, что собрал коллекции хинного дерева, отправил европейским ботаникам более 7000 образцов растений – сотни из них оказались новыми для науки видами. Поездка вышла триумфальной, но она стоила Спрусу здоровья, и он неоднократно побывал на краю гибели.

Сегодня имя Ричарда Спруса увековечено в названиях по меньшей мере 200 видов растений. Среди них хвойное дерево Podocarpus sprucei; устойчивое к грибковым заболеваниям каучуковое дерево Hevea spruceana; Picrolemma sprucei – кустарник, из корней которого можно получить новые лекарства от малярии; а также Passiflora sprucei, Oncidium sprucei, Aristolochia sprucei, Guzmania sprucei и Bonellia sprucei – лианы, кустарники и эпифиты из дождевого тропического леса с яркими и эффектными цветками. Это прекрасные и полезные растения, и многие из них стали известны западной науке благодаря коллекциям, которые Спрус собрал во время странствий по амазонским тропическим лесам. Авторы этих названий воздают должное Спрусу за его вклад в ботанику, и все же в некотором смысле они бьют мимо цели. Все дело в том, что Спрус, похоже, не слишком интересовался эффектными или полезными растениями. Его настоящей страстью были мхи, и особенно печеночники. Это крошечные растения, редко бросающиеся в глаза, их легко не заметить, но Спруса они приводили в восторг. К счастью, имя Спруса также увековечено в названиях родов печеночников: Spruceanthus, Spruceina и Sprucella, а также в названиях таких видов мхов, как Orthotrichum sprucei и Sorapilla sprucei (помимо прочих).

Ричард Спрус родился в Йоркшире в сентябре 1817 г. В детстве он любил бродить по округе и еще подростком составил подробные списки растений, встречавшихся неподалеку от дома (так, например, в окрестности родной деревни Ганторп он описал 403 вида). В возрасте 22 лет он занял должность учителя математики в школе в Йорке, но ненавидел эту работу – или, по крайней мере, ненавидел в ней все, кроме долгих каникул, которые позволяли ему бродить по сельской местности в поисках растений. Когда несколько лет спустя школа закрылась, Спрус решил сменить профессию, причем весьма резко. По совету коллег-ботаников он стал профессиональным сборщиком растений. Такая профессия существовала, потому что богатые коллекционеры были готовы платить за образцы для частных гербариев; Спрусу такая возможность наверняка показалась идеальной. Он отправился на юго-запад Франции для сбора гербарных образцов в Пиренеях, причем его расходы оплатил ботаник Уильям Боррер в обмен на первый набор образцов. В Пиренеях Спрус собирал множество разнообразных растений, но его страсть к мхам и печеночникам проявилась уже тогда. Французский натуралист Леон Дюфур включил во флористический список, составленный для местности, где позже побывал Спрус, 156 видов мхов и 13 видов печеночников. Спрус расширил этот список до 386 видов мхов и 92 видов печеночников. (В статье, опубликованной вскоре после возвращения из Пиренеев, он сделал то же самое в отношении английской долины Тисдейл, расширив флористический список мхов с 4 видов до 167.) Экспедиция Спруса в Пиренеи длилась почти год, но по сравнению с его дальнейшими приключениями это была просто прогулка.

В 1849 г. Спрус, воспользовавшись репутацией, заработанной им в Пиренеях, предпринял аналогичную, но куда более амбициозную экспедицию в Южную Америку. И вновь финансирование должно было поступить за счет продажи образцов растений подписчикам. Такое соглашение Спрус заключил с двумя самыми авторитетными английскими ботаниками того времени: Уильямом Гукером, директором Королевских ботанических садов Кью, и Джорджем Бентамом, который выступал в качестве посредника, получая образцы Спруса и распространяя их среди подписчиков. В июле Спрус прибыл в Белен, расположенный в Бразилии в устье Амазонки, и провел там три месяца, знакомясь с климатом и экологическими условиями здешних тропических лесов. Первая же партия образцов, прибывшая в Бентам, оказалась такого отменного качества, что число подписчиков удвоилось. Это было хорошее начало, но, конечно, в Белене, крупном городе (столице бразильского штата Пара), жить и работать было легко. Спрус начал южноамериканскую экспедицию с того, что снял жилье в доме богатого купца, с доступом к магазинам, изысканной кухне и возможностью связи с Англией через оживленный морской порт. Должно быть, ему там было вполне комфортно, но так продолжалось недолго.

В октябре 1849 г. начались настоящие приключения. Спрус проплыл 750 км вверх по Амазонке до Сантарена, города с населением 2000 человек, в то время крупнейшего поселения на Амазонке. Оттуда он постепенно продвигался дальше в глубь сельвы, совершая короткие вылазки вверх по притокам Амазонки, Рио-Негро и Ориноко, чтобы добраться до самых труднодоступных уголков бассейна Амазонки. Он преодолел тысячи километров по рекам и звериным тропам. Это было совсем не легкое путешествие. Например, в 1857 г. он решил отправиться из Тарапото в город Баньос, расположенный в Восточных Андах (Эквадор). Сегодня эта поездка длиной 1300 км по не слишком хорошей дороге занимает примерно 22 часа. У Спруса на этот путь ушло три месяца, после чего он «сильно исхудал» и начал кашлять кровью. Это были не первые и не последние испытания, с которыми Спрус столкнулся во время сбора образцов. И даже не самые худшие.

Мы обычно ожидаем, что рассказы об исследователях будут полны описаний невзгод и опасностей, и путешествия Спруса через Амазонию и Анды полностью оправдывают эти ожидания. Вероятно, первая неприятность случилась через несколько дней после Рождества 1849 г., когда он умудрился заблудиться в тропическом лесу, раскинувшемся вдоль реки Тромбетас. Сначала он потерял из виду большую часть отряда, потом помощника Роберта Кинга, затем последнего из проводников и оказался в лесу совсем один. В конце концов он услышал, что его зовет Кинг, но и объединившись, они не смогли найти проводников, которые, по-видимому, только разводили руками, поражаясь наивности безнадежно рассеянных англичан, и даже не собирались их искать. На возвращение в лагерь у Спруса с Кингом ушел весь день и добрая часть ночи, и «последствия этого катастрофического путешествия сказывались целую неделю. Все суставы болели, руки и ноги онемели от сырости и к тому же были поцарапаны и усеяны колючками, кожа вокруг которых уже воспалилась. По сравнению с этим раздражение от укусов клещей… а также ос и муравьев казалось пустяковым»[30]. Через несколько лет он, потревожив муравейник, столкнется с муравьями-пулями, укусы которых будут уже совсем не «пустяковыми». Его несколько раз ужалили в ступни и лодыжки и причинили боль, которую он назвал «неописуемой», но все-таки сумел описать. По его словам, это было подобно «ста тысячам укусов крапивы… ноги… дрожали, как у паралитика, а… лицо от боли покрылось испариной. Меня едва не стошнило»[31]. Местные жители Амазонии тоже представляли опасность для путешественников. Незадолго до встречи с муравьями-пулями Спрус наблюдал, как жители Сан-Карлоса буйно отмечали праздник Святого Иоанна. Все это время он стоял на страже у дверей дома, держа в каждой руке по револьверу. Год спустя, спускаясь по Рио-Негро, он случайно услышал, как его проводники замышляют ограбление и убийство. На этот раз он провел ночь без сна в каноэ, с дробовиком на коленях.

Но самую большую опасность для Спруса представляли различные болезни. Всего через несколько месяцев после начала экспедиции он посчитал себя счастливчиком, так как успел покинуть Белен до того, как там началась крупная вспышка желтой лихорадки, и все же он страдал от запоров и кишечных инфекций. В июле 1854 г. в Майпуресе на Ориноко он впервые столкнулся с малярией: сильными приступами лихорадки по ночам, неутолимой жаждой, рвотой, затрудненным дыханием и неспособностью проглотить больше чем несколько ложек каши из аррорута. Проводники ожидали, что он умрет, но через две недели Спрус наконец-то пришел в себя и начал принимать хинин. В общей сложности он страдал от лихорадки 38 дней, прежде чем оправился настолько, что смог возобновить путешествие; но даже три месяца спустя он жаловался на слабость, которая мешала работать. И это был далеко не последний раз, когда он оказывался в двух шагах от смерти.

В 1854 г. Спрус этого еще не знал, но хинин, который спас ему жизнь, в конечном итоге и станет основным объектом его деятельности, благодаря которой его будут помнить потомки. Хинин получают из коры хинного дерева (Cinchona), и к тому времени его уже 200 лет использовали для лечения малярии. Однако лучшие деревья хинного дерева (с самым высоким содержанием хинина) росли в отдаленных районах предгорий Анд, и до них было трудно добраться. Хуже того, к середине XIX в. возникла опасность, что мировой спрос значительно превысит предложение, особенно учитывая растущую потребность в хинине со стороны британских военных в Африке и Индии и жителей голландских колоний в Восточной Азии. Самые доступные плантации быстро истощались, а восстановлением лесов почти никто не занимался. Многолетние попытки собрать и экспортировать семена для выращивания цинхоны в других местах ни к чему не привели, но правительства европейских колониальных держав были убеждены, что это единственный способ справиться с такой напастью, как малярия, – и, следовательно, единственный способ сохранить империи. Однако заполучить цинхону становилось все труднее, поскольку южноамериканские страны стали ограничивать вывоз живых деревьев за рубеж. В Англии в конце 1850-х гг. исследователь Клементс Маркхэм добился от министерства по делам Индии финансирования экспедиций по сбору семян и саженцев. Маркхэм много путешествовал по Южной Америке и даже видел целые рощи цинхоны, но он не был ботаником. А Ричард Спрус таковым являлся, и тогда Маркхэм принял, пожалуй, наилучшее решение, связанное с хинином: выбрал Спруса сборщиком эквадорской цинхоны.

Когда в конце 1859 г. Спрус получил королевский заказ на сбор цинхоны, он находился в Южной Америке уже 10 лет. Учитывая трудности, которые он перенес за эти годы, и неважное состояние здоровья, можно было бы легко представить, что он захочет вернуться домой в йоркширские долины. Но он согласился выполнить это поручение, причем, судя по всему, с большим энтузиазмом, хотя в одном из писем отмечал, что эта работа «вероятно, займет (если мне вообще удастся выжить) большую часть следующего года». Для сбора цинхоны Спрус подходил как нельзя лучше: он уже давно обосновался в нужном регионе Эквадора – в Амбато, хорошо изучил эти деревья и у него были связи. В частности, он подружился с человеком по имени Джеймс Тейлор, который служил врачом у генерала Хуана Хосе Флореса, первого президента Эквадора. Флорес, в свою очередь, контролировал обширные участки богатого цинхоной леса, к которому Спрус смог получить доступ. Несмотря на эти преимущества, подозрения Спруса, что работа окажется трудной и опасной, были вполне обоснованными.

Первую половину следующего года Спрус провел, исследуя окрестности Амбато. Ему нужно было готовиться к сбору семян в июле, когда те будут доступны, и выращиванию саженцев. Хотя в этом районе росло несколько видов цинхоны, Спрус стремился собрать особый вид цинхоны с красноватой корой, Cinchona succirubra (ее современное название C. pubescens), которая, как предполагалось, обладала самым сильным противомалярийным действием. Экспедиции, отправленные за пределы Амбато, подтвердили, что лучшие сохранившиеся леса C. succirubra находятся на западных склонах горы Чимборасо (так Спрус наконец-то перебрался с Амазонской низменности в горные районы Анд). Однако еще до того, как Спрус добрался до Чимборасо, он пережил то, что в дневнике назвал «срывом»: однажды апрельским утром он проснулся частично парализованным. Позже он писал, что «с того дня [он] уже не мог сидеть прямо или ходить без сильной боли и дискомфорта». Два месяца он был, по сути, прикован к постели, но в июне заставил себя сделать то, что считал необходимым: выпрямился и отправился в «хинные леса Чимборасо». Расстояние составляло всего около 35 км по прямой, вот только в джунглях прямых дорог не бывает, и тяготы путешествия привели Спруса в «такое подавленное состояние, когда спокойно лечь и умереть могло показаться облегчением»[32]. Его путь лежал по крайней мере через два перевала высотой 4000 м, с опасными спусками по узким, скользким и крутым тропинкам. Спрус записал, как обрадовался, когда на одном из перевалов его встретил лишь небольшой снег с дождем, а не метель; куда меньше его порадовал ветер, который «то и дело поднимал мелкие осколки гравия и швырял их в нас»[33]. Путешествие заняло у Спруса и его небольшой группы целую неделю.

В середине июня Спрус разбил лагерь в поселении под названием Лимон, откуда можно было добраться до цинхоны с красной корой. Сбор семян по-прежнему представлял собой нелегкую задачу. Начнем с того, что даже в тех местах рощи активно эксплуатировались. Вблизи поселений почти все зрелые деревья были срублены (хотя на пнях образовалось много побегов). Стояла прохладная и влажная погода, поэтому семена созревали медленно. Это вызвало сложности, потому что жители Лимона срывали незрелые плоды с деревьев в надежде, что Спрус купит у них семена. Наконец, в Эквадоре разразилась гражданская война, и вскоре после прибытия Спруса войска группировки, базирующейся в Кито (и поддерживаемой генералом Флоресом) направились через Лимон в долину, чтобы атаковать противника. Военные изъяли в сельской местности все продовольствие (Спрус жаловался, что лишился доступа к единственной маленькой плантации бананов, которую ему удалось найти) и грозились реквизировать лошадей экспедиции, продовольствие и другие припасы. Хорошие новости пришли в конце июля – из Королевских ботанических садов Кью прислали опытного садовода Роберта Кросса, который помог Спрусу укоренить черенки цинхоны. Вскоре у них появились тысячи новых растений, но дни становились все жарче, и им двоим приходилось часами носить воду в ведрах и поливать саженцы, чтобы те не засохли. Они также были единственными, кто защищал растения от нашествия гусениц.

В середине августа семена цинхоны наконец начали созревать, и к началу сентября Спрус собрал и высушил около 100 000 штук – всего с десяти деревьев в Лимоне и еще с пяти из другого местечка примерно в 20 км от основного лагеря. Но до конца работы было еще далеко: черенки и семена предстояло перевезти на побережье для отправки в Индию. К счастью, гражданская война подходила к концу, так как войска сторонников генерала Флореса (на чьей земле Спрус и работал) взяли город Гуаякиль. Путешествовать снова стало безопасно (или, по крайней мере, не так опасно), и в конце сентября Спрус уже смог отправиться в Гуаякиль. Кросс остался в Лимоне с саженцами до конца ноября, ожидая, пока те достаточно окрепнут для путешествия. Растения (637 из них) поместили в «ящики Уорда» (по сути, запечатанные террариумы из стекла и дерева) и перевезли на лодках вниз по реке от Лимона до Гуаякиля. Несмотря на проливные дожди, из-за которых реки разлились, что сделало трехдневное путешествие «быстрым, но опасным», Спрус с драгоценными черенками и семенами цинхоны добрался до Гуаякиля и 2 января 1861 г. покинул Эквадор на пароходе до Лимы – первой остановки на пути в Индию. Там семена благополучно проросли, черенки прижились, и через 15 лет на индийских плантациях уже росли сотни тысяч деревьев Cinchona succirubra.

Выполнив заказ на цинхону, Спрус еще три года провел в Южной Америке, собирая все, что только мог. Его сильно угнетало ослабленное здоровье: большую часть времени он едва мог ходить, был совершенно не в состоянии ездить верхом и лишь с большим трудом сидел за столом прямо. Мало того, его банк лопнул, и он потерял все свои сбережения. В мае 1864 г., понимая, что больше никогда не сможет бродить по тропическим лесам, он вернулся в Англию. Остаток жизни он провел в Йоркшире, живя на очень скромную государственную пенсию и занимаясь ботаникой, насколько позволяло здоровье. Как ни странно, он прожил еще почти 30 лет и умер от гриппа в декабре 1893 г. в возрасте 76 лет.

Для человека, который по причине слабого здоровья часто и подолгу не мог ничем заниматься, научные достижения Спруса просто поразительны. В течение 15 лет, проведенных в Южной Америке, Спрус собирал все, на что хватало его сил, а если сил не хватало, просто описывал в своих полевых дневниках. От его внимания не ускользало ни одно растение, он осознавал ценность сбора и описания полезных и декоративных растений и очень ответственно к этому относился. Спрус оставил пространные записи о многих растениях: пищевых, волокнистых, лекарственных, содержащих психоактивные вещества, а также о деревьях с ценной древесиной и о нескольких видах каучукового дерева (в 1855 г. он первым опубликовал описание процесса сбора и обработки каучука). Он также обнаружил и описал множество растений, отличающихся особой красотой и декоративными свойствами, многие из которых стали вскоре очень востребованными среди коллекционеров и садоводов, такие, например, как орхидеи, страстоцвет и удивительная амазонская виктория – кувшинка, чьи листья достигают 3 м в диаметре. Спрус вернулся в Англию с тысячами страниц полевых дневников и путевых заметок, не только подробно описывающих растительность бассейна Амазонки и Анд, но также связанных с геологией, географией и этнографией этих регионов, но так и не опубликовал их.

В записях Спруса хватило бы материала на несколько десятков научных статей, не говоря уже о путевом дневнике, который мог бы стать бестселлером. (Спустя 15 лет после смерти Спруса эти заметки, собранные и отредактированные его другом Альфредом Расселом Уоллесом, действительно были выпущены под названием «Заметки ботаника об Амазонке и Андах» (Notes of a Botanist on the Amazon and Andes). Это весьма увлекательное чтение, а его рассказ от первого лица об экспедиции яркий и захватывающий.) Так почему же Спрус не опубликовал их? Потому что, хотя он и осознавал важность подобных наблюдений, его истинной страстью всегда оставались печеночники и мхи, как в странствиях по Йоркширу и Пиренеям, так и в южноамериканских путешествиях. Среди его публикаций после возвращения в Англию преобладают работы об этих скромных маленьких растениях. Наиболее примечательная из них – главный труд его жизни, 600-страничная монография «Печеночники Амазонки и Анд в Перу и Эквадоре» (Hepaticae of the Amazon and the Andes of Peru and Ecuador). Конечно, нельзя написать 600-страничную монографию о том, чего не любишь, но не только это говорит об особом отношении Спруса к мхам и печеночникам. Мы можем процитировать его собственные слова. В письме к своему другу Дэниелу Хэнбери Спрус восторженно писал о них: «В экваториальных равнинах [печеночники] ползают по живым листьям кустарников и папоротников и покрывают их тонким узором серебристо-зеленого, золотого или красно-коричневого цвета… Правда, печеночные мхи пока не дали человеку никакого вещества, способного одурманить его… не годятся они и в пищу; но, хотя человек и не может употреблять их или злоупотреблять ими, они бесконечно полезнее там, куда Бог поместил их… и они, по крайней мере, полезны и прекрасны сами по себе, в чем и есть основной смысл существования всякого живого существа»[34].

Когда во время путешествий по Южной Америке Спрус приходил в весьма плачевное состояние, больной, измученный и полный страхов, он снова и снова обращался к растениям, которые любил больше всего: «Всякий раз, когда дожди, вздувшиеся речки и хмурые индейцы приводили меня в уныние, я находил повод благодарить небо, которое позволяло мне забыть на мгновение обо всех моих неприятностях, предаваясь созерцанию простого мха»[35]. А как же цинхона, каучук и прочие полезные растения, которые Спрус старательно исследовал и описывал? Он признавал, что сами растения могут быть красивыми, но в своем письме к Хэнбери ясно давал понять: «Будучи превращенными в кашицу или порошок в ступке аптекаря, они становятся для меня уже не так интересны»[36].

Но давайте вернемся к тем видам растений, которые носят имя Ричарда Спруса. Напомню, что к ним относятся хвойное дерево (Podocarpus sprucei), каучуковое дерево (Hevea spruceana), лекарственные растения (в том числе Picrolemma sprucei, обладающая противомалярийными свойствами) и множество потрясающе красивых цветов (страстоцвет Passiflora sprucei, орхидея Oncidium sprucei, гусмания Guzmania sprucei и многие другие). В названиях этих видов ученые отметили огромный вклад Спруса в тропическую и сельскохозяйственную ботанику. Однако это те самые растения, которые попадают в аптекарскую ступку (в случае пикролеммы – буквально, остальные скорее метафорически). Я уверен, Спрус не обиделся бы ни на одно из этих названий; он бы прекрасно понял, что если вы ботаник, изучающий страстоцветы, то вы и будете называть в чью-то честь именно их. Но если бы все виды, названные в его честь, были полезными, красивыми и широко известными, то он наверняка остался бы чуточку разочарованным и, возможно, чувствовал бы себя неправильно понятым.

К счастью, это не тот случай. Среди мхов есть, например, Leskea sprucei, Orthostichum sprucei и Sorapilla sprucei, а среди печеночников – роды Spruceanthus, Spruceina и Sprucella, что еще больше соответствует увлечению Спруса. В его честь названы десятки видов мхов и печеночников. Большинство из них получили названия после смерти Спруса, в том числе (что немного печально) все печеночники; но целых 15 видов мхов были названы при его жизни, начиная с Leskea sprucei и Orthotrichum sprucei в 1845 г., когда он только отправлялся в экспедицию в Пиренеи, и заканчивая Bryum sprucei в 1875 г. Так что Спрус знал, что коллеги называли виды в его честь, ценя его заслуги. Он понимал, что однажды некто, завороженный созерцанием этих простых растений, будет смотреть на мох, носящий его имя.

Поскольку научные названия можно давать в честь кого угодно, не возникнет ли у открывателя нового вида искушение назвать его своим именем? Если мне вдруг посчастливится найти и описать новый восхитительный вид райской птицы, могу ли я назвать его Paradisaea heardii? А если могу, то стоит ли это делать?

Меня много раз уверяли, что подобное нарциссическое самовозвеличение недопустимо, но, как оказалось, это не так. Международный кодекс ни ботанической, ни зоологической номенклатуры этого не запрещает, поэтому придуманное мной название Paradisaea heardii могло бы стать вполне законным, а наука и сама птица навсегда остались бы с этим названием. На самом деле некоторые ученые называли виды в свою честь, хотя таких названий мало, потому, видимо, что среди систематиков это считается моветоном. Так делать просто не принято, но если все же такое происходит – крайне редко, разумеется, – все закатывают глаза в недоумении.

Впервые такое недоумение было выражено в отношении не кого-нибудь, а самого Карла Линнея, который (как вы помните) изобрел биноминальную систему, создав возможность называть виды в честь кого угодно, в том числе и себя. Любимым растением Линнея был нежный лесной полукустарничек с ползучими побегами, который иногда называют зонтичной травой или лесным чаем. (На шведском, родном языке Линнея, он называется не столь красиво – giktgräs, или трава подагры.) Ее научное название Linnaea borealis (линнея северная), а точнее, Linnaea borealis Linnaeus – добавление «Linnaeus» указывает на автора названия. Поэтому часто можно встретить утверждение, что Линней назвал род Linnaea в честь самого себя. На самом деле не все так просто.

Вот история о том, как линнея получила свое имя. Раньше ее называли Campanula serpyllifolia, как и целую группу отдаленно похожих растений, встречающихся от крайнего севера Европы до Средиземноморья. Линней, однако, понял, что северные растения – совсем не то же самое, что южные (хотя их колокольчатые цветки похожи, сегодня северные и южные виды относят к совершенно разным семействам растений). Следовательно, северной разновидности было нужно новое название, и в книге «Genera Plantarum» (1737) Линней назвал ее Linnaea. Звучит как восславление самого себя – вот только Линней указал, что автор названия не он, а Ян Фредерик Гроновиус (пожилой голландский ботаник, который был покровителем и другом Линнея). Так что, по крайней мере если верить Линнею, его именем растение назвал именно Гроновиус.

Если автор названия Гроновиус, то почему в конце стоит имя Linnaeus? В более позднее время так бы и произошло, но в случае столь старых названий имеется технический нюанс. В ботаническом кодексе говорится, что самой ранней авторской публикацией для установления приоритета в названиях растений считается книга Линнея «Species Plantarum», 1753 г., и все названия, которые там фигурируют, получают приписку Linnaeus, даже если Линней только записал название, уже присвоенное кем-то другим. Именно так, по крайней мере на первый взгляд, вышло с линнеей северной Гроновиуса.

Значит, можно снять с Линнея обвинения в нарциссизме и возвеличивании своих заслуг? Если копнуть глубже, то выясняется, что все-таки нет. В биографии Линнея, написанной в 1971 г., Уилфрид Блант предположил, что Линней сам способствовал тому, чтобы «[растение] было переименовано в Linnaea borealis в его честь». Хотя Блант высказал это обвинение лишь вскользь, не предоставляя доказательств, оно, скорее всего, правдиво. Линней славился тщеславием и вовсе не был склонен недооценивать свой вклад в ботанику; он явно считал, что заслуживает названия в свою честь, даже если ему придется самому приложить к этому руку. Обратите внимание на следующее: имеется рукопись 1730 г., которая позднее (в 1736 г.) превратится в «Fundamenta Botanica». В рукописи Линней сравнивает морфологические признаки двух растений: одно под названием Campanulam, а другое Linnaeam. Судя по этому сравнению, он уже тогда решил, что северная разновидность Campanula serpyllifolia отличается от южной и нуждается в новом названии и что это новое название должно быть непременно Linnaea (или что-то в этом роде). А учитывая время написания этого труда, весьма маловероятно, что название действительно было предложено Гроновиусом. В 1730 г. Линней был 23-летним студентом-медиком, еще учившимся на втором курсе университета в Упсале. Он только начал завоевывать репутацию как ботаник, и до встречи с Гроновиусом оставалось целых пять лет (это произошло, когда Линней отправился в Голландию). Даже если бы до 1730 г. Гроновиус вообще что-нибудь слышал о Линнее, то, конечно, ему бы и в голову не пришло назвать растение в его честь, особенно учитывая, что в то время названия в честь людей не были обычной практикой. Вернемся еще на год назад. В другой рукописи, на этот раз «Spolia Plantarum» от 1729 г., северной разновидности Campanula serpyllifolia присвоено название Rudbeckia. Но под словом Rudbeckia видны следы подчистки, и очень похоже, что раньше там было написано Linnaea. Невозможно представить, чтобы Гроновиус назвал растение в честь Линнея в 1729 г. или раньше.

Если Линней вынашивал идею назвать растение своим именем задолго до того, как Гроновиус мог его придумать, то более позднее приписывание авторства этого названия Гроновиусу почти наверняка можно считать либо лицемерием, либо подтасовкой фактов со стороны Линнея. Возможно, мы никогда точно не узнаем, как это произошло, но в свете имеющихся улик забавно читать объяснение названия в еще одной его ранней работе, «Critica Botanica». Здесь он утверждает, что линнея «была названа известным ученым Гроновиусом и является… скромным, незаметным растением, часто пренебрегаемым, цветущим лишь короткое время, – как и сам Линней, который так на нее похож»[37]. Скромность в этом отрывке явно напускная. Нетрудно представить себе Линнея, который во время написания этих строк жмурится от удовольствия и радуется, как ловко он все подстроил, чтобы любимое растение носило его имя.

История о том, как Линней способствовал появлению этого названия, бытует среди ученых по крайней мере с того времени, как Блант выдвинул свое обвинение, и (до сих пор) не имеет доказательств. Почему же ее так любят пересказывать? Я подозреваю, все дело в том, что эта мысль сама по себе приносит удовлетворение. Есть какое-то постыдное удовольствие в осуждении чужого поведения, и эта странная особенность человеческой психики проявляется не только в социальных сетях, но и в научной литературе. Литература эта полна обвинений в том, что ученые назвали тот или иной вид в свою честь, – и многие из этих обвинений продолжают жить, хотя они и беспочвенны.

Возьмем, например, североафриканскую улитку с непроизносимым названием Cecilioides bourguignatiana. Название дано в честь некоего Жюля-Рене Бургинья, французского зоолога, который описал более чем 2500 видов моллюсков и присвоил им названия (хотя его интересы были гораздо шире: он писал трактаты по ботанике, геологии, археологии и т. д.). В 1864 г. он опубликовал 500-страничную монографию о моллюсках Алжира, в которой упомянул и описал свою улитку (под названием Ferussacia bourguignatiana). В анонимной заметке, опубликованной в Американском журнале конхологии (American Journal of Conchology), книгу Бургинья похвалили, назвав ее «великолепной работой», но в примечании к ней было весьма сухо выражено неодобрение: «Мы не припомним, чтобы когда-либо прежде автор называл вид в честь себя самого, как это сделал г-н Бургинья в отношении вида Ferussacia bourguignatiana»[38]. У Бургинья было множество врагов и репутация высокомерного человека, поэтому ничего удивительного, что его обвинили в том, что он назвал Ferussacia bourguignatiana в свою честь. Но автору примечания, пожалуй, следовало бы читать чуть внимательнее, так как название улитке присвоил вовсе не Бургинья. Он лишь представил новое описание (с новым названием рода) улитки, название которой – Achatina bourguignatiana – двумя годами ранее обнародовал итальянский натуралист Луиджи Бенуа. Никакой таксономической погрешности здесь нет, но историю продолжают пересказывать уже более полутора веков (она приведена, например, в книге «Наречение землеройки» Джона Райта (The Naming of the Shrew)[39].

Другие предполагаемые случаи присвоения видам своего имени, как выясняется, связаны с путаницей в родственных связях. Возьмем, например, случай с навозным жуком Cartwrightia cartwrighti, название которого было опубликовано в 1967 г. энтомологом Оскаром Картрайтом, что выглядит и правда подозрительно. Хотя название рода Cartwrightia действительно дано в честь Картрайта, но только другим энтомологом, Федерико Исласом Саласом (в чью честь Картрайт, в свою очередь, назвал жука Cartwrightia islasi). Картрайт был очень доволен названием Cartwrightia (и видовыми названиями жуков из 16 других родов, которые были названы еще при его жизни), но он не сам их так назвал. А как же Cartwrightia cartwrighti? Да, его назвал Картрайт, но только не в свою честь. Так он отдал должное своему брату Раймонду Картрайту – тот нередко сопровождал его в экспедициях, во время которых часто находят новые виды. Думаете, это мало похоже на правду? Чайка Сабины, Larus sabini, была названа в 1818 г. Джозефом Сабиной в честь его брата Эдварда Сабины. Эдвард подстрелил первый экземпляр этой чайки во время одной из многочисленных британских экспедиций в поисках Северо-Западного прохода через Канадскую Арктику. Джозеф, очевидно предвидя скептицизм, который могло вызвать такое название, предусмотрительно пояснил, что название sabini дано «согласно традиции присваивать название вида в честь первооткрывателя»[40].

Примерно таким же образом Джордж Френч Ангас в 1849 г. дал ньяле (южноафриканской антилопе) название Tragelaphus angasii, но не для того, чтобы увековечить себя; он написал, что название angasii присвоено «в честь моего уважаемого отца, Джорджа Файфа Ангаса, эсквайра»[41]. (На самом деле Ангас указал, что название предложил некто по фамилии Грей из Зоологического общества Лондона. Неясно, какой из нескольких Греев это мог быть, но в любом случае Ангас был первым, кто опубликовал название, поэтому он и считается его автором.) Полагаю, что путаница в таких случаях, как у Картрайта, Сабины или Ангаса, вполне понятна. В конце концов, определенный вывод напрашивается сам собой, а истинные намерения автора названия распознать не всегда легко. Если этимология названия и объясняется, то обычно где-то в недрах научной статьи, нередко опубликованной в малоизвестном журнале, которую сможет найти только очень заинтересованный (или очень хорошо разбирающийся в теме) читатель. Поэтому ученый, желающий назвать вид в честь члена своей семьи, часто использует имя, а не фамилию – примером может послужить паук-скакун Icius kumariae, которого Джон Калеб недавно назвал в честь своей (видимо, не боящейся пауков) жены Кумари.

Иногда название действительно дается автором в честь самого себя, но по чистой случайности. «Подождите, – скажете вы, – как можно случайно назвать вид в свою честь?» И снова все упирается в формальную сторону дела. Приоритетным считается название, приведенное в самой первой публикации, – звучит просто, но случаются накладки, из-за которых нетерпеливый автор, спешащий дать название виду, может попасть впросак. Так, например, произошло с рыбой Aphyosemion roloffi Roloff. В 1930-е гг. аквариумист-любитель Эрхард Ролофф нашел в Западной Африке рыбу из семейства карпозубых и счел ее новым видом. Он послал образцы Эрнсту Ахлю, ихтиологу из берлинского Музея естественной истории, и Ахль подготовил описание с названием Aphyosemion roloffi – в честь Ролоффа, обнаружившего новый вид. В этом нет ничего необычного, и, если бы Ролофф немного подождал, история бы так и закончилась. Однако он не удержался и написал статью в журнал аквариумистов, в которой упомянул новый вид и его название. Тем временем в силу определенных обстоятельств публикация статьи Ахля была отложена до 1938 г., а статья Ролоффа вышла раньше, в 1936 г., и по правилам номенклатуры автором названия стал сам Ролофф, а не Ахль. Чуть позже Ролофф снова чуть не попал в ту же ситуацию с еще одной карпозубой рыбой Rivulus roloffi (на сей раз с Гаити). В 1938 г. Ролофф отправил образцы Rivulus помощнице хранителя Британского музея Этельвин Тревавас. Затем он поспешил опубликовать журнальную статью с упоминанием вида и его названия, а публикация Тревавас из-за войны появилась только в 1948 г. На сей раз, видимо к счастью, описание Ролоффа было слишком кратким, чтобы название было признано официально. Иногда название этой рыбы указывают как R. roloffi Roloff – не без тайного удовольствия от порицания самовосхваления, – но все же правильно писать R. roloffi Trewavas, так что в данном случае Ролофф остается вне подозрений. Стремление Ролоффа поскорей использовать названия «своих» видов легко понять; он обожал рыб и наверняка был в восторге от того, что в его честь назвали не одну, а целых две карпозубые рыбы. Впрочем, это обычная ошибка любителя – опередить события и стать первым (путь и случайно), кто опубликовал новое название.

Как и в случаях с Ferussacia bourguignatiana, Cartwrightia cartwrighti и Rivulus roloffi, по большей части названия, данные в честь самого автора, появляются не из-за его эгоистических устремлений, а из-за возникшей путаницы. Бывает дым и без огня. Но порой огонь все же полыхает. В 1785 г. Зигмунд фон Хохенварт назвал в свою честь ночную бабочку Phalaena hochenwarthi – по крайней мере, мы вынуждены это предположить, так как выбор названия он не объяснил. Точно так же в 1937 г. коллекционер и писатель-натуралист Айвен Сандерсон мимоходом упомянул в научно-популярной книге летучую мышь, которую назвал Hipposideros sandersoni. Хотя он ничего не сказал об этимологии названия, можно предположить, что он хотел таким образом застолбить его. Куда яснее ситуация с названием носорога Rhinoceros jamrachi, которое в 1875 г. дал Уильям Джамрах, увидев всего одного живого носорога, отправленного в Англию. Джамрах был торговцем экзотическими животными, а не ученым, но явно был весьма высокого мнения о собственном вкладе в науку. Он пребывал в уверенности, что «его» носорог – это новый, ранее неизвестный вид, и, рассказывая о своем споре с несогласными с ним зоологами, писал: «Я топнул ногой и воздал хвалу науке»[42]. На случай если читателей это не убедит, он закончил статью так: «Я доволен тем, что присвоил название одному из ТРЕХ НОВЫХ ВИДОВ носорогов, которых самолично, живыми, привез в Англию»[43]. Так что, хотя Джамрах не говорит прямо, что назвал R. jamrachi в свою честь, это довольно очевидно. К несчастью для Джамраха, он сильно заблуждался: «его» новый носорог был всего лишь еще одним представителем давно известного вида индийского носорога, которому Линней дал название Rhinoceros unicornis задолго до Джамраха. Второй шанс на номенклатурное бессмертие представился ему в 1906 г. с казуаром Casuarius jamrachi (на этот раз названным в его честь Вальтером Ротшильдом), но и тут ничего не получилось, так как оказалось, что такого вида не существует (образец, скорее всего, относился к виду C. benneti, казуар-мурук). Сегодня названия Rhinoceros jamrachi и Casuarius jamrachi – просто невалидные синонимы, а сам Джамрах и «его» носорог с казуаром давно позабыты. Единственное видовое название jamrachi, которое используется сегодня, – это улитка Amoria jamrachii, но только названа она не в честь Уильяма Джамраха, а в честь его отца Чарльза. Так и вижу, как Уильям топает в бешенстве ногами, узнав об этом.

Уловки Линнея и случайное упущение Джамраха могут создать впечатление, что никто никогда не признается в том, что назвал новый вид в честь себя самого. Это верно, но не совсем. Признания в таких вещах встречаются крайне редко, но благодаря некоему полковнику Роберту Тайтлеру есть как минимум один пример, который не вызывает сомнений. Тайтлер был офицером бенгальской армии, служившим в Индии, и увлеченным натуралистом-любителем, который наблюдал и собирал птиц, млекопитающих и рептилий. В 1864 г. он написал короткую статью, описывающую новый, по его мнению, вид циветт с Андаманских островов (как и носорог Джамраха, новая циветта Тайтлера не выдержала испытания временем: вскоре выяснилось, что это просто хорошо известная гималайская циветта, Paguma larvata). Без долгих предисловий статью он начал так:

«Поскольку млекопитающие, найденные на этих островах, должны представлять интерес, позволю себе прислать следующее описание НОВОГО вида Paradoxurus, который я назвал в свою честь – PARADOXURUS TYTLERII»[44].

Тайтлер, как и многие персонажи, рассказы о которых украсили эту главу, был любителем. Возможно, он не знал, что среди профессиональных ученых называть виды в свою честь считается дурным тоном. Или, возможно, он испытывал самоуверенность, традиционно присущую офицерам имперской армии, и чужое мнение его не интересовало. Так или иначе, дав новому, как он думал, виду свое имя Paradoxurus tytlerii, он недвусмысленно выразил свои намерения – и тщеславие – прямо на бумаге.

Итак, у любого есть возможность назвать вид в свою честь, но это моветон, и, за редким исключением, никто так не делает, что представляется разумным, но все же вызывает удивление. В конце концов, ученые – авторы названий являются (вопреки стереотипам) такими же людьми, как и все остальные. Среди них есть люди скромные и есть хвастуны, те, кто любит держаться в тени, и те, кто считает себя центром Вселенной; есть те, кто уважает социальные нормы, и те, кто их попирает; есть ученые, которые противятся искушению, и те, кто не может перед ним устоять. Любопытно, что искушению назвать вид в свою честь все же никто (за редким исключением) так и не поддался.

Латинские названия видов часто дают в честь замечательных людей, память о которых, по всеобщему мнению, стоит увековечить. Но надо признать, что иногда люди этого вовсе не заслуживают. Возьмем, например, историю с двумя приматами, за названиями которых скрываются очень похожие истории. Истории о горилле и долгопяте, о старом названии и новом и о том, что порой о некоторых из этих названий приходится сожалеть.

В октябре 1902 г. капитан Фридрих Роберт фон Беринге поднялся на вулкан. Фон Беринге был офицером немецкой армии и начальником гарнизона в Бужумбуре, на территории Германской Восточной Африки (ныне государство Бурунди). Он направлялся на север к королю Руанды, и ему вместе с его отрядом пришлось преодолевать гору Сабьиньо, один из восьми вулканов, составляющих горную цепь Вирунга. 17 октября они разбили лагерь на узком скалистом гребне примерно в 500 м ниже вершины. Из лагеря он заметил несколько «больших черных обезьян»[45]. Так фон Беринге первым из европейцев увидел горную гориллу. Через несколько минут он стал первым из европейцев, который ее убил.

Всего отряд фон Беринге застрелил двух горилл. Обе упали в ущелье, и потребовалось несколько часов, чтобы вытащить одну из них. Фон Беринге понял, что нашел обезьяну, неизвестную науке (хотя, конечно, она была хорошо известна коренным жителям этих мест). Это явно не был шимпанзе, обитающий в близлежащих низинах. Но и на западную гориллу эта обезьяна не походила, тем более что от Сабьиньо до ареала западных горилл было более 1000 км. Фон Беринге отправил тело, правда без шкуры и одной руки (ее по пути отгрызла гиена), в Музей естественной истории в Берлине. Там его изучил зоолог Пауль Мачи и согласился с оценкой фон Беринге: это не шимпанзе и не западная горилла, а что-то неизвестное. Он описал ее как новый вид, назвав Gorilla beringei в честь первооткрывателя.

В октябре 1963 г. американка Дайан Фосси тоже поднялась на вулкан. Фосси была врачом-эрготерапевтом и 8 лет проработала в детской больнице в Луисвилле, штат Кентукки. Она всегда любила животных, а эрготерапией занялась потому, что не смогла учиться на ветеринарном факультете, не добрав для этого несколько баллов. Увидев фотографии сафари, на которое ездила подруга, она тоже решила отправиться в Африку. Для поездки потребовались три года подготовки и денежные средства, значительно превышающие ее годовой доход, но Фосси была полна решимости добиться своего. Для начала она наняла в Кении гида, который показал ей слонов, носорогов и львов, что было довольно увлекательно, но не слишком ее впечатлило. Источники расходятся во мнениях, когда и при каких обстоятельствах желание увидеть горную гориллу превратилось в одержимость, а когда Фосси была чем-то одержима, она обычно добивалась своего. Ей пришлось запугать проводника, совершить трудное и опасное путешествие в Конго и изнурительный подъем на гору Микено, и там, на высокогорных склонах, она наконец увидела горилл. Они её совершенно пленили. Вернувшись домой в Луисвилль, она твердо решила снова поехать в Африку – и не просто чтобы еще раз увидеть горилл, но чтобы изучать их. И что удивительно, именно так она и поступила. При финансовой поддержке известного антрополога Луиса Лики в январе 1967 г. она разбила лагерь на горе Микено и начала наблюдать за поведением и социальной организацией в сообществах горилл, живущих в дикой природе. Шесть месяцев спустя волнения в Конго вынудили ее покинуть гору Микено (по некоторым сведениям, она едва спаслась), но она нашла новое место всего в нескольких километрах от границы с Руандой. Здесь, в так называемом исследовательском центре Карисоке, она провела большую часть жизни.

Дайан Фосси была не первым западным ученым, изучавшим поведение горных горилл (Джордж Шаллер, например, опубликовал о них и научную монографию, и научно-популярную книгу[46]). Да и подготовка ее оставляла желать лучшего. В самом начале работы Дайан мало что смыслила в биологии диких животных (она прослушала всего один курс приматологии). Она не говорила ни на одном из местных языков и почти ничего не знала о культуре, политике или экологии района. Несмотря на все это, ее авторитет в научных кругах был огромным, потому что она смогла наблюдать горилл так близко, как прежде никому не удавалось. Как и Джейн Гудолл, изучавшая шимпанзе в Гомбе-Стрим, расположенном на 200 км южнее, в Танзании, Фосси разрешила обезьянам подходить к ней и общаться, когда им этого хотелось. Она подражала их действиям, например кормлению и почесыванию, и их голосам. В конце концов она сумела завоевать доверие обезьян и получила возможность наблюдать их поведение, которое оставалось скрытым для других (рискуя, как указывали другие исследователи, повлиять на это поведение). К тому же она была поистине фанатично предана своим гориллам. За все 18 лет исследований она проводила в Карисоке столько времени, сколько могла; а когда уезжала, то всегда планировала вернуться и контролировала работу, которая велась в ее отсутствие. Как и в случае с Джейн Гудолл и ее шимпанзе, имя Дайан Фосси неотделимо от горилл, которых она изучала, – в глазах общественности, в научных кругах и среди защитников природы, стремящихся сохранить горилл и всю остальную африканскую дикую флору и фауну, подвергающиеся опасности исчезновения, как и большие обезьяны. Работа Фосси с гориллами прекратилась, когда оборвалась ее жизнь – 27 декабря 1985 г. она была жестоко убита браконьерами в своей хижине в Карисоке.

Жизнь Дайан Фосси и ее вклад в науку были неоднократно отмечены. Долгое время она была одной из самых узнаваемых фигур в науке, отчасти благодаря многочисленным статьям в National Geographic. Ее книга «Гориллы в тумане» (Gorillas in the Mist)[47] стала бестселлером, а о ее жизни и смерти снят одноименный фильм, в котором роль Фосси исполнила Сигурни Уивер. Написано несколько ее биографий, в том числе книга Фарли Моуэта «Вирунга: страсть Дайан Фосси» (Virunga: The Passion of Dian Fossey). Впрочем, ничто из перечисленного не говорит о признании ее заслуг коллегами-учеными. В отличие от Tarsius dianae.

Долгопят Tarsius dianae относится к группе небольших приматов, ведущих преимущественно ночной образ жизни и обитающих на архипелагах Юго-Восточной Азии. Таксономия долгопятов сложна и противоречива. С середины 1980-х гг. число признанных видов выросло с трех до примерно 12–17. Один из них – T. dianae, описанный группой немецких и французских приматологов во главе с Карстеном Нимицем в 1991 г. Он встречается только на острове Сулавеси в Индонезии и живет небольшими группами в тропических лесах, питаясь насекомыми и иногда мелкими позвоночными. Нимиц и его коллеги объяснили выбор названия двумя причинами: они, во-первых, хотели, чтобы «свирепые маленькие существа» носили имя Дианы, греческой богини охоты, и, во-вторых, стремились отдать дань уважения Дайан Фосси[48]. В каком-то смысле долгопяты идеально подходят, чтобы назвать один из их видов в честь Фосси. Дело в том, что виды долгопятов морфологически довольно похожи друг на друга и различия между ними в значительной степени определяются по особенностям вокализации. Поэтому, чтобы различать виды долгопятов, нужно изучать животных в дикой природе, наблюдать их поведение и слушать их голоса – именно такой поход использовала Фосси, работая со своими гориллами.

Итак, история Дайан Фосси связывает между собой два вида приматов: один она любила (Gorilla beringei), а второй носит ее имя (Tarsius dianae). И оба, к сожалению, показывают, что у практики давать названия в честь людей есть определенные недостатки.

Начнем с Gorilla beringei. Роберт фон Беринге, застреливший самую первую горную гориллу, находился в Африке не как исследователь или натуралист, а как представитель немецкого военного гарнизона в колонии – Германской Восточной Африке. Его военная карьера не была особенно успешной. Губернатор колонии уволил его за чрезмерную жестокость (после карательного рейда, который фон Беринге провел против короля тутси в Бурунди). И это на фоне кровавой истории европейской колонизации в Центральной и Восточной Африке. Если бы не случайный вклад фон Беринге в зоологию, сегодня о нем вряд ли бы кто-нибудь помнил. Когда он увидел необычную обезьяну высоко на склоне горы Сабьиньо, первое, что ему пришло в голову, – застрелить ее. Но, по крайней мере, у него хватило ума забрать тело и отправить его в Берлинский музей. В этом можно увидеть некоторый интерес к естественной истории или осознание важности науки, но, скорее всего, фон Беринге просто сделал то, что делали все колонизаторы тех времен: отправил диковинную находку в метрополию во славу империи. По-видимому, для изучения горилл и для науки вообще он больше ничего не сделал. Поэтому можно утверждать, что едва ли кто-то меньше достоин чести быть увековеченным в названии биологического вида, чем Роберт фон Беринге.

А что насчет Tarsius dianae? Можно считать это название не самым удачным по двум причинам. Прежде всего, оказанная Дайан Фосси честь может оказаться мимолетной. Большинство приматологов сегодня сомневаются, что T. dianae действительно отличается от долгопятов Tarsius dentatus из того же района Сулавеси, описанных в 1921 г. Если так, то Tarsius dianae – всего лишь младший синоним, и нужно использовать название T. dentatus (потому что оно появилось раньше). Так что если какие-нибудь исследования в будущем не опровергнут это утверждение, то, чтобы узнать о таком названии, как T. dianae, данном в честь Дайан Фосси, придется глубоко погрузиться в номенклатурную историю рода Tarsius. В этом нет ничего необычного: латинские названия сплошь и рядом превращаются в синонимы. Но тогда Дайан Фосси останется без вида, носящего ее имя.

Вторая загвоздка с названием Tarsius dianae заключается в том, что многие сомневаются, действительно ли исследовательница заслужила такую честь. Хотя Дайан Фосси внесла важный вклад в изучение и защиту горных горилл, судя по тому, что о ней рассказывают, сама она была весьма неприятной личностью – упрямой, резкой, вспыльчивой, подозрительной, иногда жестокой и, вполне возможно, придерживалась расистских взглядов. Она накидывалась на местных жителей, если подозревала их в браконьерстве, и иногда стреляла в их домашний скот. Она измывалась над сотрудниками, постоянно увольняла людей или удерживала деньги из зарплаты за допущенные, как ей казалось, просчеты и ошибки в работе. Она часто оскорбляла студентов, которые занимались гориллами вместе с ней. Однажды в письме своему будущему ученику она написала, что к середине 1976 г. из 18 студентов 15 в итоге вышли из проекта. Она обвинила их в неумении справляться с работой в полевых условиях и предположила, что у них «были комплексы того или иного рода»[49], – ей, похоже, и в голову не приходило, что причиной могла быть она сама с постоянными вспышками гнева, сопровождавшимися истерическими криками. Короче говоря, исследовательница легко наживала себе врагов, а друзей – с трудом; так что ее недоброжелатели в чем-то могут быть и правы, указывая на поведение, которое мы сегодня считаем неприемлемым. А раз так, стоило ли называть долгопята ее именем? Подобные сомнения (причем не всегда в отношении именно Фосси) часто приводятся как аргумент против того, чтобы давать названия видам в честь людей. Можно снести статую или лишить человека почетной степени, но латинское название отобрать нельзя. В таком случае, может, оно и к лучшему, что T. dianae – это всего лишь синоним.

Однако не все так плохо. Названия других горилл и долгопятов могут рассказать нам истории и поинтереснее. Если песня «MacArthur Park» ужасна, это не значит, что сама музыка не имеет права на существование, и точно так же пара неудачных названий не заставит нас пожалеть о линнеевском изобретении. Рассмотрим оба рода по очереди.

В роде Gorilla всего два вида: западный Gorilla gorilla и восточный G. beringei. G. beringei делится на два подвида (формы с разными ареалами, которые не настолько отличаются, чтобы считаться отдельными видами). У них названия из трех слов: у восточной горной гориллы – Gorilla beringei beringei, а у восточной равнинной – G. beringei graueri. Второй подвид назван в честь австрийского альпиниста, исследователя и зоолога Рудольфа Грауэра, в начале XX в. совершившего несколько экспедиций в Северную и Восточную Африку. Он отправил в венский Музей естественной истории тысячи образцов: насекомых, птиц, амфибий, рептилий и один экземпляр гориллы, который попался на глаза тому же Паулю Мачи, автору названия G. beringei. По этому образцу было установлено новое видовое название (Мачи описал его как новый вид Gorilla graueri; впрочем, в те времена Мачи, ярый противник эволюционной теории, считал каждое мельчайшее отклонение признаком нового вида). В честь Грауэра названо еще несколько африканских видов, в том числе птица – серебристый сорокопутовый личинкоед (Ceblepyris graueri), змея из семейства слепозмеек (Letheobia graueri) и млекопитающее из семейства землероек (Paracrocidura graueri). Эти названия – дань уважения Грауэру за его вклад в копилку знаний о фауне Африки, вклад куда более обширный, чем у фон Беринге, и к тому же это результат его сознательной исследовательской деятельности, а не просто случайное открытие. К сожалению, Грауэр привез из африканских экспедиций не только образцы, но и тропические болезни, которые подорвали его здоровье, и в 1927 г. он умер.

Долгопяты дают больше возможностей для новых названий, так как в рамках этого рода недавно выделили около десятка новых видов. Три из них, названные в честь ученых, знаменуют собой важные вехи в 170-летней истории изучения природы Южной Азии. Первый, Tarsius wallacei, воздает дань уважения Альфреду Расселу Уоллесу, одному из величайших натуралистов всех времен. Он провел 8 лет на Малайском архипелаге (1854–1862) и собрал более 125 000 образцов флоры и фауны – из них несколько тысяч новых для науки видов. Он внес важный вклад в развитие зарождавшейся тогда науки биогеографии (изучающей закономерности географического распространения видов), в частности обнаружил существование биогеографической границы между азиатской и австралийской фаунами, которая сегодня называется линией Уоллеса, и объяснил ее значение. Помимо всех этих достижений, во время малайской экспедиции он набросал текст статьи, в которой изложил свою версию теории эволюции путем естественного отбора. Это было колоссальное достижение, омраченное лишь тем, что в то же время Чарльз Дарвин выдвинул свою теорию происхождения видов путем естественного отбора. Поэтому T. wallacei – удачное название, в том смысле, что Уоллес, без сомнения, заслуживает такой чести. Но так как его именем названо еще много разных видов (подробнее о них мы расскажем чуть позже), то вас, возможно, больше заинтересуют два других названия долгопятов, а именно Tarsius spectrumgurskyae и T. supriatnai. Первое дано в честь приматолога Шэрон Гурски, которая много лет изучала поведение и вокализацию долгопятов в полевых условиях (вид T. Spectrumgurskyae выделили из вида T. spectrum). Название второго вида посвящено Джатне Суприатне, индонезийскому герпетологу и приматологу, внесшему огромный вклад в защиту долгопятов. Жизнь и карьера Ш. Гурски и Д. Суприатны тесно переплетены с их тезками-долгопятами, и оба приматолога до сих пор активно изучают этих приматов и прилагают немало усилий к их сохранению. Все долгопяты Азии – исчезающие виды, и вклад в их защиту таких ученых, как Гурски и Суприатна, невозможно переоценить.

От фон Беринге и Дайан Фосси до Шэрон Гурски и Джатны Суприатны – названия горилл и долгопятов говорят нам о двух важных вещах. Во-первых, как бы там ни было, но нас всегда притягивали наши сородичи-приматы. И во-вторых: если мы хотим понять биологию приматов и помочь им выжить в дикой природе, то работы у нас впереди еще предостаточно.

Когда Карл Линней изобрел двойные, биноминальные, латинские названия, он предоставил ученым возможность называть новые виды в честь каких-нибудь замечательных или выдающихся людей. Но как с помощью любого инструмента можно что-то построить или разрушить, так и с помощью латинских названий можно кого-то восславить, а кого-то и опозорить. Линней был первым, кто с помощью видовых названий воздал дань уважения ученым, жившим до него, но он же первым поддался искушению и использовал латинские названия, чтобы уязвить тех, к кому испытывал неприязнь. Первым, но далеко не последним.

В своей самой известной работе «Система природы» (Systema Naturae) Линней предложил новую систему классификации растений, основанную на строении органов размножения (так называемая половая, или брачная, система), согласно которой растения распределялись по классам и отрядам исключительно по количеству, размеру и расположению тычинок и пестиков в цветках (тычинки – мужские органы, содержащие пыльцу, а пестики – женские, содержащие семязачатки). Например, в группу Octandria Monogynia он объединил растения с восемью тычинками и одним пестиком (Octandria от греческого octo – «восемь», andros – «мужчина» и Monogynia от греческого mono – «один» и gyne – «женщина»). Формулировки Линнея местами были довольно смелыми. Например, он описывал Octandria Monogynia как «восемь мужчин и одна женщина в брачных покоях» и прямо приравнивал рыльце пестика к вульве, а столбик – к влагалищу. Он весьма красноречиво (и по тем временам весьма эротично) описывал это в своем раннем труде «Введение к помолвкам у растений» (Praeludia sponsaliorum plantarum): «Лепесток цветка сам ничего не вносит в воспроизведение, но служит только брачным ложем, которое Великий Творец устроил так прекрасно и украсил таким драгоценным пологом, наполнив благоуханием, дабы жених со своею невестой могли отпраздновать в нем свадьбу с величайшей торжественностью. Когда ложе готово, наступает время жениху обнять свою дорогую невесту и излиться в нее»[50].

Не всех современников устраивали столь откровенные описания с эротическим подтекстом. Особенно возмущался ботаник из Пруссии Иоганн Сигезбек, который в своем труде «Ботанософия» (Botanosophiae…, 1737) осудил систему Линнея как «непристойную», выступая против идеи, что цветы могли предаваться такому «мерзкому распутству», и вообще не стеснялся в выражениях. Прежде Сигезбек и Линней вели дружескую переписку, но Линней всегда плохо воспринимал критику с его стороны. Он отомстил Сигезбеку, назвав его именем новый вид Sigesbeckia orientalis. В чем же тут месть? Дело в том, что сигезбекия – мелкий, неприятно липучий и довольно непривлекательный на вид сорняк, к тому же с крошечными цветками. Учитывая аналогию, которую Линней явно проводил между половыми органами человека и растений, вид с крошечными цветками он выбрал не случайно. Намек вовсе не такой уж тонкий: ранее в том же 1737 г. Линней опубликовал труд «Критика ботаники» (Critica Botanica) и в нем ясно изложил принципы, по которым следует строить латинские названия. Один из принципов гласил, что между растением и ботаником, в честь которого оно названо, должна быть четкая связь и желательно сходство. Так что не заметить намеренного оскорбления в названии «сигезбекия» было невозможно. Или, по крайней мере, невозможно было долго его не замечать. Сигезбек сначала поблагодарил Линнея в письме за оказанную честь, но тогда он еще не видел самого растения. Потом он все понял, и до конца жизни Сигезбек с Линнеем так и оставались врагами.

Половая система классификации растений Линнея, основанная на количестве тычинок и пестиков в цветке, оказалась не слишком удачной. Строение органов размножения, безусловно, очень важно, но одного подсчета тычинок и пестиков явно недостаточно. Этой системой вскоре перестали пользоваться, в том числе и сам Линней. Ей на смену пришли другие, построенные на совокупности многих существенных признаков, дающих возможность систематизировать разнообразие растений более естественным (и более соответствующим эволюции) способом. Так что возражения Сигезбека со временем утратили актуальность; а вот название «сигезбекия» до сих пор в ходу, и сигезбекия восточная по-прежнему невзрачный сорняк, липкий и неприятный.

На самом деле Линней не говорил прямо, что название «сигезбекия» задумано им как оскорбление (хотя не заметить это довольно трудно). Но в отношении некоторых других названий, приведенных в труде «Критика ботаники», он был честнее. Среди них пизония – колючее и «зловещее» дерево, названное в честь Виллема Пизо, чьи работы по флоре Бразилии иногда считались заимствованными из ранних трудов Георга Маркграфа; эрнандия – дерево с красивыми листьями, но неприметными цветками, получившее название в честь Франсиско Эрнандеса, работы которого были, по мнению Линнея, в высшей степени бесполезными; род дорстения – группа травянистых суккулентов из семейства тутовых (к которому относится шелковица), «чьи цветы невзрачны, словно уже миновали пору расцвета и увядают, [что] напоминает работы [Теодора] Дорстена»[51]. Впрочем, Пизо, Эрнандес и Дорстен давно умерли к тому времени, когда Линней выразил свои чувства к ним в научных названиях. Только Сигезбек был жив и мог почувствовать себя уязвленным.

Для того чтобы догадаться, что Линней намеренно старался оскорбить Сигезбека, нужно уметь читать между строк, – впрочем, Линней вообще редко объяснял, почему давал те или иные названия. Пизония, эрнандия и дорстения – исключения из правил. В этом Линней был не одинок: в те времена этимологию названий не объяснял почти никто. Только в XX в. систематики стали давать пояснения к названиям (хотя и сейчас это скорее рекомендация, чем требование). Но, даже объясняя происхождение названия, мало кто из систематиков станет открыто заявлять, что хочет кого-то оскорбить. Тем не менее именно так поступил Вернер Гройтер, чьей мишенью стал чешский ботаник Иржи Понерт. В 1973 г. Понерт опубликовал статью, в которой описал 254 новых вида растений из Турции и присвоил им названия. Ботаническое сообщество было удивлено, так как Понерт был тогда весьма молод и в Турции не работал. Вскоре выяснилось, что он просто взял растения, которые показались ему новыми, из недавно опубликованного описания флоры этого района и дал им свои собственные видовые названия (просто переведя эти описания на латынь, что соответствовало стандартным требованиям для присвоения названий новым видам в то время). Самих описанных им растений он почти наверняка не видел. Как оказалось, ничто из этого не противоречит Международному кодексу ботанической номенклатуры, поэтому названия Понерта считаются законными, но большинство ученых сочло его подход к публикациям в лучшем случае сомнительным. Гройтер отреагировал довольно изобретательно: в 1976 г. он назвал греческий вид клевера Trifolium infamiaponertii – буквально «трилистник бесчестия Понерта». В довольно язвительном примечании Гройтер пояснил, что название напоминает о неподобающем поступке Понерта, давшего названия растениям, которых он в глаза не видел.

Название Trifolium infamiaponertii не оставляет сомнений в том, что Гройтер имел в виду именно Понерта. Однако куда чаще, чтобы понять, что хотел сказать ученый, приходится читать между строк и собирать подсказки из разных источников. Например, через два столетия после того, как Линней дал название сигезбекии, два палеонтолога (тоже из Швеции, хотя, конечно, это совпадение) для той же цели использовали названия давно вымерших видов, обменявшись на редкость обидными оскорблениями. Чтобы понять, в чем заключались эти оскорбления, нужно провести целое расследование.

Эльза Варбург и Орвар Исберг занимались палеонтологией беспозвоночных, и их научная деятельность пришлась на период между двумя мировыми войнами. Варбург была еврейкой, а Исберг симпатизировал ультраправым (во время Второй мировой он вступил в шведскую пронацистскую оппозиционную партию Svensk Opposition). Мир шведской палеонтологии был весьма тесен, так что они наверняка часто виделись и, хотя письменных свидетельств тому почти нет, явно не слишком друг другу симпатизировали.

Первый выстрел в этой дуэли сделала Варбург. В 1925 г. в своей докторской диссертации она назвала в честь Исберга род трилобитов. Хотя она любезно поблагодарила Исберга за сбор окаменелостей, с которыми работала, название определенно не было почетным. В новом роду Isbergia было два вида, которые Варбург назвала Isbergia parvula и Isbergia planifrons. Сами по себе оба названия вполне обычные; у других трилобитов видовые эпитеты ничуть не лучше. Но, учитывая контекст, в котором это все происходило, их смысл был весьма прозрачен. По-латыни parvula означает «мелкая», «незначительная» или «пустячная», а planifrons – «плоскоголовый». В свете политических убеждений Исберга последнее название было особенно обидным (а Варбург сделала I. planifrons типовым видом этого рода). Ультраправые утверждали, что широкая, плоская форма черепа – признак умственной неполноценности, и считали ее принадлежностью «отсталых, неспособных к созиданию» рас (как писал французский антрополог Жорж Ваше де Лапуж, за работу которого с энтузиазмом ухватились нацисты). Назвав трилобита Исберга «плоскоголовым», Варбург обратила эту отвратительную доктрину против ее же приверженца. Подобный намек нельзя было оставить без ответа.

Через 9 лет Исберг нанес ответный удар: назвал род вымерших моллюсков Warburgia. Как и Варбург, в своем описании он начал с любезной благодарности в адрес коллеги за предоставленные экземпляры, но множество признаков говорят о том, что благодарность была неискренней. Во-первых, Варбург была женщиной внушительной комплекции, и, хотя Исберг дал названия 20 новым родам (некоторые из них по образцам, предоставленным Варбург), род, который он назвал в ее честь, имел особенно «толстые и раздутые» раковины[52]. А на тот случай, если бы этот намек был непонятен, в роде Warburgia он описал четыре вида: Warburgia crassa (что значит толстая), Warburgia lata (широкая), Warburgia oviformis (яйцеобразная) и Warburgia iniqua (вредная или несправедливая). Как описательные названия, они не очень полезны, тем более что виды мало отличаются по форме, но намек, повторенный в первых трех названиях, был весьма красноречивым. Наконец, он указал, что этот род лучше всего отличать от его близких родственников по четкому следу на раковине, оставленному аддуктором, замыкающим мускулом. При чем тут все это, спросите вы. Дело в том, что Исберг писал по-немецки и для обозначения мускула использовал термин Schließmuskel – у людей этим словом обозначается сфинктер или задний проход. И в следующем же предложении он пишет, что назвал род в честь Эльзы Варбург. Сам по себе каждый элемент описания варбургии ничем не примечателен: некоторые моллюски действительно толще других, многие носят названия вроде crassa и oviformis и нет никаких причин, почему при описании рода нельзя использовать термин Schließmuskel. Но если посмотреть на картину в целом, умысел Исберга нельзя не заметить.

История с названием Dinohyus hollandi кажется куда менее убедительной. Название этому вымершему свинообразному млекопитающему (Dinohyus означает «ужасный боров») было дано в 1905 г. Олафом Петерсоном, палеонтологом из Музея Карнеги в Питтсбурге, «в честь доктора У. Дж. Холланда, директора и исполняющего обязанности куратора отдела палеонтологии в Музее естественной истории имени Карнеги»[53]. Широко распространено мнение, что Петерсон выбрал такое название с намерением уязвить Холланда. Уильям Холланд часто настаивал на том, чтобы его указывали главным автором статей, написанных его сотрудниками, независимо от того, внес ли он в них свой вклад (по-свински загребая всю славу себе, отсюда и эпитет «ужасный боров»). Но у нас нет убедительных доказательств, что Петерсон придумал такое название именно с целью оскорбить Холланда или что тот воспринял его как оскорбление. Все домыслы, по-видимому, основаны на единственном отрывке из неопубликованной автобиографии Роберта Слоуна. Сам Слоун, в свою очередь, ссылается на рассказ пожилого палеонтолога Брайана Паттерсона, который, вероятно, был знаком с Петерсоном и Холландом уже на закате их карьеры, а сам родился через 4 года после того, как Dinohyus hollandi получил свое название. Так что об оскорбительной подоплеке этой истории нам известно в лучшем случае из третьих рук. Да и повод усомниться во всем этом тоже есть. Во-первых, вовсе не очевидно, что такое название показалось бы Холланду обидным. Он был зоологом, палеонтологом и хранителем музея, который много работал с ископаемыми млекопитающими (хотя его первой любовью были бабочки и мотыльки). Названный в его честь вид млекопитающих его скорее бы порадовал. Кроме того, перед тем как опубликовать название, Петерсон проконсультировался с Холландом, попросив его проверить правомерность названия рода Dinohyus. Холланд предложил другое название для этого рода, Dinochoerus, но не стал возражать против видового названия hollandi; так что в этой истории ничто не указывает на намерение оскорбить. Возможно, мы так никогда и не узнаем, пытался ли Петерсон выказать Холланду уважение или задеть его, но поразмышлять об этом забавно.

Иногда название может многими восприниматься как оскорбление, даже если изначально так не задумывалось. Лучшим примером этому служит история с названиями жуков-гладкотелок Agathidium bushi, Agathidium cheneyi и Agathidium rumsfeldi. В 2005 г. эти названия ввели энтомологи Келли Миллер и Квентин Уилер в ходе ревизии ранее недостаточно изученного рода Agathidium. В результате они описали 58 новых видов. Видовые названия bushi, cheneyi и rumsfeldi были, разумеется, даны в честь Джорджа Буша – младшего, Дика Чейни и Дональда Рамсфелда – соответственно президента, вице-президента и министра обороны в администрации США того времени. Можно легко представить, что эти названия были задуманы как оскорбительные. В конце концов, троицу политиков часто осуждали (и продолжают осуждать); жуки, носящие их имена, питаются гниющими грибами; а еще один жук с новым названием Agathidium vaderi (присвоенным в честь зловещего, пусть и вымышленного, лорда ситхов Дарта Вейдера) был изображен на фронтисписе монографии. Но те, кто увидел в этом оскорбление, явно поспешили с выводами. Ведущий автор, Келли Миллер, объясняет это так: «Мы хотели, чтобы названия были почетными. Мы двое были консерваторами в научном мире, работавшими вместе (что встречается нечасто). Дело было в самом начале иракской войны, и мы тогда выступали за вторжение. И, наконец, мы любим наших жуков! Мы не назовем новый вид в честь кого-то, кто нам не нравится. [В интервью] мы сравнили себя с Льюисом и Кларком, которые назвали три притока Миссури в честь Джефферсона, Мэдисона и Галлатина (президента, вице-президента и министра финансов [в то время])»[54].

Наверняка найдутся те, кто все равно увидит оскорбление в названиях A. bushi, A. cheneyi и A. rumsfeldi и в доказательство приведет A. vaderi. Но в той же монографии К. Миллер и К. Уилер назвали новые виды в честь своих выдающихся предшественников в прошлом и настоящем, энтомологов и коллекционеров, которые внесли вклад в изучение Agathidium, и автора научных иллюстраций. Нет никаких причин рассматривать название жука A. fawcetti (по имени иллюстратора) как дань уважения, а A. bushi – как оскорбление. И тут мы переходим к Дональду Трампу. Мало кто из публичных фигур в последнее время вызывал такие бурные эмоции как у сторонников, так и у недоброжелателей. Когда он баллотировался на пост президента США, его считали кем угодно – от спасителя американской свободы до величайшей угрозы ей же. Он продемонстрировал целый спектр неприятного (и это еще мягко сказано) поведения и предложил (а позже и ввел) различные законы, в том числе экологические, которые привели в ужас большинство ученых. Так что появление названия мотылька Neopalpa donaldtrumpi в первый же месяц его правления привлекло значительное внимание как в научных кругах, так и в СМИ. Что имел в виду автор этого названия Вазрик Назари?

С одной стороны, совершенно очевидно, почему мотылька, о котором идет речь, можно назвать Neopalpa donaldtrumpi. Голову насекомого венчает впечатляющая шевелюра из крупных светлых чешуек, и Назари указывает на ее сходство с не менее примечательной прической Трампа. Но это еще не все. Далее Назари поясняет: «Такое название выбрано, чтобы привлечь широкое внимание общественности к необходимости сохранения хрупкой природы США, где все еще живет много неописанных видов»[55]. N. donaldtrumpi – подходящий вид для привлечения внимания. Он обитает в дюнах Калифорнии и Нижней Калифорнии (Мексика), а одним из знаменитых предвыборных обещаний Трампа было построить стену, чтобы сдержать поток миграции через американо-мексиканскую границу. Образцы, по которым Назари описал новый вид, были собраны в северных Альгодонских дюнах – территории, находящейся под федеральной охраной. Кроме того, Трамп обещал отменить экологическое регулирование в Соединенных Штатах и, в частности, открыть для эксплуатации охраняемые западные земли. Так что можно сказать, что N. donaldtrumpi выражает интересы жертв политики Трампа, как людей, так и животных. Или, по крайней мере, интересы тех, кто его политику не одобряет. В какой-то степени Назари можно обвинить в том, что он зря сотрясает воздух. В конце концов, ядро избирателей Трампа никогда не интересовалось и вряд ли будет интересоваться мелким коричневым мотыльком или его латинским названием.

И все-таки неужели название Neopalpa donaldtrumpi можно счесть оскорбительным? Во всяком случае, так его восприняли ученые и СМИ, и вот по каким причинам. Во-первых, хорошо известно, что ученые, как правило, излишне либеральны в политических взглядах (вспомните комментарии Келли Миллера по поводу названия Agathidium bushi), поэтому сразу приходит на ум, что они выступают против Трампа. Во-вторых, прическу Трампа так часто высмеивают, что любое ее упоминание сразу кажется насмешкой. В-третьих, – и для многих это самый верный признак неприязни – в статье Назари объясняет, что N. donaldtrumpi отличается от своего близкого родственника N. neonata меньшим размером мужских гениталий. Это, конечно, похоже на обычные школьные насмешки и, видимо, навеяно заверением Трампа во время президентских дебатов 2016 г., что руки у него очень даже большие (хотя он, конечно же, имел в виду вовсе не руки). Однако Назари занимает более взвешенную позицию, по крайней мере публично. Он настаивает, что название основано исключительно на сходстве светлого «начеса» на голове мотылька с прической президента, а размер гениталий – всего лишь случайное совпадение[56]. При этом ученый совершенно справедливо указывает, что в систематике насекомых размер и форма гениталий – обычный признак, который используется для различения видов. Назари подчеркивает, что хотел привлечь внимание к мотыльку, его среде обитания и влиянию на нее политики Трампа, а не просто подшутить над президентом. Впрочем, он не станет расстраиваться, если люди воспримут это название как оскорбление в адрес политика, так же как и в том случае, если оно будет восприниматься как знак уважения. На самом деле Назари приводит интересный аргумент, утверждая, что смысл названия в какой-то степени определяется не только аудиторией, но и последующими событиями. Если президентство Трампа в долгосрочной перспективе окажется благоприятным для всего мира, то все будут считать, что название воздает президенту должное за его заслуги. Если после ухода Трампа ситуация в мире ухудшится, то название вида могут посчитать оскорблением. Время все расставит по своим местам, говорит Назари.

Итак, мы видим, что существует несколько явных, а также ряд спорных случаев, когда названия давались с намерением оскорбить. Однако в целом такое встречается очень редко. Вероятно, на то есть несколько причин. Во-первых, Международный кодекс по крайней мере зоологической номенклатуры рекомендует выбирать названия «по возможности… не оскорбительные», что не способствует появлению таких названий (впрочем, рекомендации в кодексе не являются обязательными, а кодекс ботанической номенклатуры и вовсе однозначно допускает «неподходящие или неприятные» названия). Во-вторых, независимо от того, разрешены или нет оскорбительные названия, большинство систематиков, похоже, считает это проявлением дурного тона. Наконец, если об этом не говорится совсем уж откровенно, подобное оскорбление вряд ли достигнет цели. Если человек, чьим именем назван новый вид, – ученый (или просто энтузиаст науки), он будет скорее рад, чем обижен. А не связанные с наукой люди, скорее всего, не заметят научное название, и даже если заметят, вряд ли обидятся.

Впрочем, это, пожалуй, не относится к таким названиям, как исбергия плоскоголовая и сигезбекия. Вот они наверняка могли показаться обидными.

Некоторые эпонимы[57] уникальны: у Уильяма Сперлинга, например, есть названный в его честь род улиток сперлингия и больше ни одно другое существо на Земле не носит его имя. У других полно «однофамильцев», например именем Ричарда Спруса названы 200 (как минимум) видов и родов растений. Речь, конечно, не идет о соревновании, но если бы оно проводилось, то кто бы в нем победил? Кто больше всех других увековечен в названиях представителей флоры и фауны Земли?

Плохая новость заключается в том, что ответить на этот вопрос очень сложно. При любой попытке сделать это мы сразу же сталкиваемся с двумя препятствиями. Прежде всего, установить правила игры не так-то просто. Если мы хотим подсчитать виды, названные в честь конкретного человека (как, например, 200 с лишнем видов, которые, по моим оценкам, названы в честь Ричарда Спруса), что именно мы будем считать? Стоит ли учитывать каждое название – все опубликованные sprucei, sprucella, spruceanum и т. п. – или исключить из нашего списка виды, чьи названия больше не в ходу (то есть для которых видовое название sprucei будет младшим синонимом)? Посчитать ли родовое название (печеночников) Sprucella один раз или по разу для каждого вида? Выходить ли за пределы вида, чтобы учесть названия отрядов, семейств, гибридных «видов», подвидов и разновидностей? А как насчет случаев, когда название было опубликовано, но публикация не соответствовала правилам Международного кодекса ботанической номенклатуры и поэтому считается нелегитимной? В общем, чем больше мы углубляемся в номенклатурные дебри, тем больше запутываемся.

Но, даже если мы сумеем договориться о правилах, возникает вторая сложность: как точно все подсчитать? Хотя попытки свести все известные латинские названия в доступные для поиска базы данных были довольно успешны, эти базы все еще весьма неполные, а литература слишком обширна, чтобы осуществлять подобный поиск вручную. К тому же при работе с базами тоже могут возникать неясности. Например, вы хотите узнать, сколько видов названо в честь Уильяма Кларка (соруководителя экспедиции Льюиса и Кларка), но поиск в базе данных по буквосочетанию clark поможет лишь отчасти, ведь фамилия Кларк слишком распространенная. Конечно, бывает полезен поиск в оригинальной литературе, но не всегда: до недавнего времени новые названия удручающе часто публиковались без объяснения этимологии. Иногда есть подсказки: например, если вид описан на основе материала, собранного в экспедиции Льюиса и Кларка, то самым вероятным кандидатом будет тот самый Уильям Кларк, – но часто намерения автора названия просто невозможно понять.

К счастью, есть и хорошие новости: наше любопытство все же может быть удовлетворено. Хотя получить точные цифры очень сложно, можно довольно быстро произвести приблизительную оценку, которой будет вполне достаточно, чтобы ответить на наш вопрос. Так кто же больше всех удостоился чести быть увековеченным в латинских названиях? Вы можете и сами догадаться, а прочитав эпиграф к этой главе, скорее всего, уже догадались. Конечно же, это Чарльз Дарвин, хотя конкуренция здесь жестче, чем может показаться.

Чарльз Дарвин, несомненно, самое узнаваемое имя в биологии (и одно из самых узнаваемых имен в науке вообще, наряду с Исааком Ньютоном, Альбертом Эйнштейном и некоторыми другими). Его «Происхождение видов» – самая известная научная книга всех времен, а заключительный абзац – самый известный отрывок во всей научной литературе. Этот абзац начинается со слов о густо заросшем береге, который и сегодня продолжает олицетворять биоразнообразие Земли отчасти из-за того, что завершает столь прославленную книгу, а отчасти потому, что фраза сама по себе необыкновенно красива. Заросший берег – прекрасная метафора и для огромного разнообразия живых существ, носящих имя Дарвина, среди которых, что вполне логично, множество видов растений, насекомых, порхающих вокруг, и даже червей, ползающих по влажной земле. Сколько же всего видов названо в честь Дарвина? Список названий животных, составленный Миличем с соавторами (2011), а также тщательное прочесывание баз данных растений, грибов, водорослей и ископаемых позволяет установить, что в честь Дарвина названо 363 вида и 26 родов. Есть виды с названием darwini, darwiniana, charlesdarwini, даже cephalidarwiniana (что буквально означает, как ни странно, «голова Дарвина»). Называть виды в его честь начали давно, с листоухого хомячка Phyllotis darwini, которого описали в 1837 г. на основе экземпляров, собранных Дарвином во время экспедиции на корабле «Бигль». Это продолжается и в наши дни: совсем недавно, например, усоногому рачку присвоили название Regioscalpellum darwini, отдавая тем самым дань признательности великому ученому и отмечая не слишком известную работу Дарвина по усоногим ракообразным (а ведь он изучал их восемь лет и опубликовал четырехтомную монографию, посвященную этой группе).

Преимущество Дарвина в нашем соревновании (воображаемом, конечно, но ради шутки представим, что оно состоялось) не так уж велико. Помимо Ричарда Спруса, еще как минимум 9 человек могут похвастаться, что в их честь названо более 200 видов. Что печально, но вполне предсказуемо, все они – мужчины европейского происхождения, и это еще раз отражает проблему, которая в научной среде пока еще полностью не решена. Однако в других отношениях сам состав удостоившихся такой чести весьма любопытен. Некоторые из этих людей почти так же известны, как Дарвин, другие – нет, хотя и заслуживают этого, кто-то никогда не получит широкого признания за пределами своей области. Некоторые родились в достатке и могли позволить себе роскошь финансировать собственную научную карьеру, в то время как другие изо всех сил старались прокормить себя и свою семью. Кто же эти люди, наступающие на пятки Дарвину?

Начнем с Альфреда Рассела Уоллеса, современника Дарвина. Через 12 лет после того, как Дарвин вернулся из экспедиции на корабле «Бигль», Уоллес отправился из Англии в Бразилию, где провел 10 лет, путешествуя по Амазонии (там он, кстати, познакомился с Ричардом Спрусом, дневники которого много позже будет редактировать для публикации). В дальнейшем он провел 8 лет на Малайском архипелаге, где пришел (совершенно независимо) к той же блестящей догадке, которая прославила Дарвина, а именно: что все виды живых существ на Земле имеют общее происхождение, а естественный отбор – основной механизм эволюции. Хотя Дарвин первым выдвинул идею естественного отбора и обосновал ее подробнее и убедительнее, Уоллес тоже заслуживает похвалы как ученый, одновременно с Дарвином сделавший это открытие. Также он внес огромный вклад в биогеографию, экологию и науку об окружающей среде, а в книге «Место человека во вселенной» (Man’s Place in the Universe)[58], опубликованной в 1904 г., по сути, положил начало астробиологии (науке о жизни на других планетах, если она там существует). Уже 150 лет биологи дают названия видам в честь Альфреда Уоллеса, отмечая его заслуги как теоретика и человека, собравшего огромную естественно-научную коллекцию: он отправил в Англию тысячи образцов тропических растений. В результате в честь него названо по меньшей мере 257 видов, а скорее всего, около 300 – меньше, чем у Дарвина, но все равно немало.

Другой претендент на победу в нашем соревновании тоже тесно связан с Дарвином – это Джозеф Далтон Гукер, ботаник, директор Королевских ботанических садов Кью. Он был близким другом Дарвина и вел с ним постоянную переписку. За 40 лет дружбы они написали друг другу около 1400 писем. В начале карьеры Гукер путешествовал по миру, собирая образцы флоры и фауны; первое путешествие он совершил в 1839 г. в Антарктиду на корабле «Эребус». Он также посетил Гималаи, Ближний Восток, Марокко и Соединенные Штаты (где жаловался, что «кровати удивительно чистые и удобные, а вот подушки слишком мягкие»). Позже он работал в Королевских ботанических садах Кью, стараясь поддерживать их статус, возможно, самого знаменитого ботанического сада в мире; он также превратил их гербарий в богатейшую коллекцию образцов со всех уголков земного шара. В Ботанических садах Кью, благодаря руководству Гукера, знания о мировой флоре стремительно росли день ото дня. Так сколько же видов названо в его честь? И тут может возникнуть неясность, связанная с тем, что отец Джозефа Гукера (Уильям Гукер) тоже был блестящим, выдающимся ботаником и тоже работал директором Королевских ботанических садов (в течение 24 лет, до своего сына), а значит, тоже достоин увековечения в названии видов. Существует четыре или пять сотен растений (и несколько животных) с названием hookeri (или вроде того), но какие из них даны в честь Гукера-младшего, а какие – в честь его отца? Поскольку этимология объяснена не всегда, точный ответ мы, скорее всего, никогда не узнаем. Но так как оба Гукера были титанами науки викторианской эпохи, то вряд ли кто-то из этих двоих сильно обошел другого по числу видов. Давайте считать, что их было примерно поровну – по 200–300 видов у каждого.

Следующий участник нашего состязания – Александр фон Гумбольдт. Он умер в мае 1859 г., всего за 6 месяцев до публикации «Происхождения видов», – в тот знаменательный год одна научная эра начиналась, а другая подходила к концу. Гумбольдт родился в 1769 г. в богатой семье, принадлежащей к прусской аристократии. В детстве он собирал растения, насекомых, камни – все, что попадалось ему под руку, и дома его прозвали «маленький аптекарь». В молодости он вращался в самых образованных научных и философских кругах Берлина, затем посещал несколько университетов, где изучал экономику, государственное управление, политические и естественные науки, математику, иностранные языки, финансы и (вдобавок ко всему) геологию и горное дело. Он работал государственным инспектором шахт, но больше интересовался сбором образцов растений, проводил зоологические эксперименты (его завораживало воздействие электричества на животных, как живых, так и мертвых) и обсуждал всевозможные вопросы с представителями интеллектуальной элиты Пруссии: Иоганном Вольфгангом фон Гёте, Фридрихом Шиллером и другими. Однако он мечтал о путешествиях по миру. В поисках экспедиции, к которой можно было бы присоединиться, он задействовал свои связи в аристократических кругах нескольких европейских стран и в конце концов получил от короля Испании разрешение на поездку в испанские колонии в Новом Свете. Путешествие началось в 1799 г. (ровно через 100 лет после того, как Мария Сибилла Мериан отправилась в Суринам). В Новом Свете Гумбольдт провел пять лет, укрепив свою репутацию самого блестящего ученого своего времени. Отчасти его гениальность заключалась в том, что он использовал наблюдения для выявления общих экологических закономерностей (например, таких, как изменение растительности вдоль высотного и широтного градиентов), которые сохраняются во всем мире. Это был человек, которого можно считать энциклопедистом даже по меркам того времени, и за долгую карьеру он опубликовал многочисленные работы по ботанике, зоологии, минералогии, экологии, географии, астрономии, политическим наукам, этнографии и философии.

Работы Гумбольдта оказали влияние на многие поколения ученых, в том числе на Дарвина, что очень важно в свете обсуждаемой нами темы. Еще молодым человеком, которому только предстояло ступить на палубу «Бигля», Дарвин жадно поглощал рассказы Гумбольдта о его странствиях по Латинской Америке; позже он назовет Гумбольдта вдохновителем своего собственного путешествия. Гумбольдт сегодня уже не так известен, как в те времена, на пике славы. Но имя его живет, ведь в его честь названы многие географические объекты по всему земному шару и за его пределами: например, горы на пяти континентах, административно-территориальные единицы (города и округа) в десяти штатах США и одной канадской провинции, университеты по меньшей мере в двух странах и одно море – море Гумбольдта – на Луне. А как насчет живых существ (из-за которых имя Гумбольдта, собственно, и появилось в этой главе)? В своей книге «Открытие природы» (The Invention of Nature)[59] Андреа Вульф сообщает о 400 видах, названных в честь Гумбольдта (почти 300 видов растений и более 100 видов животных), так что Гумбольдт с небольшим отрывом опережает Дарвина[60]. Однако подсчет Вульф почти наверняка сделан с определенной натяжкой: чтобы получилось ровно 400 видов, наверняка пришлось посчитать и названия, дублирующиеся в результате изменений в таксономии (например, Dumerilia humboldtii и Acourtia humboldtii представляют собой названия одного и того же вида пустынного пиона до и после таксономической ревизии, переместившей его из одного рода в другой; таким образом, следует посчитать только один из них, но никак не оба). Если все учесть, то у Гумбольдта останется около 250 названных в его честь видов – впечатляющий показатель, сравнимый с результатами Спруса и Хукера, но все же значительно уступающий Дарвину с его 389 видами. Возможно, в честь Гумбольдта названо и больше разных объектов, если считать географические названия и все остальное, но не видов живых существ.

Дальше идут три не столь известных ботаника: Аугусто Вебербауэр, Джулиан Стейермарк и Сайрус Гернси Прингл. Начнем с Прингла (1838–1911), потому что он был во многих отношениях полной противоположностью Гумбольдту. Гумбольдт принадлежал к интеллектуальной и социальной элите Пруссии – Прингл вырос на маленькой ферме в Вермонте. Гумбольдт родился в богатой семье и получил прекрасное образование – Принглу пришлось бросить учебу в колледже, потому что его отец и старший брат умерли, и надо было заниматься делами фермы, чтобы прокормить мать и себя самого. При жизни Гумбольдта в Европе бушевали войны, но они никак его не задели – Прингла призвали в армию Федерации в разгар Гражданской войны в Америке (будучи квакером-пацифистом, он отказался служить, попал в тюрьму, где страдал от жестокого обращения, и в итоге был освобожден указом Авраама Линкольна). Но Гумбольдт с Принглом оба любили растения. Поначалу интерес к ботанике проявился у Прингла в том, что он выращивал новые сорта культурных растений на своей ферме. В середине 30-х гг. он начал собирать образцы растений в окрестностях родного Вермонта. Он быстро завоевал репутацию опытного коллекционера и в 1880-е гг. был нанят Гарвардским университетом и Смитсоновским институтом для сбора растений на западе Соединенных Штатов и в Мексике. За время своих путешествий он отправил в гербарии всего мира около полумиллиона гербарных образцов, представляющих 20 000 видов. Более 2000 из этих видов оказались новыми для науки, и около 300 из них теперь носят его имя.

Вебербауэр (1871–1948) и Стейермарк (1909–1988) также были активными собирателями образцов для гербариев, и в честь каждого из них названо примерно 250 видов растений (и небольшое число животных). Вебербауэр родился в Германии и большую часть жизни провел в Перу, где изучал и преподавал ботанику. Интересное совпадение: некоторое время он преподавал в Немецкой школе имени Александра фон Гумбольдта в Лиме. Среди растений-тезок Вебербауэра есть род великолепных колонновидных кактусов из Перуанских Анд, вебербауэроцереус. Вернее, великолепны сами кактусы, название у них несколько тяжеловесное, а название вида «вебербауэроцереус вебербауэра» (Weberbauerocereus weberbaueri) и вовсе почти непроизносимое. Наконец, Стейермарк (1909–1988) был американцем, который долгие годы изучал и собирал образцы флоры Центральной и Южной Америки и родного штата Миссури. В первом путешествии в Южную Америку он прошел по стопам Ричарда Спруса, искавшего цинхону в Эквадоре. В 1942 г. Япония оккупировала Яву, главный мировой источник хинина, и военные США поняли, что на Тихоокеанском театре военных действий их самым грозным противником может стать малярия. Стейермарк присоединился к двум десяткам других американских ботаников в «хинных миссиях», целью которых было найти новые источники коры хинного дерева и заменить продукцию с яванских плантаций. Так было положено начало его южноамериканским коллекциям, которые он собирал 40 лет и которые в общей сложности насчитывают десятки тысяч гербарных образцов. Стейермарк описал около 2000 новых для науки видов и дал им названия, но и другим ботаникам осталось достаточно новых видов, которые могли быть названы в его честь.

Не кажется ли вам странным, что мы до сих пор не добрались до энтомологов? Насекомые нуждаются в названиях куда больше растений: последних на Земле примерно полмиллиона видов (из них названия получили 400 000), а насекомых… мы даже не знаем сколько. Существует как минимум 2 млн видов насекомых, но вполне вероятно, что и 10 млн, а может, и все 100. Названия и описания имеют пока лишь чуть меньше миллиона из них, так что энтомологам есть где развернуться. Как минимум два энтомолога присоединились к клубу обладателей 200 эпонимов: Вилли Кушель и Джеффри Монтейт.

Вилли Кушель (1918–2017) работал в Чили и Новой Зеландии, где изучал долгоносиков (с семейством которых по разнообразию и числу видов могут соперничать только жуки-стафилиниды). Он вырос на ферме на юге Чили и пришел к изучению энтомологии несколько окольным путем. В университете он два года изучал философию, четыре года – теологию и два года прослужил священником, прежде чем продолжить учебу и стать преподавателем. Энтомология была четвертой дисциплиной, которую он освоил, и, защитив по ней в 1953 г. диссертацию в Университете Чили, Кушель получил докторскую степень по биологии. Он был энергичным и целеустремленным полевым исследователем и собрал огромные коллекции насекомых в самых труднодоступных местах Южной Америки, а затем в Новой Зеландии и Новой Каледонии. Многие виды из этих коллекций теперь носят его имя: по недавним подсчетам, в его честь названы 212 видов и 28 родов.

Джеффри Монтейт – последний в моем списке претендентов и единственный, кто все еще активно занимается наукой, поэтому то, что он попал в этот список, может вызвать удивление. Со времени жизни Гумбольдта, Уоллеса, Прингла и других прошло достаточно много лет, чтобы накопилась внушительная коллекция видов-тезок. Кроме того, все они, за исключением, пожалуй, только Стейермарка и Кушеля, работали в те времена, когда большая часть мира только открывала свои тайны для западных биологов-исследователей, причем они сами сыграли в этом заметную роль. По сравнению с ними Монтейт просто младенец. Этот австралийский энтомолог родился в 1942 г., но в его честь уже названо 225 видов и 15 родов. Такая лавина имен, по-видимому, отражает две стороны карьеры Монтейта. Во-первых, он был куратором двух крупнейших в Австралии музейных коллекций насекомых и позвоночных и с энтузиазмом отправлял коллекции экспертам-систематикам, которые определяли образцы, неизменно обнаруживая в ящиках и коробках новые виды и называя некоторые из них в честь Монтейта. Во-вторых, подобно Кушелю, он сам собрал сотни тысяч образцов, возглавляя экспедиции в горы Северного Квинсленда и Новой Каледонии. В то время их фауна была практически неизвестна западной науке – это были последние неисследованные земли на планете, каким был весь мир во времена Уоллеса, Дарвина и Гукеров. Вот как сам Монтейт рассказал об этом:

Назвать новый вид в честь того, кто его обнаружил, – обычное дело, а у Монтейта было и желание, и возможность собирать образцы все новых и новых видов.

Вот и определились наши претенденты на победу – Дарвин и еще десяток человек, почти его догоняющих. Возможно, вы заметили странное упущение. А где же в этом списке Линней? В конце концов, он не только изобрел нашу систему научного наименования, но и тем самым обеспечил возможность называть виды в честь людей. Его роль в развитии систематики как науки можно без преувеличения считать основополагающей; кроме того, он дал названия тысячам видов. И все же, похоже, в его честь названо «всего» около сотни видов – тоже немало, но гораздо меньше, чем у куда менее известных ученых вроде Прингла и Монтейта. Неясно, почему виды в честь Линнея называли так редко. Может, дело в том, что он сам собрал не так уж много образцов, а работал в основном с теми, которые присылали ему студенты и коллеги, путешествовавшие по миру, в то время как Линней (большую часть времени) оставался в Упсале. А может быть, давать название в его честь просто представляется слишком банальным.

Какова бы ни была причина, Линней (который явно считал, что достоин любых мыслимых почестей), несомненно, был бы уязвлен тем, что не вошел в десятку победителей.

К какому же выводу мы, собственно, пришли в результате нашего исследования? Если просто посчитать виды, носящие имена ученых, то у Дарвина есть по крайней мере несколько ближайших соперников. Но если посмотреть немного под другим углом зрения, то два имени стоят особняком: это, разумеется, Дарвин и Уоллес. В честь Ричарда Спруса названо больше 200 видов, но все они исключительно растения – от мхов до высоченных деревьев. К тому же все эпонимы Спруса относятся к современным видам, представляющим лишь поверхностный слой истории жизни на Земле, которая на самом деле гораздо глубже. То же самое верно или почти верно и в отношении видов, носящих имена Прингла, Вебербауэра, Стейермарка и Гукеров. По другую сторону древа жизни расположились почти все виды Вилли Кушеля и Джеффри Монтейта – насекомые, пауки и другие членистоногие. Только в честь Уоллеса и Дарвина названо значительное число современных и вымерших видов, причем представляющих почти все ветви древа жизни на Земле.

Рассмотрим 389 тезок Дарвина. Среди них есть растения (например, хлопчатник Дарвина, Gossypium darwinii), насекомые (пчела-листорез Дарвина, Megachile darwiniana) и черви (дождевой червь Дарвина, Kynotus darwini) – словом, представлен весь «заросший берег». Там имеются водоросли (Lithothamnion darwini), грибы (паутинник Дарвина, Cortinarius darwinii), лишайники (кладония Дарвина, Cladonia darwinii), губки (Mycale darwini), кораллы (Pacifigorgia darwinii), рыба (морской слизень Дарвина, Paraliparis darwini), лягушки (Ingerana charlesdarwini), ящерицы (широкопалый геккон Дарвина, Tarentola darwini), млекопитающие (листоухий хомячок Дарвина, Phyllotis darwinii) и птицы (нотура Дарвина, Nothura darwinii). Есть даже динозавр (дарвинзавр, Darwinsaurus evolutionis, хотя это название скорее остроумное, чем благозвучное). Список видов, носящих имя Уоллеса, примерно такой же, хотя он и короче. Виды, названные в честь Дарвина и Уоллеса, охватывают биоразнообразие Земли как вширь, так и вглубь – и совершенно справедливо. В конце концов самое грандиозное достижение этих двух натуралистов в том и состоит, что они объединили наши представления обо всей жизни на Земле в единую картину. Физика все еще ждет своей теории великого объединения, тогда как у биологии оно уже 160 лет как имеется – это эволюционная теория, теория происхождения видов путем естественного отбора. (Не дайте слову «теория» ввести вас в заблуждение; эволюция так же реальна, как и все в нашем природном мире, и значительно более понятна, чем, скажем, та же гравитация.)

Идея эволюции появилась до Дарвина и Уоллеса; еще Гумбольдт писал о постепенном изменении признаков у видов. Но именно работа Дарвина (дополненная одновременно высказанными идеями Уоллеса) сделала эволюцию путем естественного отбора основой всей биологии. Именно эволюция объясняет огромную разницу между птицами и пчелами, между рыбами и орхидеями, между губками и морскими водорослями. И она же объясняет огромное сходство между ними. Это верно для признаков, которые были хорошо известны Дарвину и Уоллесу, например конвергентная эволюция крыльев у летающих животных. Но куда больше впечатляет то, что это верно также и для признаков, о которых во времена Дарвина никто понятия не имел, например для кодирования белков в структуре ДНК – механизма, который используют все живые организмы (с незначительными вариациями) для записи и передачи генетической информации. Так как все живые существа произошли от общего предка и диверсифицировались в ходе естественного отбора, то все многообразие жизни на Земле можно считать поразительно богатой вариацией на одну тему – и поэтому биология является синтетической наукой, а не просто набором частных случаев.

Так что, хотя каждый из названных в честь Дарвина видов сам по себе отмечает его вклад в науку (как и в случае с Уоллесом), самая большая дань уважения ему – это то, что все виды, носящие его имя, представляют весь «заросший берег» во всем его многообразии. Возможно, так проявился коллективный разум, когда систематики по всему миру, изучающие всевозможные формы жизни, современные и вымершие, не сговариваясь, присвоили имя Дарвина множеству разнообразных видов. Разнообразие жизни поражает, но понимание того, что в основе всего лежит эволюция путем естественного отбора, поражает не меньше. Дарвин понимал, как важно его прозрение, и подытожил свои мысли в знаменитой заключительной фразе абзаца о «заросшем береге» (а значит, всего труда «О происхождении видов путем естественного отбора…»): «Есть величие в этом воззрении, по которому жизнь с ее различными проявлениями Творец первоначально вдохнул в одну или ограниченное число форм; и между тем как наша планета продолжает вращаться согласно неизменным законам тяготения, из такого простого начала развилось и продолжает развиваться бесконечное число самых прекрасных и самых изумительных форм»[62].

Существуют бесчисленные формы жизни, прекрасные и удивительные, все они нуждаются в названиях. И имя Дарвина заслуженно встречается во всех уголках заросшего берега.

«Как я люблю тебя? – вопрошала Элизабет Барретт Браунинг и сама же отвечала: – Считай». С этой строки, настолько знакомой, что она почти превратилась в клише, начинается ее 43-й сонет из цикла «Сонеты с португальского». Барретт Браунинг написала сонеты для мужа Роберта Браунинга и о нем, применив профессиональные поэтические приемы, чтобы выразить свою любовь. Пабло Пикассо при помощи особых приемов живописи создал по меньшей мере 60 портретов своей (первой) возлюбленной Фернанды Оливье, а Рихард Вагнер, используя свое музыкальное мастерство, сочинил симфоническую пьесу «Идиллия Зигфрида» для (второй) жены Козимы. Никого не удивляет, что любовь можно передать с помощью поэзии, живописи или музыки. Мы привыкли, что искусство исследует и выражает чувства. А как насчет науки? Широко распространено мнение, что в науке нет места эмоциям и потому ученый должен быть холодным, невозмутимым и превыше всего ценить беспристрастность и объективность. Можно согласиться с тем, что чувства и эмоции не должны влиять на выводы ученого, но уж точно нельзя утверждать, что ученые бесчувственны. Они проявляют эмоции, когда выбирают темы для исследований, когда пишут или рассказывают о своей работе, а также когда дают названия открываемым ими новым видам. Любовь – величайшее из человеческих чувств, и радует то, что у поэтов, художников и музыкантов на нее нет монополии. Ученые называют новые виды в честь дочерей и сыновей, сестер и братьев, жен и мужей и даже – иногда – тайных возлюбленных и людей, к которым испытывают безответную любовь. Если оскорбительные названия говорят, что ученым не чужды низменные порывы, то латинские названия, выражающие любовь, показывают, что ученые способны испытывать самые высокие человеческие чувства.

Довольно широко распространены названия, данные в честь детей. Для начала вспомним латинские названия, которые придумал Шарль-Люсьен Бонапарт, племянник Наполеона Бонапарта. Французский аристократ, унаследовавший титул князя в Италии, он также был биологом и орнитологом, который открыл ряд новых видов птиц и присвоил им названия. (Он также открыл и продвинул молодого американского натуралиста Джона Джеймса Одюбона, чьи картины с изображением американских птиц позже стали знаменитыми, хотя тот и не достиг успехов в карьере из-за отсутствия связей в американской научной элите.) В 1854 г. Бонапарт описал новый вид императорских (плодоядных) голубей – пятнистокрылого плодоядного голубя, эндемика с Филиппин, назвав его Ptilocolpa carola (сегодня Ducula carola). Видовое название carola – латинизированное имя Шарлотты, 22-летней дочери Бонапарта. Он писал: «Я посвящаю его [название] своей дочери графине Примоли, Шарлотте, которая достойна своего славного имени», – что трогательно, но все же немного странно[63]. Странно, потому что Бонапарт называет дочь «графиней» и громко заявляет о ее семейных связях (Шарлоттой звали и ее тетю, принцессу и племянницу императора Наполеона I Бонапарта), при том что сам Шарль-Люсьен Бонапарт был убежденным республиканцем и осуждал склонность других называть виды в честь членов королевской семьи. Четырьмя годами ранее он даже назвал райскую птицу Diphyllodes respublica, тем самым заявив о своих республиканских идеалах. Любовь, как известно, слепа; и в этом случае любовь Бонапарта к дочери, возможно, не позволила ему усмотреть парадокс в высокопарном упоминании «Шарлотты, графини Примоли».

Называть птиц в честь дочерей, вероятно, было своего рода традицией. В 1846 г. Жюль Бурсье (с соавтором Этьеном Мюльсаном) назвал колибри Trochilus franciae в честь дочери Франсии. В 1902 г. Отто Финш назвал вьюрка из Юго-Восточной Азии канареечным вьюрком Эстер, Serinus estherae, в честь дочери Эстер. И пожалуй, самый наглядный пример: в 1839 г. Рене Лессон назвал новый вид шалашников золотым шалашником Анаис (Sericulus anais) в память дочери, написав, что «[название дано в честь] Анаис Лессон, умершей в возрасте 11 лет; пусть название птицы будет вечно напоминать о глубочайшей скорби отца»[64]. Все три птицы были позднее переведены в другие роды: сегодня это Amazilia franciae, Chrysocorythus estherae и Mino anais, – но имена дочерей остаются.

Такие имена давали не только птицам и не только в XIX в. Маленький австралийский динозавр лиеллинозавра, Leaellynasaura amicagraphica, был назван в 1989 г. Томасом и Патрицией Рич в честь их дочери Лиэллин. Что приведет в восторг ребенка сильнее, чем динозавр, названный в его честь? Только личное участие в раскопках, и, разумеется, школьница Лиэллин помогала родителям раскапывать «своего» динозавра. Другим детям остается только завидовать. Несколько лет спустя брат Лиэллин, Тимоти, тоже получил в дар динозавра: тимим (Timimus) был назван в честь сына четы Рич и его тезки австралийского ученого и защитника окружающей среды Тима Фланнери. Но, конечно, не каждый родитель занимается изучением динозавров (или птиц), поэтому некоторым детям достались более странные подарки. Дочь Джудит Уинстон Элиза обзавелась мшанкой. Мшанки – это крошечные водные беспозвоночные, образующие колонии, с виду немного похожие на коралл. Уинстон объяснила, что новый вид Noella elizae очень подходит Элизе, потому что его оранжевые щупальца похожи на ее прическу цвета «клубничный блонд». «Не знаю, простит она меня или нет», – размышляла Уинстон в интервью СМИ[65]. Noella elizae получила название только в 2014 г., так что еще не наступило время ответа на этот вопрос. Детей часто смущают проявления родительской любви, и лишь со временем смущение перерастает в признательность.

Часто фигурируют в названиях видов и имена жен. Шарль-Люсьен Бонапарт назвал род голубей (Zenaida) в честь жены Зенаиды (она же мать Шарлотты, графини Примоли) – это горлицы-зенайды, к которым относятся хорошо известные в Северной Америке плачущие и белокрылые горлицы. Не желая от него отставать, Жюль Бурсье назвал колибри в честь жены Алины (Ornismya alinae), а Рене Лессон – колибри и голубя в честь своих жен Клеманс и Зои (Lampornis clemenciae и Columba zoeae). Вероятно, нет ничего удивительного в том, что в XIX в. в названиях использовались имена жен, а не мужей, потому что до недавнего времени почти всегда их авторами были мужчины. В одной подборке видов были приведены все названия видов рода алоэ, которые даны в честь людей, и в результате получилась такая же забавная картина, что и с птицами Бонапарта, Бурсье и Лессона: 12 видов алоэ названы именами жен и ни одного – именем мужа.

Малое количество названий в честь мужей – еще один признак того, что, как это ни печально, женщины были лишены возможности заниматься наукой, а следовательно, и присваивать видовые названия. Это, конечно, далеко не самая большая несправедливость (разумеется, по отношению к женщинам, а вовсе не к мужьям, в честь которых не называют виды). И все же приятно видеть признаки прогресса в этой сфере в XX и XXI вв. Несомненно, имена жен в названиях видов появляются до сих пор, например в названии паразитирующего на муравьях гриба – Ophiocordyceps albacongiuae, которое было дано в 2018 г. в честь Альбы Конгиу, жены энтомолога Дэвида Хьюза. И хотя кто-то может решить, что ей не повезло из-за того, что она вышла замуж за человека, который изучает паразитические грибы, а не райских птиц, но тем не менее это дар от всего сердца. Однако сегодня все чаще появляются и названия, данные в честь мужей. Например, в 1984 г. Анхелес Альвариньо назвала новую сифонофору (родственницу медуз и кораллов) из Антарктики Lensia eugenioi в честь мужа Эухенио Лейры, а в 2005 г. Дафна Фаутин дала имя мужа Роберта Буддемейера морскому анемону (актинии) – Anthopleura buddemeieri. В интервью СМИ Фаутин объяснила, что названием A. buddemeieri она не намекала ни на какое физическое сходство между мужем и анемоном. Сасанка Ранасингхе в 2018 г. назвала паука-оонопида Grymeus dharmapriyai в честь мужа Прасанны Дхармаприйи. Это могло бы показаться уничижительным, но Ранасингхе выбрала вид с красивым стернитом (пластиной, покрывающей нижнюю сторону головогруди паука) в форме сердца. Так что паук Дхармаприйи – практически живая «валентинка». Наконец, есть лишайник бриория Кока (Bryoria kockiana). Этот вид получил название в честь своего тезки не совсем обычным путем. Его первооткрыватели выставили на продажу права на названия нескольких новых видов с целью сбора средств на постройку перехода для животных через автостраду в Британской Колумбии. Победителем торгов стала художник-анималист Энн Хансен, которая выразила желание, чтобы этот вид лишайника назвали в честь ее покойного мужа Генри Кока.

Любовь не ищет прямых путей, поэтому некоторые латинские имена даны в память о весьма запутанных отношениях. Энтомологи Келли Миллер и Квентин Уилер в 2005 г. назвали жуков-гладкотелок в честь своих жен: агатидиум Амы (Agathidium amae) и агатидиум Мары (Agathidium marae). Возможно, вы помните, что мы уже упоминали о других видах Agathidium, названных в честь Буша-младшего, Дональда Рамсфельда и Дика Чейни. Еще один жук, Agathidium kimberlae, назван в честь бывшей жены Уилера «за понимание и поддержку его таксономических увлечений на протяжении всей четверти века в браке»[66]. Уилер объяснил, что еще до развода он обещал назвать ее именем какой-нибудь вид и выполнил обещание, придумав название A. kimberlae. Уилер подробно описал, в честь кого назвал свой вид, но в других случаях все покрыто завесой тайны. Возьмем, например, французского ботаника Раймона Аме, который в 1910-е гг. назвал три вида растений в честь женщины по имени Алис Леблан. Алис упоминалась как «подруга» или «хорошая знакомая» Аме, и они явно были близки. В описании седума Селии Sedum celiae (celiae – анаграмма имени Alice) Аме пишет о ней с «величайшей симпатией», а в описании Kalanchoe leblancae называет ее «милой подругой» и предполагает, что название вида должно напомнить ей о «томном очаровании того осеннего вечера», когда они впервые нашли растение нового вида[67]. Но в названии третьего вида Аме превзошел самого себя. Вместе с Алис они описали вид Kalanchoe mitejea, где mitejea – анаграмма словосочетания je t’aime (что по-французски означает «я люблю тебя»). Мы почти ничего не знаем об Алис Леблан. Возможно, они любили друг друга в юности, а потом их пути разошлись, или у них была внебрачная связь, потому что Алис почти наверняка не была женой, которая упоминается в некрологах Аме, хотя имя ее и не называется.

Если Аме был не слишком откровенен насчет Алис Леблан, то Эрнст Геккель не видел нужды в подобной осторожности. Немецкий естествоиспытатель Геккель (1834–1919) был блестящим ученым-энциклопедистом, который занимался философией, морской биологией, искусством и, к сожалению, пытался при помощи теории эволюции обосновать превосходство европейцев над другими культурами. Карьера Геккеля полна блестящих достижений, он открыл, описал и дал названия тысячам видов (в большинстве своем морским беспозвоночным). В его личной жизни, однако, не все было так гладко. Его первая жена, Анна Сете, трагически погибла всего через полтора года после свадьбы, и Геккель был просто убит горем. Хотя он снова женился, второй брак (с Агнес Хушке), похоже, не принес счастья ни одной из сторон. Есть много признаков, говорящих о том, что супруги охладели друг к другу; однако в случае Геккеля это проявилось совершенно необычным способом – через латинские названия, которые он придумывал новым видам. В честь Агнес он назвал по крайней мере один вид (одноклеточную радиолярию, что-то вроде крошечной амебы с панцирем), но откровенно выразил свои чувства, назвав необыкновенно красивую медузу в честь Анны. В 1879 г. он описал медузу, дав ей имя Desmonema annasethe (ныне Cyanea annasethe), а в 1899 г. написал о ней в альбоме «Красота форм в природе» (Kunstformen der Natur)[68]: «Видовое название этой необыкновенной дискомедузы – одной из прекраснейших и интереснейших медуз – увековечивает память об Анне Сете, очень талантливой, удивительно нежной жене автора этого произведения, которой он обязан самыми счастливыми годами своей жизни»[69].

Все это очень мило и трогательно, вот только, когда Геккель это писал, он уже был женат на Агнес. Как она восприняла такое публичное унижение, мы не знаем, но вряд ли ей было приятно. Вероятно, еще менее приятно ей было узнать о другой медузе, Rhopilema frida, которую Геккель назвал в честь своей возлюбленной Фриды фон Услар-Глейхен. В 1898 г. Фрида написала Геккелю восторженное письмо об одной из его книг, завязалась переписка, за время которой пара обменялась более чем 900 письмами. Сначала письма были посвящены науке, но вскоре стали приобретать все более личный и жаркий характер. В июне 1899 г. они договорились о встрече. Фриде было около 35 лет, Геккелю – 65 (а Агнес, которая все еще оставалась его женой, 56). Позже он писал о «трепете желания», охватившем его после первого поцелуя; а встретившись с Фридой в марте 1900 г., писал ей: «Любимая… ты мой идеал – настоящий идеал жены… Помахав тебе на прощание сегодня в 6:15 утра, я провел в гостинице, где прошло наше романтическое свидание, еще два часа!! Твой “великовозрастный безумец” совершил все мыслимые и немыслимые глупости – еще раз умылся… в твоем умывальнике и предался благоговейным воспоминаниям в обеих [наших] волшебных комнатах»[70].

В то же время Геккель никак не мог решить, как ему поступить с Фридой. Он не хотел расставаться с Агнес, но и Фриду терять не хотел и, судя по всему, жутко страдал от собственной нерешительности. Роман (вернее сказать, мучения) закончился в 1903 г., когда Фрида умерла от передозировки морфия, и Геккель вернулся к жизни с Агнес. Он никогда не рассказывал Агнес о Фриде (хотя трудно предположить, чтобы она ничего не заподозрила), но Rhopilema frida поведала всему миру о его тайной страсти.

Геккель признавался, что творил из-за любви к Фриде «все мыслимые и немыслимые глупости», впрочем, любовь – или, по крайней мере, увлечение – заставляла людей совершать безрассудства с начала времен. Даже Линней, который так серьезно относился к ботанике, таксономии и собственной персоне, однажды позволил безответному увлечению затуманить свой разум. Это случилось в конце его жизни, когда в 1767 г., в возрасте 60 лет, он назвал род гераниевых растений Monsonia в честь леди Энн Монсон. В этом нет ничего предосудительного, само по себе название «монсония» вполне обосновано. Монсон была известна своим вкладом в ботанику, и, хотя Линней никогда не встречался с ней лично, он наверняка был знаком с ее работами в этой области. Более того: различные виды монсонии растут в Индии и Южной Африке, где она жила и собирала образцы растений, так как сопровождала мужа, полковника Джорджа Монсона, который служил в британском гарнизоне в Калькутте. На самом деле название монсонии так и осталось бы ничем не примечательным, если бы не сохранился черновик письма Линнея к Энн Монсон, написанный столь напыщенным стилем, что, читая его, поневоле испытываешь смущение:

Вероятно, Линней так и не отправил письмо, что говорит о том, что помрачение разума у него длилось недолго. Интересно, чего он ожидал, написав его? Да, он дважды заявляет, что его любовь невинна, и «рождение» маленькой дочери – это лишь метафора (ведь он пишет о растении монсонии, а не предлагает леди Энн родить ему настоящего ребенка). Но если его намерения были невинны, то письмо все же содержит определенную двусмысленность, даже по стандартам прозы XVIII в., подразумевавшим некую напыщенность стиля. У многих видов монсоний лепестки нежно-розовые, и сегодня трудно смотреть на них, не думая о румянце, который, несомненно, окрасил бы лица Линнея и Энн Монсон, если бы Линней все же дописал и отправил ей это письмо.

Я начал главу с предположения, что латинские названия, запечатлевшие чью-то любовь, говорят о том, что ученые способны на самые высокие человеческие чувства. Возможно, истории с Геккелем и Линнеем не самые показательные, но, как мы знаем, любовь и правда иногда заставляет людей совершать безрассудства, если не что-то похуже. Поэтому давайте закончим этот рассказ примером, который действительно вдохновляет, – улиткой Aegista diversifamilia, название которой в 2014 г. придумали Чжи-Вэй Хуан вместе с коллегами из Национального Тайваньского педагогического университета. Название diversifamilia не относится к конкретному человеку, оно, скорее, говорит о том, что у всех должна быть свобода любить и что все проявления любви в равной степени прекрасны. A. diversifamilia (в переводе с латыни «разные семьи») названа так в поддержку однополых браков и предоставления равных прав сексуальным меньшинствам. Когда Хуан придумывал название нового вида улиток, на его родном Тайване как раз активно обсуждалась тема однополых браков (В 2017 г. решением Конституционного суда были отменены законы, признающие только гетеросексуальные браки. Два года, предоставленные законодательным органам для принятия соответствующих мер, были отмечены многочисленными протестами и контрпротестами, однако в мае 2019 г., когда оставалась всего неделя до окончания этого срока, Законодательное собрание Тайваня все же приняло законопроект о легализации однополых браков. На этом споры не закончатся, но на тот момент любовь победила.) В пресс-релизе авторы названия объяснили, что гермафродитизм улитки (все ее особи одновременно мужского и женского пола) весьма отличается от нашего способа размножения и демонстрирует разнообразие сексуальных ориентаций и отношений в животном царстве, а название улитки может представлять разнообразие отношений среди представителей нашего собственного вида.

Как и название райской птицы Бонапарта Diphyllodes respublica, название Aegista diversifamilia критиковали, потому что таким образом политика была допущена в сферу науки и научной литературы, где ей, казалось бы, не место. Но ведь это просто название, а не научный вывод, оно говорит не о том, как устроен мир природы, а о том, как должен быть устроен человеческий мир. Любовь поистине универсальное чувство или должна таким быть, и если об этом нам напомнит название улитки, пусть так и будет.

Латинские названия могут многое рассказать нам об истории, биологии, культуре и науке. По отдельности они увековечивают тысячи достойных людей, которые внесли вклад в развитие науки или общества в целом. Но если рассмотреть все названия в совокупности, то оказывается, что они не отражают истинной картины, так как в них представлены далеко не все, кто по-настоящему заслужил такую честь. Дело в том, что научные названия как признание чьих-то заслуг распределены далеко не равномерно с точки зрения этнического разнообразия человечества (как, впрочем, и многое другое в мире). Например, сотни видов названы в честь натуралистов и исследователей викторианской Англии – исключительно белых людей, обычно из привилегированных семей, таких как Дарвин и Бейтс, Уоллес и Спрус. Эта закономерность касается, конечно, не только Англии: множество видов названо в честь Гумбольдта и Рудбека, Копа и Бюффона… Список белых западных мужчин может занимать сотни страниц.

Обратимся к фактам и рассмотрим упоминавшуюся выше подборку названий видов рода алоэ. Ее авторы обнаружили в этом роде 278 названий, данных в честь разных людей, из них 87 % составляют мужчины (в основном белые). Разумеется, дело в том, что женщины в течение долгого времени были лишены возможности проявить себя в науке, к тому же многие названия присваивались десятилетия или даже столетия назад, когда эти ограничения были еще жестче. Но, даже если учесть все это, в названиях рода алоэ, да и в научных названиях в целом имеются явные пробелы. Это вовсе не значит, что Дарвин, Бейтс и им подобные мало сделали для науки, – их вклад огромен, и они по праву увековечены в названиях живых существ. Но не стоит думать, что они одни достойны такой чести.

Этническое разнообразие человечества в названиях представлено очень выборочно, и особенно остро это проявляется в том, что почти не упоминаются коренные народы. Однако названия, данные в их честь, все же существуют, и если усердно поискать, то можно найти десятки видов, носящие имена коренных жителей разных мест. Конечно, «десятки» – это капля в море эпонимических названий, но даже и эта капля показывает некоторые интересные закономерности.

Начнем с того, что существует довольно много научных названий, посвященных самим коренным народам, а не отдельным их представителям. Например, жук-скакун Neocollyris veddah и паук-гоблин Aprusia veddah названы в честь племени веддов, живущего на Шри-Ланке, протерозойский фоссилизованный микроорганизм Cerebrosphaera ananguae – в честь племени анангу из Юго-Западной Австралии, а пчелы-листорезы Hoplitis paiute, H. shoshone и H. zuni – в честь трех коренных народов Юго-Запада США. Как правило, такие названия даются в честь племен, которые живут на той же территории, что и названный вид. Иногда они вызывают горечь, как в случае с голавлем реки Умпкуа – исчезающим видом рыбы, которая встречается только в этой реке в штате Орегон. Его научное название, Oregonicthys kalawatseti, дано в честь племени калавацетов, или куитш. Калавацеты жили в окрестностях реки Умпкуа в конце XVIII – начале XIX в. и, к несчастью для себя, часто сталкивались с европейскими исследователями и переселенцами. Обычная печальная история: помимо прямых конфликтов с переселенцами они страдали от занесенных европейцами болезней и крупномасштабных экологических изменений, вызванных земледельческой деятельностью белых поселенцев. К концу XIX в. численность калавацетов резко сократилась, и, хотя у них остались потомки, их язык и культура в значительной степени были утрачены. Теперь в тех же местах в Орегоне те же самые факторы угрожают и голавлю Умпкуа. Авторы названия O. kalawatseti так писали об этом: «Когда-то в Орегоне жили коренные народы, говорившие на большем количестве языков, чем вся Европа. Калавацеты… были частью утраченного этнического разнообразия, и [наше название] служит предупреждением о подобном же снижении разнообразия пресноводных рыб Орегона»[72].

А как насчет видовых названий в честь отдельных представителей коренных народов? Здесь мы наблюдаем нечто поистине любопытное: такие названия существуют, но значительная часть из них даны в честь императоров, правителей и правительниц, а также военачальников. Вот несколько примеров:

● мотылек Adaina atahualpa и лягушка Telmatobius atahualpai (Атауальпа – последний император инков);

● плодовая мушка Drosophila ruminahuii (Руминьяви – инкский военачальник, который после смерти Атауальпы до последнего возглавлял сопротивление испанцам);

● бабочка Parides montezuma (Монтесума – император ацтеков);

● рыба-меченосец Xiphophorus nezahualcoyotl (Акольмистли Несауалькойотль – правитель города-государства Тескоко племени акольхуа в Центральной Мексике);

● бабочка Vanessa tameamea (Камеамеа – гавайская королевская династия, неверно транслитерировано);

● пауки Eriauchenius andriamanelo, E. andrianampoinimerina, E. rafohy, E. ranavalona и E. rangita (названы в честь двух королей и трех королев доколониального Магаласийского королевства на Мадагаскаре);

● рыба Etheostoma tecumsehi (Текумсе – вождь народа шауни, воин, который сражался с американскими войсками, возглавил конфедерацию племен, вступившую в союз с британцами в начале XIX в.).

Первое, что приходит на ум при виде этого списка, – нас завораживают имена вождей и военачальников коренных народов. В этом нет ничего удивительного, ведь мы не менее очарованы именами монархов и выдающихся полководцев в западных культурах. Конечно же, есть названия и в честь представителей королевских семей Запада – самым известным (и впечатляющим) примером может служить виктория амазонская, Victoria amazonica, с ее огромными листьями диаметром 3 м, плавающими по поверхности воды. Но рассматривать историю и культуру человечества (туземную или иную) лишь через призму деятельности императоров и военачальников – весьма ограниченный подход. В этом свете название змеи Geophis juarezi – как глоток свежего воздуха: оно дано в честь Бенито Хуареса, первого представителя коренных народов, ставшего президентом Мексики. Хуарес происходил из племени сапотеков, и, хотя время его правления (он был впервые избран в 1861 г. и оставался у власти до смерти в 1872 г.) не было безоблачным, его помнят в значительной степени как реформатора, который продвигал права коренных народов Мексики.

Императоры, королевы и президенты не имеют особого отношения к науке (по крайней мере, напрямую). Я начал эту главу с замечания о том, как часто встречаются названия, данные в честь западных натуралистов, таких как Дарвин, Бейтс, Коп и Бюффон. А как насчет коренных народов, которые также внесли большой вклад в науку? Но если названия в честь представителей коренных народов в целом довольно редки, то названий в честь тех из них, кто способствовал развитию научного знания, можно буквально пересчитать по пальцам. Вероятно, на то имеются две причины. Первая и самая очевидная заключается в том, что коренное население долгие годы было лишено возможности заниматься наукой, – если смотреть шире, то и доступа к образованию и участию в общественной жизни, – что было следствием европейского колониализма. По сути, представителям коренных народов просто не позволили внести свой вклад в науку, который потом можно было бы увековечить в названии видов (эта тема требует более подробного обсуждения, чем мы можем позволить себе в этой книге). Вторая причина, по моему мнению, кроется в том, что вклад коренных народов мы просто не замечаем. Они этим занимаются уже давно, но наши учебники о них не пишут.

В эпоху западноевропейской колонизации и исследования новых земель, особенно в XVIII и XIX вв., наблюдался быстрый рост научных знаний о биоразнообразии Земли. (Разумеется, все это принесло неисчислимые страдания жителям земель, которые подверглись колонизации.) Научный прогресс той эпохи можно в значительной степени объяснить двумя глобальными процессами: потоком образцов, добытых во время зарубежных экспедиций, в европейские и североамериканские музеи, сады и зоопарки и обратным потоком коллекционеров и натуралистов, отправлявшихся с экспедициями в те части мира, которые стали доступны для изучения. Некоторые исследователи, коллекционеры и натуралисты, участвовавшие в этих процессах, сегодня не слишком известны (например, полковник Роберт Тайтлер, с которым мы познакомились в главе 10), других, например Дарвина, знают все. Но мало кто из них работал в одиночку. В экспедициях и поездках с целью сбора образцов обычно участвовали местные проводники, помощники в полевой работе и другие подсобные работники, и их вклад был велик – без них многие экспедиции просто потерпели бы неудачу. Например, в недавнем исследовании Джон ван Вихе высказывает предположение, что в знаменитой экспедиции Альфреда Рассела Уоллеса на Малайский архипелаг, вероятно, участвовали более 1000 местных помощников. Лучшие западные натуралисты понимали, что коренные народы являются бесценным источником информации о местной флоре и фауне. Охотники, собиратели и целители, например, часто досконально знают не только то, какие существа обитают в их регионе, но и их привычки, повадки и образ жизни, а также где и когда их можно найти и как добыть образцы. Коренным народам обычно свойственна весьма сложная система представлений о флоре и фауне, и их знания удивительным образом совпадают с более поздними научными оценками биоразнообразия. Поэтому многие «открытия» новых видов западная наука не смогла бы совершить без участия представителей коренных народов.

Однако их вклад часто игнорируют или недооценивают. Традиционные знания о местных видах, например, нередко пренебрежительно называют «народной систематикой». Это отражает общее неприятие западными учеными традиционных знаний (хотя, возможно, их стоит назвать наукой) коренных народов. Их представления о природе зачастую отвергаются как основанные лишь на рассказах и формально не подтвержденные, хотя нередко «новое» научное открытие, о котором трубят со всех сторон, оказывается давным-давно знакомым местным жителям.

Понятно, какие последствия имеет этот подход при выборе названий для новых видов. Тот вклад, который коренные народы внесли в наше понимание биоразнообразия Земли, чрезвычайно редко отмечается в видовых названиях. Французский орнитолог Франсуа Левайан назвал южноафриканскую кукушку в честь представителя народа хой-сан – своего проводника и возницы Клааса, которого он восхвалял как брата и описывал свойственным ему высокопарным слогом как «великодушного Клааса, юного ученика природы, чей добродетельный ум никогда не испытывал губительного влияния наших изящных институций»[73]. Точнее говоря, он назвал кукушку в честь Клааса лишь наполовину. Левайан, чья научная деятельность пришлась на конец XVIII в., был одним из последних противников линнеевской системы именования. Когда он описал новый вид (а он описал их много), то дал ему только общее название – в данном случае Клаасова кукушка. Тем, кому 20 лет спустя довелось сделать официальное переописание и присвоить этому виду научное название Cuculus klaas (сегодня Chrysococcyx klaas), стал английский зоолог Джеймс Фрэнсис Стивенс.

Насколько мне удалось выяснить, Левайан был первым, кто присвоил новому виду название в честь представителя коренного населения, но с колониальных времен до нас дошло еще несколько подобных названий. Британский орнитолог Эдгар Леопольд Лейард назвал шри-ланкийскую мухоловку Butalis muttui (сегодня Muscicapa muttui) «в честь [своего] старого, преданного слуги Мутту, чьему терпеливому упорству [я обязан] таким количеством лучших образцов птиц»[74]. Точно так же немецкие ботаники Пауль Ашерсон и Георг Швайнфурт назвали африканское растение из семейства ивовых Homalium abdessammadii в честь кенийца Мохаммеда Абд-эс-Саммади, который был Швайнфурту «вернейшим другом» и попутчиком[75]. (Не слишком понятно, следует ли считать Абд-эс-Саммади коренным жителем, поскольку история заселения Кении, переселения и перемещения выходцев из разных мест и ее колонизации до появления европейцев была весьма сложной.)

Зато нам достоверно известно, что женщина по имени Сакагавея из племени шошонов сопровождала знаменитую экспедицию Льюиса и Кларка (1804–1806) через северо-запад Соединенных Штатов, выступая в роли переводчика, гида и знатока местной природы. Помимо прочего, считается, что после перехода через горы, во время которого путешественникам пришлось съесть всех запасных лошадей и даже сальные свечи, именно Сакагавея предложила употреблять в пищу корни камассии съедобной (латинское название Camassia quamash происходит от ее названия на языке индейцев не-персе (нимипу), записанного в дневнике Кларка). Экспедиция Льюиса и Кларка вернулась через два года с большим количеством собранного материала, в том числе наблюдений о природе тех мест и множеством образцов растений, животных и минералов (они обнаружили как минимум 94 новых для науки вида растений). По крайней мере четыре вида сегодня носят имя Сакагавеи: скорпионовая муха Brachypanorpa sacajawea, комар-долгоножка Tipula sacajawea, муха-журчалка Chalcosyrphus sacawajeae и красиво цветущее травянистое растение Lewisia sacajawiana. Последний вид интересен тем, что растение принадлежит к роду, названному в честь Льюиса, и все 19 видов этого рода имеют большие съедобные корни, которые собирали индейцы на западе Северной Америки. Хорошее название, хоть и не идеальное, так как L. sacajaweana – редкое эндемичное растение (встречающееся только в некоторых частях Центрального Айдахо), которое Сакагавея, вероятно, никогда не видела. Впрочем, другие растения из этого рода она наверняка знала.

Названия в честь Сакагавеи и других представителей коренных народов, присвоенные в колониальную эпоху, вызывают противоречивые чувства. Они даны в память о тех, кто внес реальный вклад в исследования, но все же эти люди были на вторых ролях, а значит, эти народы были лишены возможности громко заявить о себе в науке, и так было по всему миру. Ситуация начинает постепенно исправляться, но происходит это очень медленно. Вот почему меня так радует все растущее число водорослей, названных в честь Изабеллы Эбботт. Эбботт была первой коренной уроженкой Гавайских островов, которая получила степень доктора наук (в 1950 г.), она стала мировым экспертом по морским водорослям тропической части Тихого океана. За долгую, блестящую карьеру она открыла больше 200 видов водорослей и дала им названия, много писала о традиционных знаниях гавайцев в области ботаники и морской биологии и научила несколько поколений студентов любить эти предметы. Ее глубоко уважали коллеги-альгологи (альгология – раздел биологии, изучающий водоросли), которые неоднократно пользовались случаем, чтобы назвать открытые виды водорослей в ее честь. Среди «ее» водорослей – Pyropia abbottiae, Dasya abbottiana, Udotea abbottiorum, Phydodris isabellae, Liagora izziae, а также роды Abbottella, Isabbottia и Izziella. Самое прекрасное из последних трех – иззиелла, потому что в этом роду первым описанным видом стала Izziella abbottae, т. е. заслуги Изабеллы («Иззи») Эбботт были отмечены и в родовом, и в видовом названии. (Сегодня оно, увы, считается младшим синонимом Izziella orientalis.) К сожалению, потенциал многих людей, подобных Изабелле Эбботт, был растрачен впустую из-за отсутствия у них возможностей. Сколько их, таких безвестных изабелл, которые ждут случая привнести свои таланты в науку! И наука только выиграет от их участия.

Итак, налицо двойная несправедливость: научное сообщество допускает в свои ряды слишком мало представителей коренных народов и вклад последних в науку не заслужил достаточного признания. Однако мы уже дали названия почти миллиону видов, и осталось как минимум еще несколько миллионов неоткрытых и неназванных. И этой возможностью можно воспользоваться, чтобы отметить вклад в науку ученых всех стран и народов. А значит, названия будут даваться в честь людей, принадлежащих к самым различным этническим группам, что потребует осознанных усилий по поиску достойных кандидатов на эту честь. Можно с уверенностью сказать, что таких людей найдется немало.

Однако в связи с этим следует высказать предостережение. Прежде чем поспешить называть тысячи новых видов в честь представителей коренных народов, нужно подумать об уважении к соответствующим культурам. В некоторых сообществах такие названия будут приветствоваться, их сочтут за честь. Другие же могут реагировать по-разному, как минимум по двум причинам. Во-первых, те коренные жители, которые когда-то оказывали помощь западным экспедициям, возможно (хотя и непреднамеренно), поддерживали таким образом колонизацию, которая принесла столько страданий. Например, экспедиция Льюиса и Кларка, может, и не ставила перед собой цель разрушить и вытеснить коренные сообщества на американском Северо-Западе, но нет никаких сомнений, что сведения, добытые в экспедиции, привели именно к такому результату. Поэтому названия в честь Сакагавеи, хоть и призванные отметить ее вклад в науку, могут по понятным причинам рассматриваться некоторыми сообществами коренных народов как указание на ее сотрудничество с западными колонизаторами. Во-вторых, сама идея увековечить кого-то, дав его имя объекту (виду животных, горе, зданию и т. п.), логична в большинстве западных культур, но нет никаких оснований ожидать, что она будет приемлемой в других частях мира. В западной части Северной Америки, например, топонимы не принято давать в честь людей; вместо того чтобы называть места именами людей, представители многих культур дают людям имена по названию мест. Если в этих сообществах подобным же образом относятся к названиям животных и растений, то вид, носящий имя человека, будет воспринят скорее с недоумением, чем с благодарностью.

В других туземных культурах из-за традиций, связанных с верой в магическую силу имен, эпонимические названия могут показаться неуважительными или угрожающими. Например, группа новозеландских маори, опрошенных Джуди Вики Папа, решительно поддержала использование для названий новых видов слов из языка маори, но только не имен людей. Как выразился один из опрошенных по поводу имен предков, «это было их имя, оно принадлежит им, они признаны своим народом, и именно народ должен их чтить»[76]. Для маори имена не просто идентифицируют людей – они рассказывают об их жизни и генеалогии, передают знания и обозначают место человека в единой вселенной. Поэтому использование имен для обозначения вида вполне могут воспринять как оскорбление. Во многих австралийских коренных сообществах реакция была бы еще более резкой из-за культурных обычаев, запрещающих произносить или писать имя недавно умершего человека. Как долго длится запрет на упоминание имени покойного и насколько это вообще практикуется, зависит от сообщества, но возможные последствия называния видов в честь людей очевидны. Причем это слишком упрощенный подход: скорее всего, внутри одного сообщества существует такое же разнообразие мнений, как и в нашем обществе, так что одни люди могут радоваться, если в честь их соплеменника назовут какой-нибудь вид, а другие, вполне возможно, почувствуют себя оскорбленными. Поэтому с названиями стоит быть поаккуратнее. Сдержанность и уважение – это третья причина столь малого числа названий в честь коренных жителей (помимо дискриминации и замалчивания их заслуг, о которых мы уже говорили). Может показаться, что подобная сдержанность представляет науку в лучшем свете, но я лично отношусь к этому скептически; такой подход объяснил бы отсутствие названий в честь некоторых коренных культур, но никак не почти полное отсутствие упоминания такого рода культур в названиях видов.

Кажется, подобными рассуждениями я загнал науку в тупик: продолжать называть новые виды в честь людей западного мира – значит поддерживать колониальные традиции в науке, а если называть их в честь представителей коренных народов, то есть риск нарушить их обычаи. Как же найти выход из этой сложной ситуации? Если вообще не называть виды в их честь, мы не сможем отдать дань признательности этим людям (и народам), которых исключают как из науки, так и ее истории. Поэтому, если вы хотите назвать вид в честь кого-то из коренных жителей, просто поговорите с членами соответствующего местного сообщества. Это может быть конкретный человек, чьи заслуги вы хотите отметить, или его потомки, глава общины или старейшина, которые подскажут, насколько приемлемо такое название в данной культуре. Хороший пример показали Дэвид Селдон и Ричард Лешен, которые в 2012 г. дали названия шести новым видам жуков из Новой Зеландии. Все видовые названия были основаны на языке маори (хотя ни одно из них не было дано в честь человека), но только после того, как авторы посоветовались с представителями народа маори, живущими в районах, где были обнаружены жуки. Конечно, такого рода консультации не гарантируют, что обид не возникнет, потому что во всех обществах существуют различия во мнениях. Но в жизни вообще нет гарантий, что какой-либо ваш поступок никого не обидит. А тот факт, что вы советуетесь с местными жителями, – это сам по себе жест уважения, значительно повышающий вероятность, что такое название будет сочтено за честь.

Можно считать, что водоросли Изабеллы Эбботт – Izziella abbottae и другие – зажгли луч надежды. Они напоминают, что ученые могут называть виды в честь людей из разных культур, в том числе из коренных народов, и при этом не нарушать ничьих традиций. Да, иззиелла, возможно, не самый яркий представитель живого мира – она довольно маленькая, хрупкая и малоизвестная. Но эта маленькая, хрупкая и малоизвестная водоросль относится к группе, которую Изабелла Эбботт любила и которую мы знаем гораздо лучше именно благодаря ее самоотверженным усилиям. Это поистине достойная дань уважения исследовательнице. Название иззиелла (и даже тысяча ему подобных) не решит всех мировых постколониальных проблем. Но даже маленькие шаги тоже приближают к цели.

У ос в целом дурная репутация. Как и у Малфоев.

Осы относятся к отряду перепончатокрылых насекомых, наряду с пчелами, муравьями и пилильщиками. Это чрезвычайно разнообразная группа животных: на сегодняшний день описано и названо более 150 000 видов перепончатокрылых и еще столько же предстоит открыть. Осы поразительные и часто красивые существа, но люди их, как правило, не любят. Первое, что многие представляют при слове «оса», – испорченный пикник, ужасная боль от укуса во время работы на огороде или бегство с террасы, которую оккупировали перепончатокрылые захватчики. Безусловно, большинство видов ос не ведут себя подобным образом, но в некотором отношении они еще менее привлекательны. Большинство ос – паразитоиды. Это, как правило, мелкие насекомые, взрослые особи которых откладывают яйца на других насекомых или в их тела, а личинки затем растут и питаются внутри своих несчастных хозяев. Насекомое, в котором растет паразитоид, может жить как обычно, не подозревая о своей печальной судьбе. Личинка осы может даже манипулировать его поведением: заставлять есть дольше и больше, чтобы развивающейся внутри личинке тоже было чем питаться. Насекомое-хозяин почти наверняка обречено: обычно оно гибнет в тот достойный фильма ужасов момент, когда взрослая оса вырывается из тела хозяина, который ей больше не нужен. Так что ничего удивительного, что у ос плохая репутация.

Томас Сондерс и Даррен Уорд учитывали это, когда сообщили об открытии нового вида паразитоидной осы из Новой Зеландии. Он принадлежит к роду Lusius, и они ухватились за возможность назвать его Lusius malfoyi. Люциус Малфой (по-английски имя Lucius пишется через «с», хотя звучит так же, как название рода) – персонаж саги о Гарри Поттере, так что здесь есть и каламбур, и отсылка к любимым книгам. К тому же в названии имеется еще один интересный намек. Люциус, по большому счету, персонаж отрицательный, он участник организации «Пожиратели смерти» и сражается на стороне злобного лорда Волан-де-Морта против сил добра. При этом он интересный и сложный персонаж. После Первой магической войны Люциус утверждал, что его преданность Волан-де-Морту была вызвана заклятием (хотя неясно, говорил ли он правду). К моменту кульминационной битвы за Хогвартс он, по сути, сломлен и отвергнут Волан-де-Мортом и играет незначительную роль, им движет скорее любовь к жене и ребенку, чем высшее предназначение в борьбе зла и добра. Сондерс и Уорд считают, что ос, как и Люциуса Малфоя, нужно сначала понять, а потом о них судить. Относительно немногие виды этих насекомых жалят людей или наносят экономический ущерб, зато многие приносят пользу, регулируя численность сельскохозяйственных вредителей (помимо всего прочего). Все они появились благодаря естественному отбору, который не служит ни добру, ни злу, а вознаграждает за заботу о потомстве. Наконец, что касается осы Lusius malfoyi, то это паразитоид, но, поскольку образцы вида собраны только с растений, мы не знаем, на каких насекомых-хозяев эта оса нападает. Как и ее тезка Люциус Малфой в Поттериане, оса играет свою особую роль в невообразимо сложном мире природы – роль, которую мы пока еще до конца не понимаем.

Lusius malfoyi – не единственный вид, названный в честь вымышленного персонажа. Он даже не единственный вид, носящий имя героя саги о Гарри Поттере. В названии краба Harryplax severus, например, целых две отсылки. Род, Harryplax, назван в честь биолога-любителя, собиравшего образцы морских животных, Гарри Конли, но название намекает и на более знаменитого Гарри (Поттера), потому что Конли обладал «сверхъестественной способностью находить редких и интересных существ, как по волшебству»[77]. Название вида, severus, напоминает нам о Северусе Снейпе – волшебнике и преподавателе Хогвартса, чьи мотивы и предыстория оставались тайной на протяжении семи книг и раскрылись только в кульминационном эпизоде последней книги серии. Так и краб оставался незамеченным и неописанным в течение 20 лет с тех пор, как его впервые образцы попали в коллекцию. Также среди этимологических собратьев Lusius malfoyi есть как минимум три паука, названных в честь гигантского паука Арагога, которого вырастил лесничий Хогвартса Рубеус Хагрид. Они называются Ochyrocera aragogue, Lycosa aragogi и Aname aragog, и, к счастью, ни один из них по размерам и близко не подобрался к хагридовскому Арагогу с его пятиметровым размахом ног. Но удивительнее всех четвертый паук под названием Eriovixia gryffindori, названный в честь Годрика Гриффиндора, одного из четырех волшебников – основателей Хогвартса. Почему в честь Гриффиндора назвали паука? Четыре основателя вместе зачаровали шляпу Гриффиндора, которая с тех пор волшебным образом распределяла вновь прибывших учеников по четырем факультетам Хогвартса. Распределяющая шляпа описывается в книгах о Гарри Поттере просто как «остроконечная Волшебная шляпа… вся в заплатках, потертая и ужасно грязная», но в фильмах она конической формы, серо-коричневая, с загнутым кончиком тульи. Именно так и выглядит паук, вероятно чтобы больше походить на высохший и свернувшийся лист. Ученые, давшие название Eriovixia gryffindori, объясняют свой выбор так: «Этот паук уникальной формы получил название от сказочной… распределяющей шляпы, принадлежавшей (вымышленному) средневековому волшебнику Годрику Гриффиндору… и появившейся благодаря богатому воображению мисс Дж. К. Роулинг, выдающегося мастера слова. От авторов, с восхищением, за возрождение утраченного волшебства»[78]. Волшебство действительно возродилось, потому что книги о Гарри Поттере, написанные с потрясающей фантазией, завлекли в волшебный мир литературы больше детей, чем что бы то ни было за много-много лет.

Названия в честь героев Поттерианы, как и следовало ожидать, лишь верхушка айсберга. Среди других недавних примеров два рода глубоководных червей, названных в честь персонажей из серии Джорджа Мартина «Песнь льда и пламени»: Abyssarya – в честь Арьи Старк (плюс abyss, «бездна», потому что образцы были собраны на глубине более 4 км в Тихом океане) и Hodor – в честь конюха Ходора. Названия семи видов ос-бетилид, взятых из того же цикла: Laelius arryni, L. baratheoni, L. lannisteri, L. martelli, L. targaryeni, L. tullyi и L. starki, – представляют семь благородных домов Вестероса. Кенийское прибрежное полуводное растение называется Ledermanniella maturiniana в честь доктора Стивена Мэтьюрина из цикла книг Патрика О’Брайана «Хозяин морей». Мэтьюрин – превосходный натуралист, но неважный моряк, который то и дело выпадает из лодки, а местообитание его растения-тезки – берег реки – часто оказывается под водой. Если вам больше по вкусу юмористическое фэнтези, то могу предложить целый набор перепончатокрылых: в монографии с описанием 179 новых видов наездников рода Aleiode 34 вида были названы в честь персонажей серии книг Терри Пратчетта «Плоский мир». Поскольку эти наездники – паразитоиды и смертельны для хозяев, 9 из них вполне уместно названы в честь членов Гильдии Убийц из этих романов: Aleiodes tmaliaae, A. teatimei, A. selachii, A. pteppicymoni, A. prillae, A. nivori, A. flannelfooti, A. downeyi и A. deathi. Чтобы вы не думали, что систематики читают только массовую и жанровую литературу, добавим к списку сахарного жука Oileus gasparilomi (носящего имя Гаспара Илома, героя книги «Маисовые люди» лауреата Нобелевской премии по литературе Мигеля Анхеля Астуриаса) и сома-карандаша Ituglanis macunaima (названного в честь Макунаимы, героя одноименного модернистского романа Мариу де Андради).

Конечно, вымышленные персонажи не обязательно должны быть героями романов. Есть виды, названные в честь персонажей комиксов, например жуки-долгоносики Trigonopterus asterix, T. idefix и T. obelix, носящие имена героев серии «Приключения Астерикса» Рене Госинни и Альбера Удерзо. Десятки видов названы в честь героев фильмов и телесериалов, например трилобит Han solo, оса Polemistus chewbacca и действительно похожий на губку гриб Spongiforma squarepantsii, носящий имя героя мультфильма «Губка Боб Квадратные Штаны». Особенно интересное название посвящено персонажу радиопередачи 1960-х гг. Яре Цимрману. В 2014 г. трое чешских ученых назвали цианобактерию Calochaete cimrmanii в честь этого вымышленного чешского ученого-энциклопедиста. Цимрман впервые появился в радиосериале «Винный безалкогольный погребок “У паука”», но со временем проник во все сферы чешской культуры. Предполагалось, что он жил до Первой мировой войны и внес огромный вклад в мировую литературу, искусство, науку и спорт. Так, помимо прочего, он убедил Чехова, что для знаменитой пьесы нужны не две сестры, а три, первым ввел акушерскую практику в Швейцарии, был лишь в семи метрах от того, чтобы стать первым покорителем Северного полюса, принес Пьеру и Марии Кюри урановую смоляную обманку, из которой они выделили радий, и изобрел йогурт. Назвать бактерию его именем – это меньшее, что наука может сделать, чтобы рассказать всему миру о его поразительных (хоть и вымышленных) достижениях.

Как и названия, данные в честь знаменитостей, названия, вдохновленные популярными литературными произведениями, часто получают пристальное, хоть и недолговечное внимание средств массовой информации. Например, в списке «Топ-10 новых видов 2018», опубликованном новостным телеканалом CNN, фигурировал слегка горбатый рачок-бокоплав из Антарктики под названием Epimeria quasimodo (ничего не напоминает?), да и паук «Распределяющая шляпа» попал в газеты и теленовости по всему миру. Такое внимание наводит на мысль, что названия, вдохновленные художественными произведениями, – это что-то новое, но на самом деле это давняя научная традиция. За поколение до того, как систематики стали называть виды в честь героев книг о Гарри Поттере и Плоском мире, они использовали имена персонажей из серии романов Дугласа Адамса «Автостопом по Галактике». Две рыбы могут послужить хорошими примерами: обитающая во фьордах глубоководная рыба Fiordichthys slartibartfasti названа в честь создателя планет Слартибартфаста, который получил премию за норвежские фьорды, а морская собачка Bidenichthys beeblebroxi – в честь двухголового Зафода Библброкса. За поколение до этого источником вдохновения была трилогия «Властелин колец». Здесь на сцене снова появляются паразитические наездники, чьи роды названы в честь по крайней мере шести толкиеновских гномов: Balinia, Bofuria, Durinia, Dvalinia, Gimlia и Oinia (эти названия были опубликованы Карлом Йоханом Хедквистом в конце 1970-х гг.). Есть и другие виды, названные в честь положительных и отрицательных героев Толкиена: три жука-долгоносика – Macrostyphlus frodo, M. bilbo и M. gandalf, род акул Gollum и – наверное, самое красноречивое название – Galaxias gollumoides, обитающая в болотах рыба с огромными глазами. Есть виды с названиями из произведений Стейнбека и Набокова, Твена и Толстого, Киплинга, Диккенса и Бронте. Однако начало такой практике было положено задолго до появления этих названий, и никто не удивится, узнав, что все началось с Линнея.

Линней в труде «Systema Naturae» дал названия более чем 10 000 видам растений и животных. Столкнувшись с необходимостью придумывать так много названий, он искал вдохновение, где только мог. Линней опирался на характерные признаки (Acer rubrum, клен красный) и географию (Solidago canadensis, золотарник канадский). Он изобретал названия, чтобы выразить уважение другим ботаникам (рудбекия, в честь Олафа Рудбека) или же оскорбить их (сигезбекия, в честь Иоганна Сигезбека). Кроме того, он погрузился в художественную литературу, в частности классическую греческую и латинскую поэзию и мифологию. Среди линнеевских названий родов можно встретить множество аллюзий, от очевидных до весьма туманных. Некоторые из них абсолютно прозрачны, например род моллюсков Venus или род рыб Zeus. Другие с современной точки зрения не такие явные, и большинство людей вряд ли поймут отсылки к классической литературе, даже если сами названия покажутся им хорошо знакомыми. Возьмем, например, такие растения, как орхидея Arethusa, амариллис Amaryllis или самое известное из них – ирис Iris, встречающийся в садах повсюду, при том что мало кто знает о мифологическом происхождении его названия (Аретуза – одна из пятидесяти водных нимф, дочерей Нерея и Дориды, Амариллида – пастушка из «Буколик» Вергилия, Ирида – богиня радуги и вестница богов). В «Systema Naturae» подобные названия разбросаны по всему древу жизни, хотя на некоторых ветвях их особенно много, например среди бабочек (отряд чешуекрылые).

В десятом издании «Systema Naturae» Линней привел названия 544 видов бабочек и мотыльков. Он поместил всех бабочек (193 вида) в род Papilio, 39 бражников в род Sphinx, а оставшиеся 312 разных мотыльков – в довольно громоздкий род Phalaena. И все же Линнею повезло, что ему пришлось иметь дело всего с 544 видами чешуекрылых. С тех пор число известных видов увеличилось примерно до 180 000 и еще как минимум столько же ждут открытия. Как бы то ни было, Линнею нужно было придумывать новые названия, и по причинам, о которых история умалчивает, он предпочел по большей части использовать имена из классических источников. Так, бабочки, за редким исключением, получили имена из греческой мифологии. В этом отношении Линней был впечатляюще последователен и использовал тематически связанные имена для каждой из десяти небольших групп видов в рамках Papilio (его десять групп довольно точно соответствуют нашему современному пониманию эволюции бабочек, так что для ботаника XVIII в. в бабочках он разбирался совсем неплохо). Первые две группы получили названия из мифов о Троянской войне: одна в честь героев с троянской стороны, другая – в честь греческих богов и героев. Линней начал с главных персонажей и назвал первые два вида Papilio priamus (в честь Приама, царя Трои) и P. hector (в честь Гектора, старшего сына Приама и лучшего воина троянцев). Другие группы названы в честь муз (греческих богинь, покровительниц литературы, науки и искусства), нимф (божеств природы) и аргонавтов (героев, которые отправились с Ясоном на корабле «Арго» на поиски золотого руна). Большинство бабочек Линнея с тех пор были отнесены к другим родам, однако видовые названия (за редким исключением) все еще используются. Например, P. priamus теперь Ornithoptera priamus, а P. hector – Pachliopta hector.

Еще несколько видов Линней назвал в честь Данаид. В этом кроется определенная ирония, потому что названия красивых и нежных бабочек напоминают об исключительно кровавой истории – 50 дочерях Даная, царя Ливии. (Сегодня Danaus – это род бабочек-монархов, возможно самых известных бабочек в мире, но название ему дал уже не Линней.) Дочери Даная были обещаны в жены 50 сыновьям Эгипта, который был царем Египта и братом-близнецом Даная. Даная заставили выдать дочерей замуж, и в отместку он приказал им убить мужей в первую брачную ночь. Все, кроме одной, так и сделали. После смерти они понесли наказание (кто-то может сказать, что несправедливое) и должны бесконечно наполнять бездонную бочку, чтобы смыть свои грехи, но воду им приходится носить в дырявых кувшинах, поэтому они обречены трудиться вечно. Вот такую страшную историю можно вспомнить при виде бабочки, нежно трепещущей крылышками, например луговой желтушки (Papilio hyale, ныне Colias hyale), широко распространенной в Евразии бабочки, названной в честь Данаиды Гиалы.

В каком-то смысле такое внимание к греческой мифологии означало, что Линней немного отстал от времени. В начале XVIII в. древние мифы несколько утратили популярность. В эпоху Просвещения гораздо больше внимания уделялось научным достижениям, поэтому если кого из древних греков и вспоминали, так это Гиппократа, Аристотеля и Архимеда, а вовсе не героев Троянской войны. Но Линней всегда шел своим путем. Он наверняка почувствовал бы удовлетворение, если бы дожил до конца XVIII в., когда расцвел романтизм и западный мир вернулся к классической мифологии как источнику вдохновения для поэзии, искусства и художественной литературы. Благодаря названиям Линнея и романтическому направлению в культуре, вдохновлявшему ученых XIX в., появился целый поток названий, взятых из греческой и латинской мифологии.

Сегодня он почти иссяк, но все же греческие мифы не забыты. Возьмем, например, Myotis midastactus, вид летучих мышей, описанный в 2014 г. Род Myotis, ночницы, – это разнообразная группа, состоящая из более чем 100 видов, расселившихся почти по всему миру. Ночницы M. midastactus водятся только в Боливии и гнездятся небольшими группами в земляных норах или в дуплах деревьев. Они отличаются от многочисленных сородичей ярким золотисто-желтым мехом, чем и заслужили название midastactus, в буквальном переводе «прикосновение Мидаса». Нам хорошо знаком миф о царе Мидасе из «Метаморфоз» Овидия, эпической поэмы в 12 000 строк (или 234 000 слов, что лишь чуть короче, чем роман «Гарри Поттер и Орден Феникса»). Однажды крестьяне привели к Мидасу захмелевшего старца, которого встретили в саду. Мидас узнал в нем Силена, наставника и спутника Диониса (бога виноделия, веселья и театра), и принял его как почетного гостя. В знак благодарности Дионис предложил Мидасу исполнить одно его желание, и тот, не задумываясь, пожелал, чтобы все, к чему бы он ни прикоснулся, превращалось в золото. Но вскоре Мидас обнаружил, что в золото превращается действительно все без исключения, даже еда и питье, и ему пришлось умолять Диониса избавить его от этого дара. В сказках и мифах дары богов часто оборачиваются неприятностями.

Летучая мышь «Прикосновение Мидаса» и паук «Распределяющая шляпа» получили имена героев эпических саг, написанных с разницей в 2000 лет. Однако у них много общего, и оба этих названия, как и другие, им подобные, отражают вечные темы литературы: героизм и доброту, предательство и жестокость, прощение и искупление, вражду и любовь. Поэтому неудивительно, что в параде видов, носящих имена из художественной литературы, ученики магической школы и волшебники из саги о Гарри Поттере шагают бок о бок с греческими воинами, царями и богинями. Их шествие напоминает нам о вечных историях и об ученых, которые тоже их любят.

Недалеко от деревни Феррихилл, на северо-востоке Англии, находится известняковый карьер. Под ценным известняком там лежит слой мергелевых сланцев – мелкозернистая, тонкослойная горная порода, богатая органическим материалом и полная окаменелостей. Эта геологическая формация образовалась около 255 млн лет назад, когда большую часть нынешней Северо-Западной Европы покрывало неглубокое море. В начале XIX в. в сланцевом слое этого карьера часто находили окаменелости, среди которых попадались весьма необычные рыбы. Одной из самых странных окаменелостей была рыба с трехлопастным хвостом, броней из толстой костной чешуи и крепкими, напоминающими лапы плавниками. Она не была похожа ни на одну известную рыбу, и в 1839 г. выдающийся швейцарский зоолог, геолог и гляциолог Луи Агассис назвал ее целакантом (Coelacanthus granulosus). Таким образом, была найдена новая ветвь эволюционного древа[79], по-видимому давно вымершая. В течение следующего столетия все больше и больше окаменелостей целакантов стали находить не только в этом карьере в Англии, но и по всему миру. Сегодня известно около 80 ископаемых видов целакантов, существовавших на протяжении примерно 300 млн лет истории Земли, – от австралийской окаменелости возрастом 360 млн лет до окаменелостей из юго-восточной части Соединенных Штатов, возраст которых составляет всего около 66 млн лет. Эти самые «молодые» окаменелости относятся к виду гигантских рыб длиной 3,5 м, который исчез из ископаемой летописи вместе с динозаврами и тысячами других невезучих видов при массовом вымирании в конце мелового периода.

В 1839 г. открытие вымершего вида не вызвало удивления, однако всего 50 годами ранее все было бы по-другому. Когда в XVII и XVIII вв. окаменелости начали привлекать серьезное внимание ученых, они манили загадочностью и в то же время приводили в замешательство. Что они собой представляют и как оказались в толще горных пород? Осознание того, что окаменелости – это остатки организмов, которые жили и умерли когда-то давно, вызывало не меньше вопросов, чем давало ответов. Когда жили эти организмы? Почему мы находим окаменелости моллюсков и рыб на горных вершинах и остатки представителей тропических видов в Англии с ее умеренным климатом (а потом и вовсе на Аляске и в Антарктиде)? И как следует воспринимать ископаемые существа, которые не похожи ни на один из ныне живущих видов?

Вот эти неизвестные виды и представляли собой самую большую проблему. В эпоху до революционной работы Дарвина сама возможность существования вида, который когда-то жил, а потом исчез, сильно обескураживала. Если все живое сотворено Богом (в чем почти ни у кого не было сомнений), то зачем понадобилось Творцу сначала создавать какой-то вид, а потом уничтожать его? И поскольку во всем множестве живых существ, казалось, просматривалась некая степень упорядоченности (сходство между видами на протяжении тысячелетий побуждало натуралистов классифицировать их, укладывая в разные иерархические системы вроде средневековой Великой цепи бытия), то разве не досадно было, что вымершие виды нарушали эту стройную картину, создавая в ней разрывы? И наконец, если виды могут вымирать, то разве жизнь на Земле не будет постепенно угасать, чтобы в конце концов исчезнуть окончательно? Все эти тревожащие вопросы заставили большинство натуралистов воспринимать незнакомые окаменелости как свидетельство того, что подобные существа все еще живут где-то в неизведанных уголках мира: динозавры в дебрях африканских джунглей, аммониты в глубинах океана. Выдающийся французский зоолог Жорж Кювье неопровержимо доказал, что некоторые окаменелости представляют собой виды, которые исчезли навсегда. Неоспоримые доводы в пользу своей концепции вымирания Кювье привел в статье 1796 г. об ископаемых слонах. Если коротко, то он убедительно показал, что ископаемые мамонты и мастодонты явно отличаются от обоих видов современных слонов, и подчеркнул, что, если бы мамонты все еще жили на Земле, мы бы о них, несомненно, знали. В конце концов, мамонты – существа крупные и весьма заметные.

Таким образом, благодаря работе Кювье Агассис смог описать ископаемых целакантов как вымершие виды из глубин земного прошлого. Если целаканты процветали в течение 300 млн лет, а потом исчезли вместе с динозаврами (хотя Агассис не знал точных временны́х масштабов), это, вероятно, вызывало разочарование, но отнюдь не удивление. Никто не искал живых целакантов, так же как никто всерьез не ищет живых динозавров. И когда южноафриканское рыболовецкое судно выловило живого целаканта в 1938 г., это стало зоологической сенсацией века.

В открытии современного целаканта ключевую роль сыграли три человека: капитан рыболовецкого судна, химик, страстно любивший рыб, и молодая хранительница музея. Первый поймал рыбу, второй определил ее и дал ей название, но важнее всех была роль третьей. И современный вид целакантов теперь носит ее имя: Latimeria chalumnae.

Марджори Куртене-Латимер родилась в 1907 г. в Ист-Лондоне (Южная Африка). В детстве она увлекалась птицами: в 11 лет объявила, что когда-нибудь напишет о них книгу, а тем временем собирала коллекцию перьев и яиц. Ее также очаровал маяк на острове Бёрд (Птичьем острове), который иногда по вечерам был виден из окна ее спальни. В молодости она была недолго помолвлена с человеком, не одобрявшим ее «безумного увлечения собиранием растений и лазанием по деревьям за птицами»[80]. Он выставил ей ультиматум: природа или он – она раздумывала недолго. Ее самой большой мечтой было работать в музее, но тогда не многие музеи набирали персонал и еще меньше были готовы нанять женщину, поэтому в 1931 г. она поступила на курсы медсестер. Однако буквально за несколько недель до начала занятий друг-натуралист предложил ей принять участие в конкурсе на должность хранителя нового музея, создававшегося в Ист-Лондоне. На собеседовании она поразила совет музея знаниями о южноафриканской гладкой шпорцевой лягушке, и ее приняли на эту должность. Поначалу ей было особенно нечего курировать: вся коллекция музея (по ее же словам) состояла из шести чучел птиц, кишащих жуками, коробки с кусками камней, которые считались орудиями каменного века, что было весьма сомнительно, шестиногого поросенка в стеклянной банке, десятка гравюр с пейзажами Ист-Лондона и еще десятка – со сценами из войн между племенами коса и европейскими поселенцами. Она сожгла чучела, выбросила камни и стала собирать экспонаты с нуля, начав с более убедительных каменных орудий из собственной коллекции и яйца дронта из теткиной. (Действительно ли это яйцо дронта, неясно и сейчас, почти 90 лет спустя. Если это так, то это единственное неповрежденное яйцо дронта в мире.)

В последующие годы она собирала все, что попадалось ей под руку, и фонды музея росли. Она также создала целую сеть сотрудников, двое из которых будут особенно важны для истории целаканта. С первым она познакомилась в 1933 г. – это был Джеймс Леонард Брайерли Смит, профессор Университета имени Сесила Родса, находящегося неподалеку от Ист-Лондона в Грэхемстауне. Хотя Смит получил химическое образование и преподавал химию, он увлекался рыболовством и биологией рыб и сам предложил Куртене-Латимер определять рыб из ее коллекции для музея. Тогда он и представить не мог, к чему это приведет. Второго помощника она встретила три года спустя, когда наконец добралась до острова Берд, – речь идет о Хенрике Гусене, капитане рыболовецкого траулера «Нерина». После долгих лет настойчивых ходатайств она все же добилась разрешения посетить остров и собрать там образцы птиц, растений, раковин, водорослей и рыб – всего пятнадцать больших ящиков. Траулер Гусена регулярно заходил на остров Берд для ловли кроликов, чтобы хоть как-то разнообразить скудный рыбный рацион команды. Там он встретил Куртене-Латимер и предложил перевезти ее ящики в Ист-Лондон. А также, что оказалось еще полезнее, предложил сохранять для музея некоторых рыб и других морских существ, попавших в сети трала. У него вошло в привычку откладывать в сторону интересных морских обитателей: акул, морских звезд, все, что выглядело необычным, – и когда «Нерина» заходила в порт Ист-Лондона, он тут же звонил Куртене-Латимер, чтобы та приехала и забрала образцы.

Именно такой звонок раздался 22 декабря 1938 г. Куртене-Латимер была занята подготовкой окаменелости для выставки (это был терапсид, зверообразная рептилия Kannemeyeria wilsoni, которую Марджори с коллегами раскопали на соседней ферме; название дано в честь Эрика Уилсона, который выполнил большую часть работ). Свое занятие ей прерывать не хотелось, но Марджори все же решила сходить в рыбацкие доки, посмотреть на находки и поздравить команду с Рождеством. На палубе «Нерины» она обнаружила груду рыбы и принялась ее перебирать. Большинство находок были ей знакомы, но под ними она увидела нечто поразительное: «Слой за слоем я убирала слизь и вдруг обнаружила самую красивую рыбу, которую когда-либо видела в жизни. Она была 1,5 м в длину, сине-лилового цвета, с едва заметными белесыми крапинками [и] радужным сине-зеленым отливом по всему телу, у нее было четыре похожих на лапы плавника и странный хвостик, как у щенка. Рыба была чудесная, и я понятия не имела, что это такое»[81]. Они с помощником упаковали рыбу в мешок с зерном и погрузили, не без труда уговорив водителя, в багажник такси. Вернувшись в музей, она принялась рыться в справочниках по морским рыбам, но не нашла ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего ее находку. Директор музея (и сборщик сомнительных каменных «орудий») отмахнулся от нее, приняв за обыкновенного каменного окуня, однако Куртене-Латимер была убеждена, что наткнулась на нечто исключительное.

Что делать с полутораметровой рыбой, которую нужно изучить, пока она не разложилась? В маленьком музее не оказалось ни достаточно большого холодильника, ни нужного количества формалина. Во всем Ист-Лондоне рыбу можно было разместить только в морге или в рефрижераторной камере в порту, но в обоих местах рыбу взять отказались, поэтому ничего не оставалось, как только обратиться к местному таксидермисту. Марджори раздобыла около литра формалина, и они завернули рыбу в пропитанные формалином газеты и простыню, но этого было недостаточно, чтобы сохранить хоть что-то, кроме кожи. Через пять дней рыба начала вонять и сочиться жиром, и пришлось таксидермисту снять с нее кожу и сделать чучело. Гниющую плоть и внутренности Куртене-Латимер выбросила, о чем потом весьма сожалела. Если экземпляр действительно был так интересен, как она подозревала, то его, конечно, следовало бы сохранить для изучения целиком, однако выбора не было.

Тем временем Куртене-Латимер написала Джеймсу Смиту и попросила помочь ей определить необычную рыбу. К сожалению, Смит находился в отпуске и получил письмо только 3 января (после того, как с образца сняли кожу для чучела). Когда Смит вскрыл письмо и увидел грубый набросок рыбы, сделанный Куртене-Латимер, то поначалу растерялся. Он знал о морских рыбах Южной Африки больше, чем кто-либо другой, но увиденное на рисунке не укладывалось у него в голове. Позже, в популярной книге об этом открытии, он так описал свои чувства: «Я все смотрел и смотрел, сначала в недоумении. Я не знал ни одной рыбы… похожей на эту; она больше напоминала ящерицу. А потом у меня в мозгу словно бомба разорвалась, и… Перед моими глазами, как на экране, проходила череда рыбообразных существ… рыбы, которые жили в туманные допотопные эпохи, от которых остались только разрозненные останки в горных породах»[82]. Смит понял, хотя едва мог в это поверить: на рисунке целакант. Самих окаменелостей он никогда не видел, но читал статьи с их описаниями, и рыба Куртене-Латимер под них подходила, – и все-таки он еще сомневался. Только в середине февраля Смит сумел освободиться от обязанностей преподавателя химии и отправиться в Ист-Лондон, чтобы собственными глазами увидеть рыбу. И тогда все сомнения исчезли: «При первом же взгляде меня словно громом поразило… передо мной был настоящий целакант»[83]. В тот миг Смит и Куртене-Латимер испытали самое волнующее переживание в жизни ученых: понимание того, что они узнали о мире нечто такое, чего не знал больше никто на свете – не знал никто другой за всю историю человечества. Это поистине пьянящее чувство, даже если новое знание касается чего-то совсем незначительного. Для Смита и Куртене-Латимер, единственных людей, которые теперь знали, что живые целаканты существуют, это были, вероятно, непередаваемые мгновения.

Теперь Смиту предстояло описать новый вид и дать ему название. Он сделал и то и другое в короткой статье (всего полторы страницы), опубликованной в начале 1939 г. Она начиналась с высказывания, восходящего к «Естественной истории» Плиния Старшего: «Ex Africa semper aliquid novi» («Африка всегда преподносит что-нибудь новое»). Сама же статья произвела эффект разорвавшейся бомбы, так как в ней объяснялось, что это «новое» – живая рыба из группы, представители которой в последний раз попадались ученым в виде окаменелостей возрастом 66 млн лет. В конце статьи он дал рыбе латинское название – Latimeria chalumnae. В родовом названии ученый выразил признательность Марджори Куртене-Латимер, а видовое отражало место поимки целаканта возле устья реки Чалумна. Даже по чучелу рыбы можно было многое узнать, и Смит, позаимствовав ее у музея, завел привычку работать с ней или писать о ней каждый день с трех до шести утра, а потом еще поздним вечером (он по-прежнему работал преподавателем химии на полной ставке). В результате была написана целая серия более пространных статей о целаканте, включая 150-страничную монографию, в которой анатомия рыбы была описана во всех подробностях. Эти публикации укрепили репутацию Смита как ихтиолога, и в 1945 г. он наконец смог оставить химию и занять новую должность профессора-исследователя в недавно созданном отделении ихтиологии в Университете имени Сесила Родса.

Прежде чем опубликовать первую статью о целаканте, Смит написал Куртене-Латимер, объяснив намерение назвать этот вид в ее честь. Она, в свою очередь, предложила назвать рыбу в честь капитана Гусена, благодаря которому та была поймана и доставлена в музей. По ее словам, без него и называть-то было бы некого. Она была права, и если бы Смит назвал целаканта в честь Гусена, он бы следовал привычной устоявшейся таксономической традиции. Тысячи видов названы именами людей, собравших первые образцы: ученых, натуралистов-любителей, иногда профессиональных коллекционеров. Возьмем, например, австралийских улиток Larina strangei, Mychama strangei, Neotrigonia strangei, Scintilla strangei, Signepupina strangei и Velepalaina strangei. Все они названы в честь того, кто обнаружил первые образцы этих видов, а именно Фредерика Стрейнджа, профессионального натуралиста и коллекционера викторианской эпохи. Если бы Смит согласился и назвал целаканта гусенией, а не латимерией, никто бы не удивился. Но Смит был непреклонен, настаивая на том, что название должно быть дано в честь Куртене-Латимер. Он заявил ей, что, хотя Гусен и был капитаном судна, поймавшим целаканта, «именно вы в конечном итоге сохранили рыбу для науки»[84].

Возможно, Смит был более высокого мнения о заслугах Куртене-Латимер, чем она сама. Впоследствии она по-иному взглянула на свое решение сделать из рыбы чучело и выбросить внутренности и в конце жизни писала: «Я знала, что виновата [в потере мягких тканей], и с тех пор сильно переживала»[85]. Другие тоже критиковали ее за этот поступок. Английский палеонтолог Артур Смит Вудворд в хвалебном отзыве о работе Смита язвительно заметил, что, «когда экземпляр отправили в музей Ист-Лондона, его научную ценность не разглядели и передали рыбу таксидермисту»[86]. Это было неверно и крайне несправедливо, и Смит это знал. Как он написал в одной из своих работ, «в некоторых письмах … высказывалась резкая критика по поводу утраты мягких тканей и скелета рыбы. Но именно энергия и решительность Латимер позволили спасти хоть что-то, и у научных работников есть все основания быть ей благодарными. И род Latimeria – это выражение моей признательности»[87]. Куртене-Латимер вполне достойна благодарности не только за то, что признала образец целаканта особенным и постаралась сохранить его по мере возможности, но и в более широком смысле за формирование коллекции музея Ист-Лондона, а также за создание сети сторонников и сотрудников, что позволило ей достичь гораздо большего, чем она могла бы сделать в одиночку. И лучшим способом признать заслуги Куртене-Латимер было навсегда связать ее имя с самым сенсационным открытием нового вида в XX в.

В честь Джеймса Леонарда Брайерли Смита тоже названо несколько видов. Среди прочих его имя носит морской угорь Bathymyrus smithi. Название B. smithi было присвоено в 1968 г., год смерти Смита, Питером Каслом – молодым ученым, которого Смит пригласил работать на основанную им кафедру ихтиологии. Может, угорь Смита не такой эффектный и достойный внимания вид, как целакант, но он принадлежит к небольшому роду глубоководных морских угрей, который обладает особым очарованием для любителей рыб. Смит наверняка был бы доволен.

И все же в этой истории явно чего-то не хватает. Похоже, что ни одна рыба (или любое другое существо) не названа в честь капитана Хенрика Гусена, хотя Марджори Куртене-Латимер этого бы хотела. Только один Джеймс Смит описал и дал названия более чем 375 новым видам рыб, но, по непонятным причинам, ни один из них не носит имя Гусена. И, по-видимому, другие ихтиологи тоже не отметили его заслуг. Не то чтобы роль Гусена в открытии целаканта совсем забыта – его вскользь упоминают в большинстве пересказов этой истории. Но его живой интерес к науке и многолетнее сотрудничество с Латимер и Смитом по созданию музея и поиску экспонатов, иллюстрирующих естественную историю Южной Африки, определенно заслуживают большего. К счастью, в море водится множество других рыб и многим из них еще нужны названия.

Национальный парк Мадиди на северо-западе Боливии – один из богатейших уголков планеты по количеству обитающих там видов. Парк занимает 19 000 кв. км и включает в себя разные природные зоны от тропических дождевых лесов до покрытых ледниками горных вершин Анд – здесь, на юго-западном краю бассейна Амазонки, биоразнообразие просто поразительно. Например, в парке обитает больше 1000 видов птиц, т. е. десятая часть всех известных видов птиц живет на территории меньше Вермонта или Уэльса. К тому же биоразнообразие парка Мадиди изучено довольно плохо: скорее всего, в здешних лесах порхают птицы, еще неизвестные науке, и здесь уж точно есть неизвестные растения, насекомые и паукообразные (может быть, даже тысячи видов). Новые виды в Мадиди открывают регулярно. Они редко попадают в вечерние новости, однако маленькой обезьянке с золотистой шерстью по имени Callicebus aureipalatii это удалось.

Вид Callicebus aureipalatii был описан и получил свое название в 2006 г. по образцам, собранным вдоль рек Рио-Туйчи и Рио-Хондо на восточной, низменной, окраине парка. Леса здесь редкие и изрезаны реками, в них преобладают пальмы, а здешние обезьяны – прыгуны, род Callicebus, – выглядят и ведут себя не так, как в других местах парка. Статья, описывающая новое открытие, была во многих отношениях ничем не примечательна. В ней указывались места, где был замечен новый вид и собраны типовые образцы, описывался внешний вид, морфология и поведение примата, приводились оценки численности популяции и обсуждалась необходимость сохранения вида. Также в статье впервые упоминалось новое научное название, на первый взгляд тоже ничем не примечательное: Callicebus – род обезьян, к которому относится новый вид, а aureipalatii – видовое название. Однако, если присмотреться повнимательнее, название aureipalatii может показаться немного странным. Оно состоит из двух латинских слов: aureus («золотой») и palatium («дворец»). Почему «золотой», понятно – это отсылка к окрасу шерсти обезьяны, но при чем тут «дворец»?

Оказывается, слово «дворец» в названии Callicebus aureipalatii имеет необычное происхождение. Ученые, открывшие нового примата, провели аукцион на право выбора его названия, и победило онлайн-казино GoldenPalace.com. Так что aureipalatii – это просто перевод на латынь названия казино (с окончанием -i, которое значит, что название дано в честь чего-то). Вот почему название обезьянки «золотой дворец» попало в новости, а вовсе не из-за научной важности открытия и не из-за неотразимого обаяния самого зверька. Такая история отлично подходит для завершения вечернего выпуска новостей, и наверняка ради этого казино и участвовало в торгах.

Какой вывод можно сделать? На первый взгляд, это дикое и вопиющее нарушение обычной научной практики, причем явно в коммерческих целях. Из-за участия онлайн-казино, известного своей сомнительной деятельностью и неоднозначными рекламными ходами, безусловно, создается именно такое впечатление, как и из-за поразительного размера победившей ставки – $650 000. Но на самом деле обезьяна «золотой дворец» была не первой, чье название было продано. Конечно, эта практика имеет немало противников среди ученых, но у нее хватает и сторонников. Последние указывают, что продажа прав на присвоение названий может принести немало пользы науке и миру природы. Например, $650 000, полученные за название обезьяны Callicebus aureipalatii, пошли на развитие Национального парка Мадиди. В частности, на эти деньги наняли местных жителей в качестве смотрителей парка. Это позволило решить сразу две задачи: вовлечь жителей района в деятельность по сохранению парка, который из обузы превратился для них в новую возможность, и поддержать охраняемый статус Мадиди. Однако полученные деньги были не единственным преимуществом. Сам аукцион привлек внимание к необходимости сохранения природы в Мадиди (и в других местах), а также к важной работе по выявлению и описанию новых видов. Внимание к открытию видов очень редко проявляется и потому особенно ценно. Проблемы охраны окружающей среды затрагиваются натуралистом, писателем и телеведущим Дэвидом Аттенборо в его документальных сериалах о жизни на Земле, в программе «Природа» на PBS, а также на отдельных уроках в школьной программе, однако об открытии новых видов почти никто не говорит. Как и в случае с названиями, данными в честь знаменитостей, громкий аукцион с сомнительным победителем привлекает внимание людей из всех слоев общества к нашим усилиям по описанию и изучению биоразнообразия Земли.

Callicebus aureipalatii, безусловно, самый нашумевший пример покупки названия, но были и другие, причем их больше, чем кто-то может себе представить. Самая известная программа по присвоению названий – BIOPAT (Patenschaften für biologische Vielfalt, «спонсорство для поддержки биоразнообразия»). BIOPAT работает под эгидой объединения немецких научных организаций, среди которых Баварская государственная зоологическая коллекция, Научно-исследовательский музей имени Александра Кёнига и Центр исследований биоразнообразия и климата имени Иоганна Зенкенберга. С момента основания в 1999 г. BIOPAT способствовало присвоению имен 166 видам, причем в каждом случае «спонсорская помощь» представляла собой пожертвование в размере не менее €2600 (около $3000).

Подавляющее большинство названий были даны в честь определенных людей, и они очень разнообразны. Многие спонсоры захотели назвать «свои» виды в честь себя самого – в качестве примера можно привести названия лягушек Boophis fayi и Phyllonastes ritarasquinae, а также ящериц Enyalioides sophiarothschildae, Enyalioides rudolfarndti и Paroedura hordiesi. В каждой научной статье, в которой дано описание и название нового вида, обязательно упоминался спонсор; например, авторы названия Boophis fayi уточнили, что «видовое название дано в честь Андреаса Норберта Фая (Цюрих, Швейцария) за его поддержку исследований и охраны природы в рамках инициативы BIOPAT»[88].

Другие спонсоры посвятили названия членам своих семей. Так, например, поступил автор научно-фантастических романов Алан Дин Фостер, который заплатил за то, чтобы боливийская лягушка была названа в честь его жены Джоанны Hyla joannae (этот вид позже перевели в род Dendropsophus, чем немало расстроили тех, кто любит легкопроизносимые латинские названия; к счастью, он все еще сохраняет вторую часть названия joannae). Название вида харациновых рыб стало подарком на день рождения: Hyphessobrycon klausanni был назван в честь родителей Клауса Питера Ланга, Клауса и Анни, по случаю 80-летия Анни. Следуя традиции называть виды именами членов семьи, Стэн Власимский пошел еще дальше и заплатил за то, чтобы орхидею назвали в честь его жены Лезли (Epidendrum lezlieae), а двух лягушек, бабочку и ящерицу – в честь детей Клаудии, Лиама, Магделины и Кайдена (Dendrobates claudiae, Boophis liami, Plutodes magdelinae и Euspondylus caidenii). Чтобы самому не остаться в стороне, Власимский также спонсировал довольно эффектного новогвинейского долгоносика Eupholus vlasimskii, которого назвали его именем, чтобы вся семья могла быть (этимологически) вместе. Однако названия, даваемые в рамках BIOPAT, не заканчиваются именами членов семей благотворителей. Орхидея, названная в честь бывшего советского лидера Михаила Горбачева (Maxillaria gorbatschowii), была ему подарена другом на 70-летие, а название другой орхидеи оплатил поклонник американской поп-певицы Анастейши (Polystachya anastacialynae). Несколько корпораций также оказали спонсорскую помощь и стали обладателями видовых названий, в их числе Danfoss – датская компания, производитель теплового и холодильного оборудования (мышиный лемур Microcebus danfossi), – и немецкая интернет-компания Pop-Interactive (лягушка Boophis popi). Эти названия в честь корпораций, вероятно, родились под влиянием сенсации, возникшей в связи с обезьянкой, носящей название казино Golden Palace, хотя ни одно из них и близко не удостоилось подобного внимания со стороны средств массовой информации.

Благодаря продаже прав на присвоение названий, BIOPAT удалось собрать в общей сложности около €582 000. По удивительному совпадению эта сумма примерно равна $650 000, которые казино заплатило за название Callicebus aureipalatii. Тот факт, что BIOPAT потребовалось спонсирование 166 видов, открытых за 20 лет, чтобы сумма пожертвований сравнялась с ценой названия одной-единственной обезьяны, приводит к двум выводам: что немногие виды так же обаятельны, как тропическая обезьяна с золотистым мехом, и что BIOPAT не позволял коммерческим соображениям полностью возобладать в своей деятельности. Тем не менее с помощью €582 000 можно сделать (и уже сделано) много хорошего. Доходы от проекта BIOPAT делятся поровну между участвующими в нем научно-исследовательскими институтами и программой научных грантов для поддержки исследований в области сохранения биоразнообразия и защиты природы. Деньги, поступающие в научно-исследовательские институты, направляются на поддержку исследований с целью открытия новых видов, а также таксономических исследований – тех областей, которые все время страдают от нехватки финансирования. Программа грантов финансировала самые разнообразные небольшие проекты по всему миру: перепись биоразнообразия природных территорий, получивших статус охраняемых, или тех, которые только планируется сделать охраняемыми, обучение смотрителей парков и правительственных чиновников в области сохранения биоразнообразия и экологии, организация экспедиций в районы, где можно найти новые виды флоры и фауны, и многое другое.

По всей видимости, использование доходов от передачи прав на видовые названия для поддержки научных исследований и охраны природы является общепринятой практикой или, по крайней мере, приближается к этому. Аукцион на право присвоения названий десяти рыбам из западной части Тихого океана, проведенный в 2007 г. Международным обществом сохранения природы (Conservation International) и организованный князем Монако Альбертом II, собрал около $2 млн на природоохранные и образовательные программы в Индонезии. Звездой аукциона стала кошачья акула, ныне известная как Hemiscyllium galei. Право на название этого вида было продано за $500 000 (их заплатила Джейни Гейл, решившая назвать акулу в честь мужа Джеффри), которые пошли на патрулирование охраняемой морской зоны вокруг острова Вайаг в индонезийском Западном Папуа. В настоящее время район является природным питомником акул и драйвером экономики для местного населения. После серьезного сокращения бюджета в начале XXI в. Институт океанографии имени Скриппса решил выставить на торги право дать названия новым видам для поддержки и расширения своих коллекций. В результате получили названия различные морские беспозвоночные, в том числе тропический многощетинковый червь Echinofabricia goodhartzorum, за которого Джефф Гудхартц, учитель математики средней школы, заплатил $5000. Если говорить о менее масштабных проектах, то продажа права на название лишайника Bryoria kockiana помогла спонсировать постройку экодука через шоссе в Британской Колумбии (победительницей стала художник-анималист Энн Хансен, которая выбрала название в честь своего покойного мужа Генри Кока).

Ученые, выступающие против продажи прав на присвоение названий новым видам (а таких немало), считают неприемлемой, как они выражаются, коммерциализацию науки. Они обеспокоены тем, что стремление заработать деньги может побуждать к нежелательным действиям (например, объявить слишком большое количество на первый взгляд необычных находок новыми видами, чтобы можно было продать права на их названия). Однако чаще всего это просто философские возражения, суть которых сводится к тому, что капиталистические отношения не должны распространяться на природу: эти ученые считают, что виды (и, следовательно, их названия) не являются нашей собственностью, так что мы не имеем права их продавать, и что деньги, полученные за передачу прав на присвоение названий, оскверняют святость науки. Это можно было бы считать серьезными аргументами, если бы систематики продавали права на названия для личной выгоды. Однако такое случается крайне редко, если вообще случается (или, по крайней мере, систематики, которые это делают, сумели не засветиться). На самом деле это интересный и в чем-то даже удивительный факт. Не существует никаких технических или юридических препятствий, чтобы давать названия видов с целью личного обогащения, ни одно из положений Международных кодексов биологической номенклатуры этого не запрещает. Так что остается одно из двух. Либо систематики в принципе не желают продавать права на названия ради личной выгоды – то ли по этическим соображениям, то ли из страха перед осуждением коллег. Либо люди, которые покупают право на присвоение названия, не меньше вдохновлены тем, что их деньги могут принести добро, чем самой возможностью получить название. Вспомните Джеффа Гудхарца и его червяка: «Это меня воодушевляет, – говорит он. – Я не заслужил названия как ученый; [но] если я помог Институту Скриппса, что в этом плохого?»[89] Итак, бескорыстие ученых или стремление спонсоров творить добро – и то и другое в высшей степени обнадеживает.

Конечно, продажа прав может привести к использованию названий в неблаговидных целях. Вдруг кто-то захочет заплатить за то, чтобы назвать какое-нибудь малопривлекательное существо в честь врага? Проект BIOPAT столкнулся с этой проблемой в самом начале своей деятельности, когда потенциальный клиент хотел назвать насекомое, которое он считал уродливым, в честь тещи. BIOPAT отклонил это предложение. А что, если эту «проблему» превратить в возможность? В 2014 г. аспирант Доминик Евангелиста выставил права на имя таракана на аукцион, который окрестил «Таксономия мести». Не без легкой иронии он написал: «Недавно мы обнаружили новый вид тараканов из рода Xestoblatta. Он грязный, уродливый, вонючий, и ему нужно название. Тараканов никто не любит, так почему бы не назвать одного из них, чтобы кому-нибудь насолить, руководствуясь гневом, презрением или местью? Тебе изменил парень? Ненавидишь босса? Может быть, ты уже просто не можешь слышать о каких-нибудь знаменитостях – как насчет Xestoblatta justinbieberii? Ну, вы поняли»[90].

Евангелиста был удивлен тем, что его «аукцион мести», несмотря на то что вокруг него было достаточно шумихи, не привлек много предложений. Торги выиграла энтомолог Мэй Беренбаум, которая потребовала, чтобы новый таракан был назван в ее честь. Так его и назвали – Xestoblatta berenbaumae, и никакой мести не свершилось. На средства, полученные от Беренбаум, Евангелиста провел в Гайане исследование, выясняя, не могут ли сухие саванны представлять собой барьер для передвижения животных, тем самым способствуя появлению новых видов – не только среди тараканов, но и во всей флоре и фауне Южной Америки. Так что тараканы, как и их более обаятельные собратья, могут поведать нам немало тайн.

Следует ли осуждать подобные «таксономические аукционы» и считать их опасными, откровенно коммерческими или попирающими идеалы науки? Или мы можем их приветствовать как хитроумный ход для привлечения внимания и сбора средств на открытие новых видов (и сохранение старых)? Вопрос, конечно, интересный, но в некотором смысле неверный и не отражает сути. На самом деле мы должны спросить: как так получается, что наука, связанная с открытием новых видов, финансируется настолько плохо, что ученым проще продать название на аукционе, чем получить грант на проведение исследований?

Мы живем в мире, в котором новые эпидемии передаются насекомыми (а также клещами или червями), – а мы даже не знаем, сколько видов насекомых (клещей или червей) могут служить переносчиками. Мы живем в мире, в котором изменение климата из-за выброса углекислого газа угрожает самой нашей жизни и где именно зеленые растения и водоросли в наибольшей степени способствуют выведению углекислого газа из атмосферы, – а мы даже не знаем, сколько видов растений и водорослей существует на Земле. Биоразнообразие планеты – ключ к открытию новых лекарств, выведению устойчивых к вредителям сельскохозяйственных культур и многим другим полезным вещам, но, как ни парадоксально, это разнообразие в основном не изучено. Конечно, простой подсчет видов не решит мировых проблем, но, чтобы их решить, нужна научная база, и более или менее полный перечень биоты Земли – как раз та основа, которой мы не можем позволить себе пренебречь. Открытие новых видов не считается такой уж престижной областью науки (в отличие от космонавтики или биомедицинских исследований), и это неправильно. Эта область не считается также достойной государственного финансирования. Музеи и таксономические исследования во всем мире постоянно не получают достаточного финансирования (иногда это приводит к трагедиям вроде утраты коллекций Национального музея Бразилии из-за пожара). Деньги, поступающие от продажи прав на названия, не могут решить проблему привлечения внимания общественности к такому важному делу, как изучение и перепись биоразнообразия Земли, но это, конечно, лучше, чем ничего.

Что необходимо для того, чтобы закончить работу по открытию видов – определить и назвать все виды живых существ Земли? Это огромная, но вполне выполнимая работа. Для этого потребовались бы масштабные инвестиции в обучение большего числа систематиков, в создание для них университетов, музеев или других рабочих мест, а также в исследования и размещение полученных коллекций. Первые серьезные призывы провести всеобъемлющую инвентаризацию биоразнообразия прозвучали в 1980-е гг., когда Эдвард Уилсон подсчитал, что если нам предстоит открыть 10 млн видов, то для завершения этой работы потребуются усилия примерно 25 000 систематиков. Если вам кажется, что это неправдоподобно огромная толпа людей, вспомните, что в одной аэрокосмической отрасли только в корпорации «Боинг» работает более 45 000 инженеров и около 100 000 других сотрудников[91]. Проект уже почти запустили в начале 2000-х гг., после обсуждения за деловым обедом в Сан-Франциско. Натан Мирвольд, недавно покинувший пост технического директора Microsoft, искал проекты, нуждающиеся в финансировании, которое он и его чудовищно богатые коллеги могли бы предоставить. Среди этих проектов было и предложение Уилсона по переписи видов. В 2001 г. был создан «Фонд всех видов» (All Species Foundation) с целью финансирования этой переписи, которую планировали провести в течение 25 лет, потратив на это от $3 млрд до $20 млрд. У фонда были офисы, штат сотрудников и первоначальный капитал, но в 2002 г. лопнул пузырь доткомов. Последовавший кризис принес $5 трлн убытков, и эра легких денег, за счет которых можно было бы финансировать перепись видов Земли или какой-либо другой проект подобного размаха, по всей видимости, закончилась. «Фонд всех видов» прекратил свою деятельность.

Можем ли мы начать все сначала и наконец завершить перепись видов Земли? Исследование Фернандо Карбайо и Антонио Маркеса недавно показало, что для животных эта работа обойдется примерно в $260 млрд. Эта оценка намного выше, чем та, которую предлагал «Фонд всех видов», но она гораздо более обоснована и сопровождается осторожной попыткой оценить всю научную инфраструктуру, которая потребуется для подобного проекта. И все же, вероятно, даже этого не хватит. Карбайо и Маркес предположили, что существует 5,4 млн еще не описанных видов животных, но их может быть и гораздо больше. К тому же они не сделали соответствующие расчеты для растений, грибов и микробов. Если мы утроим и немного округлим результат, получится около $800 млрд, чтобы выявить, описать и дать названия всем живым существам на Земле. Это, конечно, огромные деньги, в три раза превышающие расходы на программу «Аполлон» и более чем в четыре – расходы на Международную космическую станцию. Но ничего невозможного в этом нет. Так как придется готовить новых систематиков и создавать новые учреждения, то в одночасье такое осуществить невозможно, поэтому давайте представим, что это будет программа, рассчитанная на 20 лет, в которую будет ежегодно вкладываться по $40 млрд. Сорок миллиардов долларов – это меньше половины мирового объема продаж кофе, меньше четверти суммы, которую мы все тратим на покупки на Amazon, и меньше 2,5 % мировых военных расходов. Другими словами, полная перепись биоразнообразия Земли была бы легко достижима, если бы все этого очень захотели. Просто такой выбор мы сами пока не сделали.

Сам факт, что названия выставляются на продажу, – результат непонимания между систематиками, убежденными в важности открытия новых видов, и правительствами (и, следовательно, избирателями), которые в этом вовсе не убеждены. Пока это противоречие сохраняется, а мало что говорит в пользу того, что оно скоро рассеется, таксономические аукционы, видимо, будут проводиться. Считать ли их порождением жажды наживы или просто изобретательным способом поддержать важное дело – решать нам. Лишь чуть-чуть поколебавшись, я выбираю второе.

Это всего лишь муха, скажет кто-то. Хотя и довольно красивая: синяя, с металлическим отливом, маленькими ярко-оранжевыми усиками, огромными глазами и мощным грудным отделом, обеспечивающим уверенный быстрый полет. Это один из примерно 6000 видов семейства Syrphidae, мух-журчалок, и, подобно ее родственницам, она частенько зависает над цветками, которые навещает в поисках нектара. Нашу цветочную муху обнаружил и дал ей название в 1999 г. Крис Томпсон, энтомолог из Смитсоновского института, который нашел ее в ящике с образцами из коллекции Университета Сан-Паулу. Муха называется Cepa margarita, и с ее названием связана (вполне ожидаемо) целая история – не столько мухи, сколько ее тезки, Мейбл Маргерит Александер, которую муж обычно называл Маргаритой.

Однако у истории Мейбл не одна версия, а целых две. Возможно, они обе правдивы, а возможно, ни одна из них. Но, взятые вместе, они могут поведать нам нечто большее, чем просто история одной женщины.

Мейбл Маргерит Александер (урожденная Миллер) появилась на свет 29 июля 1894 г. недалеко от Олбани, штат Нью-Йорк. В молодости она закончила курсы секретарей и нашла работу в Иллинойсском научно-исследовательском институте естественной истории. Институт был – и до сих пор остается – одним из крупнейших государственных научно-исследовательских учреждений в Соединенных Штатах, целью которого является изучение разнообразия животных и растений в штате Иллинойс. Там хранятся представляющие огромную ценность обширные музейные коллекции, среди которых выдающаяся коллекция насекомых (сегодня в ней около 7 млн образцов со всего мира). А где насекомые, туда потянутся и энтомологи, и во время работы в институте Мейбл встретилась с Чарльзом Полом Алексом Александером.

Алекс Александер вырос всего в 50 км к северо-западу от родного города Мейбл, в Гловерсвилле, и, возможно, это помогло им побороть неловкость, когда они познакомились в институте в Шампейне (штат Иллинойс). Алекс начал свою научную деятельность в области естествознания с птиц и опубликовал первую (краткую) статью в 1903 г., когда ему было всего 13 лет. Однако к 1910 г. он открыл для себя комаров-долгоножек и опубликовал статью о видах долгоножек, обитающих в округе Фултон (штат Нью-Йорк). Долгоножки – чрезвычайно распространенные насекомые, их личинки живут в пресной воде, влажной почве или разлагающихся органических веществах; взрослые особи живут совсем недолго, летают повсюду, и их часто ошибочно принимают за больших комаров. Алекс закончил дипломную работу по долгоножкам в Корнельском университете в 1917 г. и до конца научной карьеры неустанно изучал эту группу двукрылых. В Иллинойсский институт он приехал, чтобы поработать с долгоножками из здешних коллекций, так что научная страсть привела его к другой страсти его жизни – Мейбл. В ноябре 1917 г. они поженились.

Следующие 62 года жизни (до самой смерти в 1979 г.) Мейбл провела с Алексом. Все эти шесть десятилетий она помогала мужу изучать долгоножек, став сначала его бессменным секретарем и помощницей в полевых работах, а затем начала играть и более значимую роль. Знакомая история, не так ли: жена-помощница, которая посвятила себя карьере мужа. Возможно, именно такой была история Мейбл, а возможно, и нет, и что следует рассказывать об этой женщине – большой вопрос. Но прежде чем мы решим, как воспринимать историю Мейбл, давайте подготовим почву и расскажем историю Алекса. Проще и привычнее пойти на поводу у стереотипов, изобразив Алекса ученым, самозабвенно погруженным в свою работу. Так мы для начала и сделаем; но, конечно, от того, в каком свете мы представим историю Мейбл, будет зависеть и наш взгляд на историю самого Алекса.

Когда Алекс еще в студенчестве заинтересовался долгоножками, во всем мире было известно около 1500 видов этих насекомых, но было ясно, что их общее количество намного больше. И речь шла не только о видах, скрывающихся в неведомых дебрях тропических лесов, – даже собственные коллекции Алекса из восточного Нью-Йорка включали множество неописанных видов. Алекс начал систематически собирать долгоножек, выискивая новые виды и давая им названия. Эта работа продолжалась и после его женитьбы на Мейбл, в течение всех 37 лет, пока он преподавал в Массачусетском университете, и затем еще 20 лет, после выхода на пенсию, когда он, освободившись от обязанностей преподавателя и административной работы, еще усерднее трудился над любимыми долгоножками. Он опубликовал о них более тысячи статей и к тому времени, как вышла последняя, придумал названия для более чем 11 000 – вдумайтесь только в эту цифру, целых 11 000 – новых видов. Остановитесь на минутку и представьте себе масштаб его достижений. Алекс описывал в среднем больше трех новых видов долгоножек в неделю и сохранял этот темп в течение семи десятилетий (шесть из них вместе с Мейбл). Конечно, ученый не все из них добывал сам – он получал образцы от коллекционеров со всего мира, но все же провел много лет в путешествиях, собирая долгоножек и других насекомых от Новой Шотландии до Аляски и Калифорнии. Каждый открытый им вид нужно было тщательно изучить и сравнить с другими известными видами долгоножек, чтобы убедиться, что он действительно новый. Удостоверившись в этом, Алекс должен был отнести вид к определенному роду (то есть решить, какие виды являются его ближайшими родственниками), а затем подробно описать морфологию, чтобы обосновать статус нового вида и его систематическое положение среди других представителей этой группы. Причем морфология – это не только такие хорошо заметные признаки, как форма и цвет крыльев; у долгоножек, как и у многих насекомых, решающее значение имеют точное расположение крошечных щетинок и особенности строения гениталий, что требует аккуратного вскрытия и изучения под микроскопом. Наконец, каждому новому виду нужно было придумать название. Не забудьте, Алекс все это проделал больше 11 000 раз, и даже сейчас, через 40 лет после его смерти, эти «его» 11 000 новых видов все еще составляют более двух третей всех известных в мире долгоножек. Где бы вы ни оказались, если вы изучаете долгоножек, вам непременно придется читать его работы и иметь дело с видами, которым он дал названия.

Как ни странно, Александер – не рекордсмен по количеству опубликованных описаний видов, рекорд принадлежит некоему Фрэнсису Уокеру, английскому энтомологу, который умер в 1874 г., оставив нам в наследство 23 506 названий. Впрочем, таким наследием не стоит гордиться. Уокер работал небрежно, и сегодня мы понимаем, что тысячи открытых им «новых» видов вовсе таковыми не являлись. Они уже были описаны и открыты раньше (иногда даже самим Уокером), так что названия, данные им, всего лишь младшие синонимы. Об умерших не принято говорить плохо, но первая фраза некролога Уокера в британском энтомологическом журнале гласила: «Опоздав более чем на двадцать лет, чтобы сохранить научную репутацию, и причинив энтомологии почти немыслимый по своим масштабам ущерб, Фрэнсис Уокер покинул нас»[92].

Работа Алекса в корне отличается от того, что делал Уокер. Да, несколько раз Алекс описывал новые виды, которые оказались совсем не новыми, однако такое случается со всеми, кто открывает и описывает больше нескольких видов. По оценке Майкла Ола, «коэффициент синонимии» у Алекса составляет от 3 до 5 %, т. е. восхитительно низок (коэффициент Уокера, для сравнения, был намного выше 30 %). Когда улягутся страсти (а виды, якобы обнаруженные Уокером, пересматривают до сих пор, даже спустя 150 лет), наверняка окажется, что Алекс дал названия большему числу достоверно определенных видов, чем Уокер и, видимо, чем кто-либо другой.

Какова же роль Мейбл во всей этой истории? На самом деле она принимала участие буквально во всем. Мейбл проиндексировала коллекцию долгоножек, располагая образцы в определенном порядке, чтобы Алекс мог быстро найти материал для сравнения. (Это была непростая задача, поскольку коллекция Александера включала десятки тысяч образцов, представлявших около 13 000 различных видов, плюс 50 000 предметных стекол с микропрепаратами – вскрытыми гениталиями и другими органами.) Она переписывала, печатала, редактировала, вычитывала и отправляла рукописи, а также вела переписку с журналами по поводу их публикации. Она держала в порядке и индексировала толстые папки с письменными материалами, включавшими не только книги и статьи о долгоножках, но также обширную переписку Алекса и огромную подборку заметок и статей об истории энтомологии, а также биографий энтомологов. Во время их летних поездок с целью сбора образцов она всегда сидела за рулем (Алекс так и не научился водить машину) и вместе с мужем собирала насекомых днем, сортировала и обрабатывала их по вечерам. Похоже, в исследовании долгоножек не было почти ничего, в чем Мейбл не принимала бы непосредственного участия. И всякий раз, когда Алекс посещал научный семинар, встречался с аспирантами у себя дома или приглашал коллегу приехать и поговорить на энтомологические темы, Мейбл тоже при этом присутствовала: обычно тихо держалась в сторонке или вела светскую беседу, но всегда была рядом.

Теперь нам предстоит выбрать, какую из двух разных версий истории Мейбл мы будем рассказывать. Первая – история Мейбл, которая 60 лет трудилась не покладая рук, поддерживая научную карьеру мужа, история Мейбл, скромно стоящей рядом с Алексом. Эта история происходила в те времена, когда у женщин было мало возможностей для достойной, независимой карьеры в науке или, если уж на то пошло, в любых других областях. Нам известно немало печальных примеров женщин, которые служили бесплатной и недооцененной рабочей силой, посвятив себя карьере своих мужей, и деятельность Мейбл можно вполне рассматривать в этом свете. Особенно если учесть, что она постоянно выполняла работу секретаря. В ее обязанности входили машинопись, стенография, учет и систематизация данных. Все это раньше считалось, а возможно, и сегодня временами считается «женской работой», которая недооценивается как не требующая особой квалификации. Впрочем, не совсем ясно, то ли женщинам приходилось этим заниматься потому, что такой труд низко ценился, то ли, наоборот, он низко ценился потому, что им занимались женщины. Мейбл почти полностью посвятила себя работе с долгоножками. У супругов не было детей, и Мейбл, похоже, не устроилась ни на какую другую работу после того, как оставила Иллинойсский институт, вышла замуж за Алекса и последовала за ним в Канзас. И надо сказать, что на протяжении большей части своей карьеры Алекс также редко официально признавал роль Мейбл или открыто говорил об этом. В то время такая поддержка со стороны женщины считалась само собой разумеющейся, и Алекса вполне могло устраивать подобное положение вещей, ведь это чрезвычайно помогало ему в изучении любимых долгоножек. Такова первая версия истории Мейбл: всегда готовая угодить безропотная помощница, тихо стоящая за спиной мужа, ничего не получающая за свой труд, чьи заслуги никогда и никем не признаются.

Однако принять эту историю на веру – значит сильно упростить ситуацию, в которой на самом деле все гораздо сложнее. Это было бы несправедливо по отношению к Мейбл, да и к Алексу тоже. Итак, давайте рассмотрим вторую версию истории. Что, если партнерство с Алексом обеспечило Мейбл жизнь, которую она сама сочла более интересной и полезной, чем та, к которой ее готовили на курсах секретарей? Общество ожидало, что она будет писать деловые письма под диктовку и заполнять счета-фактуры, а потом у нее появятся дети, и она оставит работу, чтобы заботиться о них. Вместо этого она всю жизнь заведовала лучшей в мире коллекцией комаров-долгоножек и путешествовала по всему континенту, собирая образцы и участвуя в открытии новых видов. Возможно, Мейбл поняла, что она любит и умеет все организовывать, сортировать и раскладывать по полочкам (может, как раз поэтому она в свое время и решила учиться на секретаря). А в систематике, по сравнению с другими областями науки, такой работы хоть отбавляй. Это вовсе не умаляет значения таксономии как науки – совсем наоборот. Систематика – не что иное, как попытка понять устройство жизни на Земле, выявить в ней порядок, отражающий миллиарды лет эволюционной истории. И Мейбл, вполне вероятно, поняла, что, участвуя в работе Алекса, она может заниматься проблемами куда более масштабными, волнующими и важными, чем все то, к чему ее готовили на курсах секретарей в 1910 г. В этой версии истории Мейбл была соратницей, а не безмолвной помощницей, она принимала активное и с течением времени все более важное участие в научных аспектах работы: сборе, сортировке и препарировании насекомых, кураторстве коллекции, составлении документов. В этой версии она спокойно держалась в тени Алекса не в знак подчинения, а просто потому, что всегда была (по словам тех, кто ее знал) очень сдержанным и скромным человеком. И в этом случае она была незаменима для науки – энтомолог с большим опытом полевых исследований, которая не просто перепечатывала чужие тексты, а открывала новые виды.

В этой второй версии истории (в отличие от первой) Мейбл наделена свободой выбора: она не была женщиной, в силу социальных условностей низведенной до роли помощницы (или, по меньшей мере, исполняла не только эти обязанности), а личностью, которая сама выбрала возможность играть активную роль в науке. Это история о том, как Мейбл наперекор общественным ожиданиям не идет по пути «секретарша-жена-мать», а преодолевает ограничения и реализует себя, хотя ее путь и не был обычной карьерой ученого в современном понимании. В этой истории она посвящает свою жизнь любимому делу рядом с любимым человеком, невзирая на мнение общества.

Так какая же из этих версий истории правдива? Я думаю, и та и другая, а значит, ни одна из них. Наверняка у Мейбл, четвертой дочери из пяти детей в семье, жившей в маленьком городке в начале XX в., возможности были весьма ограничены. Секретарское образование позволяло ей зарабатывать себе на жизнь, получить же ученую степень в области естественных наук, даже если бы она захотела, было бы чрезвычайно сложно. А это значит, что, весьма вероятно, путь Мейбл в науку через брак с Алексом был обусловлен ограничениями, с которыми приходилось сталкиваться всем женщинам. И поначалу ее вклад в работу Александера, скорее всего, не выходил за рамки секретарских обязанностей. Но ясно, что за шесть десятилетий их брака и совместной работы она все больше превращалась в соратницу и вносила все более важный вклад в успех их общего дела.

О важности роли Мейбл свидетельствуют несколько источников. Раз уж нас здесь в первую очередь интересуют названия видов, то начнем с тех четырнадцати (как минимум) видов долгоножек, которым Алекс присвоил названия в честь Мейбл: Atarba margarita, Ctenophora margarita, Discobola margarita, Erioptera margarita, Hexatoma margaritae, Molophilus margarita, Pedicia margarita, Perlodes margarita, Phacelodocera margarita, Protanyderus margarita, Ptilogyna margaritae, Rhabodmastix margarita, Symplecta mabelana и Neophrotoma mabelana. В двух из них использовано имя Мейбл, а в остальных двенадцати – Маргарита, как ее ласково называл Алекс (по ее второму имени, Маргерит). Конечно, ученые постоянно называют виды в честь своих жен или мужей, и обычно это выражение любви, а не признание научного вклада. Но в данном случае Алекс прямым текстом указал в статьях, что у него были обе причины дать видам названия в честь жены. В начале карьеры он часто упоминал при описании вида, что хочет в названии отметить помощь Мейбл в сборе образцов. Например, веснянка Perlodes margarita, получившая название в 1936 г., была найдена «высоко на юго-восточном склоне горы Вашингтон, штат Нью-Хэмпшир», и Алекс писал, что «с великим удовольствием называю эту примечательную веснянку в честь моей жены, Мейбл Маргерит Александер, которая собрала типовой экземпляр и множество других новых и редких насекомых во многих частях Соединенных Штатов и Канады»[93]. Но затем в посвящениях Алекс стал признавать более весомый вклад Мейбл в работу. Например, в описании вида Molophilus margarita в 1978 г. он указал: «Вид назван в честь моей дорогой жены и вечной соратницы в изучении мира долгоножек»[94]. В названиях Александер действительно отмечал заслуги Мейбл как ученого, хотя одновременно она была и его «дорогой женой».

Есть и другое подтверждение тому, что Алекс со временем осознал и начал признавать вклад Мейбл. Больше 1000 статей Алекса вышли только под его фамилией, но с 1967 г. начала выходить серия из восьми статей, в которых Мейбл упомянута как соавтор. Это несколько глав в двух обширных сборниках: «Каталог двукрылых [мух] юга Соединенных Штатов» (A Catalogue of the Diptera [fl ies] of the Americas South of the United States) и «Каталог двукрылых Восточных регионов» (A Catalogue of the Diptera of the Oriental Regions). В общей сложности главы, авторами которых являются супруги Александер, составляют 500 страниц и подробно описывают более 6000 видов долгоножек – это своего рода обобщение результатов их совместной работы по этой группе насекомых. Указание Мейбл как соавтора является признанием того, что работа была именно совместной. Крис Томпсон, который был аспирантом Алекса в 1960-е гг. (и который много позже придумает название Cepa margarita), предполагает, что эти каталоги отражают растущее признание заслуг жены со стороны Алекса: «Алекс, как и все в мире науки, следовал принципу “Публикуй или погибни”, а потом он вдруг понял – и это особенно заметно в каталоге неотропических видов, – что, по сути, всю работу делала Мейбл!»[95]

Наверное, сначала Алекс считал вклад Мейбл чем-то само собой разумеющимся. Он признавал его, называя своих долгоножек ее именем, но самую ходовую валюту среди ученых – авторство – он оставлял себе. Мы никогда не узнаем, сожалел ли он об этом, однако Томпсон в статье, описывающей Cepa margarita, отметил, что в конце карьеры Алекс «во всеуслышание объявил, что никогда не поставил бы рекорд по публикациям и описаниям новых видов без своей верной соратницы, Мейбл»[96]. Последнее, самое сильное и пронзительное признание роли Мейбл Алекс сделал после ее смерти в сентябре 1979 г. Крис Томпсон приехал в Амхерст на ее похороны и увидел, что Алекс сидит в кресле и смотрит в пустоту. «Все кончено, Крис, – сказал он. – Забирай коллекцию»[97]. Без Мейбл изучать долгоножек он не хотел, да и не мог.

Как часто бывает в жизни, мы, вероятно, никогда не узнаем, какая из двух версий истории Мейбл ближе к истине. Однако мне нравится думать, что если объединить обе версии, то можно составить более широкую картину: Алекс с течением времени осознал, что Мейбл заслуживает упоминания как полноправный научный соавтор, и это отражает (пусть медленное) движение науки в сторону расширения и углубления участия в ней женщин. Если бы Алекс и Мейбл были выпускниками школы сегодня, то, без сомнения, события развивались бы совсем по-другому. У Мейбл было бы гораздо больше возможностей для получения образования и карьеры; Алекс, скорее всего, имел бы меньше стереотипов, касающихся роли супруги. И, может быть, они встретились бы в Иллинойсском научно-исследовательском институте не как ученый и секретарь, а как коллеги-ученые. Хотя та часть истории, которая касалась их научной работы, возможно, развивалась бы так же, разве что вся 1000 статей была бы написана в соавторстве с самого начала.

А как насчет мухи Мейбл, Cepa margarita? Название мухе подарил не Алекс, а его ученик Крис Томпсон – через 18 лет после смерти Алекса и через 20 лет после смерти Мейбл. Томпсон дал названия сразу двум видам мух-журчалок: Cepa margarita и Cepa alex (первоначально он использовал родовое название Xela, но оно уже было занято родом ископаемых трилобитов, и по правилам номенклатуры его нельзя было присвоить мухе). Томпсон хотел выразить признательность своему научному руководителю Алексу, а также Мейбл и отметить их равноправное партнерство, свидетелем которого он был. Поэтому он выбрал род с двумя новыми видами и назвал их в честь каждого из супругов. Эти две журчалки очень похожи, что кажется мне весьма важным: ни один из видов не многочисленнее и не важнее другого, а их представители примерно одного размера и окраски. У Cepa alex усики темные, а у Cepa margarita – оранжевые, у них чуть-чуть отличаются окраска и жилкование крыльев, но в целом они отличная пара. Как объясняет Томпсон, «описанные виды посвящены Алексу и Мейбл Александер, самой продуктивной команде систематиков всех времен. Они описали около 11 000 новых видов, включая около 10 000 долгоножек. Их публикации насчитывают более [чем] 1017 статей, общий объем которых превышает 20 000 страниц… Алекс лично заявил, что не смог бы поставить рекорд по публикациям и описанным видам без своей верной спутницы Мейбл “Маргариты”. Итак, мы посвящаем этот род супругам Александер, по одному виду для каждого члена команды»[98].

Таким образом, придумав название Cepa margarita, Томпсон во всеуслышание заявил о важной роли Мейбл в науке. Это не компенсирует отсутствия ее имени в первой тысяче статей или того, что в начале XX в. ее карьера была ограничена социальными условностями. Это не самый большой шаг на пути к равным возможностям или признанию равноправия женщин в науке. Но все же это шаг вперед, а прогресс в науке, несомненно, состоит не только из больших и важных шагов, но и из незначительных, чтобы любой мог внести свой вклад и его вклад был оценен по достоинству. Именно этому и служит название скромной мухи-журчалки Cepa margarita: оно хранит память о Мейбл, отмечает ее заслуги и привлекает внимание к ее истории – к обеим ее версиям.

Cepa margarita и Cepa alex – муха Мейбл и муха Алекса. Мейбл и Алекс прожили вместе целую жизнь, посвященную науке, – шесть десятилетий, за которые в нашем обществе произошли определенные изменения. В названиях видов Cepa они теперь вместе навсегда – неразлучная пара, запечатленная в роде цветочных мух.

Мы заканчиваем путешествие там же, где и начали, – в тропических листопадных лесах Западного Мадагаскара. Здесь, когда дожди приносят облегчение в декабре после девяти долгих месяцев засухи, тихие щебечущие звуки, раздающиеся среди ветвей, выдают присутствие нашего самого маленького родственника-примата – мышиного лемура мадам Берты, или Microcebus berthae. Так почему именно berthae? Лемурам, конечно, все равно, как их называют люди. Когда эти зверьки снуют в подлеске, их заботят более насущные вещи: как добыть еды, спастись от хищника, найти партнера. Но нам-то с вами это интересно узнать.

Оказывается, название Microcebus berthae было придумано в 2000 г. Роденом Расолоарисоном, Стивом Гудманом и Йоргом Ганцхорном. Три приматолога – малагасиец, американец и немец – вместе изучали видовое разнообразие мышиных лемуров рода Microcebus, живущих в лесах Западного Мадагаскара. Сегодня мы знаем, что на Мадагаскаре обитают как минимум два десятка видов мышиных лемуров, которые различаются окраской, морфологией, поведением и распространением. Расолоарисон и его коллеги в работе 2000 г. выделили 7 видов мышиных лемуров из Западного Мадагаскара. Три из них были признаны новыми и получили научные названия: Microcebus tavaratra, Microcebus sambiranensis и Microcebus berthae. Два названия связаны с географией: tavaratra на малагасийском означает «северный», а sambiranensis дано по названию области Самбирано на северо-западе Мадагаскара. Третий, Microcebus berthae, носит имя женщины по имени Берта Ракотосамиманана (или мадам Берта, как ее обычно называли).

Берта Ракотосамиманана (1938–2005) – не самое известное имя. О ней мало кто слышал за пределами Мадагаскара или мира приматологических исследований. Но ее имя прекрасно подходит маленькому лемуру, потому что доктор Берта сыграла решающую роль в изучении и защите богатого биоразнообразия фауны Мадагаскара.

Берта Ракотосамиманана родилась в Андасибе, шахтерском поселке, расположенном в восточных тропических лесах Мадагаскара. В те времена Мадагаскар был французской колонией. В колониальной системе образования на рубеже XX в. существовало четкое разделение: элитные школы для французских граждан и небольшого числа детей из высокопоставленных малагасийских семей и школы для местных жителей, где из них готовили рабочую силу, не предлагая никаких других возможностей. Однако после Второй мировой войны система образования была реформирована, чтобы расширить возможности для малагасийской молодежи, и Берта воспользовалась этим. После окончания государственной школы она получила степень бакалавра естественных наук, а затем отправилась во Францию, где получила докторскую степень по антропологии в Парижском университете. В 1967 г. она вернулась на родину (которая уже обрела независимость от Франции), чтобы преподавать в Университете Антананариву. За свою долгую карьеру там она основала сначала палеонтологическое отделение, а через 20 лет – кафедру палеонтологии и биологической антропологии. За 31 год работы в университете она обучила тысячи малагасийских студентов-бакалавров. Уже одно это достойно уважения, но мадам Берта сделала куда больше.

Постколониальную историю Мадагаскара, как и историю большей части Африки, нельзя назвать спокойной. Отринув свое прошлое как французской колонии, Мадагаскар в 1970-е гг. пережил бурные политические потрясения, и в результате к власти пришло марксистское правительство, находившееся под сильным влиянием советского блока. Страна стала очень изолированной и очень бедной. То есть бедной в смысле экономики: постепенно становилось понятно, что Мадагаскар отличается богатейшим разнообразием жизни, большая часть которого не изучена и срочно нуждается в защите. К сожалению, там было трудно заниматься как наукой, так и природоохранной деятельностью. Из-за бедности страны малагасийские ученые не располагали достаточными ресурсами для решения научных вопросов или проблем охраны природы, а политическая изоляция страны крайне затрудняла приезд на Мадагаскар иностранных ученых или природоохранных организаций. Именно с учетом всех этих факторов нужно рассматривать и оценивать вклад мадам Берты.

Наука и сохранение природы так сильно зависели от ее деятельности, что ее роль трудно переоценить. В марксистскую эпоху правительство Мадагаскара очень подозрительно относилось к чужакам, и европейским или североамериканским исследователям было почти невозможно получить разрешение на въезд в страну или проведение исследований. Даже фотографирование было сопряжено с бюрократией: на выезд из страны с фотографиями, сделанными на Мадагаскаре, исследователю требовалось разрешение Министерства культуры. Мадам Берта помогала иностранным ученым, главным образом приматологам, но и многим другим, приезжать на Мадагаскар, чтобы изучать его фауну. Она была тем самым человеком, кто мог посодействовать в получении разрешения на исследования, и использовала связи в правительстве, чтобы облегчить въезд и передвижения внутри страны. Мадам Берта знакомила исследователей с местными учеными, землевладельцами и волонтерами, и она же помогала вывозить образцы за рубеж для изучения. Она никогда не навязывала приезжим ученым соавторства или чего-то подобного, так что официального признания она не получала, но ее работа была бесценна.

Без мадам Берты, несомненно, присутствие иностранной науки на Мадагаскаре было бы почти невозможно. Но самой важной ее ролью было обучение молодых малагасийских ученых и защитников природы, эти кадры и составляют ее истинное наследие. Конечно, не все студенты, проходившие через ее кафедру или посещавшие занятия в Университете Мадагаскара, делали карьеру в области науки или охраны природы, но очень многие из них пошли по этому пути. Кроме того, она готовила десятки аспирантов, в основном в области приматологии. Она особенно старалась соединить местных студентов с иностранными учеными и наоборот, чтобы и те и другие могли извлечь выгоду из перспектив международного сотрудничества. Ее студенты и аспиранты сегодня занимаются охраной природы по всему Мадагаскару; многие внесли свой собственный вклад в науку.

Мадам Берта преподавала не только естественную науку – биологическую антропологию, но и этику науки и природоохранной деятельности. Ее аспирант Иона Рацимбазафи говорит об этом так: «Для нас она была не только преподавателем, мадам Берта была нам как мать. Она приучила нас к ответственности и помогла… стать хорошими гражданами. Ее мечтой было построить профессиональный учебный центр на Мадагаскаре… чтобы обеспечить выживание уникального сокровища Мадагаскара – лемуров. Ростки, которые она посадила, будут расти вечно»[99]. В 1994 г. мадам Берта основала научно-исследовательскую группу по изучению приматов, или GERP (Groupe d’étude et de recherche sur les primates). Сегодня GERP – основная движущая сила изучения и сохранения лемуров на Мадагаскаре, а Иона Рацимбазафи – ее генеральный секретарь.

Короче говоря, мадам Берта была путеводной звездой для целого поколения малагасийских исследователей и защитников природы, проводником для той помощи, которую десятилетиями оказывали иностранные ученые в области научных исследований и подготовки кадров на Мадагаскаре. Присвоив лемуру название Microcebus berthae, Расолоарисон, Гудман и Ганцхорн воздали должное ее усилиям. Гудман и Ганцхорн – иностранные ученые, которые без мадам Берты не смогли бы работать на Мадагаскаре, а Расолоарисон – ее студент. Вот как они объяснили выбор названия для нового вида лемуров: «Мадам Берта – под этим именем ее знают сотни иностранных исследователей, работавших на Мадагаскаре в течение последних 25 лет, и без преувеличения тысячи малагасийских студентов Университета Мадагаскара в Антананариву – была одной из главных сил в развитии малагасийской зоологии, и в частности приматологии»[100]. Имя мадам Берты идеально подходит мышиному лемуру, а мышиный лемур идеально подходит ей.

Расолоарисон и его коллеги с огромным удовольствием назвали лемура в честь мадам Берты, но, судя по всему, мадам Берта радовалась этому обстоятельству еще больше. Она часто говорила об этом со смесью гордости, восторга и изрядной долей самоиронии. Она была маленькой, полной женщиной, и ее, казалось, особенно забавляло, что M. berthae – самый маленький примат на Земле. Коллеги вспоминают, как она показывала на фотографии своего лемура со словами вроде: «Это, понимаете ли, самый маленький примат в мире» – и, скромно потупившись, делала многозначительную паузу. У нее была престижная университетская должность, связи в правительстве и большая власть, но она не упускала возможности пошутить над собой. К сожалению, положение Microcebus berthae в дикой природе – далеко не шуточное. Популяция этих приматов находится под угрозой исчезновения, и чириканье в сумерках слышится все реже. Считается, что осталось около 8000 взрослых особей в нескольких лесах, занимающих площадь менее 500 кв. км (что равно всего одной шестой площади Род-Айленда, самого крошечного из штатов США). Тринадцать других видов мышиных лемуров тоже находятся под угрозой исчезновения, и еще четыре имеют статус «уязвимые». Бедственное положение животных – обычное явление для Мадагаскара. Это одна из беднейших стран мира, и люди выжимают из природы все что можно в поисках средств к существованию. Леса сжигаются, расчищаются и делятся на участки; почвы деградируют и подвергаются эрозии, и реки текут к морю, красновато-бурые от взвеси; на животных массово охотятся ради еды или продажи в качестве домашних питомцев, а инвазивные виды, такие как азиатские жабы, тилапии и деревья гуавы, вытесняют местных обитателей.

На Мадагаскаре исчезновение видов – не теоретическая концепция: волна вымираний началась здесь сразу после заселения острова людьми еще 2000 лет назад. Первыми жертвами стали впечатляющие гиганты вроде больших ленивцевых лемуров (самый крупный весил 160 кг, почти как горилла) и эпиорнисов, «слоновых птиц» (некоторые весили до 700 кг и достигали 3 м в высоту). И те и другие вымерли – скорее всего, были истреблены людьми – около 1000 лет назад. За ними последовали десятки других видов, больших и малых. Среди них, конечно, были и те, что носят имена в честь людей. Возьмем, например, мадагаскарскую кукушку Делаланда, Coua delalandei. Это название ей дал в 1827 г. голландский зоолог Коэнраад Темминк в честь Пьера-Антуана Делаланда. Делаланд (1787–1823) был французским естествоиспытателем, который совершил двухлетнюю экспедицию в Южную Африку с целью сбора образцов. Он прислал в парижский Музей естественной истории больше 19 000 образцов африканской флоры и фауны. Среди них были 2000 птиц, 10 000 насекомых, 6000 растений и полный скелет 23-метрового южного гладкого кита, тушу которого Делаланд препарировал два месяца, несмотря на «ужасающую вонь и опасность заразиться»[101]. Как ни странно, по утверждению Темминка, Делаланд нашел и образец кукушки, в будущем получившей его имя, но это кажется маловероятным. Делаланд собрал много образцов птиц, но мадагаскарские кукушки обитали только на острове Нуси-Бураха у северо-восточных берегов Мадагаскара, а в отчете Дедаланда о южноафриканских экспедициях ничего не говорится о посещении этого острова. Возможно, в конце концов он побывал бы на Мадагаскаре и увидел бы свою кукушку, но его жизнь оборвалась: всего через три года после возвращения из Южной Африки он умер в своем любимом музее в возрасте 37 лет. Оборвалась и жизнь кукушки. К 1850 г. вырубка лесов, чрезмерная охота и появление крыс в Нуси-Бурахе привели к вымиранию этого вида, и теперь птицы, носящие имя Делаланда, представлены только в виде костей. Имя «Мадам Берта» пока что увековечено в названии живых существ из крови и плоти, в блеске их глаз и чирикающих звуках в лесу, по крайней мере на момент написания этой книги. Но нет никакой гарантии, что ее мышиный лемур не исчезнет с лица земли вслед за кукушкой Делаланда.

Гарантий на их спасение нет, но есть надежда. Проблема сохранения биоразнообразия Мадагаскара вызывает широкий общественный резонанс. Экотуризм стал играть важную роль в экономике страны, обеспечивая финансовые ресурсы и создавая стимул для сохранения природных территорий и населяющих их существ. Деньги на защиту природы хлынули в страну, и природоохранные организации по всему миру предпринимают усилия по спасению мышиного лемура мадам Берты и его соотечественников. На Мадагаскаре действуют и организации, которыми руководят или в которых работают местные защитники природы, учившиеся у мадам Берты или ее бывших студентов. Научные исследования продолжаются, и сегодня малагасийские ученые и их коллеги со всего мира работают в тесном сотрудничестве. И в этом опять же проявляется влияние мадам Берты: многие из малагасийских участников исследований учились у нее, а некоторые иностранные участники начинали свою деятельность на Мадагаскаре при ее содействии. В результате на Мадагаскаре каждый год обнаруживаются новые виды, а о ранее известных мы узнаем все больше и больше. И то и другое крайне важно, потому что все попытки сохранить виды без знания их природной среды обитания, распространения и поведения сродни блужданию в темноте на ощупь. Природа Мадагаскара, его флора и фауна все еще находятся под серьезной угрозой, но мы знаем, что нужно делать, и уже приступили к работе. Если мы добьемся успеха – и мышиные лемуры мадам Берты будут щебетать в сумерках еще много лет и веков, – это будет во многом благодаря энтузиазму и энергии самой мадам Берты, которая оставила нам в наследство не только научные труды, но и множество подготовленных специалистов.

Так что в названии Microcebus berthae кроется множество смыслов. Оно рассказывает нам историю о мадам Берте и ее наследии, о том, как она связана со «своим» мышиным лемуром и с учеными – малагасийскими и западными, которые дали ему научное название. Ее историю можно рассказывать каждый раз, когда упоминается это название, – и это замечательно, потому что история мадам Берты достойна того, чтобы о ней помнили. И она находится в хорошей компании. Тысячи историй скрываются за тысячами латинских названий, в книге мы затронули только малую часть из них. От Сида Вишеса до Ричарда Спруса, от Уильяма Сперлинга до Чарльза Дарвина, от Конрада Исберга до Прасанны Дхармаприйи, от Пьера-Антуана Делаланда до Берты Ракотосамимананы – названия, данные в честь всех этих людей, сплетают мир воедино. Они могут многое рассказать не только о животных и растениях, носящих эти названия, и о людях, в честь которых они даны, но и о мировоззрении и личности ученых, которые эти названия придумывают.

Позор и героизм, безвестность и славу, ненависть и любовь, утрату и надежду – все это можно найти в латинских названиях.

Предисловие

Byatt, A. S. 1994. “Morpho Eugenia,” in Angels and Insects. New York: Vintage Books.

Kastner, Joseph. 1977. A Species of Eternity. New York: Alfred A. Knopf.

Rasoloarison, Rodin M., Steven M. Goodman, and Jörg U. Ganzhorn. 2000. “Taxonomic revision of mouse lemurs (Microcebus) in the western portions of Madagascar.” International Journal of Primatology 21, no. 6: 963–1019.

Yoder, Anne D., David W. Weisrock, Rodin M. Rasoloarison, and Peter M. Kappeler. 2016. “Cheirogaleid diversity and evolution: Big questions about small primates.” In The Dwarf and Mouse Lemurs of Madagascar: Biology, Behavior and Conservation Biogeography of the Cheirogaleidae, edited by Shawn M. Lehman, Ute Radespiel, and Elke Zimmermann, 3–20. Cambridge: Cambridge University Press.

Giller, Geoffrey. 2014. “Are we any closer to knowing how many species there are on Earth?” Scientific American. Springer Nature. April 8, 2014. https://www.scientificamerican.com/article/are-we-any-closer-to-knowing-how-many-species-there-are-on-earth/.

Grothendieck, Alexander. 1985. Récoltes et semailles: Réflexions et témoignages sur un passé de mathématicien [Harvests and sowings: Reflections and testimonies on a mathematician’s past]. Université des Sciences et Techniques du Languedoc, Montpellier, et Centre National de la Recherche Scientifique. Accessed May 31, 2017. lipn.univ-paris13.fr/~duchamp/Books&more/Grothendieck/RS/pdf/RetS.pdf.

Johnson, Kristin. 2012. Ordering Life: Karl Jordan and the Naturalist Tradition. Baltimore: Johns Hopkins University Press (especially with respect to trinomials, Chapter 2, “Reforming Entomology” and Chapter 3, “Ordering Beetles, Butterflies, and Moths”).

Lewis, Daniel. 2012. The Feathery Tribe: Robert Ridgway and the Modern Study of Birds. New Haven: Yale University Press (especially with respect to trinomials, Chapter 6, “Publications about Birds”).

Moss, Stephen. 2018. Mrs. Moreau’s Warbler: How Birds Got Their Names. London: Faber and Faber.

Stearn, William Thomas. 1959. “The background of Linnaeus’s contributions to the nomenclature and methods of systematic biology.” Systematic Zoology 8, no. 1: 4–22.

Wright, John. 2014. The Naming of the Shrew: A Curious History of Latin Names. London: Bloomsbury Publishing.

Burkhardt, Lotte. 2016. Verzeichnis Eponymischer Pflanzennamen [Index of Eponymyic Plant Names]. Botanic Garden and Botanical Museum Berlin.

Figueiredo, Estrela, and Gideon F. Smith. 2010. “What’s in a name: Epithets in Aloe L. (Asphodelaceae) and what to call the next new species.” Bradleya 28: 79–102.

Lewis, Daniel. 2012. The Feathery Tribe: Robert Ridgway and the Modern Study of Birds. New Haven: Yale University Press (Chapter 5, “Nomenclatural Struggles, Checklists, and Codes”).

Turland, Nicholas J., John H. Wiersema, Fred R. Barrie, Werner Greuter, David L. Hawksworth, Patrick S. Herendeen, Sandra Knapp, Wolf-Henning Kusber, De-Zhu Li, Karol Marhold, Tom W. May, John Mc-Neill, Anna M. Monro, Jefferson Prado, Michelle J. Price, and Gideon F. Smith (eds.). 2018. International Code of Nomenclature for Algae, Fungi, and Plants (Shenzhen Code) Adopted by the Nineteenth International Botanical Congress Shenzhen, China, July 2017. Regnum Vegetabile 159. Glashütten: Koeltz Botanical Books. https://doi.org/10.12705/Code.2018.

International Commission on Zoological Nomenclature. 1999. “International Code of Zoological Nomenclature, 4th ed.” The International Trust for Zoological Nomenclature. http://www.nhm.ac.uk/hosted-sites/iczn/code/.

Winston, Judith E. 1999. Describing Species: Practical Taxonomic Procedure for Biologists. New York: Columbia University Press.

Aiello, Tony. 2003. “Pierre Magnol: His life and works.” Magnolia, the Journal of the Magnolia Society 38, no. 1: 1–10.

Dulieu, Louis. 1959. “Les Magnol” [The Magnols]. Revue d’histoire des sciences et de leurs applications 12, no. 3: 209–224.

Magnol, Petrus. 1689. Prodromus Historiae Generalis Plantarum in quo Familiae Plantarum per Tabulas Disponuntur [Precursor to a General History of Plants, in Which the Families of Plants Are Arranged in Tables]. Montpellier.

Plumier, P. Carolo. 1703. Nova Plantarum Americanarum Genera [New Genera of American Plants]. Paris.

Smith, Archibald William. 1997. A Gardener’s Handbook of Plant Names: Their Meanings and Origins. Mineola, New York: Dover Publications. (Forsythia: pp. 160–161)

Stearn, William Thomas. 1961. “Botanical gardens and botanical literature in the eighteenth century.” In Catalogue of Botanical Books in the Collection of Rachel McMasters Miller Hunt. 2(1), edited by Allan Stevenson, xli – cxl. Pittsburgh: The Hunt Botanical Library.

Treasure, Geoffrey. 2013. The Huguenots. New Haven: Yale University Press.

Barrowclough, George F., Joel Cracraft, John Klicka, and Robert M. Zinck. 2016. “How many kinds of birds are there and why does it matter?” PLoS ONE 11: e0166307.

Clayton, Dale H. 1990. “Host specificity of Strigiphilus owl lice (Ischnocera: Philopteridae), with the description of new species and host associations.” Journal of Medical Entomology 27, no. 3: 257–265.

Fisher, J. Ray, Danielle M. Fisher, Michael J. Skvarla, Whitney A. Nelson, and Ashley P. G. Dowling. 2017. “Revision of torrent mites (Parasitengona, Torrenticolidae, Torrenticola) of the United States and Canada: 90 descriptions, molecular phylogenetics, and a key to species.” ZooKeys 701: 1.

Kelley, Theresa M. 2012. Clandestine Marriage: Botany and Romantic Culture. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Kohler, Robert E. 2006. All Creatures: Naturalists, Collectors, and Biodiversity, 1850–1950. Princeton: Princeton University Press (Chapter 6, “Knowledge”).

Larson, Gary. 1989. The Prehistory of the Far Side. Kansas City: Andrews and McMeel Publishing.

Davis, Natalie Z. 1995. Women on the Margins: Three Seventeenth-Century Lives. Cambridge: Harvard University Press.

Merian, Maria Sibylla. 1675. Neues Blumenbuch [New Book of Flowers]. Nuremburg: Johann Andreas Graffen.

_____. 1679. Der Raupen Wunderbare Verwandlung und Sonderbare Blumennahrung [The Wonderful Transformation of Caterpillars and Their Remarkable Diet of Flowers]. Nuremberg and Frankfurt: Andreas Knorz, for Johann Andreas Graff and David Funck.

_____. 1705. Metamorphosis Insectorum Surinamensium [Metamorphosis of the Insects of Suriname]. Amsterdam: Gerard Valk.

Nakahara, Shinichi, John R. Macdonald, Francisco Delgado, and Pablo Sebastián Padrón. 2018. “Discovery of a rare and striking new pierid butterfly from Panama (Lepidoptera: Pieridae).” Zootaxa 4527, no. 2: 281–291.

Rücker, Elisabeth. 2000. The Life and Personality of Maria Sibylla Merian. Preface to Metamorphosis Insectorum Surinamensium. Pion, London: Pion Press reprint.

Stearn, William Thomas. 1978. “Introduction,” in The Wondrous Transformation of Caterpillars: 50 Engravings Selected from Erucarum Ortus, by Maria Sybilla Merian (1718). London: Scolar Press.

Todd, Kim. 2007. Chrysalis: Maria Sibylla Merian and the Secrets of Metamorphosis. New York: I. B. Taurus.

Boero, Fernando. 1987. “Life cycles of Phialella zappai n. sp., Phialella fragilis and Phialella sp. (Cnidaria, Leptomedusae, Phialellidae) from central California.” Journal of Natural History 21, no. 2: 465–480.

Jäger, Peter. 2008. “Revision of the huntsman spider genus Heteropoda Latreille 1804: Species with exceptional male palpal conformations (Araneae: Sparassidae: Heteropodinae).” Senckenbergiana Biologica 88, no. 2: 239–310.

Lessard, Bryan D., and David K. Yeates. 2011. “New species of the Australian horse fly subgenus Scaptia (Plinthina) Walker 1850 (Diptera: Tabanidae), including species descriptions and a revised key.” Australian Journal of Entomology 50, no. 3: 241–252.

Murkin, Andy. (n. d.)“Here’s your jelly, Frank!” Andymurkin dotcom. Accessed February 28, 2017. www.andymurkin.net/Resources/MusicRes/ZapRes/jellyfish.html (confirmed via personal correspondence with F. Boero).

Anonymous. 1854. “Supposed murder of a portion of the passengers and crew of the ketch Vision.” Moreton Bay Free Press, November 21, 1854; reprinted, Sydney Morning Herald, November 29, p. 4.

Angus, George French. 1874. The Wreck of the “Admella,” and Other Poems. London: Sampson, Low, Marston & Searle.

Australian National Herbarium. “Strange, Frederick (1826–1854).” Council of Heads of Australasian Herbaria, Biographical Notes. Accessed February 4, 2017. www.anbg.gov.au/biography/strange-frederick.html.

Comben, Patrick. 2018. The Mysteries of Frederick Strange, Naturalist. Brisbane: Self-published.

New South Wales. Parliament. Legislative Council. 1855. Search by H.M.S. Ship “Torch” for the survivors of the “Ningpo,” and for the remains of the late Mr Strange and his companions. Sydney: New South Wales Legislative Council.

Gee, Jane, et al. 2008–2015. Murdered in Australia 10.1854. British Genealogy. Accessed February 4, 2017. Thread of posts: www.british-genealogy.com/threads/25880-murdered-in-Australia-10.1854.

Iredale, Tom. 1933. “Systematic notes on Australian land shells.” Records of the Australian Museum 19, no. 1: 37–59.

_____. 1937. “A basic list of the land Mollusca of Australia. – Part II.” Australian Zoologist 9, no. 1: 1–39.

Kloot, Tess. 1983. “Iredale, Tom (1880–1972).” In Australian Dictionary of Biography. Volume 9, 1891–1939, Gil – Las, edited by Bede Nairn, Geoffrey Serle and Chris Cunneen. Melbourne: Melbourne University Press.

Kohler, Robert E. 2006. All Creatures: Naturalists, Collectors, and Biodiversity, 1850–1950. Princeton: Princeton University Press (Chapter 4, “Expedition”).

MacGillivray, John, George Busk, Edward Forbes, and Adam White. 1852. Narrative of the Voyage of HMS Rattlesnake, Commanded by the Late Captain Owen Stanley, R.N., F.R.S.&c. During the Years 1846–1850. Including Discoveries and Surveys in New Guinea, the Louisiade Archipelago, etc. to which is Added the Account of Mr. E. B. Kennedy’s Expedition for the Exploration of the Cape York Peninsula. London: T. & W. Boone.

Meston, Archibald. 1895. Geographic History of Queensland. Brisbane: E. Gregory, Government printer.

Morgan, E.J.R. 1966. “Angas, George French (1822–1886).” In Australian Dictionary of Biography. Volume 1, 1788–1850, A – H, edited by Douglas Pike. Melbourne: Melbourne University Press. Accessed online February 4, 2017. http://adb.anu.edu.au/biography/angas-george-french-1708/text1857.

Noonan, Patrick. 2016. “Sons of Science: Remembering John Gould’s Martyred Collectors.” Australasian Journal of Victorian Studies 21, no. 1: 28–42.

van Wyhe, John. 2018. “Wallace’s Help: The many people who aided AR Wallace in the Malay Archipelago.” Journal of the Malaysian Branch of the Royal Asiatic Society 91(1), no. 314: 41–68.

Whitley, Gilbert Percy. 1972. “The life and work of Tom Iredale (1880–1972).” Australian Zoologist 17, no. 2: 65–125.

Whittell, Hubert Massey. 1941. “Frederick Strange: A biography.” Australian Zoologist 11: 96–114.

Cuvier, George. 1798. Tableau Elementaire de l’Histoire Naturelle des Animaux (Elementary Table of the Natural History of Animals). Paris: Baudouin, imprimeur.

Fischer, Valentin, Maxim S. Arkhangelsky, Gleb N. Uspensky, Ilya M. Stenshin, and Pascal Godefroit. 2014. “A new Lower Cretaceous ichthyosaur from Russia reveals skull shape conservatism within Ophthalmosaurinae.” Geological Magazine 151, no. 1: 60–70.

Gielis, Cees. 2011. “Review of the Neotropical species of the family Pterophoridae, part II: Pterophorinae (Oidaematophorini, Pterophorini) (Lepidoptera).” Zoologische Mededelingen 85: 589.

Gould, Stephen J. 1980. The Panda’s Thumb: More Reflections in Natural History (Chapter 16, “Flaws in a Victorian veil”). New York: Norton.

Guthörl, Paul. 1934. “Die Arthropoden aus dem Carbon und Perm des-Saar-Nahe-Pfalz-Gebietes” [Carboniferous and Permian age arthropods from the Saar-Nahe region]. Abhandlungen der Preußischen Geologischen Landesanstalt (N.F.) 164: 1–219.

Hort, Arthur. 1938. The “Critica Botanica” of Linnaeus. London: Ray Society.

Menand, Louis. 2001. “Morton, Agassiz, and the origins of scientific racism in the United States.” The Journal of Blacks in Higher Education 34: 110–113.

Miller, Kelly B., and Quentin D. Wheeler. 2005. “Slime-mold beetles of the genus Agathidium Panzer in North and Central America, Part II. Coleoptera: Leiodidae.” Bulletin of the American Museum of Natural History 291: 1–167.

Reidel, Alexander, and Raden Pramesa Narakusumo. 2019. “One hundred and three new species of Trigonopterus weevils from Sulawesi.” ZooKeys 828: 1–153.

Scheibel, Oskar. 1937. “Ein neuer Anophthalmus aus Jugoslawien” [A New Anophthalmus from Yugoslavia]. Entomologische Blätter 33, no. 6: 438–440.

Ayers, Elaine. 2015. “Richard Spruce and the trials of Victorian bryology.” The Public Domain Review. October 14, 2015. publicdomainreview. org/2015/10/14/richard-spruce-and-the-trials-of-victorian-bryology/

Gribben, Mary, and John Gribben. 2008. The Flower Hunters. Oxford: Oxford University Press. (Chapter 8, “Richard Spruce”)

Honigsbaum, Mark. 2003. The Fever Trail: In Search of the Cure for Malaria. London: Pan Macmillan.

Seward, M.R.D., and S.M.D. FitzGerald (eds.). 1996. Richard Spruce (1817–1893): Botanist and Explorer. London: Royal Botanic Gardens, Kew.

Spruce, Richard. 1861. Report on the Expedition to Procure Seeds and Plants of the Cinchona succirubra, or Red Bark Tree. London: Her Majesty’s Stationery Office.

_____. 1908. Notes of a Botanist on the Amazon & Andes, edited by A. R. Wallace. London: MacMillan.

Angas, George French. 1849. The Kafirs Illustrated in a Series of Drawings Taken Among the Amazulu, Amaponda, and Amakosa tribes. London: J. Hogarth.

Anonymous. 1865. “Malacologie d’Algérie (review).” American Journal of Malacology 1, no. 181.

Blunt, Wilfrid. 1971. The Compleat Naturalist: A Life of Linnaeus, introduction by William T. Stearn. London: Collins.

Bourguignat, Jules René. 1864. Malacologie de l’Algerie, ou Histoire Naturelle des Animaux Mollusques Terrestres et Fluviatiles Recueillis jusqu’à ce Jour dans nos Possessions du Nord de l’Afrique [Malacology of Algeria, or Natural History of Terrestrial and Fluvial Molluscs Collected to this Day in Our Possessions from North Africa]. Paris: Challamel Ainé.

Caleb, John T. D. 2017. “Jumping spiders of the genus Icius Simon, 1876 (Araneae: Salticidae) from India, with a description of a new species.” Arthropoda Selecta 26, no. 4: 323–327.

Cartwright, Oscar Ling. 1967. “Two New Species of Cartwrightia from Central and South America (Coleoptera: Scarabaeidae: Aphodiinae).” Proceedings of the United States National Museum 124, no. 3632: 1–8.

Dance, S. Peter. 1968. “J. R. Bourgignat’s Malacologie de l’Algérie.” Journal of the Society for the Bibliography of Natural History 5, no. 1: 19–22.

Farber, Paul L. 2000. Finding Order in Nature: The Naturalist Tradition from Linnaeus to E. O. Wilson. Baltimore: Johns Hopkins University Press. (Chapter 1, “Collecting, Classifying, and Interpreting Nature,” on Linnaeus’s vanity)

Hort, Arthur. 1938. The “Critica Botanica” of Linnaeus. London: Ray Society.

Jamrach, William. 1875. “On a new species of Indian rhinoceros.” Reproduced in The Rhinoceros in Captivity by L. C. Rookmaaker. The Hague: SPB Academic Publishing, 1998.

Linnaeus, Carl. 1729. Spolia Botanica. Handwritten manuscript. The Linnean Society of London, The Linnaean Collections online. http://linnean-online.org/61284/.

_____. 1730. Fundamenta Botanica. Handwritten manuscript. The Linnean Society of London, The Linnaean Collections Online. http://linnean-online.org/61328/.

Sabine, Joseph. 1818. “An account of a new species of gull lately discovered on the west coast of Greenland.” Transactions of the Linnean Society of London 12: 520–523.

Sanderson, Ivan Terence. 1937. Animal Treasure. New York: Viking Press.

Spangler, Paul J. 1985. “Oscar Ling Cartwright, 1900–1983.” Proceedings of the Entomological Society of Washington 87, no. 3: 690–692.

Tytler, Robert Christopher. 1864. “Description of a new species of Paradoxurus from the Andaman Islands.” Journal of the Asiatic Society of Bengal 33, no. 294: 188.

Wright, John. 2014. The Naming of the Shrew: A Curious History of Latin Names. Bloomsbury Publishing.

de la Bédoyère, Camilla. 2005. No One Loved Gorillas More: Dian Fossey, Letters from the Mist. Vancouver: Raincoast Books.

Greenbaum, Eli. 2017. Emerald Labyrinth: A Scientist’s Adventures in the Jungles of the Congo. Lebanon, N.H.: University Press of New England. (Chapter 2, on Rudolf Grauer)

Hayes, Harold T. P. 1990. The Dark Romance of Dian Fossey. New York: Simon and Schuster.

Mowat, Farley. 1987. Virunga: The Passion of Dian Fossey. Toronto: McClelland and Stewart.

Niemitz, C., A. Nietsch, S. Warter, and Y. Rumpler. 1991. “Tarsius dianae: A new primate species from Central Sulawesi (Indonesia).” Folia Primatologica 56, no. 2: 105–116.

Schaller, George B. 1963. The Mountain Gorilla: Ecology and Behaviour. Chicago: University of Chicago Press.

Shekelle, Myron, Colin P. Groves, Ibnu Maryanto, and Russell A. Mittermeier. 2017. “Two new tarsier species (Tarsiidae, Primates) and the biogeography of Sulawesi, Indonesia.” Primate Conservation 31: 61–69.

Stapleton, Timothy J. 2017. A History of Genocide in Africa. Santa Barbara, Calif.: Praeger.

Greuter, Werner. 1976. “The flora of Psara (E. Aegean Islands, Greece) – an annotated catalogue.” Candollea 31: 191–242.

Gribben, Mary, and John Gribben. 2008. The Flower Hunters. Oxford: Oxford University Press. (Chapter 1, “Carl Linnaeus”)

Hort, Arthur. 1938. The “Critica Botanica” of Linnaeus. London: Ray Society.

Isberg, O. 1934. Studien über Lamellibranchiaten des Leptaenakalkes in Dalarna: Beitrag zu einer Orientierung über die Muschelfauna im Ordovicium und Silur [Studies on Lamellibranchiates of the Leptaena Limestone in Dalarne: Contribution to a Guide to the Mussel Fauna in Ordovician and Silurian periods]. Lund: Häkan Ohlssons Buchdruckerei.

Larson, James L. 1967. “Linnaeus and the natural method.” Isis 58, no. 3: 304–320.

Linnaeus, Carl. 1729. Praeludia Sponsaliorum Plantarum. Thesis.

Miller, Kelly B., and Quentin D. Wheeler. 2005. “Slime-mold beetles of the genus Agathidium Panzer in North and Central America, Part II. Coleoptera: Leiodidae.” Bulletin of the American Museum of Natural History 291: 1–167.

Nazari, Vazrick. 2017. “Review of Neopalpa Povolný, 1998 with description of a new species from California and Baja California, Mexico (Lepidoptera, Gelechiidae).” ZooKeys 646: 79.

Peterson, O. A. 1905. “Preliminary note on a gigantic mammal from the Loup Fork beds of Nebraska.” Science 22, no. 555: 211–212.

Siegebeck, Johann G. 1736. Letter to C. Linnaeus, 28 December 1736 (in Latin). Letter. The Linnaean Correspondence. http://linnaeus.c18.net/Letter/L0119.

Sloan, Robert E. 1996. The Autobiography of Robert Evan Sloan. Unpublished. https://studylib.net/doc/13045745/autobiography-of-robert-evan-sloan. Accessed July 8, 2017.

Stevens, Peter F. 1994. The Development of Biological Systematics: Antoine-Laurent de Jussieu, Nature, and the Natural System. New York: Columbia University Press.

Warburg, Elsa. 1925. “The trilobites of the Leptæna limestone in Dalarne: With a discussion of the zoological position and the classification of the Trilobita.” Bulletin of the Geological Institute of Uppsala XVII.

Beccaloni, George. 2008. “Plants and animals named after Wallace.” The Alfred Russel Wallace Website. January 12, 2008. http://wallacefund.info/plants-and-animals-named-after-wallace.

Bushnell, Mark. 2017. “A Vermonter’s life in plants remembered.” Vermont Daily Digger, July 2, 2017. https://vtdigger.org/2017/07/02/a-vermonters-life-in-plants-remembered.

Darwin, Charles. 1859. On the Origin of Species by Means of Natural Selection, or the Preservation of Favoured Races in the Struggle for Life. London: John Murray.

Miličić, Dragana, Luka Lučić, and Sofija Pavković-Lučić. 2011. “How many Darwins? – List of animal taxa named after Charles Darwin.” Natura Montenegrina 10, no. 4: 515–532.

Oberprieler, Rolf, Christopher Lyal, Kimberi Pullen, Mario Elgueta, Richard Leschen, and Samuel Brown. 2018. “A Tribute to Guillermo (Willy) Kuschel (1918–2017).” Diversity 10, no. 3: 101.

Wulf, Andrea. 2015. The Invention of Nature: Alexander von Humboldt’s New World. New York: Vintage Books.

Araújo, João P. M., Harry C. Evans, Ryan Kepler, and David P. Hughes. 2018. “Zombie-ant fungi across continents: 15 new species and new combinations within Ophiocordyceps. I. Myrmecophilous hirsutelloid species.” Studies in Mycology 90: 119–160.

Blunt, Wilfrid. 1971. The Compleat Naturalist: A Life of Linnaeus, introduction by William T. Stearn. London: Collins.

Bonaparte, Charles-Lucien Prince. 1854. “Coup d’oeil sur les Pigeons (deuxième parti)” [A glance at the pigeons (part two)]. Comptes Rendus Hebdomadaires des Séances de l’Académie des Sciences 39: 1072–1078.

Figueiredo, Estrela, and Gideon F. Smith. 2010. “What’s in a name: Epithets in Aloe L. (Asphodelaceae) and what to call the next new species.” Bradleya 28: 79–102.

Finsch, Otto. 1902. “Ueber zwei neue Vogelarten von Java” [On two new birds from Java]. Notes from the Leyden Museum 23, no. 3: 147–152.

Gross, Rachel E. 2016. “How newly discovered species get their weird names.” Slate. January 25, 2016. www.slate.com/articles/health_and_science/science/2016/01/how_newly_discovered_species_get_names_from_taxonomists.html.

Haeckel, Ernst. 1899–1904. Kunstformen der Natur [Art Forms in Nature]. Leipzig: Verlag des Bibliographischen Instituts.

Hamet, M. Raymond. 1912. “Sur un nouveau Kalanchoe de la baie de Delagoa” [On a New Kalanchoe from Delagoa Bay]. Repertorium Novarum Specierum Regni Vegetabilis 11, no. 16–20: 292–294.

Huang, Chih-Wei, Yen-Chen Lee, Si-Min Lin, and Wen-Lung Wu. 2014. “Taxonomic revision of Aegista subchinensis (Möllendorff, 1884) (Stylommatophora, Bradybaenidae) and a description of a new species of Aegista from eastern Taiwan based on multilocus phylogeny and comparative morphology.” ZooKeys 445: 31–55.

Lesson, René Primevère. 1839. “Oiseaux rares ou nouveaux de la collection du Docteur Abeillé, à Bordeaux” [Rare or New Birds from Dr. Abeillé’s Collection in Bordeaux]. Revue Zoologique par La Société Cuvierienne 2: 40–43.

Miller, Kelly B., and Quentin D. Wheeler. 2005. “Slime-mold beetles of the genus Agathidium Panzer in North and Central America, Part II. Coleoptera: Leiodidae.” Bulletin of the American Museum of Natural History 291: 1–167.

Pensoft Editorial Team. 2014. “A new land snail species named for equal marriage rights.” Pensoft blog. Pensoft. October 13, 2014. https://blog. pensoft.net/2014/10/13/a-new-land-snail-species-named-for-equal-marriage-rights.

Richards, Robert J. 2009a. “The tragic sense of Ernst Haeckel: His scientific and artistic struggles.” In Darwin: Art and the Search for Origins, edited by Pamela Kort and Max Hollein, 92–103. Frankfurt: Schirn-Kunsthalle Gallery.

_____. 2009b. The Tragic Sense of Life: Ernst Haeckel and the Struggle over Evolutionary Thought. Chicago: University of Chicago Press. (Especially Chapter 10, “Love in a Time of War”)

Velmala, Saara, Leena Myllys, Trevor Goward, Håkon Holien, and Pekka Halonen. 2014. “Taxonomy of Bryoria section Implexae (Parmeliaceae, Lecanoromycetes) in North America and Europe, based on chemical, morphological and molecular data.” Annales Botanici Fennici 51, no. 6: 345–371.

Ascherson, Paul F. A. 1880. “Ueber die Veränderungen, welche die Blüthenhüllen bei den Arten der Gattung Homalium Jacq. nach der Befruchtung erleiden und die für die Verbreitung der Früchte von Bedeutung zu sein scheinen” [On Variation in Flowers of the Genus Homalium Jacq. After Fertilization, and Its Importance for Fruit Distribution]. Sitzungsberichte der Gesellschaft Naturforschender Freunde zu Berlin 1880, no. 8: 126–133.

Berlin, Brent. 1992. Ethnobiological Classification: Principles of Categorization of Plants and Animals in Traditional Societies. Princeton: Princeton University Press.

Clarke, Philip A. 2008. Aboriginal Plant Collectors: Botanists and Australian Aboriginal People in the Nineteenth Century. Kenthurst, Australia: Rosenberg.

Doty, Maxwell S. 1978. “Izziella abbottae, a new genus and species among the gelatinous Rhodophyta.” Phycologia 17, no. 1: 33–39.

Figueiredo, Estrela, and Gideon F. Smith. 2010. “What’s in a name: epithets in Aloe L. (Asphodelaceae) and what to call the next new species.” Bradleya 28: 79–102.

Glaskin, K., M. Tonkinson, Y. Musharbash, and V. Burbank (eds.). 2008. Mortality, Mourning, and Mortuary Practices in Indigenous Australia. Burlington, Vt.: Ashgate.

Layard, Edgar Leopold. 1854. “V. – Notes on the ornithology of Ceylon, collected during an eight years’ residence in the island.” Annals and Magazine of Natural History 14, no. 79: 57–64.

Le Vaillant, François. 1796. Travels into the Interior Parts of Africa, by Way of the Cape of Good Hope; in the Years 1780, 81, 82, 83, 84, and 85. Vol. I, 2nd edition. London: G.G. and J. Robinson.

Markle, Douglas F., Todd N. Pearsons, and Debra T. Bills. 1991. “Natural history of Oregonichthys (Pisces: Cyprinidae), with a description of a new species from the Umpqua River of Oregon.” Copeia 1991, no. 2: 277–293.

Nicholas, George. 2018. “It’s taken thousands of years, but Western science is finally catching up to traditional knowledge.” The Conversation, February 14, 2018. https://theconversation.com/its-taken-thousands-of-years-but-western-science-is-finally-catching-up-to-traditional-knowledge-90291.

Papa, J. W. 2012. “The Appropriate Use of Te Reo Māori in the Scientific Names of New Species Discovered in Aotearoa New Zealand.” M. Sc. thesis, University of Waikato, Hamilton.

Seldon, David S., and Richard A. B. Leschen. 2011. “Revision of the Mecodema curvidens species group (Coleoptera: Carabidae: Broscini).” Zootaxa 2829: 1–45.

Thornton, Thomas F. 1997. “Anthropological studies of Native American place naming.” American Indian Quarterly 21, no. 2: 209–228.

van Wyhe, John. 2018. “Wallace’s Help: The many people who aided AR Wallace in the Malay Archipelago.” Journal of the Malaysian Branch of the Royal Asiatic Society 91, no. 1: 41–68.

Whaanga, Hēmi, Judy Wiki Papa, Priscilla Wehi, and Tom Roa. 2013. “The use of the Māori language in species nomenclature.” Journal of Marine and Island Cultures 2, no. 2: 78–84.

Wood, Hannah M., and Nikolaj Scharff. 2017. “A review of the Madagascan pelican spiders of the genera Eriauchenius O. Pickard-Cambridge, 1881 and Madagascarchaea gen. n. (Araneae, Archaeidae).” ZooKeys 727: 1–96.

Ahmed, Javed, Rajashree Khalap, and J. N. Sumukha. 2016. “A new species of dry foliage mimicking Eriovixia Archer, 1951 from Central Western Ghats, India (Araneae: Araneidae).” Indian Journal of Arachnology 5, no. 1–2: 24–27.

Barbosa, Diego N., and Celso O. Azevedo. 2014. “Revision of the Neotropical Laelius (Hymenoptera: Bethylidae) with notes on some Nearctic species.” Zoologia (Curitiba) 31, no. 3: 285–311.

Butcher, B. Areekul, M. Alex Smith, Mike J. Sharkey, and Donald LJ Quicke. 2012. “A turbo-taxonomic study of Thai Aleiodes (Aleiodes) and Aleiodes (Arcaleiodes) (Hymenoptera: Braconidae: Rogadinae) based largely on COI barcoded specimens, with rapid descriptions of 179 new species.” Zootaxa 3457, no. 1: 232.

Hauer, Tomáš, Marketa Bohunicka, and Radka Muehlsteinova. 2013. “Calochaete gen. nov. (Cyanobacteria, Nostocales), a new cyanobacterial type from the ‘páramo’ zone in Costa Rica.” Phytotaxa 109, no. 1: 36–44.

Heller, John L. 1945. “Classical mythology in the Systema Naturae of Linnaeus.” Transactions and Proceedings of the American Philological Association 76: 333–357.

Mendoza, Jose C. E., and Peter K. L. Ng. 2017. “Harryplax severus, a new genus and species of an unusual coral rubble-inhabiting crab from Guam (Crustacea, Brachyura, Christmaplacidae).” ZooKeys 647: 23–35.

Moratelli, Ricardo, and Don E. Wilson. 2014. “A new species of Myotis (Chiroptera, Vespertilionidae) from Bolivia.” Journal of Mammalogy 95, no. 4: E17–E25.

Reidel, Alexander, and Raden Pramesa Narakusumo. 2019. “One hundred and three new species of Trigonopterus weevils from Sulawesi.” ZooKeys 828: 1–153.

Saunders, Thomas E., and Darren F. Ward. 2017. “A new species of Lusius (Hymenoptera: Ichneumonidae) from New Zealand.” New Zealand Entomologist 40, no. 2: 72–78.

Anonymous. 2004. “Marjorie Courtenay-Latimer.” Obituary. The Telegraph (London), May 19, 2004. https://www.telegraph.co.uk/news/obituaries/1462225/Marjorie-Courtenay-Latimer.html.

Courtenay-Latimer, M. 1979. “My story of the first coelacanth.” Occasional Papers of the California Academy of Science 134: 6–10.

Smith, John L. B. 1939a. “A living fish of Mesozoic type.” Nature 143, no. 3620: 455–456.

_____. 1939b. “The living coelacanthid fish from South Africa.” Nature 143, no. 3627: 748–750.

_____. 1956. Old Fourlegs: The Story of the First Coelacanth. London: Longman, Green.

Thomson, Keith Stewart. 1991. Living Fossil: The Story of the Coelacanth. New York: Norton.

Weinberg, Samantha. 2000. A Fish Caught in Time: The Search for the Coelacanth. New York: HarperCollins.

Woodward, Arthur Smith. 1940. “The surviving crossopterygian fish, Latimeria.” Nature 146, no. 3689: 53–54.

Carbayo, Fernando, and Antonio C. Marques. 2011. “The costs of describing the entire animal kingdom.” Trends in Ecology & Evolution 26, no. 4: 154–155.

Chang, Alicia. 2008. “Immortality all in a name.” The Toronto Star, July 5, 2008. https://www.thestar.com/life/2008/07/05/immortality_all_in_a_name.html.

Evangelista, Dominic. 2014. “Vengeful taxonomy: Your chance to name a new species of cockroach.” Entomology Today. The Entomological Society of America. March 20, 2014. entomologytoday.org/2014/03/20/vengeful-taxonomy-your-chance-to-name-a-new-species-of-cockroach.

Johnson, Kristin. 2012. Ordering Life: Karl Jordan and the Naturalist Tradition. Baltimore: Johns Hopkins University Press (see “Conclusion,” on biodiversity inventories).

Köhler, Jörn, Frank Glaw, Gonçalo M. Rosa, Philip-Sebastian Gehring, Maciej Pabijan, Franco Andreone, Miguel Vences, and H. L. Darmstadt. 2011. “Two new bright-eyed treefrogs of the genus Boophis from Madagascar.” Salamandra 47, no. 4: 207–221.

Montanari, Shaena. 2019. “Taxonomy for Sale to the Highest Bidder.” Undark, April 10, 2019. https://undark.org/article/nomenclature-auctions-bidder.

Trivedi, Bijal P. 2005. “What’s in a species’ name? More than $450,000.” Science 307: 1399.

Wallace, Robert B., Humberto Gómez, Annika Felton, and Adam M. Felton. 2006. “On a new species of titi monkey, genus Callicebus Thomas (Primates, Pitheciidae), from western Bolivia with preliminary notes on distribution and abundance.” Primate Conservation 231, no. 36: 29–40.

Wilson, Edward O. 1985. “The biological diversity crisis: A challenge to science.” Issues in Science and Technology 2: 20–29.

Alexander, Charles P. 1936. “A new species of Perlodes from the White Mountains, New Hampshire (Family Perlidae; Order Plecoptera).” Bulletin of the Brooklyn Entomological Society 31: 24–27.

_____. 1978. “New or little-known Neotropical Tipulidae (Diptera). II.” Transactions of the American Entomological Society 104, no. 3: 243–273.

Alexander, Charles P., and Mabel M. Alexander. 1967. “Family Tanyderidae.”

Chapter 5 in A Catalogue of the Diptera of the Americas South of the United States, 1–3. São Paulo: Departamento de Zoologia, Secretaria da Agricultura.

Anonymous. 1874. “Francis Walker.” Obituary. The Entomologist’s Monthly Magazine 11: 140–141.

Byers, G. W. 1982. “In memoriam: Charles P. Alexander, 1889–1991.” Journal of the Kansas Entomological Society 55: 409–417.

Dahl, C. 1992. “Memories of crane-fly heaven.” Acta Zoologica Cracoviensia 35, no. 1: 7–9.

Gurney, A. B. 1959. “Charles Paul Alexander.” Fernald Club Yearbook (Fernald Entomology Club, University of Massachusetts) 28: 1–6.

Knizeski, H. M., Jr. 1979. “Dr. Charles Paul Alexander.” Journal of the New York Entomological Society 87: 186–188.

Ohl, Michael. 2018. The Art of Naming. Translated by Elisabeth Lauffer. Cambridge: MIT Press. (C. P. and Mabel Alexander, pp. 191–195)

Thompson, F. Christian. 1999. “A key to the genera of the flower flies (Diptera: Syrphidae) of the Neotropical Region including descriptions of new genera and species and a glossary of taxonomic terms used.” Contributions on Entomology, International 3, no. 3: 321–348.

Barnard, Keppel H. 1956. “Pierre-Antoine Delalande, naturalist, and his Cape visit, 1818–1820.” Quarterly Bulletin of the South African Library 11, no. 1: 6–10.

Delalande, M. P. 1822. Précis d’un Voyage au Cap de Bonne Ésperance, Fait par Ordre du Gouvernement [Summary of a Voyage to the Cape of Good Hope, Made by Government Order]. Paris: A. Belin.

Rasoloarison, Rodin M., Steven M. Goodman, and Jörg U. Ganzhorn. 2000. “Taxonomic revision of mouse lemurs (Microcebus) in the western portions of Madagascar.” International Journal of Primatology 21, no. 6: 963–1019.

В работе над книгой мне помогал целый легион друзей и коллег. Одни читали и комментировали черновики. Другие помогали в поиске материала, доставали редкие источники или отвечали на вопросы о тонкостях истории или таксономии. Третьи любезно позволяли мне расспрашивать их о латинских названиях, которые они придумали, или о видах, названных в их честь. Четвертые помогали мне переводить источники с немецкого, итальянского, латинского, шведского, русского и других языков, на которых я читаю с большим трудом. Пятые предлагали названия, о которых я обязательно должен был написать (и тем, чьим предложениям не нашлось места в книге, я приношу извинения).

Ни один список не будет полным, но вот люди, которым я хочу выразить особую благодарность: Ричард Вилан, Прианта Уайджсингх, Хеми Уаанга, Алекса Александра Трусяк, Эдриан Тронсон, Эрик Тонг, Ник Типпери, Том Торнтон, Микаэла Томпсон, Крис Томпсон, Адам Саммерс, Джон Станишич, Алекс Смит, Нил Шубин, Дэвид Шортхаус, Яна Шибель, Кэтрин Шерд, Ману Сондерс, Гари Сондерс, Чарльз Сакоби, Ребекка Роджерс, Ли Энн Ридман, Дэвид Райдер, Джулиана Ресаско, Джона Ратсимбазафи, Динеш Рао, Сасанка Ранасингх, Эми Парачнович, Роберт Оуэнс, Майкл Орр, Патрик Нунан, Карин Никельсен, Вазрик Назари, Штафан Мюллер-Вилле, Питер Мунлайт, Арне Муэрс, Джефф Монтейт, Юлия Млинарек, Расс Миттермайер, Келли Митчелл, Келли Миллер, Райнер Мельцер, Джек Маклахлан, Билл Мэттсон, Карл Маньакка, Уэйн Мэддисон, Дэн Льюис, Ханс-Вальтер Лакк, Йорн Келер, Фрэнк Келер, Йитка Климешова, Льюис Келли, Никлас Янц, Джон Хьюсман, Кристи Генри, Стив Хендрикс, Ребекка Хелм, Кристи Херд, Джейми Херд, Мэлори Хейс, Майкл Гиллстрем, Стив Гудман, Донна Гиберсон, Миша Джассон, Энн-Мари Гоуэл, Йорг Гансхорн, Дженис Фридман, Дэвид Фрэнк, Грэм Форбс, Лесли Флеминг, Зен Фолкс, Нил Эвенхьюс, Доминик Евангелиста, Эмили Дамстра, Лес Швинар, Даг Карри, Джули Крукшенк, Пэт Комбен, Дейл Клейтон, Тони Кармайкл, Алессандро Камарго, Джордж Байерс, Даг Байерс, Майкл Брутон, Фенья Бродо, Алекс Бонд, Фернандо Боэро, Джейсон Биттэл, Клаус Бэтке, Виктор Баранов, Тони Айелло, Джавед Ахмед.

Я также благодарен подписчикам в Твиттере и читателям моего блога – слишком многочисленным, чтобы их здесь перечислить, – за комментарии и ответы на вопросы, которые я там задавал. Сотрудники библиотек UNB, особенно отдела доставки документов, оказали огромную помощь в поиске даже самых малоизвестных публикаций для моих исследований.

В издательстве Йельского университета Джин Томсон Блэк, Майкл Денин и Фил Кинг терпеливо отвечали на мои вопросы и помогали превратить рукопись в книгу. Грант в поддержку научного книгоиздания от Фонда Харрисона Маккейна предоставил ресурсы для поддержки проекта. Наконец, Кристи и Джейми Хёрд были поразительно терпеливы со мной в течение долгого процесса написания этой книги (и моей предыдущей, если уж на то пошло). Благодарю вас всех.

Книга, которую вы держите в руках, увидела свет благодаря поддержке Фонда некоммерческих инициатив «Траектория».

С целью популяризации науки в обществе, вовлечения молодежи в процесс познания фонд организует и поддерживает образовательные и научно-популярные мероприятия по всей России, способствует изданию на русском языке качественных научно-популярных книг, реализует программы поддержки учительского сообщества, а также проекты в области культуры и сохранения культурного наследия.

Поддержать «Траекторию» очень просто.

Страничка фонда «Траектория» появилась на платформе «Нужна помощь», а это значит, что организация успешно прошла экспертную проверку благотворительного сообщества и вы теперь сможете сделать разовое пожертвование или помогать фонду ежемесячно – без лишних затрат времени, без комиссий и безопасно.

Помочь фонду можно, сделав перевод через интернет с банковской карты или электрон ного кошелька, отправив SMS или распечатав квитанцию с реквизитами для оплаты в банке.

Подробнее о деятельности фонда «Траектория» читайте на сайте:

www.traektoriafdn.ru

Цит. по: Kastner 1977:24.

Перевод В. А. Азова.

Grothendieck 1986:24.

Aggravation (англ.) – огорчение, ухудшение; название бразильского водного жука Ytu brutus ассоциируется с последними словами Юлия Цезаря: «Et tu, Brute?» (буквальный перевод: «И ты, Брут?»). – Прим. ред.

Стивен Колберт (Stephen Colbert) – американский комик, телеведущий, актер и писатель (род. 1964). – Прим. ред.

Plumier 1703.

Magnol 1689, перев. по: Stearn 1961.

Д. Клейтон, беседа с С. Хёрдом по скайпу, 18 мая 2017 г.

Clayton 1990:260.

Larson 1989:171.

Шубин Н. Внутренняя рыба. История человеческого тела с древнейших времен до наших дней. – М.: АСТ, 2015.

Fisher et al. 2017:399.

Именно так случилось с Serratoterga larsoni. – Прим. ред.

Н. Шубин, телефонный разговор с С. Хёрдом, 22 июня 2018 г.

Цит. по: Kelley 2012:24.

Цит. по: Todd 2007:173.

Nahakara et al. 2018:285.

Lessard and Yeates 2011:247.

Lessard and Yeates 2011:248.

Цит. Муркином и подтверждено Боэро, личное сообщение.

Цит. Муркином и подтверждено Боэро, личное сообщение.

Название Wyeomyia smithii дано в честь известного американского энтомолога Джона Бернхардта Смита, который этого комара открыл. – Прим. науч. ред.

Scheibel 1937:440.

Linnaeus 1737, Critica Botanica; перевод по: Hort 1938:63.

Fischer et al. 2014:62.

Geilis 2011:638.

Miller and Wheeler 2005:126.

Cuvier 1798:71.

Письмо Луи Агассиса Элизабет Агассис, цит. по: Gould, 1980:173.

Spruce 1908, I:95.

Spruce 1908, I:364.

Spruce 1861:10.

Spruce 1861:12.

Письмо 1873 г., цит. по: Spruce 1908: ХХХІХ.

Spruce 1908, I:140.

Письмо 1873 г., цит. по: Spruce 1908:ХХХІХ.

Hort 1938:64.

Аноним 1865:181.

Это название у нас иногда переводится как «Укрощение землеройки», так как автор явно намекает на пьесу В. Шекспира «Укрощение строптивой» (The Тaming of the Shrew). Слово shrew переводится и как землеройка, и как строптивая женщина. – Прим. ред.

Sabine 1818:522.

Angas 1849, рис. XXIX.

Jamrach 1875:2.

Jamrach 1875:2.

Tytler 1864:188.

1. Von Beringe, F. R. 1903. «Bericht des Hauptmanns von Beringe über seine Expedition nach Ruanda» (Отчет капитана фон Беринге об экспедиции в Руанду). Deutsches Kolonialblatt (цит. по: Schaller 1963:390).

Шаллер Д. Год под знаком гориллы. – М.: Мысль, 1971.

Фосси Д. Гориллы в тумане. – М.: Прогресс, 1990.

Niemitz et al. 1991:105.

Фосси, письмо И. Редмонду, июль 1976; цит. по: de la Bédoyère 2005.

Linnaeus 1729, Praeludia Sponsaliorum Plantarum (русский перевод с латинского Е. Г. Боброва; цит. по: Бобров Е. Карл Линней – Л.: Наука, 1970, с. 25).

Linnaeus 1737, Critica Botanica; перевод по: Hort 1938:63.

Isberg 1934:263.

Peterson 1905:212.

К. Миллер, электронная переписка с С. Хёрдом, 7 Июля 2017 г.

Nazari 2017:89.

В. Назари, электронная переписка с С. Хёрдом, 10 июля 2017 г.

Эпоним – название явления по имени человека; человек, от имени которого образовано имя нарицательное. – Прим. ред.

Уоллес А. Место человека во вселенной: изучение результатов научного исследования в связи с единством или множественностью миров. Пер. с англ. Л. Лакиера. – СПб.: О. Н. Попова, ценз. 1904, 292 с.

Вульф А. Открытие природы: путешествия Александра фон Гумбольдта. – М.: ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2019.

Wulf 2015:8.

Дж. Монтейт, электронная переписка с С. Хёрдом, 6 августа 2018 г.

Darwin 1859:490 (русский перевод цит. по: Дарвин Ч. 1991).

Bonaparte 1854:1075.

Lesson 1839:44, перевод автора.

Gross 2016.

Miller and Wheeler 2005:89.

Hamet 1912.

Геккель Э. Красота форм в природе. – СПб.: Издательство Вернера Регена, 2007. С. 144.

Haeckel 1899-1904, перевод цит. по: Richards 2009a.

Цит. по: Richards 2009b.

Цит. по: Blunt 1971.

Markle et al. 1991:284.

Le Vaillant 1796:208.

Layard 1854:127.

Ascherson and Schweinfurth 1880:130.

Цит. по: Papa 2012:93.

Mendoza and Ng 2017:26.

Ahmed et al. 2016:25.

В 1839 г., за двадцать лет до выхода главной книги Дарвина, это не было ясно еще никому. К тому же лично Агассис оставался антиэволюционистом до последнего. – Прим. науч. ред.

Цит. по: Weinberg 2000:11.

Цит. по: Weinberg 2000:2.

Smith 1956:27.

Smith 1956:41.

Цит. по: Weinberg 2000:27.

Цит. по: Weinberg 2000:19.

Woodward 1940:53.

Smith 1939b:749–50.

Köhler et al. 2011:219.

Цит. по: Chang 2008.

Evangelista 2014.

Компания «Боинг», Нью-Йорк. Общая информация, http://www.boeing.com/company/general-info, дата обращения 7 апреля 2019 г.

Аноним 1874:140.

Alexander 1936:24, 27.

Alexander 1978:268.

Ф. С. Томпсон, телефонное интервью с С. Хёрдом, 17 октября 2018 г.

Там же.

Там же.

Thompson 1999:341.

Иона Рацимбазафи, электронная переписка с С. Хёрдом, 2 ноября 2018 г.

Rasoloarison et al. 2001:1004.

Delalande 1822:5.