Громкое убийство императора Александра II, поразившее Россию в самое сердце, описано участницей группы убийц Верой Николаевной Фигнер в бестселлере «Запечатленный труд». Это, по существу, отчет о проделанной работе, завершенной 1 марта 1881 года. По сюжету убийцы трудились бескорыстно, то есть не за вознаграждение, а по совести…

Портрет, открывающий эту знаменитую книгу, поражает. На совершенном по красоте лице женщины – скорбь и опустошение. Фотография, скорее всего, полицейского происхождения: даму только что арестовали; позади все рухнуло, впереди ничего хорошего… На портрете Вере Николаевне Фигнер 31 год, а на дворе 1883-й. Арестом и тюрьмой закончился первый, самый насыщенный период жизни красивой женщины. Убийство русского царя состоялось, цель достигнута, но… Этому образу, созданному стараниями полицейского фотографа, суждено было стать лицом самой дерзкой фирмы, нисколько не стеснявшейся своей специализации – «физическая ликвидация Александра II».

Первую часть своей книги «Запечатленный труд» Вера Николаевна увидела в печати только в 1921 году, когда у власти в России уже укрепились большевики. Работу над книгой она начала только в 1913-м, вполне осознав, что является носителем многих сведений, которые будут интересны российскому обществу в обозримом будущем. В спокойной, уютной обстановке уединенного жилища, с видом на Женевское озеро, оставив далеко позади напряжение подготовки убийства императора в Петербурге, ужасы многолетнего заточения в Шлиссельбурге и недоразумения с новыми «товарищами по борьбе», встретившими ее в эмиграции, Вера Николаевна приступила к первым наброскам. Став добровольным историографом «Народной воли», она, как и большинство мемуаристов, столкнулась с проблемой деталей и так как желала быть правдивой писательницей, то принялась по крохам собирать эти самые детали, эпизоды и воспоминания.

Листая фонд В.Н. Фигнер, хранящийся в РГАЛИ, понимаешь, что даже эскизное описание структуры организации, в которой она состояла, оказалось ей не под силу, не говоря уже о повседневной работе отдельных подразделений «Народной воли». Возникла масса вопросов. Их вполне могли разъяснить выжившие члены «Исполнительного комитета». Таких оставалось немного: Л.А. Тихомиров, А.П. Прибылева-Корба, М.Н. Тригони, Н.А. Морозов, М.Ф. Фроленко и А.И. Зунделевич.

Вера Николаевна, естественно, обратилась к тем из них, кто по жизни был ей понятнее и ближе. Постоянными ее корреспондентами по вопросам деятельности «Народной воли» стали А.П. Прибылева-Корба и Н.А. Морозов, освободившиеся так же, по амнистии 21 октября 1905 года. Переписывался с Фигнер и М.Ф. Фроленко, но его письма менее информативны. В переписке всего не скажешь, поэтому Вера Николаевна встречалась со своими подельниками и имела с ними исчерпывающие беседы. Когда и где проходили эти встречи, сейчас установить затруднительно, но они имели место, и содержание этих конфиденциальных разговоров Фигнер предпочла не озвучивать. Как известно, после освобождения, в ноябре 1906 года, Вере Фигнер удалось уехать за границу, где она пробыла до 1915 года. В это время она поддерживала связь с партией социалистов-революционеров, формально была ее членом, но участия в делах партии не принимала. Судьба и здесь постаралась для Веры Фигнер как будущей писательницы. В партии к 1908 году созрел грандиозный скандал: руководитель боевой организации партии социалистов-революционеров Евно Азеф был заподозрен в работе на Департамент полиции. Обвинения против Азефа выдвинул публицист и издатель Владимир Бурцев. Конфликт между Бурцевым и Азефом набирал обороты, и ЦК партии решил организовать суд, чтобы опровергнуть или подтвердить обвинение. В качестве третейских судей было решено привлечь известных революционеров Г.А. Лопатина, П.А. Кропоткина и В.Н. Фигнер. Главными аргументами обвинения были аресты деятелей партии, а точнее, обстоятельства арестов, имевших явно агентурное происхождение. Бурцев отлично разбирался в постановке агентурной работы охранных отделений и Департамента полиции МВД России. Его главный метод препарирования полицейских секретов – общение с уволенными из спецслужб сотрудниками и выуживание сведений, которыми они располагали. В ходе проведенного частного расследования Бурцев не только доказал причастность Азефа к многочисленным провалам и арестам, но и полностью изобличил его как секретного агента Департамента полиции. Перед глазами Веры Фигнер как третейского судьи проходили впечатляющие картины жизни человека, продававшего партию за деньги Департаменту полиции и в то же время получавшего деньги из партийной кассы на организацию террора.

Заседания суда в Париже и общение с Бурцевым, разумеется, должны были оставить след в жизненном багаже Веры Фигнер и несколько изменить ее взгляд на окружающую революционную действительность, но на эту тему она предпочла не высказываться. Известно только, что Вера Николаевна до конца не верила в виновность Азефа и в доказательства, исходившие от бывших полицейских чинов. Эпизод с Азефом был до боли похож на то, что происходило с «Народной волей», но вычислить предателя в своей собственной организации, а тем более назвать его по имени оказалось для Веры Фигнер неподъемной задачей.

Вполне возможно, однако, что Фигнер не сделала этого по политическим соображениям высшего порядка, так как к моменту публикации книги в России многое изменилось. «Народная воля» стала необходимым звеном в цепи так называемой освободительной борьбы, которую принялись созидать новые советские историки от большевистской партии. Советские вожди охотно согласились иметь своей предтечей «Народную волю», с ее тактикой заговора и неумолимым желанием уничтожить царя. В такой обстановке Фигнер просто не могла позволить себе разоблачения своих соратников, тем более что кроме догадок и подозрений она ничем другим не располагала.

Скелет в шкафу был заперт на ключ и забыт. Революционный эпос «Запечатленный труд» получил окончательную форму трудового подвига, где идея подвижничества в деле убийства отдельно взятой личности оказалась плодотворной и освободила автора от множества каверзных вопросов. Выбранная форма определила и до предела скупой стиль рисунка всей книги и ее образов. Персонажи книги напоминают застывшие изваяния, а их жизнь, лишенная каких-либо радостей, – мертвую схему. Столь скупой рассказ о громком событии, да к тому же без хронологии, создал все же некий эффект законченного действия, не подлежащего дополнительному анализу, – ведь рассказчиком был непосредственный участник событий. Как ни странно, литературный прием, взятый на вооружение Верой Фигнер, сработал: книга революционерки встретила общее одобрение и стала первым революционным бестселлером. Самым важным приобретением писательницы оказалось полное соответствие ее книги новому вектору политического развития России, заданному большевистским переворотом 1917 года. Именно это обстоятельство определило дальнейшую судьбу книги и благополучную жизнь автора.

После устранения самодержавия в феврале 1917 года, в период управления страной либерально-демократическим правительством, появился прямой доступ в архивы Департамента полиции. Такую возможность новые власти предоставили журналисту, редактору легальных журналов по истории революционного движения в России «Былое» и «Минувшие годы» П.Е. Щеголеву, назначив его руководить «Комиссией по разбору дел

Департамента полиции». Работая над первой частью своей книги, Вера Фигнер, по-видимому, обращалась к Щеголеву по одному важному вопросу, который был не ясен всем оставшимся в живых членам «Народной воли». Вопроса этого они никогда не озвучивали, не обсуждали в прессе, а тем более в личной переписке. Сформулировать его можно, только сопоставляя текст некоторых глав «Запечатленного труда», документы фонда Фигнер в РГАЛИ и публикации П.Е. Щеголева по «Народной воле».

В фонде Фигнер хранятся протоколы допросов Александра Михайлова, которого сама Вера Николаевна называла Хозяином-устроителем «Народной воли». Так оно и было: именно Михайлов инициировал создание новой организации на Липецком съезде, был бессменным членом ее Распорядительной комиссии, а по факту – ее руководителем. Он ведал финансами «Народной воли», только ему была известна дислокация всех конспиративных квартир, и ни одно важное решение Исполнительного комитета не принималось без его участия. Арест Михайлова 28 ноября 1880 года был воспринят Исполнительным комитетом как катастрофа. Не меньшей катастрофой стали аресты ключевых деятелей «Народной воли» в январе и феврале 1881 года: Колодкевича, Баранникова, Клеточникова, Желябова и Тригони, а также некоторых лиц, выполнявших подсобные функции. Все вместе они составили внушительный список потерь организации.

Объяснить природу арестов народовольцы не могли, а поэтому обращение Фигнер к Щеголеву за помощью в разрешении проблемы выглядит вполне логичным. Проблема предательства в «Народной воле» заинтересовала как самого Щеголева, так и главного специалиста по провокаторам и шпионам В.Л. Бурцева. Щеголев предпринял энергичные поиски в архиве Департамента полиции, направление которых понятно по появившимся впоследствии публикациям. Щеголев прежде всего проверил показания Михайлова на следствии, которые он давал под протокол, и копия его показаний осела в архиве Фигнер как главное доказательство непричастности Хозяина к арестам января-февраля 1881 года. Кроме этого, Щеголев обнаружил несколько неотправленных писем Михайлова из Петропавловской крепости родным. В свою очередь, родные Михайлова передали Щеголеву много писем Михайлова из крепости, и Щеголев опубликовал письма отдельным сборником.

Все добытые Щеголевым документы удовлетворили Веру Фигнер настолько, что она смогла написать в первой части своей книги следующие весьма прочувствованные строки: «Для нас Александр Михайлов был незаменимым товарищем. Он был, можно сказать, всевидящем оком организации и блюстителем дисциплины, столь необходимой в революционном деле; в его лице мы потерпели тяжелую и прямо невозместимую утрату… Талантливый организатор, проницательный в распознавании людей, он был педантичен, последователен и неумолим в проведении организационных принципов» [1]. Понятно, что такое не напишешь о человеке, которого подозревают в двойной игре.

После Октябрьского переворота, с апреля 1918 года, функции комиссии Щеголева перешли к «Особой комиссии при секретном отделе историко-революционного архива в г. Петрограде», которую возглавил один из самых заметных революционеров того времени Н.С. Тютчев. Прошлое Тютчева вызывало уважение и абсолютное доверие: друг и соратник Квятковского по «Земле и воле» и «Народной воле»; член ЦК партии эсеров и участник ее Боевой организации, сиделец страшных тюрем и каторжных застенков Сибири, он был самой подходящей фигурой для разбора «грязного белья» Департамента полиции. В «Особой комиссии при секретном отделе…» Н.С. Тютчев провел достаточно времени, чтобы понять простую истину: настоящую секретную агентуру и операции, с ней связанные, спецслужбы не документировали, и вскрыть такую работу по имеющимся документам невозможно. Вместе с П.Е. Щеголевым Тютчев проделал огромную работу, разгребая полицейский мусор, но никаких сенсаций и впечатляющих открытий не последовало. Несколько незначительных публикаций в «Былом» и список провокаторов, в котором оказались 5000 фамилий, – вот и все, что удалось «нарыть» в секретных анналах российской полиции.

Внушительный список провокаторов содержал фамилии людей, имевших отношение к деятельности полиции в результате разного рода жизненных ситуаций, в том числе желания заработать сотню-другую или просто «пощекотать нервы». Серьезной политической агентуры «Тютчевская комиссия» не обнаружила. Продолжая работу над книгой, Вера Фигнер контактировала с Тютчевым по вопросам, касавшимся «Народной воли», и здесь возникла первая коллизия, которая потом имела далеко идущие последствия. Тютчев обнаружил в архиве Департамента полиции два дела об Иване Александровиче Петровском: дело о высочайшем пожаловании И.А. Петровскому личного, а затем потомственного почетного гражданства и дело о назначении ему пенсии. Ознакомившись с делами Петровского и изучив «Книгу записей арестованных при III отделении», Тютчев опубликовал обнаруженные документы в специальном номере «Былого» (№ 4–5) за 1918 год.

Из документов следовало, что Петровский – не кто иной, как Иван Окладский, осужденный по «процессу шестнадцати» в далеком 1880 году. Публикация в «Былом» так и называлась – «Судьба Ивана Окладского» – и подробно рассказывала о молодом рабочем пареньке Ванюшке Окладском, помощнике Андрея Желябова в неудачной попытке подрыва царского поезда под Александровском в 1879 года. Находясь в Петропавловской крепости, Окладский стал оказывать услуги следователям Департамента полиции и был настолько полезен, что его в конце 1883 года освободили от наказания и выслали на Кавказ. Окладский продолжал сотрудничать с полицией вплоть до революции 1917 года. Публикация в «Былом» не произвела в среде уцелевших народовольцев особой сенсации, и только по одной причине: Ванюшка Окладский был арестован в июле 1880 года и физически не мог знать ничего о последующей деятельности организации. Кроме этого, он состоял в организации простым подсобным рабочим, который мало что знал и имел узкий круг контактов. Полиции он был полезен только для опознания вновь арестованных и как «подсадной» в соседние камеры для перестукивания. Одним словом, на глобального предателя Окладский явно не тянул, поэтому в первую часть «Запечатленного труда» он не попал и вопрос предательства в рядах «Народной воли» остался открытым.

Вступительная часть эпоса «Запечатленный труд» закончилась на пятой главе: Вера Николаевна с помощью скупых мазков в стиле авангардистов изобразила свое благополучное детство и юность, учебу в институте благородных девиц в Казани, удачное замужество и учебу в Швейцарии. Природная скромность или новые пролетарские ценности не позволили Вере Николаевне назвать полное наименование учебного заведения, которое ей довелось закончить: «Родионовский институт благородных девиц». В книге она называет его просто «институт». Такая мелочь на самом деле имеет знаковый характер – фигура умолчания присутствует во многих эпизодах повествования, там, где автор что-то скрывает или не имеет достаточной информации. Так она мельком упоминает о своем замужестве и расторжении брака с судебным следователем Филипповым, не называя причины развода; ничего не известно о годах ее жизни в Цюрихе и действительных причинах внезапного прекращения учебы. Разве можно что-нибудь понять из такого объяснения: «Муж уже не был мне помехой, так как еще весной я написала ему, что отказываюсь от его денежной помощи и прошу прекратить со мной все сношения. Но медицина, диплом? До окончания курса оставалось каких-нибудь полгода; я уже обдумывала тему для докторской диссертации, к которой должна была приступить через два-три месяца. Надежды матери, ожидания знакомых и родных, смотревших на достижение ученого знания как на блестящий и тяжелый подвиг, самолюбие, тщеславие! Все это приходилось разбить собственными руками, когда цель эта уже перед глазами. Когда я проанализировала как эту сторону, так и другую, где были друзья, что эти люди томятся в тюрьме и уже испытывают тяжелую долю… – я решила ехать» [1].

Девушка двадцати трех лет, из вполне «достаточной» семьи, за полгода до окончания курса медицинского факультета в университете Цюриха бросает все, уезжает в Россию, и только по одной причине – ее друзья уже в тюрьме, а она все еще на воле. Девушке опротивела жизнь успешной дамы – ее потянуло к страданиям! Скорее всего, причины внезапного отъезда были более приземленными, но Вера Николаевна предпочла такое объяснение. По ходу повествования показная жертвенность, лишенная здравого смысла, станет ее фирменным стилем и в советское время приобретет авторитет эталона. Кроме этого, обстоятельства полной неясности некоторых эпизодов революционной борьбы заставили писательницу прибегнуть к новому стилю изложения, стилю трех «без»: без хронологии, без подробностей и без документов. Винегрет из трех «без», приправленный скупой революционной слезой, стал прекрасным блюдом на столе советской пропаганды на долгие годы.

После публикации первого тома «Запечатленного труда» статус Веры Фигнер как главной революционерки советской страны стал стремительно укрепляться. Несколько омрачали ее отношения с советским руководством, прошлые связи с партией социалистов-революционеров. Симпатии автора советского бестселлера к партии эсеров нетрудно понять. Идеологические установки партии, такие как требование Учредительного собрания, раздачи земли крестьянам и т. д., были близки и знакомы Фигнер.

По существу, это была идеология «Земли и воли» и «Народной воли», разработанная еще в 70-х годах. Как советской власти удалось «приручить» неукротимую революционерку? Это большой вопрос. Разрешился он в 1925 году по окончании процесса И.Ф. Окладского.

Первая часть книги В.Н. Фигнер «Запечатленный труд» увидела свет в декабре 1921 года. Книга охватывала период с 1852 по 1883 год и представляла собой автобиографию совершенно уникальной личности, которая за свои тридцать с небольшим лет жизни была участницей событий, сыгравших для России, без преувеличения, роковую роль. Уже в мае следующего, 1922 года в печать была сдана вторая часть книги «Когда часы жизни остановились». Она была полностью посвящена годам тюремного заключения Фигнер, ошеломляющего по своей длительности и степени изоляции.

В жизни Веры Фигнер начался новый этап деятельности в России в условиях советской власти. Она вступила в него, став известным автором самого читаемого революционного бестселлера, который быстро переступил границы России и стал достоянием мирового сообщества. Начало было многообещающим и, как казалось, вполне предсказуемым. Победившая партия большевиков была на первых порах терпима к разного рода попутчикам и политическим конкурентам. Допускалось даже их присутствие во вновь создаваемых властных структурах и органах. Кроме этого, в марте 1921 года по инициативе Ф.Э. Дзержинского и при участии целого ряда «видных революционеров», в том числе Веры Фигнер, было создано «Общество политкаторжан и ссыльнопоселенцев», объединившее бывших каторжан с целью оказания им материальной и моральной помощи на государственном уровне.

Советская власть попыталась локализовать горючий человеческий материал от революции: разных бундовцев, анархистов, но прежде всего социалистов-революционеров и меньшевиков, направив их кипучую энергию на воспоминания минувших дней и распространение знаний по истории русской революции. Однако добросовестных мемуаристов из членов общества политкаторжан (ОПК) не получилось. Вместо собрания лояльных, нуждающихся в лечении и материальной поддержке, когда-то пламенных революционеров партия большевиков получила многолетнюю головную боль от организованной массы, бывших заговорщиков и террористов, отнюдь не забывших, как большевики увели у них из-под носа власть, распустив Учредительное собрание. Уже в августе 1922 года, то есть менее чем через год после создания «Общества политкаторжан…», два видных большевика, бывших учредителями ОПК, М.П. Томский и Я.Э. Рудзутак, обратились в Оргбюро РКП(б) с заявлением о необходимости немедленной ликвидации ОПК [2]. Аргументация предлагаемой меры была просто убийственной: «крайне слабо» ведется культурно-историческая работа; «Общество…» служит лишь убежищем для «или никуда не годного, или явно антисоветского элемента»; эти «элементы» фактически определяют его деятельность; государственные средства зачастую тратятся на контрреволюционные цели. При этом авторы заявления резонно указывали, что «все мало-мальски дельные, стоящие на платформе советской власти бывшие каторжане нашли и идейное, и практическое приложение своим силам или в партии большевиков, или в государственных органах», и устраивать для «непримкнувших» отдельное общество просто опасно. Заявление Томского и Рудзутака хотя и рассматривалось на заседании Оргбюро, но окончательного решения по нему принято не было, и ОПК продолжало функционировать. Внешне деятельность общества не содержала элементов явного антисоветизма: в издаваемом ОПК журнале «Каторга и ссылка» публиковались только мемуары, связанные с отбыванием наказаний при самодержавном режиме; бывшие каторжане могли найти себе занятие в производственных артелях, созданных ОПК, и подлечиться в санаториях Подмосковья или даже на Черном море.

Вера Николаевна Фигнер с самого начала принимала активное участие в делах ОПК, и все уцелевшие народовольцы естественным образом сплотились вокруг известной писательницы и революционерки. Собственно, осталось их совсем немного в Москве и Питере. В этой устоявшейся с таким трудом жизни Вере Фигнер пришлось пройти еще через одно испытание. В январе 1924 года питерские чекисты арестовали Ивана Окладского, выявленного в качестве агента полиции еще в 1918 году «Тютчевской комиссией». Окладский жил под фамилией Петровского и при устройстве на работу написал в анкете, что в прошлом имел отношение к «Народной воле». Список провокаторов, сформированный Н.С. Тютчевым, позволил без труда идентифицировать Окладского и Петровского как одно и то же лицо. Дело рабочего паренька Ванюшки Окладского, арестованного в июле 1880-го и осужденного по процессу 16 террористов в октябре 1880-го к каторжным работам, вдруг получило совершенно иную окраску и приобрело новый смысл. Ответ на вопрос: кто предавал «Народную волю» в 1881 году? – мог изменить многое в деле убийства Александра II и пролить свет на целый ряд не вполне ясных обстоятельств.

Советское следствие по Окладскому сразу не заладилось из-за твердой позиции подследственного, отрицавшего свою роль в арестах 1881 года. Следователь В. Игельстрем так вспоминал первые допросы Окладского: «На вопросы мои он стал отвечать спокойно и почти небрежно… Да, я Окладский, тот самый… При первых же его словах выяснилось, что великолепно изучил статью Н.С. Тютчева, решил, что это единственный материал, имеющийся против него, и стал, нужно отдать ему справедливость, весьма логично пытаться опорочивать выдвинутые против него положения. Так как он человек, несомненно, очень неглупый, то ему нетрудно было уяснить себе спорные места, и он стал жонглировать фактами, обнаружив изумительную изворотливость» [3]. Если пренебречь знакомой до боли чекистской прозорливостью, то в переводе на нормальный язык Игельстрем предъявил Окладскому обвинение в предательстве «Народной воли» именно в январе-феврале 1881 года, то есть перед самым покушением на царя.

Спорным моментом в выдвинутых против Окладского «положениях» было то обстоятельство, что к моменту арестов в январе-феврале 1881 года сам Окладский уже более полугода находился в Петропавловской крепости и «жонглировать» этим фактом пришлось именно Игельстрему. На следствии сама собой возникла версия другого лица, имевшего отношение к арестам, а именно самого Хозяина «Народной воли» Александра Михайлова, тоже находившегося в Петропавловской крепости, но с декабря 1880 года. На первый взгляд она выглядела ошеломляющей, но при содействии Окладского и целого ряда документов Департамента полиции версия четко вписывалась в канву событий. Такая постановка вопроса кардинально меняла даже самые устоявшиеся представления о «Народной воле» в целом.

Разумеется, такой разворот в деле не мог не затронуть Веры Фигнер с ее бессмертным «Запечатленным трудом», в котором Александр Михайлов уже был провозглашен Хозяином-устроителем «Народной воли». Так как новая версия событий 1 марта 1881 года стала обрастать новыми подробностями, добытыми советскими следователями, то высшее партийное руководство страны было поставлено перед выбором: или следовать трактовке событий убийства Александра II в интерпретации Веры Фигнер в духе «Запечатленного труда», или подвергнуть дискредитации весь уже обнародованный материал. К решению этого вопроса, несомненно, была привлечена сама Вера Фигнер, и можно себе представить, чего ей стоило выслушать информацию, в какой организации она состояла и на какие деньги совершались «подвиги» «Народной воли». Триумф бестселлера грозил обернуться грандиозным скандалом. Однако советской власти так же, как и Вере Фигнер, скандал был не нужен, и стороны пришли к единодушному решению: объявить Окладского предателем «Народной воли», а все материалы, бросающие тень на Александра Михайлова, вместе с показаниями Окладского засекретить. Таким образом, лояльность главной революционерки страны по отношению к советской власти была обеспечена.

Для подстраховки в № 10 журнала «Суд идет!» за 1924 год опубликовали последнее показание Ивана Окладского на следствии, данное им 30 сентября 1924 года, где есть его категорическое заявление:

«Резюмируя все написанное и сказанное мною, я прежде всего считаю весьма преувеличенной ту худую славу, которой мое имя окружено. Я далек от мысли считать себя виновником разгрома “Народной воли” и, в частности, Исполнительного ее Комитета первого состава… Равным образом я протестую против той роли, которая отводится мне в истории “Народной воли” и революционного движения вообще. Я не великий провокатор, отнюдь нет. Когда я слышу, что мне приписывается разгром “Народной воли”, то я говорю, что это мне слишком много чести. Я не знаю, чем объясняется то обстоятельство, что и во всеподданнейших докладах, и во всех документах жандармских управлений имеется перечисление моих заслуг, таких заслуг, которых я за собой не знаю. Я не знаю, почему, в частности, указывается на то, что благодаря мне были обнаружены лица, принимавшие участие в акте 1-го марта…» [4].

Публиковать такого рода заявления подследственного не было никакого смысла, кроме одного соображения: все здравствующие народовольцы, включая Веру Фигнер, должны были осознать, что советская власть знает об «акте 1 марта» гораздо больше, чем кто-либо, и имеет все основания, чтобы вернуться к теме, если понадобится.

Процесс над Окладским проходил с большой помпой в Колонном зале Дома Союзов с 10 по 14 января 1925 года и был обставлен как показательный. Государственный обвинитель Н.В. Крыленко, превозмогая все неудобные вопросы и малообъяснимые факты, с посильной помощью историка революции профессора П.Е. Щеголева кое-как сводил концы с концами линию обвинения. Однако защитники С.Б. Членов и М.А. Оцеп легко разрушали все шаткие построения Крыленко и выставляли его в самом комическом виде. Среди привлеченных свидетелей была единственная участница событий прошедших лет, знавшая Окладского еще юношей, – А.В. Якимова-Диковская. Вера Фигнер участия в процессе не принимала.

Иван Окладский вел себя на процессе точно так, как и на следствии, строго выдерживая занятую позицию. Только один раз в ходе судебных прений он позволил себе обратить внимание суда, что в Петропавловской крепости одновременно с ним находился Хозяин «Народной воли» Александр Михайлов, единственный человек, знавший не только дислокацию всех конспиративных квартир, но и паспорта, по которым жили в этих квартирах террористы. Этот эпизод особенно смутил профессора Щеголева, знавшего, как никто, организацию внутренней жизни «Народной воли». Щеголев отлично представлял: чтобы кого-то выдавать, надо было располагать информацией. В «Народной воле» информацией располагал только один человек – ее Хозяин, а остальные могли сообщить лишь отрывочные сведения в пределах одной квартиры и двух-трех человек, известных ему по кличкам. Непричастность Окладского к арестам ключевых фигур «Народной воли» в январе-феврале 1881 года была очевидной, а полицейская отчетность с многочисленными ссылками на Окладского была явной дезинформацией с целью скрыть реальный источник указаний. Вся обстановка процесса, таким образом, выглядела явным фарсом, с целью спасти от разоблачения вождя пламенных революционеров. Тем не менее процесс Окладского вошел в историю как едва ли не последний из многочисленных советских процессов, где имела место профессиональная защита. Последним аккордом, ставившим под сомнение весь процесс, стали слова из выступления защитника Окладского, профессора международного права С.Б. Членова:

«Поскольку дело идет не об обычном уголовном преступлении, а о действиях, развертывавшихся на определенной исторической канве, в определенных исторических рамках, – понять удельный вес и смысл их можно только путем анализа этой определенной эпохи… Можно ставить себе задачу критической проверки и исторической критики всего фактического материала, проходившего по делу, хотя бы он и не имел отношения к тому обвинению, которое Окладскому предъявляется. Это задача чрезвычайно интересная, но, по-моему, в Верховном Суде неразрешимая» [4].

Удельный вес процесса Окладского в советской стране был таков, что за столь плодотворную мысль профессору Членову пришлось поплатиться. Он был репрессирован по первой категории (расстрел) по списку «Москва-центр» от 27 февраля 1937 года на 33 человек, № 31, без подписи представлявшего.

Окладский был, конечно, осужден, но не к расстрелу, как повелось позднее, а всего лишь к десяти годам лишения свободы. Соглашение советской власти с «Народной волей» состоялось. Более того, власти позволили Вере Фигнер и ее ближайшей соратнице А.П. Прибылевой-Корба опубликовать отдельный сборник об Александре Михайлове, его славном революционном пути, снабдив его документами: показаниями на следствии, письмами к родным и, самое главное, неопровержимыми доказательствами его смерти… Советская власть после эпизода с процессом Окладского сделала из оставшихся в живых народовольцев своеобразные музейные экспонаты, которые по праздникам демонстрировались широкой публике. Уважение и почет к убийцам царя-реформатора советская власть сочла нужным отметить специальным постановлением Совета народных комиссаров Союза ССР, опубликованным в центральной печати в год 45-летия преступления:

«1. Назначить пожизненные пенсии оставшимся в живых участникам террористического акта 1 Марта 1881 г., приговоренным царским правительством к смертной казни (замененной бессрочной каторгой), каторжным работам и административной ссылке: т.т. Фигнер, Вере Николаевне, Якимовой-Диковской, Анне Васильевне, Фроленко, Михаилу Федоровичу, Ивановской-Волошенко, Прасковье Семеновне, Корбе-Прибылевой, Анне Павловне, Морейнис-Муратовой, Фанни Абрамовне, Оловенниковой, Елизавете Николаевне, и Сидоренко, Евгению Матвеевичу – по 225 рублей в месяц.

2. Расходы по выплате пенсий отнести на смету Наркомфина Союза ССР.

Москва, Кремль, 11 марта 1926 г.».

Заключив соглашение с советской властью о взаимной лояльности, Вера Фигнер предпочла статус музейного экспоната положению политического изгоя, а то и политзаключенного. Такие времена настали в середине 1935 года, когда неожиданно в газете «Известия» от 27 июня было опубликовано решение Центрального Совета Общества политкаторжан (ЦС ОПК), обратившегося в ЦИК СССР с просьбой о ликвидации Общества. В том же номере было напечатано постановление Президиума ЦИК, утвердившего это решение. Столь молниеносные решения не могли родиться по инициативе самого ОПК, а носили явно директивный характер и исходили из партийных органов. К этому времени бывшие политкаторжане, объединенные в Общество, представляли собой развитую структуру во главе с Центральным Советом и отделениями на местах. ОПК располагало своим издательством, Музеем каторги и ссылки в Москве, санаториями и домами отдыха, а также собственным жилым фондом. Весь политико-оздоровительный комплекс начал походить на государство в государстве. Так как Общество представляло собой опасную смесь самых различных политических течений предоктябрьского периода, советское руководство справедливо полагало, что Общество вплотную подошло к созданию радикальных фракций и динамитных мастерских. Решение о ликвидации стало, скорее всего, результатом накопленной советскими спецслужбами негативной информации о разного рода подозрительных связях отдельных членов общества, антисоветской болтовне и неуместных воспоминаниях об идеях Учредительного собрания, дележке земельных угодий и т. д. Характерно, что все мероприятия по ликвидации ОПК курировал секретарь ЦК ВКП(б) Н.И. Ежов, докладывая о принимаемых решениях Сталину. Ликвидация проходила хотя и без эксцессов, но воспринималась болезненно всеми бывшими политкаторжанами без исключения.

Вера Фигнер в такой обстановке решилась только на робкое письмо А.М. Горькому, с просьбой переговорить со Сталиным о некотором смягчении кардинального решения о ликвидации ОПК:

«Самое лучшее было бы образование при ЦИК СССР, который доселе отпускал средства Обществу, особой, специальной для обслуживания нужд каторжан, комиссии, с участием нескольких лиц из каторжан по выбору правительства. Такая форма выполнения прежних функций Общества была бы более приемлемой для бывших членов, как более товарищеская, и даже облегчила бы задачу правительственной заботы о них. Я обращаюсь к Вам письменно, потому что состояние здоровья не позволяет мне обратиться лично, и, зная Вашу близость к тов. Сталину, я просила бы, если вы найдете возможным – поговорить с ним об организации специальной комиссии, о которой я пишу Вам» [5].

Эти строки, полные надежды на «товарищеское» отношение советской власти к политическим оппонентам, Вера Николаевна направила пролетарскому писателю как последней инстанции во враждебном окружении. Сама она вряд ли надеялась на какие-либо послабления, так как весь предыдущий опыт общения с партийно-государственной машиной советской страны убеждал в обратном. Политкаторжане, со своими прошлыми заблуждениями эсеровского, анархо-синдикалистского и меньшевистского толка, нашедшие укрытие под зонтиком ОПК, больше не заслуживали снисхождения гуманной советской власти. Дожившим до седьмого десятка людям, изрядно потрудившимся на ниве разрушения российской государственности, пришлось в конце жизни еще раз хлебнуть из горькой чаши общей с большевиками победы. После ликвидации ОПК началась ликвидация самих членов ОПК. Аресты прокатились по всем региональным отделениям и структурам Общества. Бывших политкаторжан выкорчевывали как сорняк, с непременным расстрелом сразу после короткого суда. Старики, всю свою жизнь искавшие высшую справедливость, обрели ее в подвалах НКВД.

Вера Фигнер и ее ближайшее окружение, обозначенное в юбилейном «Постановлении Совнаркома Союза ССР» от 11 марта 1926 года, не пострадало от мероприятий по ликвидации ОПК. Этим людям довелось быть немыми свидетелями устроенной советской властью живодерни. Неизвестно, происходила ли хоть какая-то переоценка освободительных ценностей у автора «Запечатленного труда» и ее подельников… Остается только предполагать, что упертые террористы хотя бы в конце своей жизни осознали непрерывную связь событий от убийства царя-реформатора до подвалов НКВД.

Наследник-цесаревич Александр Николаевич отметил свое двадцатилетие в Санкт-Петербурге 17 апреля 1838 года и отправился в поездку по Европе. До этого ему пришлось изрядно поколесить по России, знакомясь с образом жизни своего народа, организацией власти и экономики страны. Посылая сына в тур по европейским городам и весям, император Николай I счел нужным в письменной форме разъяснить ему необходимую форму поведения и общения с владетельными особами и обществом, ему незнакомым:

«Любезный Саша. Ты познакомился с Россией, и Бог благословил твое путешествие, которое произвело везде наилучшее впечатление. Тебя увидели и провожали как добрую Надежду – да будет так!

Ныне настало время другого, не менее важного дела. Ты покажешься в свет чужеземный, с той же отчасти целью: т. е. узнать и запастись впечатлениями, но уже богатый знакомством с родимой стороной; и видимое будешь беспристрастно сравнивать без всякого предубеждения. Многое тебя прельстит, но при ближайшем рассмотрении ты убедишься, что не все заслуживает подражания; и что многое достойное уважения там, где есть, к нам приложено быть не может. Мы должны всегда сохранить нашу национальность, наш отпечаток, и горе нам, ежели от него отстанем; в нем наша сила, наше спасение, наша неподражаемость.

Везде ты должен помнить, что на тебя не только с любопытством, но даже с завистью будут глядеть. Скромность, приветливость без притворства и откровенность в твоем обращении, всех к тебе, хотя и нехотя, расположат. Быв со всеми приветлив, будь особенно ласков с военными, оказывай везде войскам должное уважение предпочтительно перед прочими. Не дозволяй себе никаких политических суждений, избегай сих разговоров и вообще слушай – рассуждай про себя и только в необходимости отвечай, и тогда – всегда по совести. Неимущим помогай, но без нужды не расточай» [1].

В отцовских советах нет ни одной фальшивой ноты, нет здесь также и давления или навязчивых рассуждений. Все, что император счел нужным передать сыну перед ответственной поездкой, – это результат его личного опыта общения с европейскими владетельными домами на самом высоком уровне. В отцовском наставлении нет ни слова и о главной цели поездки, которая, скорее всего, обсуждалась в тесном семейном кругу, а именно о выборе невесты для наследника престола, которой предстояло стать российской императрицей. По этому вопросу родителям цесаревича Александра, без сомнения, тоже было что сказать сыну, отличавшемуся повышенной чувствительностью и необычайной влюбчивостью.

Историки любят рассказывать о юношеских романах Александра Николаевича и прежде всего об отношениях с фрейлиной императрицы Ольгой Осиповной Калиновской. Да, у Александра был роман с польской красавицей Калиновской, как и с другими дамами Двора Его Величества. Статус Наследника-цесаревича не запрещал легких и быстротекущих отношений с девушками высшего круга, но такого рода отношения не могли иметь последствий. За этим внимательно присматривал как сам император, так и императрица Александра Федоровна. Никакие увлечения сына придворного характера даже не рассматривались и не могли влиять на самый ответственный выбор. Кроме родительских наставлений, наследнику, безусловно, разъяснили основополагающие положения «Учреждения об императорской фамилии» и в особенности смысл последнего на эту тему Манифеста его дяди императора Александра I, данный им 20 марта 1820 года, в котором говорилось:

«Мы признали за благо для непоколебимого сохранения достоинства и спокойствия Императорской фамилии и самой Империи Нашей присовокупить к прежним постановлениям следующее дополнительное правило: если какое лицо из Императорской Фамилии вступит в брачный союз с лицом, не имеющим соответственного достоинства, то есть не принадлежащим ни к какому Царствующему или владетельному Дому, в таковом случае Лицо Императорской Фамилии не может сообщить другому прав на наследование Престола».

Это недвусмысленное положение вошло потом в статью 36 Основных законов Империи [2]. Избранницей Наследника-цесаревича, таким образом, могла стать только девушка соответствующего достоинства, другими словами, безукоризненного происхождения. Вместе с тем родители, обожавшие Александра, дали ему возможность выбирать исходя из личных пристрастий, касающихся внешних данных, манер и т. д. В этом смысле поездка наследника по европейским городам была плановой и на маршруте были предусмотрены обязательные остановки, где имели место принцессы на выданье. План поездки если и существовал, то постоянно менялся в зависимости от планов самого императора Николая I и от состояния здоровья наследника, испытывавшего боли в груди и кашель. Так, ему пришлось на месяц задержаться в Эмсе, поправляя здоровье тамошними водами. Летом наследник пересекался с отцом в Берлине и Стокгольме, а затем ездил самостоятельно в сопровождении внушительной свиты. В свиту входили наставник В.А. Жуковский и попечитель князь Ливен.

Осень и зиму Александр провел в Италии. Пребывание наследника в Риме было омрачено смертью его попечителя светлейшего князя Х.А. Ливена, случившейся 29 декабря 1838 года. Место умершего попечителя занял граф А.Ф. Орлов, человек, пользовавшийся неограниченным доверием императора. Орлов – прославленный кавалерийский генерал и дипломат, сумел быстро завоевать доверие наследника и в дальнейшем принимал участие в самых важных событиях, касавшихся императора и его любимого сына.

Ранней весной 1839 года Александр через северную Италию вернулся в Вену. Именно с Вены начался серьезный кастинг невест, о котором любящий сын постоянно в письменной форме сообщал отцу. Фельдъегерям и специальным курьерам пришлось изрядно потрудиться, так как переписка с Санкт-Петербургом стала особенно интенсивной. Характер докладов сына своему отцу не может не вызывать улыбки – настолько понятны переживания и чувства молодого человека, самостоятельно разглядывавшего живой товар. Вот одно из его писем отцу от 10 марта 1839 года:

«Сюда в Карлсруе мы приехали в 5 часов. Великий герцог (Леопольд Фридрих) меня встретил на лестнице и повел прямо в мои комнаты. Одевшись, я пошел к семье его и тут увидел всю семью и в том числе дочь их, которую мне прочили в невесты, но которая, к сожалению, мне вовсе не понравилась, она среднего роста, с довольно большим носом и дурно одета, и неловка, одним словом, совсем не то, что я ожидал, впрочем, говорят, она умна и доброго характера, но она совсем не в моем вкусе. Итак, милый Папа, рунд минне (любовный круг замкнулся), нечего делать, не знаю, что Бог даст вперед, вся моя надежда на нем, но я опять повторяю, что, верно, никогда не решусь жениться на той, которая мне точно не понравится и которую я истинно не полюблю» [3].

Граф Орлов присоединился к мнению цесаревича в личном письме к императору (март 1839): «…Я перейду прямо к основному вопросу. Принцесса, предназначенная великому князю, не имеет ничего привлекательного, роста среднего, невзрачна, никакой привлекательности в фигуре, добра, я думаю, и в разговоре довольно приятна и очень хорошо воспитана, но в общем ничего выдающегося. И хотя его высочество прибыл с самыми лучшими намерениями и даже, скажу, с нетерпением, он уехал совершенно разочарованным и имел основание, видя ее…».

Николай Павлович не огорчился неудачей, наоборот, порадовался за сына, приступившего, наконец, к серьезному выбору невесты (март-апрель 1839): «Что касается несбывшихся надежд в Карлсруе, это меня не огорчило, потому что я огорчился бы лишь в том случае, если бы оказалась отвергнутой достойная избрания; этого нет, и уже одно желание сделать выбор очень радует меня, и я надеюсь на милосердие Божие, которое ему поможет найти в другом месте то, что ему нужно».

Как всегда, решительный момент в кастинге невест наступил совершенно неожиданно. Прибыв в Штутгарт, Александр со свитой имел намерение двигаться далее на Бибрих, минуя Дармштадт, который не значился в списке обязательных для посещения мест. Граф Толстой, уже взявший в свои руки общее руководство поездкой цесаревича, решил все же заехать ненадолго в Дармштадт, по настоянию секретаря русского посольства во Франкфурте Маркелова, чтобы не обижать местного Великого герцога Гессенского Людвига II. Цесаревич дал согласие на посещение Дармштадта, но с условием короткой остановки в гостинице, без посещения дворца герцога. Далее рассказ Ивана Маркелова:

«Я немедленно выехал в Дармштадт и занял отель “Траубе”. Его высочество изволил приехать в Дармштадт в 6 часов вечера. Великий герцог Гессенский, наследный принц и принцы Карл и Эмиль тотчас приехали приветствовать его высочество и пригласить его на оперный спектакль.

На сцене шла “Весталка”. Здесь же в зале, предшествующей большой ложе, его высочество был встречен всей великогерцогской семьей. Здесь же впервые ему пришлось увидеть принцессу Марию Гессенскую, которой не было в то время еще и пятнадцати лет.

По окончании оперного представления в зале был сервирован роскошный ужин с музыкой. Великий князь, видимо, был всем доволен. Много разговаривали, много смеялись… Все разъехались очень поздно, и великий князь вместо отъезда ранним утром, согласно своему первоначальному намерению, принял приглашение присутствовать на параде и на завтраке у наследного принца.

В момент отъезда из Дармштадта граф Орлов сообщил мне свое намерение отправить меня курьером в Петербург… Вот письмо к государю, – сказал он, – которое поручаю вам вручить в собственные руки. Немедленно берите дилижанс и постарайтесь прибыть в Светлое Христово Воскресенье или накануне в субботу… Если его величество пожелает получить от вас какие-нибудь сведения и подробности относительно принцессы Марии, – передайте ему все то, что вам лично известно» [4].

Вместе с письмом самого графа Орлова Маркелов вез срочное послание наследника Александра императору. В письме к отцу его влюбчивый сын поделился своими впечатлениями от проведенного в театре Дармштадта вечера и о своем окончательном решении:

«13 марта. Понедельник 1839. Дармштадт. Сегодняшний день, милый и бесценный Папа, может быть, останется решительным для всей моей жизни; поутру я оставил Карлсруэ, признаюсь, с грустью в сердце, во-первых, потому что я знал, сколько Ты того желал, что там не сбылось, а во-вторых, я сам того ожидал – и вдруг все исчезло, ибо она точно не по мне.

Сегодня же вечером ложусь спать с надеждой будущего счастья! Вот новый случай сказать: “Человек предполагает, а Бог располагает!” Здесь, в Дармштадте, я видел и познакомился с дочерью гроссгерцога принцессой Марией, она мне чрезвычайно понравилась с первого взгляда, ей будет 27 июля нынешнего года 15 лет, и она еще не конфирмована; для своих лет она велика ростом, лицо весьма приятное, даже очень хороша, она стройна, ловка и мила, словом сказать, из всех молодых принцесс я лучшей не видел. Притом говорят, она доброго характера, умна и хорошо воспитана, что и заметно в разговоре с ней. Она еще молода, но если Ты, милый бесценный Папа, согласишься на мои искренние желания, то два года можно еще подождать, а там с благословением Всевышнего совершить бракосочетание. Я не могу выразить тебе, милый Папа, сколько эта мысль меня делает счастливым, с крайним нетерпением буду я ожидать Твоего ответа и, следовательно, решения моей судьбы. Отец ее, почтенный старик, вероятно, на все охотно согласится, и она, я надеюсь, тоже… Приехав к себе домой, я переговорил с Орловым и вследствие того решился сейчас же обо всем Тебе написать, милый Папа».

Все искренно в этом незатейливом письме, но абсолютно точным оказалось только одно предположение Александра: отец ее, «почтенный старик», не только согласился «на все», но был просто ошарашен свалившейся на него удачей. Секретарь посольства Маркелов в дилижансе срочно отправился в Санкт-Петербург, имея при себе пылкое послание цесаревича и письмо графа Орлова к императору с полным раскладом по варианту «Дармштадт».

Великий герцог Людвиг II Гессен-Дармштадский и Прирейнский был женат на Вильгельмине Баденской и имел от нее двух сыновей. Несмотря на это, жизнь супругов не сложилась, и они мирно разъехались еще в 1820 году. В это время Людвигу было слегка за сорок, а Вильгельмине – 32. Причиной охлаждения между супругами было, скорее всего, увлечение Вильгельльмины бароном Августом де Гранси, служившим у нее то ли шталмейстером, то ли камергером. Такая связь не украшала общий супружеский дом, и поэтому Вильгельмина съехала в поместье Хайлигенберг, где и проживала с красавцем бароном до самой смерти в 1836 году. Барон де Гранси осчастливил Вильгельмину сыном Александром и дочерью Марией, но когда матери не стало, возникла необходимость как-то узаконить положение детей. Людвиг II, уязвленный неверностью супруги, не хотел и слышать об усыновлении потомства Августа де Гранси, но ему пришлось уступить. В дело вмешались родственники, и во избежание скандала герцог усыновил детей своей неверной супруги.

Вся эта история еще была свежа в памяти, когда в Дармштадт нагрянул наследник русского престола великий князь Александр Николаевич. Кроме приятного знакомства с приемной дочерью герцога на вечернем спектакле, русскому цесаревичу пришлось выслушать неприятную информацию о ее происхождении от графа Толстого. Реакция Александра на неожиданное сообщение была тем не менее спокойной. Поволноваться пришлось Толстому в ожидании инструкций от императора из Петербурга. Путь наследника после Дармштадта лежал в Лондон, но, поскольку сам император спокойно отреагировал на известие из Дармштадта, граф Толстой еще раз написал ему о настроениях наследника:

«Так как наше путешествие в Лондон окончательно решено, мы не приняли никакого решения до получения Вашего ответа относительно обратного маршрута, который Вы нам дадите. Наилучшим было бы сделать визит в Дармштадт на четыре или пять дней исключительно из вежливости, для того, чтобы посмотреть, остается ли великий князь верен своему проекту и своим первым впечатлениям.

Я думаю, что чувство к молодой особе сильно определилось, так как не проходит дня, чтобы он не говорил мне о ней, и он в такой мере занят этим, что видел даже во сне подробности своего обручения. Не думайте, Государь, что я скрыл от него циркулирующие относительно ее рождения слухи, он об этом узнал в тот же день в Дармштадте; но он судил о них с полной серьезностью, как и Вы, что было бы лучше, если бы оно было иначе, но что она носит имя своего отца и с легальной стороны никто не может сделать никаких возражений».

Письмо графа носит взвешенный и рассудительный характер, но в нем чувствуется известное напряжение, как от дела, принявшего не совсем тот поворот, которого ожидали. В своем ответе графу император подтвердил свою точку зрения на происходящее: выбор сына не будет оспорен или подвергнут какой-либо критике, несмотря на явное его несоответствие принятым установлениям, касающимся достоинства родословной невесты. На всякий случай, император информировал Толстого, что монархическая родня в Берлине, хорошо осведомленная о ситуации в Гессенском доме, не скрывает своего негативного отношения к выбору русского наследника. В письме графу от 17 мая 1839 года Николай I дал волю своим тяжелым мыслям о возможном влиянии выбора наследника на государственные дела:

«…Да будет Богу угодно вдохновить моего сына и внушить ему достаточную прозорливость принять окончательное решение лишь тогда, когда у него будет уверенность в том, что он обеспечит свое будущее счастье и счастье империи. Пока низкие сплетни из Берлина, во главе с моим зятем Карлом, не перестают опорочивать бедную Марию, поднимая шум по поводу брака с ней и мезальянса. Это достойно жалости, и вы понимаете ясно, что мы презираем эту болтовню, но Саше придется пережить плохие минуты в Берлине, так как он должен отвечать, сохраняя величайшее спокойствие. Но покажите также, что никто, кроме нас, не имеет права одобрять или порицать его выбор и еще менее сметь вмешиваться в это».

Цесаревич оказался в непростой ситуации: хотя формальная сторона дела выглядела как будто безукоризненно, вокруг только и говорили о «незаконном» рождении дочери герцога Марии. К разного рода сплетням добавилась откровенно настороженная позиция императрицы-матери. Александра Федоровна написала сыну два письма, в которых убеждала его хорошенько обдумать свое решение. Императрица отлично понимала, что дело вовсе не в самой Марии, а в том, что такой брак подрывает легитимность всего потомства, которое появится у нее и Александра. У потомков такой пары вполне возможно оспорить любые права, в том числе и наследственные.

Беспокойство матери больно задело цесаревича. В ответном письме от 5 июня 1839 года Александр недоумевает и обижается, но ему явно не хватает жизненного опыта для уяснения смысла предостережения матери:

«Однако я не могу скрыть от Вас, милая и добрая maman, что Ваше письмо от 12 мая и последнее от 6 июня меня сильно огорчило; в первом Вы говорите, чтобы я подумал как следует об обстоятельствах рождения Марии, и прибавляете: “Считаю своим долгом еще раз поговорить обо всем этом. Говорю в последний раз, чтобы покончить с этим навсегда. Я равно буду любить твою жену, кто бы она ни была, она будет моей милой дочерью”».

Понятно, что исчерпывающий разговор с матерью состоялся по возвращении Александра в Петербург. Известно также, что точка зрения императрицы Александры Федоровны не повлияла на решение цесаревича. Александру была ближе позиция отца: формально все в порядке, а до остального никому нет дела. Император на протяжении всей поездки цесаревича вел себя сдержанно, осторожно корректируя поведение молодого человека через графа Орлова. Письмо графу от 4 июня подвело черту под всеми событиями путешествия:

«Да благословит Вас Бог за все, что сделали и делаете для моего сына, и я не забуду никогда того, что он следовал Вашим советам относительно того, как ему следовало себя вести. Я прошу Вас и впредь сообщать все, что мне нужно по определенному делу, и прошу Вас держать рот на замке и обращаться только прямо ко мне. При Вашем возвращении через Берлин Вы должны сделать себя неуязвимым для сотен тысяч глупостей и сплетен, которыми Вас будут угощать на этот счет. И при первых же попытках обрезайте тех, которые осмелились бы Вам говорить что-нибудь непозволительное. Исключение я делаю только для Короля, который, как дед, имеет, конечно, право высказать свое мнение».

В этом эпизоде император Николай I повел себя как умудренный опытом отец, тщательно охраняющий психику молодого человека, делающего важный жизненный выбор. Кроме этого, очевидно, что то было время, когда российский император мог игнорировать и не такие политические риски. Рисков в предстоящем браке наследника, к сожалению, было больше, чем мог предположить император. Однако Николай I предпочитал двигаться как корабль, разрезающий волны, не понимая, что одна из волн, откатившись от его мощного торса, может обратным ходом накрыть неопытного наследника. Главным же сигналом для окружающих было императорское указание держать рот на замке, что и происходило все последующие годы.

Во всем этом деле была и другая сторона – несчастная принцесса Максимилиана-Вильгельмина-Августа-София-Мария, дочь барона Августа де Гранси, которой ничего не оставалось, как ждать решения своей участи в маленьком Дармштадте, прислушиваясь к новостям из Петербурга.

Вышеприведенный эпистолярий не содержит одной существенной детали, без которой последующие события выглядят не вполне убедительно, и в особенности строгое требование императора закрыть рты на замок.

Наследник, как известно, несколько задержался в Дармштадте на следующий день после приятного вечера в театре, принимал участие в параде и завтракал с родственниками Великого герцога. По-видимому, молодой человек решил сжечь все мосты тут же, в Дармштадте, и тайно обручился с Марией. Обручение проходило по канонам западной церкви, после обращения жениха к отцу невесты. В данном случае Александр переговорил с герцогом и, получив согласие «почтенного старца», совершил обряд «sponsalia de future» (обручение ради будущего брака). Графа Толстого, а соответственно, и императора он поставил в известность несколько позже, когда дело было уже сделано. Обручение не имело юридической силы, но возлагало на Александра серьезную моральную ответственность, переступить через которую было уже не дано никому, и прежде всего родителям.

Все последующие события, включая официальное сватовство наследника и роскошную свадьбу, хорошо известны и описаны в многочисленных мемуарах и письмах.

Характерно, что в русской историографии многие годы спустя продолжал действовать строгий приказ императора Николая I о неразглашении подробностей брака наследника-цесаревича Александра Николаевича, которые стали с течением времени известны только немногим. Запрет действовал и при Дворе, но близкому окружению императора Александра II было известно все.

Профессор всеобщей истории Московского университета А.Н. Савин наткнулся на семейную переписку Романовых 1838–1840 гг. в 1919 году, разбирая фонды Собственной библиотеки монархической семьи, привезенные в Москву из Петрограда. Историк Савин, имевший все свои научные интересы в изучении истории Англии, был ошеломлен открывшимся перед ним совершенно неизвестным эпизодом в романовской семье. Свое открытие он закрепил в статье «Сватовство цесаревича Александра Николаевича», где поставил два изумивших его вопроса: «Почему Николай Павлович отнесся с почти полным равнодушием к вопросу о том, чья кровь течет в жилах его будущей снохи?»; «Неужели и Александре Федоровне было все равно, кто был подлинный отец Марии Дармштадской, раз официальный отец не возражал против своего отцовства?». Статью Савина опубликовали только в посмертном сборнике его работ в 1926 году. Развивать тему, открытую Савиным, было некому, да и незачем – в России кипели другие страсти, а историческая наука спешно перестраивалась под новую, большевистскую власть. Так и пролежала статья проницательного исследователя Савина до наших дней, вызывая у редких ее читателей в лучшем случае любопытство.

Заинтересовавший историка эпизод сыграл в истории России роковую роль. Императору Николаю I было в то время 45 лет, он был в расцвете сил, и его намерения в отношении наследника были сосредоточены на желании поскорее обустроить его семейную жизнь и оградить от многочисленных соблазнов. Выбор невесты проходил исключительно по представительским признакам: рост, размер носа, манеры и умение одеваться. Подходящих оказалось немного, поэтому на серьезные издержки происхождения невесты пришлось закрыть глаза. Отец и сын действовали в этом случае удивительно слаженно и понимали друг друга с полуслова. Даже настороженная позиция матери Александра, дочери прусского короля, не смогла поколебать дружного альянса отца и сына. Говорить здесь о любви и чувствах неуместно, так как речь шла о выборе изящной живой вещицы для дворцовых интерьеров и комфортной жизни. Шестнадцатилетняя принцесса из скромного немецкого замка переселилась в ошеломляющую роскошь петербургских дворцов в качестве великой княгини Марии Александровны и окунулась в жизнь такого уровня праздности и великолепия, который не мог явиться ей в самом ослепительном сне. Некоторым осложнением блестящего положения, в котором оказалась принцесса Мария Гессенская, были петербургский климат и состояние перманентной беременности, в которое ей пришлось погрузиться, создавая свежую ветвь барона Августа де Гранси.

Императрицей она стала в феврале 1855 года и через десять лет присутствия на русском троне могла спокойно обозреть проделанную ей работу. За восемнадцать лет супружеской жизни Мария Александровна родила восемь детей, из которых двое умерли в раннем возрасте.

Самой жестокой потерей оказалась смерть в 1865 году сына Николая, в возрасте 22 лет. Николай был наследником престола, получившим лучшее образование и полностью готовым к государственной деятельности. Для него уже присмотрели невесту – датскую принцессу Дагмар, с которой он успел обручиться. Все нарушила внезапная смерть от воспаления спинного мозга, последовавшая в Ницце, где Николая пытались лечить. Следующий по возрасту сын Марии – Александр, ставший наследником после смерти брата, согласился стать восприемником невесты брата, которая, в свою очередь, тоже согласилась. Так, не нарушая логику событий, возникла супружеская пара: цесаревич Александр Александрович – принцесса Дагмар, в русском варианте великая княгиня Мария Федоровна. Смерть наследника Николая Александровича обозначила некий водораздел и начало новой реальности в жизни императора Александра II и его супруги императрицы Марии Александровны. В качестве императора Александр Николаевич тоже мог подвести итоги десятилетия своего управления страной после смерти отца, императора Николая I. Результат был впечатляющим: страна освободилась от оков крепостного права и получила наконец, пусть и не совсем полноценный, рынок труда. Реформы продолжались, экономика страны ощутила мощный толчок к развитию.

К сожалению, в семейной жизни императора все складывалось не столь благополучно. Здоровье Марии Александровны неуклонно ухудшалось, не выдерживая сырого климата северной столицы. После рождения в 1860 году сына Павла растянувшаяся на все годы брачного союза череда беременностей прекратилась. Самочувствие императрицы к этому времени было уже основательно подорвано. Изменился не в лучшую сторону и ее внешний вид. Для восстановления сил потребовались долгие отлучки на европейские курорты, и прежде всего на южное побережье Франции.

Супружеская жизнь монархической пары в физическом понимании сошла на нет. Марии Александровне было уже 36 лет, а ее супругу всего 42, и в этом смысле столь раннее охлаждение брачного союза не предвещало ничего хорошего. Так или иначе, пара «Александр и Мария» начала с 1860 года раздельный полет, каждый по своей программе: Мария всеми силами пыталась вернуть утраченное на брачном поприще здоровье; Александр оказался один в окружении множества соискательниц внимания всемогущего монарха. В таком раскладе, с житейской точки зрения, не было ничего оригинального, но ставки в игре стали вдруг катастрофически расти.

Посол Франции в России Морис Жорж Палеолог после бурной деятельности в Петербурге в 1914–1917 годах еще несколько лет служил в МИД Франции, пока не ушел в отставку в 1921 году. Освободившись от дипломатических обязанностей, он посвятил себя полностью литературной работе, в которой к этому времени уже был не новичок. Как живой свидетель русской трагедии, он, естественно, стал одним из самых компетентных авторов в Европе по русскому вопросу. Быть может, именно репутация Палеолога сыграла свою роль, когда ему поступило предложение от некоей дамы поделиться конфиденциальной информацией по весьма интригующей теме.

Предложение исходило от придворной дамы времен Александра II, Варвары Игнатьевны Шебеко, компаньонки и близкой подруги морганатической жены императора Екатерины Михайловны Юрьевской. Сама Екатерина Михайловна скончалась в Ницце в феврале 1922 года. Палеолог знал в общих чертах историю с убийством Александра II и даже присутствовал на его похоронах в марте 1881 года, выполняя дипломатическую миссию в Петербурге. Предложение Варвары Шебеко не могло не заинтересовать Мориса Жоржа, так как речь шла об информации из первых рук, самой ценной для любого литератора. Так как Варвара Игнатьевна по жизни ничего не делала просто так, то Палеологу пришлось оплатить некий счет, который, впрочем, быстро окупился. Они встретились, и Палеолог впоследствии очень тактично, как и полагается дипломату, рассказал об источнике информации:

«Отрывочные сведения, собранные мной во время моей службы в Петрограде, несколько писем, попавших в мои руки, и, наконец, откровенный рассказ лица, посвященного в эту тайну и доверившегося мне, дают мне возможность более точно определить то важное место, которое княгиня Юрьевская по праву должна занять в истории России» [6].

Таким образом, Палеолог получил от Варвары Игнатьевны «откровенный рассказ» и несколько писем из ее личного архива. От себя добавим, что она передала Палеологу также копии нескольких правоустанавливающих документов, подписанных в свое время Александром II в пользу княгини Юрьевской. Рассказ Варвары Шебеко об истории отношений императора Александра II и Екатерины Юрьевской Морис Палеолог немедленно перенес на бумагу и издал в 1923 году во Франции под заглавием «Le Roman tragique de l’impereur Alexandre II», что переводится на русский как «Трагический роман императора Александра II». Работа не заняла много времени, так как материал был вполне готов, и Морису Жоржу осталось только добавить в него немного таинственности и легкой французской грусти. Некоторые острые моменты Палеолог постарался смягчить, чтобы не бередить старых ран Романовых, недавно изгнанных из своей собственной страны. В русском переводе книга появилась в Берлине в 1924 году. Современному читателю в России книга известна под заголовком «Александр Второй и княгиня Юрьевская». Морис Палеолог сделал свою работу настолько добротно, что до сих пор история любви бесприданницы-аристократки и русского императора регулярно переиздается, пользуясь неизменным спросом.

Знакомство Александра II с княжной Екатериной Михайловной Долгорукой (или Долгоруковой) все историки, в том числе и Морис Палеолог, относят к 1865 году. Возможно, это случилось в Летнем саду, возможно, во время посещения императором Смольного института, где семнадцатилетняя княжна училась, или где-то еще, имеет ли это значение, если речь идет о всемогущем монархе. Понятно одно, что все происходило через посредничество лица, имеющего доступ к императору. Здесь историки тоже не спорят: такое лицо было, и им являлась придворная дама Варвара Игнатьевна Шебеко, в кругу близких знакомых просто «Вава». Немаловажно и другое: семнадцатилетняя девушка, «смолянка», была удивительно хороша собой и понравилась императору с первого взгляда. Как тут не вспомнить тот европейский кастинг 1839 года, когда наследник-цесаревич на театральном представлении в Дармштадте сходу определил свою избранницу. Здесь происходило нечто подобное, но уже в другом качестве: императору уже не было надобности отчитываться о своем выборе, но, как и в Дармштадте, его выбор был бесповоротным. Сама избранница была полной противоположностью первой, из Европы. Она была из разорившейся семьи, но весьма родовита. Род Долгоруких считался в России одним из самых старых, восходивших к Рюрикам – первым самодержцам Древней Руси. Бедность девушки для императора помехой не являлась, а вот происхождение ее стало решающим фактором в дальнейших событиях.

Процесс ухаживания растянулся на год, и летом 1866-го княжна Долгорукая заняла место любимой женщины императора, пока неформальной, зато самой близкой. Близость их усиливалась, обрастая встречами и перепиской, пока не стала повседневной. Отношения Александра и Екатерины обслуживал негласный штат людей, приближенных к императору, а познакомившая их Варвара Шебеко стала неотлучной компаньонкой княжны. Секретом для Двора, а следовательно, и для высшего общества в Петербурге их отношения не являлись. Все, однако, знали о плачевном состоянии здоровья императрицы и смотрели на происходящее как на естественный флирт. Тревожный звонок прозвенел в конце апреля 1872 года, когда Екатерина Михайловна родила сына, названного Георгием. Появление у Александра и Екатерины сына было болезненно воспринято императрицей Марией Александровной и ее детьми. В особенности тяжелым известие о рождении Георгия оказалось для наследника-цесаревича Александра Александровича и его супруги Марии Федоровны. Происходящее уже нельзя было расценивать как проходящий флирт: родилась параллельная семья с полноценным наследником. Перспективы развития такой ситуации могли быть самыми разными, но именно для наследной четы они не сулили ничего хорошего. В крайне незавидном положении оказалась и сама императрица. Она была лишена малейшей возможности на супружеский демарш, сознавая шаткость своего положения как дочери барона де Гранси. Дети императрицы, включая наследника Александра, разумеется, знали подноготную происхождения своей матери, но им ничего не оставалось, как с ужасом наблюдать, в какую сторону будут развиваться события. Одна только фамилия Долгорукой приводила семейство в шок. Именно на 1872 год следует отнести и охлаждение отношений наследника с отцом, скоро переросшее в скрытый конфликт. Словом, заволновалась вся ветвь Гранси, выросшая вдруг на могучем древе рода Романовых.

В окружении княжны Долгоруковой с рождением сына Георгия появилась комнатная девушка Вера Боровикова. В обязанности Веры входили повседневное обслуживание княжны: утреннее одевание и причесывание, гардероб, а также сопровождение в поездках. В придворной номенклатуре должность Веры Боровиковой называлась камерюнгфер, но по роду службы она была на протяжении многих лет одним из самых близких к княжне людей и в этом смысле даже составляла конкуренцию Варваре Шебеко. В 1872 году княжна Долгорукова была уже тенью императора и следовала за ним повсюду, как в Европе, так и в ежегодных выездах на летний отдых в Ливадию. В Ливадии император распорядился о покупке для княжны дачи, неподалеку от царской резиденции, которую называли по-татарски Бьюк-Сарай (Большой дворец). Параллельная жизнь княжны с ее маленькимвором и детьми была вполне комфортной, но изолированной от императорского Двора и всего официального окружения Александра II. Вера Боровикова вспоминала:

«Зиму жили всегда в Петербурге, а весной уезжали в Германию, в Эмс. Государь ездил лечиться, и княжна также. Из Эмса возвращались в Царское Село, а в августе 22–23-го уезжали в Крым. Государь с Государыней в Ливадию, а мы к себе в Бьюк-Сарай. Жили всегда по три месяца, и каждый день к нам в Бьюк-Сарай приезжал Государь, всегда верхом; Государь проезжал через сад, затем пил чай и отдыхал» [7].

Уже на следующий год Екатерина Михайловна порадовала императора дочерью Ольгой, а в 1878 году новая семья императора приросла дочерью Екатериной. К этому времени симпатии Двора и петербургской аристократии были всецело на стороне императрицы Марии Александровны. Ее жалели, уважая ее смиренный нрав и позу всепрощения по отношению к своему супругу. Много прочувствованных слов в адрес императрицы можно найти в мемуарах русских аристократок и дам, трудившихся при Дворе. Княжне Долгорукой достались только слова осуждения, из которых «авантюристка» было не самым сильным. Людская молва лишила княжну Долгорукую права на любовь мужчины, выбравшего ее только на основании личной симпатии, а не в соответствии с династическими инструкциями. В личной переписке Александра и Екатерины историки через много лет обнаружили, кроме привязанности и полного взаимопонимания, большое человеческое чувство. События продолжали развиваться в крайне неблагоприятном для потомства барона Гранси направлении.

Следующим поворотным пунктом стало возвращение императора из Ливадии осенью 1878 года, где он отдыхал после пребывания в действующей армии на Балканах. В сентябре в Крыму княжна Долгорукая родила дочь Екатерину и, вернувшись в Петербург, поселилась с детьми прямо в Зимнем дворце, в трех просторных комнатах третьего этажа. Император устал от конспиративных встреч в городе и решил устроить свою повседневную жизнь несколько комфортнее. Такого знакового поворота событий никто не ожидал. Как пощечину восприняла появление Долгорукой в царской резиденции императрица. В ее окружении, хотя и шепотом, называли поведение императора преступным. Конфликт приобрел невиданную остроту. Вокруг наследника сформировался кружок сочувствующих, но на открытую конфронтацию никто не шел, да и сам император не афишировал своих отношений до такой степени, чтобы разгорелся скандал. Скорее всего, выяснение отношений происходило, что называется, на высшем уровне и в узком семейном кругу, а до ближайшего окружения доходили только отдельные реплики и высказывания. Для пересудов хватало и этого.

Люди, окружавшие императора, понимали, что одно неосторожно сказанное слово может стоить им места. Поэтому шепот по углам при Дворе и осторожная болтовня в петербургских салонах стали нормой придворного поведения. Несомненно, было одно – император наглядно показал, как он относится к своему первому браку. Сигнал был послан в первую очередь императрице, как напоминание о негласных условиях заключения брака: полный запрет на информацию о происхождении Марии Александровны в обмен на такое же абсолютное невмешательство ее в государственные дела. Стороны контракта точно соблюдали его условия, но Мария Александровна была в этом брачном договоре куда более зависимой стороной, чем ее супруг император Александр II. Любая огласка ее происхождения и подробностей запрета, наложенного Николаем I на историю похождений ее матери Вильгельмины Баденской, могла привести к грандиозному династическому скандалу. Причем под удар попадали все браки, заключенные детьми Марии Александровны, и прежде всего брак наследника-цесаревича Александра Александровича с дочерью датского короля принцессой Дагмар, а также брак ее дочери Марии Александровны с сыном английской королевы Альфредом, герцогом Эдинбургским. Эти международные брачные династические союзы могли в одно мгновение обесцениться и превратиться в морганатические. Именно такую перспективу разглядела в свое время дочь прусского короля и мать Александра II императрица Александра Федоровна. Она, как могла, пыталась отговорить сына от опасной комбинации с принцессой из Дармштадта, рожденной от придворного слуги. Безусловно, настоящим мотором брака русского цесаревича и дармштадской принцессы был сам Александр, но тогда он был молод и горяч и не мог предполагать, что через двадцать пять лет встретит женщину, с которой его свяжут отношения, далекие от результатов монархического кастинга. Для императрицы Марии Александровны и ее детей появление княжны Долгорукой со своими детьми в Зимнем дворце означало только одно – перспективу повторного брака императора и, как следствие, коронацию новой супруги.

Российская историография с удивительной стыдливостью вот уже более столетия продолжает описывать события тех лет, включая убийство Александра II и последующие потрясения Российского государства, как происходившие не в условиях действия законов абсолютизма, а по какой-то схеме освободительной борьбы, неправдоподобной и предельно надуманной. В результате российская история, начиная с событий на Сенатской площади в Петербурге 14 декабря 1825 года, получила оригинальную интерпретацию перманентной борьбы, которой якобы были охвачены все слои населения с целью изменения существовавшего строя. Потеря управления рычагами государственной машины перестала рассматриваться как главная причина всех бед, постигших страну. О действующей власти как бы забыли; на передний план вышли разного рода партии, организации и отдельные личности. Работу спецслужб, министерств и ведомств во главе с императором стали рассматривать только как элемент противодействия общественным движениям и силам. В результате получили не историю русской государственности и управления, а историю движений и организаций, занимавшихся ее развалом, историю бессодержательную и насквозь фальшивую. Отдельно взятые события, со своими причинами и следствием в этой «истории», искусственно выстроены в один закономерный ряд с торжеством полного абсурда в конце. Российская историография и по сей день никак не может выйти из этого порочного круга, навязанного ей после известного «Октябрьского переворота» в ноябре 1917 года.

К сожалению, существует и другая причина близорукости историков: остатки клана Романовых из последних сил организуют подкрашивание и припудривание своего патриотического имиджа. Этими мероприятиями удалось увлечь и заинтересовать ряд авторов, которые, пользуясь методом наложения картины освободительной борьбы на имевшие место события, в тумане хронологии и важнейших деталей вызывают естественное чувство сострадания к несчастной династии и ее многочисленным жертвам.

Историю, однако, пишут не только ради сострадания, но больше для извлечения уроков…

История с убийством Александра II уперлась в стену фальсификации сразу после самого факта убийства, путем списания его на «организацию революционеров» из пресловутой группы «Народная воля». Так как все было обставлено через следствие и суд, с последующим широким обнародованием результатов, то никакого документального анализа вроде бы и не требовалось. Все казалось ясным с точки зрения мотивации преступников и наступивших юридических последствий. Материалы суда и следствия на долгие годы отправили под сукно, а когда они были извлечены на свет божий в феврале 1917-го, то особого интереса не вызвали именно из-за их видимой публичности.

Пришедшие к власти «революционеры» лишний раз убедились, что все было так, как писали в те времена газеты, и никаких секретов в деле нет. В действительности секретов оказалось более чем достаточно… Подлинная история устранения царя-реформатора стала предметом умолчания всей романовской семьи, так как начиная с 1879 года дети императрицы Марии Александровны бросились на защиту своих кровных интересов, интересов прежде всего материальных, удовлетворить которые мог только российский трон. Надо отдать справедливость: не все ветви большой романовской семьи восприняли ситуацию с потомством барона де Гранси как личную трагедию. Были среди них вполне трезвые люди, но взвешенные оценки имели одну общую базу – собственное безукоризненное происхождение, в отличие от императрицы, рожденной от придворного слуги. Братья и сестры Александра II, например, не рассматривали появление княжны Долгорукой и второй семьи императора как нечто совершенно неприемлемое. Во-первых, Екатерина Михайловна Долгорукая, как не думай, являлась русской аристократкой, и открытое пренебрежение таким простым обстоятельством в России было невозможно. С другой стороны, назначение наследника было прерогативой императора и здесь, даже в случае повторного брака императора и коронации новой императрицы появлялись всего лишь варианты…

В начале 1879 года можно было констатировать только одно – у наследной четы, великого князя Александра Александровича и его супруги Марии Федоровны, датской принцессы Дагмар, появилась явная угроза в лице княжны Долгорукой и ее детей. Появление ее в Зимнем дворце означало, что замещение места супруги императора и, естественно, императрицы уже в повестке дня. Для просчета такого варианта не требовалось особого умственного напряжения. Учитывая слабое здоровье императрицы, можно было с уверенностью полагать, что счетчик неумолимой судьбы запущен. Соответственно, и вариантов благополучного разрешения ситуации для наследной четы было немного – всего один. В Аничковом дворце, резиденции наследника, соответствующие решения принимались сугубо в порядке конфиденциальных бесед и совершенно секретно. Для историков практически ничего не утекло из гостиных и кабинетов Аничкова дворца за время с 1879 по 1 марта 1881 года, кроме тревожного настроения его хозяев и обрывков фраз, таких же тревожных, а иногда даже безнадежных. Продвижение княжны Долгорукой во власть могло остановить только устранение императора и ничего больше.

К моменту возникновения реальной династической проблемы наследнику удалось обзавестись своими людьми в разных властных структурах, министерских и армейских, но все они были, во-первых, фигурами второго ряда, а во-вторых, людьми, которым невозможно было доверить династический секрет самого интимного свойства. Был все же человек, пригодный для выполнения миссии, как в силу своего служебного положения, так и близости к хозяину Аничкова дворца. Таким человеком оказался генерал П.А. Черевин – в нем срослись все требования переживаемого момента.

В тощем фонде генерала Черевина, в историческом архиве Санкт-Петербурга сохранились всего 18 писем и одна телеграмма: все они на французском языке и на фирменных бланках «Ливадия», «Гатчина», «Аничков дворец», «Красное Село». Письма помечены короной, начинаются словами «Her General Pierre» и подписаны «Maria». Содержание этих писем малоинтересно, но их существование и сохранность определили ту безмерную благодарность, которую испытывала императрица Мария Федоровна к человеку, по существу обеспечившему ей российский трон. Никогда не писавшая по-русски, урожденная принцесса Дагмар снизошла даже до того, что в одном из писем за 1885 год посвятила ему несколько поэтических строк:

Между тем появился первый след в деле убийства Мезенцева – по Петербургу стали гулять прокламации, в которых преступление брали на себя социалисты-революционеры. Под заголовком «Смерть за смерть» пространная прокламация как бы устраняла из факта убийства какую-либо политическую составляющую, оставляя главным его мотивом месть за казненного в Одессе Ивана Ковальского: «Во избежание всяких недоразумений, мы объявляем во всеобщее сведение, что шеф жандармов генерал-адъютант Мезенцев действительно убит нами, революционерами-социалистами».

Ковальский был расстрелян по решению суда за вооруженное сопротивление полиции 2 октября 1878 года, а утром 4 октября в центре Санкт-Петербурга зарезали генерала Мезенцева. Такая оперативность «революционеров» не имела ничего общего с местью, так как устранение шефа жандармов, по многим данным, долго и тщательно готовилось. Грубая маскировка политического убийства под месть революционеров была такой же заготовкой, как и само убийство. Российский политический сыск из рук императора получил 4 октября 1878 года анонимное указание места собраний социалистов-революционеров и имя убийцы. Первые аресты и обыски прошли в Петербурге в ночь с 12-е на 13-е по трем выявленным адресам и дали обильный материал для расследования. В деле оказался замешанным кружок молодежи без определенных занятий, именовавший себя «Земля и воля». Сейчас трудно охватить весь массив разнообразной «научной литературы», посвященной этой мизерной организации, нищей материально и духовно. Был, однако, автор Осип Аптекман, член этого кружка, оставивший честные и искренние воспоминания, не лишенные некоторой наивности, но от этого не потерявшие достоверности. Главная ценность мемуаров Аптекмана – это описание численности кружка и характеристики отдельных его деятелей [1].

По данным Аптекмана, кружок составился во второй половине 1876 года, и в первый список вошли 25 человек, которые образовали «основную группу». Актив кружка, одновременно являвшийся его «руководством», представляли: Марк Натансон, Ольга Шлейснер (Натансон), Алексей Оболешев и Андриан Михайлов. К основному составу в следующем 1877 году, в разное время, примкнули еще около 20 в Петербурге и несколько человек по разным городам юга России и центральной ее части, образовав филиалы. Вся «Земля и воля» на начало 1878 года насчитывала 61 человек с филиалами, к которым, по словам Аптекмана, примыкало до 150 человек молодежи и рабочих. Организация, едва насчитывавшая 200 членов и чуть ли не наполовину сосредоточенная в Петербурге, до сих пор составляет главный предмет изучения «освободительной борьбы в России XIX века», изучаемый на академическом уровне. «Земля и воля» была однородна по составу: в нее входила сплошь недоучившаяся молодежь с кругозором обозленных неудавшейся жизнью людей. «Литература», с которой они знакомились на своих собраниях, была вся «противоправительственного свойства», то есть примитивным творчеством их же собратьев в виде различных брошюр и прокламаций на злобу дня. Расходы «Земли и воли» во второй половине 1878 года не превышали 500 рублей в месяц, и кружок едва сводил концы с концами [2]. Нельзя не отметить, что постепенно в среде этого сборища, помимо идей «просвещения народа» и критики правительства, стали мелькать дерзкие мысли сопротивления властям, но все это носило чисто эмоциональный характер и выливалось лишь в отдельные всплески. Сам по себе кружок «Земля и воля» не являлся уникальным, а скорее характерным сообществом молодых людей, потерявших финансовую поддержку своих родителей, бросивших учебу и пытавшихся обрести хотя бы какой-то смысл своего существования. Власть относилась к такого рода обществам и кружкам с подозрением и не всегда адекватно. В течение 1877 года прошли два больших политических процесса: «Процесс 50» и «Процесс 193», где «Особое присутствие Правительствующего сената» рассматривало обвинение против молодежных кружков и обществ под углом зрения «организации тайного сообщества с целью ниспровержения существующего строя». Такой подход судебной власти к молодым людям, потерявшим жизненные ориентиры, был неправомерен и несоизмеримо жесток. Нарождавшаяся русская адвокатура проявила на обоих процессах свои лучшие качества, доказывая судьям отсутствие в кружках молодежи организационного начала, революционных программ и элементарного руководства. Так, присяжный поверенный Г.В. Бардовский в своей защитительной речи прямо указывал на отсутствие в кружках элементов организации:

«Если представитель обвинительной власти обвиняет подсудимых в том, что они создали тайное общество, то он должен доказать, что это общество существовало с правильным уставом и с правильным распределением барышей между участниками и кто был учредителем этого общества» [3].

Адвокат полагал, что тайное общество без устава и стартового капитала, с последующей «дележкой барышей», не имеет никакого смысла.

В этом же духе высказывался на процессах другой известный адвокат В.Д. Спасович:

«Для доказательства реального существования преступной группы обвинение должно указать на “главнокомандующего” и его “штаб”, обнаружить ту “руку”, которая непосредственно направляла “революционные силы” подсудимых, что, в свою очередь, невозможно увидеть в настоящем деле» [4].

Приговоры судов тем не менее были чрезмерно суровы: осужденные за чтение запрещенной литературы и принадлежность к кружку молодые люди получали высылку в Сибирь на поселение и каторжные работы на срок от 5 до 10 лет. Тривиальный молодежный «бунт» возводился в крайнюю степень уголовных деяний.

Кружок «Земля и воля», или, как его называли сами участники, «общество», отличался от прочих большей организованностью и соблюдением правил элементарной конспирации. Общество имело свою программу и устав, типографию и паспортное бюро, фабриковавшее «виды на жительство»; в обществе шла подготовка к выпуску своей газеты.

В этот устроенный мирок «теоретиков и практиков хождения в народ» в мае 1878 года, как комета, ворвался вернувшийся из Европы, после четырех лет эмиграции, Сергей Кравчинский. Личность Кравчинского никогда не подвергалась сколько-нибудь серьезному анализу, ни российскими дореволюционными историками, ни тем более их советскими коллегами. Все годы, проведенные в Европе, «революционер» Кравчинский находился в постоянном поиске приключений, через участие в разного рода беспорядках и конфликтах с властями. В Италии он попал в тюрьму и ждал казни, но был амнистирован. Такой послужной список просто исключает какое-то другое толкование жизненного пути отставного поручика Кравчинского, кроме революционного. И вот такая яркая личность появляется в Санкт-Петербурге сходу вливается в кружок «Земля и воля», причем в его руководящий состав. Он по-джентльменски одет, носит цилиндр, у него тугой кошелек и прекрасные документы, с которыми он свободно фланирует по Невскому, посещает театры и нелегальные квартиры, где производит фурор среди девушек, начитавшихся брошюр «противоправительственного содержания». Какого рода надежными документами располагал Кравчинский, дает некоторое представление агентурная записка, полученная в Третьем отделении от московского коллеги капитана ГЖУ Дудкина:

«В ответ на сообщение капитану Московского ГЖУ Дудкину о том, что имеется сведение о возвращении из-за границы известного Кравчинского и чтобы иметь через нашего Московского агента дознать от любовницы Кравчинского Татьяны Лебедевой, не имеет ли она об этом известия, капитан Дудкин сообщает, что относительно Кравчинского еще ничего не известно, но что Лебедева с нашим агентом находится в столь хороших отношениях, что намерена даже переехать к нему на квартиру в качестве кухарки. К этому капитан Дудкин присовокупляет, что 20 февраля (1879 г.) агент был у Лебедевой и при нем был известный Гольдсмит, бывший редактор журнала “Слово”, причем разговор шел об убийстве Мезенцева; Лебедева и Гольдсмит, оказалось, убийцу хорошо знают; из разговора выяснилось только, что имя его Сергей и что он живет без всякого опасения в Санкт-Петербурге, так как его трудно заподозрить. Если будет так болтать, сказала Лебедева, то он сам себя выдаст. Сережка не из таких, не даром же я ему дал часть денег на покупку лошади, успокаивал Гольдсмит. Агент надеется выведать от Лебедевой более подробные и точные сведения об убийстве генерала Мезенцева и князя Кропоткина» [5].

Надо согласиться с Татьяной Лебедевой, что трудно заподозрить в чем-то криминальном человека, живущего в Петербурге с настоящим иностранным паспортом или, что еще лучше, под дипломатическим прикрытием. Других документов, не подлежавших проверке, в то время просто не существовало. Где только выдавали такие надежные документы Сергею Кравчинскому – не в итальянской же тюрьме!

Сразу по прибытии в Петербург Кравчинский изложил свое кредо изумленным пропагандистам-народникам, которое состояло в том, что пропаганда – это не бессмысленное чтение брошюр, а действие, и действие кардинальное, например убийство какого-нибудь сатрапа. При этом он выразил готовность лично исполнить акт возмездия. В качестве жертвы Кравчинский предложил шефа жандармов генерала Мезенцева как ответственного за преследование «революционеров» по занимаемой должности. Такой подход к делу пропаганды встретил неоднозначную реакцию народников, но нашлись и сторонники… Двое из основного кружка вызвались помочь Кравчинскому – это были Александр Михайлов и Александр Баранников, проходившие по списку Аптекмана, соответственно, пятым и пятнадцатым. Этим двум молодым гангстерам было тесно в роли распространителей прокламаций, и живое дело, да еще в компании с человеком из Европы, показалось им интересным. Действовать начали без раскачки: Михайлов, живший под фамилией Соханского, установил место жительства генерала Мезенцева и маршрут его ежедневных прогулок; Баранников, живший под фамилией Тюрикова, на деньги Кравчинского приобрел выездную лошадь с коляской и одежду извозчика. Извозчиком пригласили Андриана Михайлова, который должен был выезжать на лошади по требованию Тюрикова и после поездки возвращать лошадь в тетерсаль (стоянка для лошадей с экипажами). Кравчинский с самого начала операции больше всего заботился о быстром исчезновении с места преступления. Маршрут отхода начали отрабатывать уже в начале июля 1878 года, ежедневно выезжая на центральные улицы Петербурга втроем: Кравчинский и Тюриков с извозчиком Андрианом Михайловым.

Уверенность, с которой жил и действовал в Петербурге Кравчинский, поражала даже близких к нему людей. Восторженная почитательница его многочисленных достоинств Ольга Любатович так описала Кравчинского среди участников общества «Земля и воля»:

«Итак, я очутилась в Петербурге 4-го августа, как раз в день убийства Мезенцева… Софья Лешерн… приняла меня сердечно… и предложила временный приют у себя. Приют этот была скромная комнатка Александры Малиновской, молодой девушки художницы, гостившей в то время где-то на даче и временно передавшей ключ от своего жилища Софье Лешерн. Здесь в этой комнатке близ Забалканского проспекта в Измайловском полку в тот же вечер собралось человек 15-ть совсем незнакомого мне народа. Но которых влекла туда общность борьбы, надежд и страданья. Тут-то впервые я встретила моего названного брата Сергея Кравчинского… Было уже несколько человек в сборе, когда он вошел в комнату; его крупная мужественная фигура и оригинальная голова невольно привлекли мое внимание; он был одет джентльменом, в руках держал высокий цилиндр, а наполеоновская бородка придавала ему вид иностранца. В комнате, кроме меня, еще были две-три женщины, но он прямо подошел ко мне и свободным товарищеским жестом протянул мне руку».

Понятно, что общество собралось для чествования главного героя дня – убийцы генерала Мезенцева. На огонек заглянули, кроме Кравчинского, главные действующие лица: Александр Михайлов и Андриан Михайлов. Когда все собрались, наступил момент для главного сообщения:

«Вечер закончился подробным рассказом события 4-го августа. День моей встречи с Кравчинским был днем похорон Мезенцева… Мне не говорили еще в то время, кто нанес Мезенцеву смертельный удар, мне врезалось только в память, с какой особой настойчивостью Кравчинский старался остановить мое внимание на том, что убийца встретил врага лицом к лицу, один против двух и нанес удар спереди, а не сзади» [6].

Живописная картинка, оставленная нам Ольгой Любатович, добавляет к убийству Мезенцева существенный штрих – в кружке «Земля и воля» об убийстве и убийце знали все. Несмотря на свою видимую доступность, Кравчинский строго конспирировался от своих друзей из «Земли и воли»: никто не знал, где он живет и по каким документам. Это в конечном счете его и спасло.

Эйфория от безнаказанности убийства породила настоящий культ Кравчинского в «Земле и воле», отодвинув на задний план остальных амбициозных деятелей, рассчитывавших на лидерство. Это обстоятельство особенно проявилось в раздраженном письме Александра Михайлова, направленного руководству кружка 20 сентября 1878 года. Первопричиной письма стало кооптирование Кравчинского в члены кружка без процедуры голосования, предусмотренной уставом. Кроме того, Кравчинский принял на себя роль главного редактора готовившейся газеты «Земля и воля», также без общего согласия основных членов кружка. Характерен тон письма Михайлова – возмущенный и решительный:

«В 1876 году в декабре-месяце мы, соединяясь, положили начало кружка. Необходимо было, чтобы работою руководили везде одни и те же принципы; чтобы кружок и его члены преследовали одни и те же организаторские цели; чтобы, наконец, выбором и принятием новых товарищей повсюду руководили одни и те же взгляды на члена организации как на правоспособного деятеля… В настоящее время выяснилось отсутствие у нас единства взглядов на практические задачи данного времени. Это печально, но при разнообразии специальностей и при свободном выборе их выносимо. Но если у нас не будет единства взглядов на наши взаимные отношения – это будет невыносимо и пагубно. Я первый постараюсь разрушить такой шаткий и бессильный союз, в надежде на создание лучшего, при более подходящем составе» [7].

Письмо содержит целый ряд требований в части приема новых членов, редакционной политики газеты и т. д., высказанных в категорическом тоне. Неизвестно, обсуждалось ли письмо Михайлова в кружке и принимались ли по этому письму какие-то решения. Письменная форма обращения к своим товарищам, да еще в ультимативной форме – необычное явление для нелегальной организации, действующей в условиях конспирации. Михайлов через некоторое время отправился с каким-то поручением от кружка в Ростов-на-Дону, а после его отъезда начались повальные аресты в Петербурге. В кружке никто и ничего не знал, что причина арестов – тоже письмо, но анонимное, и направленное самому императору. Два письма: одно – за подписью Михайлова, с обещанием своим товарищам разрушить «шаткий и бессильный союз», а другое, без подписи, уже выполняющее обещание, никогда не рассматривались историками вместе, как эпистолярные усилия одного и того же лица. Письмо Михайлова хранилось в архиве «Земли и воли», а письма анонима – в архиве секретной агентуры Третьего отделения – вот и все, что их разделяло, кроме почерка. Письма написаны в конце сентября 1878 года, а уже в середине октября все главные фигуранты писем: Ольга Натансон, Алексей Оболешев, Андриан Михайлов и многие другие – оказались в Петропавловской крепости.

Полицейской облавы счастливо избежал только Сергей Кравчинский – первопричина возникшего эпистолярия.

После первой волны арестов и обысков император получил 21 октября 1878 года следующее послание анонима:

«По последним известиям убийца генерала Мезенцова Кравченский не проживает у Малиновской, но только бывает там нередко вместе с другими сотоварищами, делающими ему различные овации. Держат они себя довольно свободно; даже говорят, что Кравченский представляет от себя какие-то статьи в редакцию какой-то газеты. Почему надо думать, что он носит не свою фамилию» [8].

Это письмо, с пометкой царя, подшито к делу «По обвинению в государственном преступлении Малиновской…» и проходит по описи как «Агентурная записка». Письмо написано сразу после первых арестов и несет в себе явное сожаление, что «Кравченский» не попался, и сообщает о нем некую новую информацию, как направление поиска: для представления статьи в редакцию легальной газеты нужны совершенно надежные документы. Вся игра в «письма Государю» приняла окончательно форму доноса на конкретное лицо с целью его нейтрализации.

На Кравчинского в Петербурге началась настоящая охота, и, понимая, что кольцо сжимается, он покинул столицу и выехал в Европу уже в первых числах ноября. Дело было сделано – кружок «Земля и воля» перестал существовать. Осип Аптекман в своих воспоминаниях констатировал:

«Удар был почти роковой, крушение полное. Оставшиеся на свободе члены организации не имели ни денег, паспортов, у них не было даже возможности снестись с провинциальными организациями, так как они не знали их места пребывания. Такая дезорганизация грозила, разумеется, новыми провалами».

Операция по ликвидации «Земли и воли» была проведена хирургически точно: в тюрьме исчезла руководящая группа кружка, а за границей скрылся ее новоявленный лидер Сергей Кравчинский.

Формирование нового общества, с тем же названием, но при непременном условии «создания лучшего, при более подходящем составе», началось практически без паузы. На передний план выдвинулся «вернувшийся из Ростова» Александр Михайлов по кличке «Дворник». Мы не станем описывать возвращение Михайлова из Ростова 30 октября 1878 г., его попадание в полицейскую засаду на квартире одного из членов кружка и счастливый побег от схватившей его полиции. Этот эпизод не имеет никаких документальных подтверждений, кроме рассказа самого Михайлова. Однако остается фактом – возвращение Михайлова в Петербург остановило повальные аресты и полностью изменило картину развала «Земли и воли». Новый лидер умелой рукой наводил порядок. Откуда-то появились деньги и кассовые книги, которые по инерции продолжали вести, зафиксировали рост расходов кружка с 1 500 рублей в декабре 1878 года до 17 500 рублей в марте 1879 года. Дальше записи расходов не велись, так как цифры расходов стали слишком красноречивыми. Вновь сложившуюся ситуацию, хотя и с большой осторожностью, описал Л.А. Тихомиров, ставший впоследствии одним из руководителей нового кружка и правой рукой Александра Михайлова:

«Я прибыл в СПБ. 1878 г., поздней осенью. Не помню ни месяца, ни числа, но когда я переваливал в Новороссийске Небержайское ущелье, в горах выпал первый снег. Приехал я в СПБ. без всего: не было паспорта, не было денег, и я совершенно не знал, кто и где из товарищей или знакомых… За несколько месяцев, что я пребывал на Кавказе, в революционном мире произошли многие важные события».

Так как вновь прибывший знал о событиях в Петербурге только из газет, то наиболее интересным является его описание встречи с Александром Михайловым:

«Приехав в Петербург, я еще не был членом никакого кружка. Александр Михайлов встретил меня с радостью, как и я его. Мы друг другу сразу понравились, и не мудрено, потому что, в сущности, по характерам и способностям совершенно дополняли друг друга. Скоро он, переговоривши со своими, принял меня в кружок “Земля и воля”… Спросив меня о желании вступить в кружок, Михайлов привел меня на одну квартиру – чужую: своих квартир мне еще не должно было открывать… Александр Михайлов совершал церемонию с серьезностью и торжественностью, которые меня очень забавляли. Он привел с собой свидетеля, не помню кого, который должен был слушать мои ответы. Сначала Михайлов прочел мне программу кружка – о целях его. Эти цели были довольно чепухисты и сводились к созданию строя, который бы осуществлял идеалы народа относительно общности земель, федерации и т. п. Обыкновенная народническая чепуха. Я согласился с этими целями, хотя, в сущности, у меня уже начинали складываться несколько иные понятия. Но, во всяком случае, в общем я ничего не мог возразить и принял программу. После этого Михайлов предложил мне вопрос о принципах действия: признаю ли я принцип «цель оправдывает средства», централизацию и дисциплину и еще что-то, чуть ли не террор, как средство, дезорганизующее правительство. Тогда Михайлов объявил мне, что я принят в кружок, если приму самый устав. Уставу я заранее подчинился, и Михайлов его, спрашивая за каждым параграфом, принимаю ли я. После этого Михайлов сообщил мне имена всех членов кружка, дал отчет о состоянии его дел, о его средствах и, наконец, сообщил шифры, условные знаки и квартиры. Однако же я все-таки узнал не все. Согласно духу устава, Михайлов, фактически уже почти бывший главным начальником, вводил систематически самую строгую конспирацию. Каждый член, говорил он, должен знать подробно лишь то, чем занимается, а не все, – остальное должен лишь иметь возможность узнать, если понадобится» [9].

Александр Михайлов, которого Тихомиров воспринял как главного начальника, поставил дело вербовки новых членов кружка на совершенно другую основу: полная конспирация, дисциплина и объединяющий лозунг «цель оправдывает средства». «Народническую чепуху» вроде общности земель и какой-то федерации оставили в программе исключительно для декора, а точнее, как флаг, который ни к чему не обязывал, так как цель определял главный начальник, а точнее «Хозяин», как его за глаза стали называть в обновленной «Земле и воле». Под новый флаг, после разгрома старого кружка, встали несколько новых членов, которых Михайлов отбирал по принципу профессиональной специализации, причем отдельные группы формировались как самостоятельные и не зависящие друг от друга.

В причинах провала первого состава «Земли и воли» никто не разбирался, и так как об анонимных письмах царю никто не знал, то случившиеся аресты отнесли к досадной случайности. В тех условиях малочисленные народники, разобщенные и напуганные арестами, были далеки от мысли искать предателя в своих рядах.

Первый исследователь темы арестов осени 1878 года Н.С. Тютчев, обнаруживший в секретном архиве Третьего отделения анонимные письма Александру II, прошел мимо очевидного вопроса: почему следователями не был установлен автор писем, ведь круг подозреваемых был довольно узок. Ответ только один: анонимный автор писем не только информировал императора и его спецслужбу, но и предлагал себя в качестве секретного агента. Он это место получил и, по совместительству, возглавил остатки «Земли и воли» для выполнения специального задания, на которое и нацелил своих новых сторонников. В личном формуляре генерала Черевина есть любопытная запись:

«Шефом жандармов с Высочайшего Государя Императора соизволения поручено управление Третьим отделением С.Е.И.В. Канцелярии, которое исполнял с 16 ноября 1878 года по 3 января 1879 года» [10].

Запись означает, что по докладу Шефа жандармов Дрентельна генералу Черевину поручили все оперативное управление Третьим отделением вместо ушедшего в отставку тайного советника Шульца. Передавая дела именно Черевину, Шульц передал ему, с рук на руки, и всю действующую агентуру и дела по недавно арестованным деятелям «Земли и воли». Опытный Шульц разъяснил коллеге, что самый удобный способ завести свою личную агентуру – это завербовать погрязшего в уликах арестанта. В этом качестве в октябре 1878 года у Черевина был большой выбор. Именно в этот промежуток времени судьба свела этих двух людей: Александра Михайлова, инспирировавшего анонимные письма императору, и самого могущественного на тот момент человека в Петербурге – генерала Черевина.

Через руки Черевина шли все материалы допросов и агентурные записки; по его указанию людей помещали в Петропавловскую крепость или выпускали на свободу. Петр Александрович только приступил к исполнению своих обязанностей, и ему позарез требовались личные секретные агенты, способные «освещать» революционную среду изнутри. Как попал в руки Черевина Михайлов? С фамилией Михайлов полицию познакомил арестованный писарь одного из полицейских участков Александр Жданов. Он попался на краже служебных циркуляров. В докладе начальника ГЖУ Санкт-Петербурга от 1 ноября 1878 года приводится живописный рассказ Жданова о том, как со своим приятелем Березневским он торговал секретными полицейским документами:

«С Березневским познакомился лет пять назад по совместной службе в 3-ем участке Московской части. Затем, будучи без места, перед масленицей 1877, в одном из трактиров С.Петербурга встретился с Березневским, откуда по приглашению Березневского поехал к нему на квартиру, где тот сказал Жданову: не можешь ли, когда поступишь на место, доставать секретные приказы. Спустя несколько минут после этого разговора в квартиру взошел мужчина лет 29, роста выше среднего, блондин. Березневский, указав на Жданова, сказал: если нужны приказы, то вот он будет доставать. После этого пришедший господин вынул 10 рублей и сказал: вот вам на расходы, – а когда он ушел, то Березневский сказал, что его фамилия Михайлов. Поступив вскоре вместе с Березневским в 1-ый участок Московской части, Жданов на квартиру Березневскому стал носить секретные приказы, где их прочитывал упомянутый Михайлов и возвращал обратно» [11].

Писарь Жданов был арестован 28 октября 1878 года и сразу во всем покаялся. Указал он и человека, кому последнее время носил секретные приказы, оказавшегося неким Трощанским. Таким образом, 31 октября, когда Михайлов был схвачен на квартире Трощанского, полиция уже знала его приметы и роль во всем деле. Упустить Михайлова никак не могли – для важных арестов выделялись многочисленные полицейские чины крепкого сложения. Такой прокол вызвал бы обширную переписку, которой в деле нет и в помине. Сказку про свой счастливый побег от полиции из квартиры Трощанского Михайлов рассказал своим товарищам по кружку, точно зная, что проверить ее невозможно. Странно, что историки до сих пор тиражируют очевидную ложь Михайлова. Далее Михайлов был немедленно опознан Ждановым и выйти на свободу мог только одним путем: объявив свое авторство анонимных писем лично генералу Черевину, что легко устанавливалось неправильным написанием во всех письмах фамилии «Кравченский». Такую подробность мог знать только автор. Все остальное было делом техники. Сколько дней потребовалось Черевину для того, чтобы обменяться со своим новым агентом взаимными гарантиями? Дня два, от силы три, а потом Михайлов был выпущен как ошибочно арестованный. Его короткого отсутствия в суматохе никто не заметил…

Тайна вербовки – самая трудно раскрываемая тайна. Как правило, она оставляет только косвенные следы. Вербовка Михайлова оставила очевидный след: вдруг после страшного разгрома аресты в Петербурге прекратились, а кружок «Земля и воля», как ни в чем не бывало, возобновил свою деятельность, но уже с новым лидером во главе. Александр Михайлов, разобравшись с нерадивым руководством «Земли и воли» и отправив за границу ее новоявленного вождя Сергея Кравчинского, перехватил лидерство в группе. Появление у нового лидера «Земли и воли» твердого финансового обеспечения стало еще одним косвенным подтверждением перерождения вчерашнего верстальщика брошюр и разъездного распространителя нелегальной печатной продукции в безоговорочного руководителя растерявшихся народников.

Михайлов, в полном смысле слова, держал кассу: никто не знал, из каких источников она пополняется, но у Михайлова на все важные дела деньги были всегда. Он объяснял это пожертвованиями каких-то мифических персонажей, и такое объяснение всех устраивало, так как дела не стояли и прежняя деятельность продолжалась. Никто не заметил, как Михайлов стал непременным участником обсуждения всех вопросов кружка, с правом решающего голоса. Его санкция требовалась на все: выпуск газеты, наем квартир, оформление видов на жительство и выдачу пособий. Одобрение или сомнение Михайлова означало выделение или отказ в выделении денег на запланированное мероприятие. Делал он это вполне демократично, всякий раз подробно разъясняя, чем вызвано то или иное решение. К такому порядку привыкли, он всех устраивал, потому что решение сразу подкрепляли деньги. Постепенно понятие «Хозяин» укрепилось в головах остальных членов кружка и стало непременным атрибутом организации. Именно такой процесс застал в «Земле и воле» прибывший в Петербург глубокой осенью 1878 года Лев Тихомиров.

Активное сотрудничество Александра Михайлова с генералом Черевиным омрачало опасение, которое испытывали оба партнера, о возможном случайном аресте того или иного члена вновь формируемого кружка. Для обеспечения безопасности работы нелегальной группы была нужна оперативная информация из первых рук. Черевин посоветовал внедрить одного из членов кружка в агентурную часть Третьего отделения и объяснил, как это можно сделать с помощью специальной съемной квартиры, где шла постоянная вербовка агентуры. Михайлов лихорадочно искал кандидата на необычное трудоустройство, пока случайная встреча в студенческой квартире с чиновником из Крыма Николаем Клеточниковым, искавшим, где бы пристроиться в Петербурге, не оказалась из ряда вон удачной.

Николай Васильевич Клеточников представлял собой идеальную личность для внедрения куда угодно: тридцатилетний интеллигент, благообразного вида, в очках и с рекомендательными письмами от приличных людей из провинции. После нескольких встреч в трактирах и портерных они стали приятелями, и Михайлов, представлявшийся Петром Ивановичем, обещал подобрать для Николая Васильевича хорошее место. В задушевной беседе за рюмкой вина Петр Иванович поведал Клеточникову, под большим секретом, что он по убеждениям социалист и стремится к облегчению участи народа: «путем развития и объяснения, как ему выйти из бедственного положения, к полному самоуправлению; что прежние движения не удавались, потому что действовали в разброд, что теперь… нужен центральный кружок, что для устройства этого кружка нужно обезопасить себя от шпионов, узнать, кто они и где собираются, что мне как лицу, ни в чем не заподозренному в глазах правительства, это сделать легче…» [12]. Петр Иванович предложил Клеточникову поселиться в одной из квартир, где по его сведениям находился притон шпионов. Доверчивый Клеточников не устоял:

«Я согласился на это предложение, разделяя со всем обществом нелюбовь к шпионам и веря всем обещаниям Петра Ивановича, который за это время успел меня привязать к себе. По счастливой случайности, в кв. № 35 дома Яковлева оказалась свободная комната, а хозяйка квартиры Анна Петровна Кутузова действительно была агентом 3-го Отделения, в чем она и призналась недели через 3–4 после переезда моего к ней; переехал же я к ней 5-го или 6-го декабря 1878 года.

Получив в течение месяца до 300 рублей от Петра Ивановича, я своей щедростью, проигрышами в карты и своим тихим поведением скоро вошел в доверие Кутузовой, и когда она узнала, что я приехал искать места, обещала похлопотать за меня».

Хозяйка квартиры действительно прониклась доверием к новому постояльцу и впоследствии рассказывала:

«Я сначала советовала ему обратиться в разные учреждения, а затем объявила, что у меня есть в Третьем отделении… знакомый чиновник, которому я могу его рекомендовать, но не знаю, пожелает ли он там служить. На это Клеточников ответил, что он охотно готов служить в Третьем отделении, так как там обеспечивается хорошая пенсия. После того однажды начальник агентуры г-н Кириллов стал просить у меня рекомендовать ему переписчика с хорошим почерком, на что я объявила, что у меня есть квартирант, нуждающийся в занятиях и имеющий хороший почерк. Кириллов просил прислать к нему на следующий же день к 8 утра Клеточникова, что я и исполнила» [13].

Версия трудоустройства в изложении Клеточникова несколько отличается от рассказа Кутузовой: Николай Васильевич утверждал, что трудоустройство затягивалось, и он даже хотел уехать назад в Крым:

«Между тем, не найдя у нее притона, не видя результатов ее хлопот и наскуча своим положением, я уже хотел бросить дело и уехать, но Петр Иванович, с которым от времени до времени я продолжал видеться в трактирах и кондитерских, убеждал меня подождать еще месяц. В конце января 1879 года Кутузова наконец сказала, что хлопоты ее увенчались успехом, чтобы я шел на другой день к чиновнику Третьего отделения Григорию Григорьевичу Кириллову» [12].

Несмотря на рекомендации Кутузовой, Клеточникова принимали на работу, предварительно списавшись с его рекомендателями. На время проверки Клеточников получил место агента с месячным окладом 30 рублей. Служебное положение Клеточникова поменялось с 8 марта 1879 года, когда его оформили сверхштатным сотрудником «на правах чиновника для письма», с окладом 900 рублей в год. На такие деньги в Петербурге того времени можно было сносно существовать. К тому же, имея в лице Петра Ивановича, заинтересованного покупателя «сведений», Николай Васильевич мог рассчитывать на неплохой гешефт. Его допустили к работе, которая давала полное представление об агентурных возможностях всего Третьего отделения С.Е.И.В. Канцелярии. Жизнь скучающего провинциала круто поменялась, в материальном плане тоже: кроме жалованья в Третьем отделении, Петр Иванович выплачивал Клеточникову наградные за особо ценные сведения.

Приятель Клеточникова по совместной работе в Третьем отделении архивариус Чернышев так описывал круг обязанностей Клеточникова:

«Обязанности Клеточникова в агентуре заключались в переписке агентурных записок, в составлении оных, шифровании и дешифровании телеграмм, переписке более секретных бумаг, как на квартире статского советника Кириллова, так и в агентуре. Вообще, все то, что делалось в агентуре, Клеточников должен был знать, и даже более секретное ранее других служащих».

Место, на которое определил Клеточникова Петр Иванович, оказалось непростым. Как человек неглупый Николай Васильевич быстро сообразил, что после переписки некоторых бумаг сам становился секретоносителем. Эта простая мысль мучила его:

«Не провел я ни одного дня спокойного, то ожидая, что дело раскроется, и я буду арестован, то опасаясь, при сокрытии сведений, быть убитым социалистами… Часто мне приходило в голову, не игрушка ли я мистификации и не служу ли способом для удовлетворения нескольких праздных людей, не верилось в их организацию…».

Первое время работы с Клеточниковым Михайлов изолировал его от других членов кружка и общался с ним строго индивидуально. Клеточников потом вспоминал:

«Я был принят в агенты 25 января 1879 г., а в начале февраля перешел на другую квартиру, куда ко мне стал заходить Петр Иванович, чтобы узнавать о моих успехах… …Я продолжал сообщать разнородные сведения, для чего он раз в неделю заходил ко мне, а другой раз встречались в условленном месте, как то: в трактире “Сергиевском” на Литейном проспекте и “Пекине” на Садовой и в кондитерских Исакова и Андреева на Невском. Сообщал я устно, а тот интересные для него сообщения отмечал на клочке бумаги или в записной книжке» [13].

Из немногих и обрывочных сведений, оставшихся для нас в протоколах допросов и внутренней полицейской переписке, складывается, однако, довольно широкий и разнообразный массив информации, которым владел переписчик секретных бумаг 3-ей экспедиции Клеточников. Становится очевидным, что трудоустройство совершенно постороннего человека в самую секретную структуру империи не могло произойти без скрытого участия человека, хорошо знавшего схему замещения должностей в Третьем отделении. Александру Михайлову такая схема была недоступна, но с помощью Черевина он справился с трудной проблемой. Определив Клеточникова к генералу Кириллову, Михайлов получил доступ к секретам, касавшимся лично императора и его семьи: их передвижениям, мерам охраны, персональному составу охранников и многим другим сведениям. Доходную часть своего бизнеса Клеточников открыл только на личной беседе с министром внутренних дел Лорис-Меликовым, сразу после своего ареста 29 января 1881 года, заявив, что «….делал это за определенное ему денежное вознаграждение, сперва по 150 р. в месяц, а впоследствии единовременными выдачами от 30 до 40 р. за каждое сообщение».

Такого рода информация была полезна и самому Черевину, ибо не все детали императорского обихода были доступны даже Товарищу Главного начальника Третьего отделения. Михайлов «качал» информацию от Клеточникова избирательно, но не вызывая у него подозрений, хорошо приплачивая за особо ценные сведения.

Товарищ Главного начальника Третьего отделения С.Е.И.В. Канцелярии генерал П.А. Черевин использовал время замещения своего шефа генерала Дрентельна в ноябре-декабре 1878 года по максимуму. Главным его достижением была вербовка своего личного секретного агента в самом кружке «Земля и воля» по фамилии Михайлов. Надежность вербовки гарантировалась полным изобличением Михайлова показаниями арестованного писаря А.И. Жданова и признанием Михайловым своего авторства анонимных писем императору. Оказавшись на свободе, Михайлов обрел новые надежные документы и пусть поначалу небольшой, но возобновляемый по мере необходимости денежный фонд. С помощью своего нового конфидента он устроил крымского интеллигента Клеточникова на престижную работу в Третье отделение и приобрел для себя и своего куратора важный источник информации.

Тем временем семейный конфликт в окружении императора, спрятанный за стенами Зимнего дворца, набирал остроту и требовал разрешения. Вторая семья Александра II в лице княжны Долгорукой с детьми перестала быть мифом и реально существовала рядом с покоями императрицы, здоровье которой продолжало неуклонно ухудшаться. Отношения с наследником только внешне можно было считать нормальными, и напряжение возрастало с каждым днем. Император не мог не чувствовать возникшей неприязни, но должного значения этому не придавал, полагая, что власть, которой он обладает, может удержать все на своих местах. Внешне все окружение императора только делало вид, что ничего не происходит, понимая, что развязка неминуема. Конфликт в царской семье шагнул за стены дворца и стал генерировать общую обстановку созревающего убийства. Убитый Мезенцев как индикатор показывал – снаряды начинают падать совсем близко. Окончательно определившись с направлением своей деятельности, в соответствии с пожеланием своего куратора в Третьем отделении С.Е.И.В. канцелярии, Александр Михайлов твердой рукой повел еще совсем небольшую группу своих сторонников по пути политических убийств, пока не объявляя главной цели. В устрашающей акции 13 марта 1879 г. против нового Главного начальника Третьего отделения Дрентельна многие увидели закономерность действий против руководителей охранительных структур. Все, однако, было несколько проще. Михайлову подвернулся экзальтированный молодой человек из разорившихся польских шляхтичей, некто Леон Мирский, который участвовал в кружковых сборищах «Земли и и воли». Так как Мирский горел желанием затмить славу убийцы Мезенцева Сергея Кравчинского, ему предоставили такую возможность. Молодой человек пожелал осуществить нападение на Дрентельна верхом на коне. В распоряжении Михайлова был отличный жеребец, которого переоформили на Леона Мирского, и дали ему возможность объездить коня на проезжих улицах в центре Петербурга. Леон любил покрасоваться перед дамами в жокейском наряде, и когда конь стал его более или менее слушаться, Михайлов вручил ему револьвер системы Веблей. Мирскому указали карету, в которой следовал по делам Дрентельн, и сын польского шляхтича на полном скаку дважды выстрелил в окно кареты, но безуспешно. Дерзость неизвестного наездника, разумеется, взбудоражила общество, не успевшее еще остыть после убийства харьковского губернатора князя Кропоткина 9 февраля, совершенного тоже молодыми людьми и тоже неизвестными.

Михайлов помог Мирскому скрыться из Петербурга и быстро забыл, как его звали, потому что в повестке дня была задача посерьезнее. Готовилось покушение на императора. Началось все с публикации в печатном органе «Земли и воли», так называемом «Листке» в № 2–3 от 14 марта 1879 г., статьи без подписи со зловещим заголовком «О значении политических убийств». Этот своеобразный анонс предлагал читателям впредь не задумываться над тем, почему и кем совершилось убийство того или иного персонажа:

«Политическое убийство – это осуществление революции в настоящем. “Неведомая никому” подпольная сила вызывает на свой суд высокопоставленных преступников, постановляет им смертные приговоры – и сильные мира чувствуют, что почва теряется под ними, как они с высоты своего могущества валятся в какую-то мрачную неведомую пропасть…»

Столь универсальная формула устранения любого лица под флагом «революции» была изобретена близким приятелем Александра Михайлова и автором статьи Н.А. Морозовым, будущим советским почетным академиком, выдающимся графоманом и демагогом. Морозов тогда был близок с Михайловым и в качестве молодого, задиристого теоретика обеспечивал идеологическую подготовку будущих акций «неведомой никому подпольной силы». С этой статьи, собственно, и началась пропагандистская подготовка устранения императора.

В конце 1878 г. в Петербург вернулся некто Александр Соловьев, 33 лет, в прошлом учитель, оставивший свою профессию и ушедший в народ. Ради просвещения народа Соловьеву пришлось оставить семью – жену и сына. Так как Соловьев был вхож в кружки «Земли и воли», то встреча с Михайловым была естественной и неизбежной. Вначале Михайлов не знал, что ему делать с товарищем по хождению «в народ», совершенно опустившимся и обнищавшим. Когда Соловьев попросил достать ему яда и сообщил, что хочет убить царя, картина немного прояснилась. Соловьев обитал у родителей на Каменном острове по своим документам, то есть был вполне легальным жителем Петербурга. Это важное обстоятельство и осознанное желание убить царя делали его интересным и достойным внимания. Михайлов стал подкармливать его в трактирах и за тихой беседой понял, что перед ним персонаж новой оригинальной пьесы. Внешний вид героя-убийцы напоминал бомжа, и Михайлову пришлось потратиться на приличную одежду. Между тем в марте в Петербург явилась еще одна пара искателей приключений. Это были два представителя южных губерний Григорий Гольденберг и Людвиг Кобылянский. Они еще не остыли от убийства харьковского губернатора князя Крапоткина и снова рвались в бой. Григорий Гольденберг, 24 лет, сын купца из Бердичева, 9 февраля 1879 года застрелил в карете харьковского губернатора Крапоткина. В марте, по приезде в Петербург, он вошел в контакт с деятелями «Земли и воли» Ароном Зунделевичем и Александром Михайловым и выдвинул предложение об организации покушения на Александра II [14]. Михайлов, посовещавшись с Гольденбергом и Зунделевичем, сказал им, что на роль исполнителя уже имеется претендент и надо решить, кому доверить серьезное дело. На последующих совещаниях присутствовали уже все три претендента на роль цареубийцы: Гольденберг, Кобылянский и Соловьев. В обсуждении принял участие еще один приближенный к Михайлову деятель – Александр Квятковский. Совещались, естественно, в трактирах, и не самых плохих: «раз в “Северном” на Офицерской улице, другой раз где-то на Садовой». Уединялись в отдельных кабинетах и толковали по нескольку часов. Вначале определились с исполнителем: отпали кандидатуры Григория Гольденберга и Людвига Кобылянского. Гольденберга забраковал Зунделевич, заявив, что участие еврея в таком деле вызовет репрессии против всех евреев без разбора. По таким же соображениям отпал и Кобылянский, по происхождению поляк. В свою очередь, Соловьев подтвердил свою решимость убить императора и даже отказался от помощника в лице того же Гольденберга. После всех обсуждений в узком кругу Михайлов посчитал необходимым вынести вопрос на общее собрание «Земли и воли».

Обсуждение проходило в четверг 29 марта 1879 года. Ходоки в народ и честные пропагандисты, как громом, были поражены сообщением Михайлова, что в Петербург приехал один из их собратьев с целью убить царя и его намерение следует рассмотреть как «главную акцию» из всех запланированных. Никакого сочувствия эта идея не вызвала, наоборот, многие высказывались резко против подобных действий. Самый проницательный отзыв на поступившее предложение исходил от Г.В. Плеханова:

«Единственная перемена, которую можно с достоверностью предвидеть после удачи вашей самой главной акции, – это появление трех палочек вместо двух при имени “Александр”».

Замечание Плеханова в данном случае попало в точку. То, что будущий лидер российской социал-демократии называл «появлением трех палочек вместо двух», реально и было единственной целью «главной акции» Михайлова. В конце концов, решили оказать помощь Соловьеву, не принимая участия в деле непосредственно. Для Михайлова такой результат обсуждения был приемлемым, так как развязывал ему руки. Информируя своего конфидента Черевина о возможности использовать внезапно появившегося фанатика, он получил полное согласие на акцию. В создавшейся ситуации Михайлову пришлось действовать вопреки мнению большинства членов «Земли и воли», на свой страх и риск, привлекая только немногих энтузиастов.

Последние дни перед покушением Соловьев провел, общаясь с Гольденбергом и Михайловым. С Гольденбергом они ездили упражняться в стрельбе на Семеновское стрельбище, и оказалось, что Соловьев неплохо стреляет; вместе покупали патроны к револьверу. От Морозова Соловьев получил револьвер системы «Веблей» № 500, предназначенный для медвежьей охоты; на квартире Михайлова он провел последнюю перед покушением ночь. Михайлов одел Соловьева как ответственного чиновника гражданского ведомства, с соблюдением всех характерных деталей. Без описания одежды, бывшей на Соловьеве в момент покушения, невозможно понять, как была спланирована вся акция. Полицейские протоколы дают полное представление о проделанной Михайловым работе, изрядно потрудившимся над гардеробом Соловьева, покупая в магазинах готовую одежду и нанимая портных на ее подгонку [15]. В результате вчерашний оборванец превратился в солидного «чиновника особых поручений». На нем было «двубортное пальто без талии с одним внутренним и четырьмя наружными карманами». Два нижних кармана пальто были из черного коленкора. Особо устроен был нижний правый карман: «с правой же стороны карман также из черного коленкора, распорот по ширине и затем продолжен, пришитою в виде мешка, замшею. Замша, составляющая продолжение этого кармана, светло-желтого цвета, новая немытая и мало загрязненная. По устройству этого кармана в него совершенно входит, вполне свободно может быть вынут приложенный к делу револьвер». Далее шла форменная фуражка, «установленная для чинов гражданского ведомства, с темно-зеленым бархатным околышем, серебряной кокардою и кожаным козырьком». Остальные вещи были из той же чиновничьей коллекции, но тоже с «изюминкой»: «сюртук малоношеный, касторовый, темно-коричневого цвета, двубортный, на черной ластиковой подкладке; брюки тиковые, темно-серые, малоношеные. Левый карман их белый коленкоровый, в отверстие для правого кармана вшит удлиненный четырехугольный мешок, из зеленой простой клеенки, вместо оборванного коленкорового кармана. Клеенчатый карман сшит и прикреплен черными нитками, по размерам его в нем совершенно свободно и вполне помещается револьвер, приложенный к делу». Прочая одежда без секретов: «жилет одинаковой материи с брюками, мало поношенный; рубаха белая, бумажная, стиранная с полотняной грудью, воротником и нарукавниками; штиблеты кожаные, поношенные; галстух черный, перчатки лайковые, черные и ремень с пряжкой желтый». Одним словом, Соловьев был одет не для прогулки по Дворцовой площади, а для посещения серьезного учреждения. Два кармана, вшитых в брюки и пальто, служили для того, чтобы иметь возможность переложить револьвер из кармана брюк в карман пальто или наоборот, по мере надобности.

Существует несколько описаний того, что происходило на Дворцовой площади утром 2 апреля 1879 года, но все они грешат явными неточностями, притом, что есть рассказ очевидца, который почему-то никогда и нигде не приводился. Вахмистр рижской полиции Франц Милошевич, прикомандированный к Третьему отделению, дал подробное показание о случившемся, как потерпевший:

«2-го апреля настоящего года, в 9 часов 5 минут, Государь Император изволил выйти на прогулку из Главного подъезда Зимнего Дворца. В это время я находился у Александровской колонны, от которой первоначально прошел к Комендантскому подъезду, а затем, увидев, что Государь Император изволил повернуть по Зимней канавке, я поспешил к Певческому мосту и, дождавшись прохода мимо себя Его Величества, я пошел за Государем шагах в 20-ти расстояния. Когда Его Величество поравнялся с воротами Гвардейского штаба, то я вдруг около Государя Императора увидел неизвестного мне человека, вышедшего, как мне показалось, из ворот Штаба. Человек этот был в длинном пальто, в левой руке держал он форменную фуражку гражданского ведомства с зеленым околышем и кокардой, а правой, внезапно выхватив из кармана пальто револьвер, произвел из него два выстрела, направленных в Государя Императора. Выстрелы эти следовали один за другим, и Государь Император, отступивши, сошел с тротуара на площадь. В это время я успел броситься к преступнику, когда я находился на линии между Государем и преступником, то преступник выстрелил в третий раз, причем я, должно быть, и был ранен в правую щеку, хотя в то время никакой боли не почувствовал. Сделавши третий выстрел, преступник бросился бежать через площадь; пробежав некоторое расстояние, он, споткнувшись, упал и, подымаясь, произвел 4-й выстрел. Затем преступник, продолжая бежать по взятому им направлению, достиг почти до тротуара у подъезда князя Горчакова, но тут я, догнав его, успел схватить за пальто, и в это же самое время преступник был окружен собравшимся у дома князя Горчакова народом. Как только преступник был окружен народом, то он произвел пятый выстрел, прямо вверх; после этого выстрела его свалили и задержали, причем между другими к преступнику подбежал капитан Кох, стоявший до того у подъезда князя Горчакова. По задержании преступника к этому месту изволил подойти Государь Император, который приказал прекратить побои. Затем Государю Императору был подан экипаж, и только после отъезда Его Величества во Дворец я заметил, что кровь, которой был облит, течет из раны на щеке» [15].

Показания Милошевича говорят об одном – император был обязан спасением только самому себе: под прицельным огнем он сумел уклониться от пуль и практически не пострадал. В самом эпизоде есть несколько важных деталей, которые прямо указывают на осведомленность организатора нападения, знавшего расписание прогулок императора, их примерный маршрут и возможность преодоления внешнего оцепления. Михайлову, при всей его изобретательности, такое было не под силу. Царь гулял в оцеплении переодетых агентов, и просто так преодолеть эту цепь, а тем более оказаться внутри ее было невозможно. Соловьев был доставлен Михайловым к Штабу гвардейского корпуса и вошел туда, имея для этого какой-то формальный повод, скорее всего, запечатанный пакет. Сфабриковать пакет с надписями и печатями Михайлову помогли. Соловьев, одетый чиновником гражданского ведомства, вошел в Штаб, передал пакет и на выходе из ворот штаба на Дворцовую площадь оказался внутри оцепления совершавшего прогулку императора, и мало того – прямо на его маршруте. Наблюдательный Милошевич не мог не заметить, откуда появился вдруг возле императора неизвестный в длинном пальто. Скорее всего, выходившего из ворот Штаба гвардии господина заметил не только Милошевич, но и другие охранники, следившие за прогулкой царя. Следствие по данному факту проводилось в закрытом режиме и нигде не комментировалось. Гвардейским корпусом командовал наследник-цесаревич, но со своего поста был смещен помощник главнокомандующего войсками гвардии великого князя Николая Николаевича, генерал-лейтенант Р.Г. Бистром, ведавший пропускным режимом в Штабе. Дневник военного министра Д.А. Милютина (запись от 4 апреля 1879 г.) четко зафиксировал кадровые перестановки:

«Сегодня утром представил я Государю вчерне проектированный указ в присутствии генерала Дрентельна. Тут же окончательно решены все назначения: в Петербурге генерал Гурко назначается временным генерал-губернатором и вместе с тем помощником главнокомандующего войсками округа вместо барона Бистрома, назначаемого в Военный Совет» [16]. Не барону ли Бистрому (или его адъютанту) вручил пакет переодетый чиновником Соловьев утром 2 апреля 1879 года? Официальное следствие по делу Соловьева проводил сенатор С.И. Леонтьев. За два месяца сенатор допросил всех родных Соловьева, и они отметили метаморфозу в одежде Соловьева в последнее время. Один из его родственников, Алексей Вишняков, сообщил, что видел Соловьева 17 марта, тот был щегольски одет в длинный черный английский сюртук, в пенсне. Соловьев заходил к Вишнякову по случаю именин. Леонтьеву удалось разыскать магазин, где был куплен револьвер. Владелец магазина «Центральное депо оружия», купец 2-ой гильдии Эдуард Вениг на допросе показал: «Предъявленный мне револьвер системы Веблей 500 я признаю за тот револьвер, который в прошлом году был куплен в моем магазине, как отмечено у меня по книгам 10 мая 1878 года, доктором Веймаром, за 30 рублей». Доктора Веймара арестовали, но доказать его связь с покушением Соловьева не удалось, так как револьвер сменил с момента покупки несколько хозяев. Сенатору Леонтьеву не удалось выявить никаких связей Соловьева с социалистами, а сам он такую связь отрицал. Кто предоставил ему форменную одежду и как он попал в штаб гвардейского корпуса, Соловьев объяснить отказался, но упомянул о некоем Федоре, оказавшем ему содействие:

«По поводу прочитанных мне показаний Милашевича и протоколов осмотра револьвера и моей одежды я никаких замечаний представить не желаю… Адресов лиц, которые, проживая в Петербурге, посвятили себя социально-революционной деятельности, я при приезде сюда не имел, и только после случайной встречи с Федором, упоминаемым мною в прежних показаниях, установилась чрез него связь между мною и петербургскими деятелями социально-революционной партии. Федор этот – человек развитой и более образованный, чем я. Он высокого роста, плотный, без усов и бороды, с темно-русыми, курчавыми на голове волосами. Человек это, по-видимому, не нуждающийся и имеющий, по словам его, отца или дядю, который дает ему средства к жизни» [17].

Соловьев хотя и несколько исказил образование и внешность Александра Михайлова (Федора), но все же верно указал спонсора своих приобретений и руководителя всей операции. Явным преувеличением выглядит оценка Соловьевым образования Михайлова, который едва закончил гимназию в Путивле и не одолел даже года обучения в Технологическом институте. Что касается источника средств Михайлова, то здесь «заблуждение» Соловьева было просто разительным – вся его амуниция приобреталась на средства из фонда секретной агентуры Третьего отделения. Вот как далеко могут завести человека заблуждения…

Верховный Уголовный суд проштамповал А. Соловьеву смертный приговор. Так его и повесили, как одиночку-террориста, ничего от него не добившись. Казнь на Смоленском поле выглядела простой формальностью.

Реакция Александра II на нападение была, на первый взгляд, не совсем адекватной, по предложенным им мерам. Дневник Д.А. Милютина отметил эту тему специально:

«Государь приказал нам сегодня же собраться и составить предположение об учреждении в обеих столицах и других больших городах временных военных генерал-губернаторов с применением правил военного положения. Государь казался спокойным и судил в умеренном смысле; присутствовавший при этом наследник цесаревич высказывался гораздо энергичнее и круче».

Последовавшие затем отстранение Р.Г. Бистрома и назначение генерал-адъютанта И.В. Гурко одновременно на две должности – помощником главнокомандующего войсками гвардии и округа, а также временным генерал-губернатором Санкт-Петербурга показали, однако, что у Александра II появились первые подозрения относительно роли наследника-цесаревича в происшествии на Дворцовой площади: знание преступником маршрута передвижения по штабу корпуса и специально подобранная для этого одежда наводили на грустные мысли.

В «Земле и воле» выстрелы Соловьева заставили всех вздрогнуть – мирным народникам стало понятно, что курс кружка, нацеленного на пропаганду в народе, стал кардинально меняться. Близким к руководству «Землей и волей» Г.В. Плеханову, М.Р. Попову и другим ничего не оставалось, как наблюдать действия Александра Михайлова, уже самостоятельно определявшего тактику «освободительной борьбы». Он на деле показывал им, кто Хозяин в доме, причем все увереннее. Вокруг Михайлова, как из-под земли, стали возникать сторонники нового направления, сначала называвшие себя группой «Свобода или смерть», но затем, по здравому размышлению, сменившие вывеску на более умеренную.

Осечка с акцией Соловьева на Дворцовой площади была весьма болезненной для репутации Александра Михайлова как организатора и как секретного агента, не обеспечившего успех дела при стопроцентном варианте. Кроме досадных промахов при стрельбе, Соловьев дал себя схватить и вполне мог «расколоться» на разоблачающие показания. Имевшийся у него яд, которым снабдил его Михайлов, оказался слабым и не сработал. Только чудом Соловьев выдержал все следственные процедуры и ничего не рассказал об ускоренном курсе подготовки к нападению на императора, пройденном им под руководством Михайлова. Можно только представить, какую взбучку получил Михайлов от Черевина, который тоже многим рисковал.

В окружении Михайлова в декабре 1878 года появился некто Степан Ширяев, 22 лет, убежденный социалист-народник, только что вернувшийся из Европы, где он осваивал специальность электротехника. Был он родом из Саратова, таким же недоучившимся студентом, избравшим «просвещение народа» вместо своего собственного. В Европе Степан Ширяев провел два года на традиционном для русских социалистов маршруте «Париж – Лондон», где непременной достопримечательностью было посещение квартиры беглого полковника П.Л. Лаврова в Париже. После Лаврова, напитавшись от него социалистических идей, все направлялись в Лондон на стажировку. В Лондоне оказался и Ширяев, где изучал электротехническое ремесло в англо-русской мастерской «Reed’a Реньева». Никаких контактов с Secret Intelligence Service (SIS) у начинающего электрика Ширяева, разумеется, не было, по крайней мере исторической науке об этом ничего не известно. Потом снова Париж, мастерские П.Н. Яблочкова, где Степан шлифовал свои электротехнические навыки в приложении к динамиту и подрывному делу, тем более что лаборатория изобретателя динамита Альфреда Нобеля находилась там же, в Париже.

В Петербург Ширяев вернулся в конце 1878 года, как раз ко времени формирования нового состава «Земли и воли». Привезенная им из Лондона плодотворная идея фабрикации динамита в домашних условиях Михайлову пришлась по вкусу, и он выделил средства на опытные работы. Ширяев снял квартиру, где вместе с А.В. Якимовой приступил к первым опытам с нитроглицерином. Впоследствии он так рассказал о своих первых шагах в «Земле и воле»:

«Я остановился на изучении нитроглицерина потому, что при его сильных разрушительных свойствах производство его не требует сложных приспособлений, может быть ведено при самой обыкновенной обстановке и с незатейливыми приборами. Эти первые занятия имели чисто опытный характер, без той определенной цели, какую я преследовал позднее, и количество добытого мною вещества не превышало 10 золотников» [18].

На техническом языке то, что рассказал Степан Ширяев, называется отработкой пошаговой технологии производства с целью ее тиражирования. Последовательность всех операций Степан аккуратно заносил в тетрадь, которая потом тоже оказалась в руках следователей. Одним словом, молодой социалист, обученный ремеслу в Европе, наладил в Петербурге поточное производство динамита в условиях городской квартиры. Расширение производства потребовало увеличения штата, и к делу привлекли еще двух проверенных социалистов. Как это выглядело и работало в жизни, рассказал в своих воспоминаниях рядовой функционер-народник Владимир Йохельсон:

«Я прибыл в Петербург с юга России в конце лета 1879 г., и первым делом, к которому меня пристроила организация, была работа в динамитной мастерской. Это была квартира в Басковом переулке в пятом этаже. Она была устроена с таким расчетом, чтобы окна выходили в открытое место и чтобы из квартир соседних домов нельзя было в них заглядывать. В квартире жили Григорий Исаев и А.В. Якимова. Работами руководил Ширяев. Здесь было два лабораторных прибора для производства нитроглицерина. В сосуд с известной смесью серной и азотной кислот, стоявший в холодной ванне, пускали капли глицерина из стеклянной банки с краном. При образовании нитроглицерина жидкость часто начинала дымиться от самонагревания смеси. Для предупреждения взрыва быстро охлаждали смесь бросанием в ванну кусков льда. Раза три, я помню, за время моей работы на этой квартире мы стали задыхаться в ядовитых парах, и пришлось открыть окна с риском обратить внимание соседей на выходивший из нашей квартиры дым. Но все обходилось благополучно. В последнем процессе при смешении нитроглицерина, насколько мне помнится, с магнезией, получался динамит в виде тестообразной жирной массы, которую мы мяли руками. От отравления при вдыхании паров нитроглицерина и от проникновения его через кожу при приготовлении месива появлялась тошнота и головные боли. Я помню, раз с А.В. Якимовой случился продолжительный припадок, и мы в тот день остановили производство. Я ходил за кислотами в аптекарский магазин Штоля или еще в один оптовый склад, название которого забыл. Кислоты покупались обыкновенно в 20 фунтовых бутылях, и это не обращало на себя ничьего внимания» [19].

Молодой и порядочный Володька Йохельсон, зная всю кухню организации, от подделки паспортов до переправки отдельных персонажей за границу, откровенно рассказал о своей «революционной работе» в Петербурге под руководством Александра Михайлова. Это был тот самый период зарождения и формирования новой организации с целевой установкой – убить императора. Простодушием и доверчивостью проникнут и рассказ Йохельсона о средствах, на которые жили первые социалисты революционеры:

«Хотя все народовольцы состояли из людей с самыми скромными потребностями, принципиально дрожавших над расходованием каждой копейки, но масса нелегальных людей вынуждена была жить на революционные средства. Александр Михайлов, исполнявший обязанности казначея, мне раз говорил, что на одни конспиративные квартиры приходилось ежедневно тратить по 200 рублей. По тогдашним представлениям это были большие деньги. Мы ездили всегда в третьем классе, но разъезды по России поглощали много средств. Приходилось также одеваться соответственно занимаемой мнимой позиции. Средства доставляли состоятельные лица, как состоявшие в организации, напр. Лизогуб, так и просто сочувствующие. Отчасти деньги собирались по подписным листам… В числе сочувствующих лиц были и либералы-земцы. Правда, либеральные круги были против покушений на царя, но они сочувствовали террору, направленному против государственных сановников. Вспоминаю разговор на эту тему с одним земцем, от которого я получил для организации 10 000 рублей. Он жил в Европейской гостинице, и я к нему пошел вместе с Иванчиным-Писаревым по поручению Михайлова. Этот земец говорил, что, по его мнению, покушения на царя мешают необходимым политическим реформам, в то время как убийство министров может заставить высшие сферы направить царя по другому руслу».

Сам того не предполагая, честный Йохильсон рассказал об одной из форм передачи денег от генерала Черевина своему агенту Михайлову в гостинице «Европейская». Поразительно, но большинство участников «Земли и воли», а в дальнейшем и «Народной воли» охотно верили, что деньги на террор валятся с неба.

Степан Ширяев в полной мере проявил свои профессиональные навыки не столько в изготовлении самого динамита, сколько в практическом его применении. Отвратительное месиво нитроглицерина с магнезией, которое Йохельсон с Анной Якимовой мяли руками, надо было еще уметь взорвать. Изготовление запалов к уже готовому динамиту явилось едва ли не самой сложной задачей, так как для этого применялась так называемая гремучая ртуть. Здесь без лабораторного оборудования было не обойтись. Пришлось нанимать студента Медико-хирургической академии Григория Исаева. Он оказался удивительно восприимчивым как к социалистическим лозунгам, так и к творческой работе, которой загрузил его Ширяев. Наиболее тонкие манипуляции Исаев выполнял в лаборатории академии, но потом пришлось обзаводиться своими приборами. Ширяев рассказал об этом в своей «Автобиографической записке»:

«…В производство был посвящен… еще один студент-естественник, который, впрочем, не работал со мной регулярно, но зато, имея доступ в лабораторию университета, приготовлял там гремучую ртуть, которая необходима для запалов и производство которой очень опасно, и вообще безумно рискованно в том месте, где делается и хранится динамит».

Когда проблема запалов была решена, сотрудники экспериментальной лаборатории перенесли свои опыты в поле, для отработки практического применения динамита в подрыве конкретных объектов. Ширяев вспоминал: «Я производил кое-какие опыты с динамитом, для чего ездил по Финляндской железной дороге на станцию Териоки и уходил там на взморье». Минировались самые разные предметы, от большой сосны до крупного валуна, и везде получали впечатляющие результаты: динамит разносил все в куски. Испытания посещал Александр Михайлов и однажды высказал Ширяеву пожелание, прозвучавшее как приказ: «Пора отработать схему минирования полотна железной дороги для подрыва поезда на полном ходу». Задача, поставленная Хозяином, требовала серьезных материальных затрат, так как предусматривала закупку дорогостоящих устройств и материалов. Необходимые средства были немедленно выделены, и под руководством Ширяева в специализированных магазинах Петербурга и на складах приобретались индукционные приборы Румкорфа, элементы Грене, мотки изолированного проводника (медного провода) и другое, по мелочи.

Как ни описывай работу, проделанную убежденным социалистом Степаном Ширяевым за какие-нибудь три месяца, все равно получается одно и то же – такая работа под силу только профессионально подготовленному подрывнику-динамитчику. Изобразить деятельность Ширяева как творчество энтузиаста-самоучки, можно только в расчете на очень наивных людей, далеких от самой простой технической практики. Советская историография, а вслед за ней, к сожалению, и современная российская по сей день тщится уверить всех и вся, что Ширяев – одержимый идеей борец за свободу, а не профессионально подготовленный в Европе подрывник. Динамит, изготовленный в лаборатории Ширяева, был исследован русскими специалистами, в силу обстоятельств, только в декабре 1879 года. Ординарный профессор по кафедре химии новороссийского университета Александр Вериго так оценил качественные характеристики динамита Ширяева:

«1) Вещество это имело вид белой однородной массы, весьма жирной на ощупь; масса эта была завернута в свинцовый лист.

2) Качественное исследование показало, что вещество это состоит из нитроглицерина, углекислой магнезии и небольшого количества метилового алкоголя (древесного спирта)… Процентное же содержание выражается в следующих цифрах: нитроглицерина 68,8 %, углекислой магнезии 29,5 % и метилового алкоголя 1,7 %…

а далее выводы:

– Такого рода взрывчатое вещество могло быть приготовлено повсюду из материалов, которые могут быть добыты в любом городе, и людьми, обладающими небольшим запасом технических сведений по имеющимся для приготовления взрывчатого вещества рецептам.

– Это взрывчатое вещество следует отнести к разряду сильных динамитов, который не производится в технических размерах по дороговизне углекислой магнезии этого высокого достоинства» [20].

Профессор Вериго сделал, как минимум, три остроумных вывода после исследования вещества:

1) вещество своему составу является «сильным динамитом»;

2) вещество можно изготовить в любом городе, но надо знать рецепт;

3) вещество не стоит производить в технических размерах, так как это очень дорого.

Красноречивые выводы исследования профессора Вериго так и не были услышаны ни российскими спецслужбами, ни военными ведомствами. Странные вещи происходили в Петербурге с начала 1879 года. Аресты прекратились, и наступило затишье. Зато в городе развернулась подпольная работа невиданных доселе масштабов: приезжали и селились на квартирах вызванные с периферии люди; заработала типография; в секретном логове империи – Третьем отделении – расположился «крот» Клеточников; в лаборатории специалиста Ширяева спешно фабриковали динамит. Вся эта удивительная картина имела место сразу после разгрома «Земли и воли», который Осип Аптекман назвал «полным крушением после рокового удара». Кто же был тем волшебником, возродившим из пепла разгромленную фирму? Это был Александр Михайлов, герой, счастливо избежавший ареста, обманувший всех своих преследователей и изумивший современников предприимчивостью, а главное – своим жизненным кредо «цель оправдывает средства».

Роль Михайлова во всех успехах общества социалистов-революционеров очень точно подметил сотрудник Третьего отделения Николай Клеточников:

«Специальность Александра Михайлова была так называемая конспиративная деятельность: постоянное хождение изо дня в день, с утра до вечера, от одного члена партии к другому, переговоры и проводы с приезжими из провинции, отсылка изданий и других предметов, и поездки лично его в провинции, как я предполагаю, главным образом по денежным делам партии, так как обыкновенно с исчезновением его ощущалась нужда в деньгах, а с возвращением его они являлись в избытке» [21].

Здесь нечего добавить, в особенности по поводу периодических исчезновений Михайлова в провинции, после которых всегда появлялись деньги.

В кружке «Земля и воля» становилось тесно: радикалы, тянувшиеся к Михайлову, перестали воспринимать примитивных народников и их тупое желание просвещать деревню. Пришло время объяснить ходокам в народ, что новая фирма больше не будет морочить голову крестьянам, а займется политической борьбой на самом высоком уровне. Как справедливо отмечал в свое время В.И. Ленин, «пришла пора размежеваться». Многочисленные противоречия и разногласия, обострившиеся после выстрелов А. Соловьева, привели к тому, что по настоянию Г.В. Плеханова и М.Р. Попова решено было собраться в Воронеже и обсудить создавшееся положение. Заполучив такого ценного работника, как Ширяев, Михайлов приступил к формированию команды, способной действовать только по указаниям Хозяина, исключая всякую самодеятельность. В Петербурге имелось несколько реальных кандидатов, но этого было недостаточно. Именно по этой причине он в мае 1879 года выехал в южные губернии, где надеялся пополнить список. Основная масса «Земли и воли» – действующие в народе пропагандисты – даже не представляла, какой крутой поворот задуман, и пребывала в полном неведении. Так как съезд «Земли и воли» назначили на конец июня, Михайлов решил собрать свою группу несколько раньше в Липецке, куда по списку приглашались отобранные кандидаты. Главный теоретик политических убийств Н.А. Морозов так описывал предсъездовскую подготовку:

«Каждый лишний день нам казался лишней отсрочкой, и мы тотчас же написали приглашения немногим известным нам выдающимся деятелям в новом духе, как принадлежащим, так и не принадлежащим к “Земле и воле”. Мы созвали их на совещание в Липецк, который представлялся нам удобным как по причине находящегося в нем курорта, так и потому, что из него легко было переехать в Воронеж, уже назначенный провинциальными товарищами как место для общего съезда организаций “Земли и воли” и для суда над нами» [22].

Брошюра Николая Морозова «Террористическая борьба», изданная в Лондоне в 1880 году

Кроме пленарных заседаний, на съезде в Липецке проходили частные беседы в узком составе и тет-а-тет, которые проводил Александр Михайлов с конкретными исполнителями, ранее им намеченными. Эти беседы сложно реконструировать, но общее их направление сводилось к тому, что вся организация, по мысли Хозяина, должна была сосредоточиться на устранении императора и сделать это посредством применения динамита. Предполагалось использовать для этого ежегодную поездку Александра II в Крым, на отдых. Задача, поставленная Михайлову генералом Черевиным, звучала просто: из Ливадии император в Петербург вернуться не должен. Как правило, царская семья возвращалась из Крыма поздней осенью. Императорские поезда, царский и свитский, ходили парой, один за другим, с интервалом в полчаса. Для начала требовалось оперативно подобрать удобные для минирования участки: под Одессой, Александровском (Запорожье) и под Москвой. Маршрут возвращения императора из Ливадии мог быть только в двух вариантах: из Одессы или из Симферополя. Предстояло подготовить минирование всех трех пунктов не позднее середины октября 1879 года. Конкретные указания исполнителям Михайлов давал уже в Липецке: на юг, в Одессу, руководителем группы подрывников был назначен Николай Колодкевич, в Александровск должен был отправиться Желябов, а под Москвой Хозяин решил поработать сам. Финансирование операции было щедрым: руководители групп могли арендовать квартиры, нанимать подсобных рабочих и гужевой транспорт. Взрывчатка (динамит), спирали Румкорфа, элементы Грене и мотки изолированных проводников доставлялись на место разъездными агентами Пресняковым и Баранниковым. Техник Ширяев мотался по всем точкам, объясняя технологию работ, правила обращения с приборами и схемы их подключения в электрическую цепь. Исключение составляла Одесса, где Колодкевич обзавелся своим собственным техником – Н.И. Кибальчичем. Ширяев рассказывал о своей командировке в Одессу:

«В моей помощи там не нуждались, имея все нужные вещи и возможность пользоваться советами лица, довольно компетентного по вопросу о взрывах. Это лицо носило кличку “Цилиндр”. С “Цилиндром” я ходил в Дюковский сад пробовать пироксилин, который имелся у одесских в количестве около 2 пудов».

Это был захватывающий спор двух самообразованных мужей: что лучше для подрыва объектов – динамит или пироксилин? Николай Кибальчич, отсидевший до этого четыре года в тюрьме за чтение книжки вздорного содержания, был зол на правительство и рвался рассчитаться за причиненный ущерб. Самоучкой, с помощью того же чтения, он обнаружил в литературе легкий способ получения взрывчатки из обыкновенной целлюлозы и научился производить пироксилин. Знакомство с Ширяевым, европейски образованным подрывником, открыло ему глаза в мир большого взрыва. В Дюковом саду они поладили, и в дальнейшем «подрыв поезда на полном ходу» готовили исключительно с помощью динамита. В Одессе подобралась самая эффективная команда: Колодкевич, Фроленко, Кибальчич и примкнувшая к «Народной воле» Вера Фигнер способны были решать самые сложные задачи.

Осуществляя объезд точек минирования железной дороги, Ширяев побывал и в Александровске:

«Затем, прибыв в Алесандровск, я обсуждал подробности предстоящей работы, объяснял, в какие условия должны быть поставлены приборы для успешного их действия, обучал Бориса (Желябова) обращаться с батареей и спиралью и пр. Я пробыл в Александровске около двух суток».

Короткий срок пребывания в Александровске явился большой ошибкой Ширяева. Желябов не был склонен к чтению книг технического содержания и плохо запоминал сказанное лектором. Все, о чем говорил ему Ширяев, он не воспринял вообще и полностью положился на молодого рабочего парня Ванюшку Окладского и подсобника Тихонова, нанятых для черной работы. Окладскому в то время едва исполнилось 20 лет, и он только осваивал азы минно-подрывного дела. Впоследствии, уже находясь под советским следствием, Окладский припомнил любопытный разговор с Желябовым после всего, что произошло:

«…Я предложил Желябову вопрос, который меня очень интересовал, почему он, как организатор, не пригласил для такого ответственного технического дела настоящего интеллигентного техника-специалиста, а взял меня, невежественного рабочего, знания которого никто не проверял; ведь я мог сделать невольную ошибку, в результате чего была бы неудача. Желябов мне на это ответил, что в интересах революционного дела и партии нужно было показать правительству и всему русскому обществу, что отныне рабочие и крестьяне вступают на путь беспощадной борьбы с самодержавием и идут по этому пути, не останавливаясь ни перед чем» [23].

Ответ Желябова рабочему пареньку – яркая вспышка маразма, часто посещавшего выдающегося революционера-террориста, когда дух его бывал угнетен. Работа по минированию железнодорожного полотна под Александровском вообще протекала драматически. Желябов всей душой стремился к подвигу, и в результате с ним случился нервный срыв. Окладский рассказывал:

«В особенности я стал бояться за Желябова после того, как в одну бурную ночь мы не пошли на работу, зная, что ничего не удастся сделать, и я остался ночевать в одной комнате с ним. В течение ночи я несколько раз просыпался от его крика, когда он вскакивал с кровати, ползал по полу и кричал: “прячь провода!”, “прячь провода!”. Может быть, физические страдания тоже подействовали на нервную систему Желябова, так как он положительно дрожал и коченел от холода, лежа в грязи и мокрый до костей во время работы. Как мы его ни уговаривали не ходить с нами на работу, доказывали ему, что обойдемся без него, так как я работаю на одной стороне оврага, а Тихонов на другой, и он для нас лишний, тем более что и караулить не может за своей слепотой, но уговорить Желябова было невозможно. Он прямо сказал нам, что пока он может двигаться, он будет разделять все лишения со своими товарищами, а также и опасность хочет делить вместе. К счастью для нас, погода улучшилась, и мы быстро закончили работу…».

Образ Желябова в советской иконографии – это образ революционера, сгинувшего в борьбе с самодержавием. Он никого не убил и ничего не взорвал. Так вышло. Вместе с тем Желябов делал все, чтобы взрывали другие. Михайлов ценил в нем целеустремленность и внутреннюю порядочность. Эти два качества с лихвой окупали его техническую безграмотность и некоторую прямолинейность в делах, где требовались осмотрительность и расчет. Рисовать Желябова примитивным фанатиком было бы не совсем правильно. Личность его оставалась малоразвитой только в силу прерванного образовательного процесса.

Под Москвой, куда направился после Александровска Ширяев, дела обстояли куда лучше. Во всем чувствовались хозяйский глаз и хватка Михайлова. Для минирования полотна железной дороги был куплен двухэтажный дом, стоявший неподалеку. Сделку оформили на супругов Сухоруковых – Николая и Марину. Под именами Сухоруковых скрывались Лев Гартман и Софья Перовская, недавно примкнувшая к «Народной воле». Гартман был креатурой Михайлова. Они пересекались в Саратовской губернии во времена хождения в народ.

Из подвала дома повели минную галерею в сторону железной дороги длиной примерно 40 метров, призматической формы. В земляных работах принимал участие Хозяин, желая показать всем, что в общем деле все равны. В данном случае Михайлов все правильно рассчитал, так как окружающие его товарищи были чрезвычайно подозрительны и самолюбивы. Землю рыли по ночам, а потом прятались в большом доме. Труд был действительно тяжелый: в работе Михайлов себя не жалел и требовал полной отдачи от помощников. Самым нерадивым в команде землекопов оказался Григорий Гольденберг. Гришке, как его звали товарищи по борьбе, не нравились строгости, которые завел Михайлов: запрет на поездки в Москву и полная изоляция в доме. По-видимому, на этой почве имели место стычки Гольденберга с Хозяином. С приездом Ширяева оказалось, что завезенного на объект динамита может не хватить. Решили послать Гольденберга за недостающим динамитом в Одессу, тем более что поступили первые сведения, что император через Одессу не поедет. Гришка был рад случаю вырваться из неволи, в которой оказался в доме под Москвой. Уезжая в Одессу из опостылевшей Москвы, незадачливый террорист не предполагал, что участь его решена и дисциплина в окружении Хозяина не пустой звук.

Гольденберг уехал из Москвы 9 ноября 1879 года, а 15 ноября был «случайно» арестован на обратном пути из Одессы, на станции Елизаветград. В Третье отделение в Петербурге поступила шифрованная телеграмма от 15 ноября 1879 г.:

«Сего числа в Елизаветграде на вокзале железной дороги задержан прибывший с Одесским поездом и направлявшийся в Курск неизвестный, назвавшийся Ефремовым, при задержании он оказал вооруженное сопротивление револьвером, а в багаже его оказалось более пуда взрывчатого вещества».

Арест Гольденберга был вторым из серии «случайных», имевших место после съезда в Липецке и образования партии «Народная воля». Открыл эту печальную серию арест в Петербурге Аарона Зунделевича, еще более случайный, нежели казус с Гольденбергом. Зунделевич не был на Липецком съезде и придерживался позиции Плеханова в вопросе о терроре. Для партии это был весьма полезный человек, державший канал переправки за границу всякого рода нелегальщины и отдельных личностей, скрывавшихся от властей. Зунделевич полагал, что сможет остаться «сам по себе», делать свой маленький бизнес на контрабанде, не занимаясь явной уголовщиной. Михайлову он стал не нужен только потому, что был слишком умен и проницателен. Насколько случайно попался Зунделевич, можно судить по письму директора Публичной библиотеки И.Д. Делянова Главному начальнику Третьего отделения А.Р. Дрентельну от 27 октября 1879 года:

«Милостивый Государь, Александр Романович!

Третьего дня вечером поднят в швейцарской Императорской Публичной Библиотеке прилагаемый при сем листок (объявление об издании газеты “Черный передел”), а сегодня указан полиции и взят ею в здании Библиотеки читатель, при коем найдено несколько экземпляров журнала “Народная воля” и других подозрительных бумаг. Один из служителей библиотеки указал на этого человека как на лицо, коего он подозревает в подбрасывании означенного объявления. По паспорту – фамилия этого человека Брофман. Покорнейше прошу Ваше высокопревосходительство принять уверения в моем полном почтении и преданности.

И. Делянов» [24].

Получалось, что сверхосторожный Зунделевич сначала подкинул в библиотеку листок с объявлением, а потом явился сам с полными карманами запрещенных изданий. Аресты имели место до конца 1879 года, и занятые нелегальной работой люди охотно верили, что их товарищи стали жертвой случая, а не просто «изъяты из оборота», как использованный материал.

Организовать устранение человека, обставив все как стечение обстоятельств, донос или собственную неосторожность, было несложно, если имелось точное указание, кто он такой. Указания секретной агентуры в таких случаях никогда не документировались. Никто из советских историков ни разу не усомнился в настоящих причинах ареста того или иного революционного персонажа, совсем позабыв о существовании Третьего отделения с его агентурой.

Дело минирования железной дороги между тем успешно продвигалось к полной готовности, по мере приближения возвращения императора из Ливадии. Особенно хорошо дела обстояли под Москвой. Ширяев после скоротечной инспекции в Александровске 27 октября прибыл в Москву, быстро подготовил электрическую цепь и заложил мину в подготовленное в насыпи отверстие. Сигнал о проходе царских поездов должен был дать Пресняков, который был отправлен в Симферополь. Расположившись рядом с железнодорожным вокзалом, Пресняков, конечно, мог заметить прибытие царских поездов и вовремя сообщить об их отправке в Александровск. Дальше задача Преснякова как сигнальщика для подмосковной группы была практически невыполнима. Дело тут не только в средствах связи, с которыми тоже была проблема. Поезд особого назначения, как его именовали железнодорожники, был также подвержен всякого рода привходящим обстоятельствам, включая поломки. Всеми деталями прохождения поездов императора владели только жандармские управления, которые по телеграфу передавали информацию по линии.

Сюжет с возвращением императора в Санкт-Петербург стал разворачиваться 17 ноября 1879 года, когда оба царских поезда вышли из Симферополя, причем поезд императора шел первым, а за ним с получасовым интервалом следовал свитский с багажными вагонами.

Желябов, получив сигнал от Преснякова, приезжавшего в Александровск днем раньше, выдвинулся на позицию. Окладский рассказывал:

«В день проезда 18 ноября 1879 года Желябов, Тихонов и я выехали в телеге, запряженной двумя лошадьми. Желябов чувствовал себя бодрым, хотя имел вид человека измученного, как бы перенесшего тяжкую болезнь. Перед проходом поезда мы подъехали к оврагу и остановились на условленном месте. Я вынул провода из земли из-под камня, сделал соединение, включил батарею, и когда царский поезд показался в отдалении, привел в действие спираль Румкорфа и сказал Желябову: “жарь”. Он сомкнул провода, но взрыва не последовало, хотя спираль Румкорфа продолжала работать исправно. После этого я все разъединил, провода спрятал в землю, и мы, печальные и потрясенные неудачей, поехали домой» [25].

Царские поезда, благополучно миновав Александровск, двинулись на Москву. Под Москвой их ждали Михайлов с Ширяевым, имевшие точную информацию о приближении поездов. Им заранее было известно, что первым идет поезд императора. Вечером 19 ноября оба поезда были под Москвой. О том, что произошло в тот вечер, рассказал Николай Морозов в письме Вере Фигнер, со слов самого Михайлова:

«Относительно того, почему Ширяев пропустил первый поезд, хотя и было известно, что в нем едет царь, А. Михайлов тотчас по приезде в Питер мне говорил, что с ним от волнения или от жалости к ехавшей с царем публике произошла минута нерешительности, в продолжение которой поезд промчался. Михайлов, смотревший неподалеку на улице, бросился к нему, а тот стоит бледный и как бы в полузабытьи. Михайлов после нескольких спешных вопросов сказал ему: “Теперь все наши труды пропали даром, как только стает снег, откроют под ним выброшенную из мины землю. Теперь взрывай хоть обозный поезд”, что и было сделано» [26].

Замешательство Ширяева спасло поезд императора, но свитский состав пострадал. Дневник Милютина точно зафиксировал главное событие понедельника 19 ноября 1879 года:

«Выехав из Ливадии 17-го числа утром, Государь и вся свита доехали уже поздно вечером до Симферополя, откуда по железной дороге благополучно прибыли в Москву вчера, около 10 часов вечера. Въезд Государя в первопрестольную сопровождался обычными восторженными криками толпы, ожидавшей царского проезда по иллюминованным улицам. Но едва въехали мы в Кремлевский дворец и не успели еще разобраться в помещениях, как узнали с удивлением, что второй поезд, шедший на полчаса сзади первого, с частью свиты, прислугой и багажом, при самом въезде в предместье Москвы потерпел крушение от взорванной мины. Очевидно, злодейское это покушение было приготовлено против царского поезда; совершенно случайные обстоятельства ввели злоумышленников в заблуждение: царский поезд обыкновенно идет на полчаса позади другого, так называемого “свитского” поезда; на сей же раз он был пущен от самого Симферополя получасом ранее, чем было назначено по маршруту, впереди “свитского”. Взрыв произведен был в то самое мгновение, когда к месту заложенной мины подходил второй поезд».

Доклад Московского ГЖУ о происшествии был куда более информативен, а местами просто захватывал:

«19 ноября 1879 года, в 10 ч. 23 мин. вечера, в то время когда дополнительный Императорский поезд проходил близ Рогожской заставы по предместьям города Москвы, произошел взрыв полотна ж.д., и поезд потерпел полное крушение: багажный вагон, третий от локомотива, взлетев в воздух, опрокинулся под насыпь, а следовавшие за ним два пассажирских вагона, выбитые с рельсового пути, остановились поперек дороги; третий же пассажирский вагон хотя и остался на рельсах, но повис набок, так как из-под рельсов взрывом вынесло землю. Несчастья с людьми не было. При осмотре оказалось, что взрыв произведен из дома, стоящего в ряду других, находящихся против ж.д. в 17.1/2 саженях. Дом этот двухэтажный деревянный, вход в него со двора; ворота найдены запертыми изнутри. При входе на второй этаж дома оказалось, что он состоит из 4-х комнат, из коих 3 выходят окнами на улицу к месту катастрофы. В столовой комнате, направо, стоял сундук, в котором оказалась спираль Румкорфа, с приращенными к ней проводниками, из желтой меди, изолированными гуттаперчей. Направление проводников в две стороны указало, во-первых, что в сарае, принадлежащем к тому же дому, устроена электрическая батарея из 4-х элементов Грене с приспособлением для соединения тока, и, во-вторых, что из нижнего этажа дома проведена минная галерея под полотно ж.д., к тому самому месту, где произошел взрыв.

На столе в средней комнате горела свеча и стоял чайник с чаем и два стакана, бутылка водки и бутылка вина; печка была протоплена, и в кухне находилась кухонная и столовая посуда.

На воротах дома находилась доска и удостоверение местного полицейского надзирателя, что дом принадлежит саратовскому мещанину Николаю Степановичу Сухорукову, проживающему с женой Мариной Семеновной» [27].

В полицейском описании дома у железной дороги поражает рационализм выбора места и инженерные решения минирования. Провалить такой проект можно было, только работая с таким психологически надорванным человеком, каким оказался Степан Ширяев. Простить такое Хозяин не мог. Даже бригада безграмотных рабочих во главе с Желябовым выглядела предпочтительнее, хотя тоже потерпела фиаско. Как выяснилось позже, неудача в Александровске стала результатом халатности того же Ширяева, проводившего инструктаж Желябова наспех, без практических указаний. В результате Желябов неправильно составил схему соединения проводов между электрической батареей и двумя зарядами динамита под полотном дороги. На разбирательстве у Михайлова в Петербурге, в присутствии Морозова и Ширяева, Желябова попросили нарисовать, как он соединил два заряда и батарею; Желябов изобразил неверную схему соединения. Морозов вспоминал:

«Ширяев говорил, что он показывал Желябову, как надо пустить провода, и, казалось, Желябов хорошо понял, а потом, очевидно, забыл…».

На самом деле очевидна была неряшливость самого Ширяева, отвечавшего за техническую сторону дела. Так рухнул масштабный проект устранения Александра II осенью 1879 года.

Прочитав доклады жандармских ведомств, император вполне осознал, какой опасности он избежал. Над Третьим отделением нависла очередная грозовая туча: Александр II, разбираясь с подчиненными, пощады не знал. Своих постов могли лишиться и Главный начальник Третьего отделения Дрентельн, и его товарищ Черевин.

Д.А. Милютин так вспоминал первые после взрыва поезда дни и отъезд из Москвы в Петербург 24 ноября:

«Происшествие 19-го ноября положило на все наше пребывание в Москве какой-то мрачный колорит. Под этим тяжелым впечатлением совершился и наш переезд в Петербург. Принимались все возможные меры для предохранения царского поезда от какой-нибудь новой опасности; в этих видах даже не было дано знать в Петербург о часе прибытия туда… Всякие телеграфные сообщения были приостановлены. Таким образом, мы прибыли в Петербург только около 3-х часов пополудни и прямо со станции отправились все в Зимний дворец, где отслужено было благодарственное молебствие. При этом находились почти все наличные члены царского семейства (кроме наследника и цесаревны, которые по болезни оставались в Царском Селе) и главные лица придворного синклита. Государь был грустен и серьезен; настроение его отражалось и на всех присутствующих».

К приезду императора Третье отделение постаралось как-то подсластить горькую пилюлю подмосковного взрыва, произведя прямо в день приезда арест конспиративной квартиры в Лештуковом переулке, д. 13, вместе с обитателями и кучей серьезных улик. Квартиру снимал с августа 1879 года, по подложному паспорту учителя Чернышева, Александр Квятковский и сестра Веры Фигнер Евгения. За квартирой давно наблюдали люди Черевина, и изобретать ничего не пришлось. Отставной солдат Алмазов донес в местный околоток, что ему предложили купить номер «Народной воли» за 25 копеек и указал на продавцов. Дальнейшее было делом техники. Полиция пришла прямо на квартиру Квятковского и нашла там массу улик – от печатных изданий до динамита. Это было настоящее гнездо террора.

Агентурный источник столь своевременного ареста не вызывает сомнений, но что характерно: кроме Квятковского и Фигнер, никто не был арестован, хотя квартиру посещала масса всяких людей, включая Михайлова. Впрочем, такие очевидные подробности всегда были неинтересны советским историкам. Так и этот громкий арест 24 ноября списали на неосторожность Евгении Фигнер.

После проведенной Михайловым работы над ошибками с Ширяевым и Желябовым, в присутствии Николая Морозова, неприглядная роль Ширяева в срыве операции «Динамит» прояснилась полностью. По-видимому, Ширяев почувствовал исходящий от Михайлова холодок и сразу после разбирательства уехал в Харьков, но 4 декабря вернулся, так как в Петербурге оставалась его невеста. Ширяев появился у своей невесты Анны Долгоруковой в меблированных комнатах Ковалевой, но там его уже ждали… Все было обставлено как рядовой обыск в гостинице. Кроме Ширяева, в этот же день и в этом же доме взяли Мартыновского с чемоданом, в котором хранилось паспортное бюро для изготовления фальшивых паспортов. Услугами бюро пользовалась как пропагандисты «Земли и воли», так и работники Михайлова. Сам Сергей Мартыновский, совсем еще юноша, по указанию Михайлова получил опасный чемодан на хранение от Володьки Йохельсона и поселился в номерах всего пару дней назад. Так одним ударом Хозяин избавился от нерадивого специалиста по динамитным делам и сомнительной документации несуществующей фирмы. Жаль было юношу Мартыновского, но что поделаешь…

Акции Третьего отделения и, в частности, генерала Черевина после серии плодотворных арестов значительно окрепли. Органы дознания получили в свои руки обильный материал для анализа и дальнейших разоблачений. Как ни странно, Третье отделение быстро установило личность владельца дома под Москвой, из которого была отрыта минная галерея. Им оказался архангельский мещанин Лев Николаевич Гартман, фотографию которого удалось разыскать в картотеке Третьего отделения. Гартман скрывался на конспиративной квартире в Петербурге, и так как он был объявлен в розыск, его необходимо было надежно спрятать. Он хорошо выполнил свою работу: купил дом, переоборудовал в нем подвал и первый этаж. Террористам оставалось только прорыть минную галерею и заложить мину. В глазах Хозяина такой полезный человек заслуживал переправки в Европу. Это почетное мероприятие выполнил Володька Йохельсон, которому Хозяин полностью доверял. Он провел Гартмана по тропе, пробитой еще Зунделевичем, и Гартману не суждено было познакомиться с удобствами Петропавловской крепости. В Европе и Америке Гартман сделал немало для укрепления революционной репутации Александра Михайлова.

Во всей истории покушений на Александра II в 1879 году, со всеми ее неудачами, арестами и неприкасаемым ядром «Народной воли» во главе с Александром Михайловым, поражают близорукость и доверчивость людей, окружавших Хозяина. Мысль о том, что организация работает под контролем, даже не посещала их. Все, как один, включая Льва Тихомирова, прониклись уверенностью, что аресты – это результат собственной неосторожности отдельных личностей, а нахождение на свободе остальных – следствие четкого выполнения инструкций Хозяина. Постоянное наличие денег в обороте фирмы воспринималось как умение Михайлова работать со спонсорами, не стесняясь способов и приемов. Эта доверчивость исчерпала себя только через много лет отсидки в тюрьме и тяжелой последующей жизни, но далеко не у всех. Только у Льва Тихомирова хватило духу открыто сказать о своих сомнениях в воспоминаниях, увидевших свет, но после его смерти, в 1923 году. Получив от власти, за которую боролась «Народная воля», паек, всего лишь третьей категории, Тихомиров дрожащей рукой написал:

«Еще в России, в 1879–1881 годах, я, переживая жизнь заговорщика, почувствовал, что мы все и все окружающее, воображая делать все по-своему, действуем, однако, словно пешки, двигаемые чьей-то рукой, ввиду достижения цели не нашей, а какой-то, нам неизвестной. Меня удивляло присутствие какой-то руки не только в ходе нашей политики, но прямо в судьбе моей и моих товарищей. Эта неизвестная рука действовала так властно, что я испытывал суеверный страх и отчасти обиду: “Что же я за дурак такой, что буду действовать в чьих-то, неизвестных мне целях. Я думал, будто работаю на такое-то дело, а выходит, что я работаю на совсем иное. Что за чепуха!”… Я рассудком считал это суеверием, но в чувстве не мог отделаться от впечатления».

Рассудок Тихомирова не мог объяснить впечатления от работы под контролем, потому что не располагал информацией, но чувство обусловленности событий старого мудреца не подвело…

Зачистка неспособных к выполнению порученных функций Гольденбергом, Квятковским и Ширяевым не ограничилась. Дело в том, что на квартире Квятковского при обыске обнаружили три готовые к употреблению мины. Эксперты дали такое заключение по найденным минам:

«Все эти мины вполне снаряжены для приведения их в действие; остается только мины зарядить нитроглицериновым составом, вложить в коробки боевых винтов капсюли с терками и привинтить их латунными втулочками, и, наконец, дернуть за ушко терки, тогда произойдет взрыв. Найденного в квартире нитроглицерина вполне достаточно для снаряжения осмотренных трех мин, совместное действие которых должно произвести весьма сильное разрушение» [28].

Найдя у Квятковского три готовые мины, в Третьем отделении на этом успокоились, и вопрос, для чего они предназначались, как бы повис в воздухе. Квятковский объяснить назначение мин отказался. Однако, кроме трех мин, в комнате Квятковского обнаружили поэтажный план Зимнего дворца, выполненный эскизно на полутора листах почтовой бумаги. Такая улика оказалась для Квятковского смертельной. Он, разумеется, пытался от плана откреститься, говоря, что, вероятно, кто-то его принес и оставил: «Если бы этот план принадлежал мне, то, конечно, первым бы делом я постарался бы уничтожить его, как самый важный документ…». Доводы Квятковского и сейчас выглядят наивными, тогда им тоже никто не поверил. Один из эскизов на плане был сразу опознан комендантом Зимнего дворца генерал-майором Дельсалем: «набросок этот, с “Ад. 2 эт.”, представляет детальный план половин Его и Ея Величеств и совершенно соответствует действительности, при этом комнаты, обозначенные буквами: “Пр.”, “Уч” и “Каб.”, означающими приемную, учебную и кабинет, перечеркнуты на плане крестом».

Таким образом на свет выплыла невиданная по своему коварству акция, готовившаяся против монарха: взрыв мины в его собственном кабинете. Главный начальник Третьего отделения генерал Дрентельн, имея на руках кричащие факты подготовки покушения прямо во дворце монарха, даже не попытался их расследовать. Такая халатность руководителя спецслужбы сама по себе заслуживала сурового наказания. Главная же интрига заключалась в том, что и Александр Михайлов, руководитель «Народной воли», ничего не знал о замысле своих подельников. Все готовилось Квятковским и Ширяевым втайне от Хозяина и вскрылось только после ареста Квятковского. Вскрылось и другое: еще в сентябре 1879 года Плеханов познакомил Квятковского с продвинутым рабочим Степаном Халтуриным. Оказалось, что Халтурин, имея хорошую квалификацию столяра, может через своего приятеля устроиться на работу в Зимний дворец. Квятковский сделал Халтурину фальшивый вид на имя Степана Батышкова, по которому тот устроился на работу в Зимний дворец по рекомендации Романа Бундули, уже работавшего во дворце столяром. Так сложился крепкий, но недолгий союз трех заговорщиков: Квятковский, Ширяев, Халтурин. Квятковский после липецкого съезда тяжело переживал второстепенную роль, доставшуюся ему в организации, где всеми делами заправлял Михайлов. Близко сдружившись с Ширяевым, Квятковский решил перехватить лидерство в организации, устроив решающую акцию против монарха самостоятельно, без помощи Михайлова. Ширяев подготовил для минирования помещений Зимнего дворца три компактные мины, Халтурин определил места во дворце для возможного минирования. Всю затею финансировал Квятковский. Что касается передового рабочего Халтурина, то он не стремился к лидерству в «Народной воле», но идея устранения монарха прямо в собственном дворце увлекла его, и он, не раздумывая, примкнул к группе Квятковский – Ширяев. Как ни таились заговорщики, информация о тайной подготовке «центральной акции» просочилась к Михайлову.

Халтурин тем временем быстро вошел в дворцовую подвальную жизнь. В комнате, выделенной для столяров, помещались четверо: «личный почетный гражданин Василий Разумовский, крестьяне Аверкий Богданов и Степан Батышков и отставной унтер-офицер Василий Петроцкий, состоявший в качестве надзирателя за подвалами дворца». С приходом Халтурина (Батышкова) в комнате столяров закончилось размеренное существование: после трудового дня новый работник стал регулярно приглашать всю бригаду в трактиры, а после хороших возлияний компания, как правило, следовала в бордель. Батышков укреплял дружбу, не считаясь с расходами. Общему порыву поддался даже Василий Петроцкий, отвечавший за порядок в подвале. Красивая жизнь оборвалась с арестом квартиры Квятковского, которую регулярно посещал Батышков, для согласования своих замыслов. В результате столяр Халтурин (Батышков) остался без связи, без денег и без мин, которые оставалось только зарядить. Оказавшись отрезанным в подвале Зимнего дворца, Халтурин был вынужден по своим каналам искать выход на Михайлова. В конце концов, связь с фирмой была восстановлена, но некоторое время Михайлов не знал, что ему делать с дворцовым столяром. Прежде всего он доложил о Халтурине и его возможностях Черевину.

Заканчивался 1879 год. Александру Михайлову удалось внешне безболезненно отмежеваться от «Земли и воли» и создать свою организацию по типу мафиозной структуры, разделенной на небольшие группы, со своей специализацией. Процесс развода еще не закончился: слишком кардинальные изменения проводил Михайлов. Вчерашние народники, упертые и амбициозные, плохо воспринимали правило единоначалия, которое у Михайлова стало обязательным. Бунт на корабле Квятковского и Ширяева, замышлявших свой собственный вариант устранения императора, за спиной Хозяина, был жестоко подавлен – заговорщики оказались в тюрьме.

Полная зачистка оставшегося хозяйства Квятковского и отколовшейся группы Плеханова «Черный передел» происходила уже в январе 1880 года, когда под предлогом частного доноса были ликвидированы типографии в Саперном переулке и на Васильевском острове. Разбираться с причинами разгрома типографий никто не стал, но было очевидно, что оба объекта ходоков в народ давно находились под наблюдением полиции. Плеханов и его ближайшие сторонники, сообразив, что они будут следующими, без шума и пыли покинули Петербург и уехали из России, теперь уже на долгие годы. Скрытый саботаж Ширяевым динамитного проекта Хозяина привел к его срыву как под Алексадровском, так и под Москвой. Затраченные на динамитную операцию средства пропали даром, но приобретенный при этом опыт заставил Михайлова полностью пересмотреть тактику минирования отдельных объектов как неэффективную для поставленной цели – устранения всего лишь одного лица.

Наступил 1880 год, и «Народная воля» готовилась к новым делам, в обновленном составе и с новыми тактическими идеями.

В начале 1880 года громко завершился процесс ликвидации общества «Земли и воли»: с небольшим интервалом прошли аресты двух подпольных типографий: в Саперном переулке и на Васильевском острове. Типография в Саперном переулке была предприятием Квятковского – там трудились пять человек, в том числе гражданская жена Квятковского, Софья Иванова. Типография располагалась в квартире из четырех комнат, была неплохо законспирирована и оснащена. Полиция постучалась в квартиру № 9 дома № 10 по Саперному переулку в ночь на 18 января 1880 года, как раз когда там кипела работа и никто не спал. Целая куча городовых, околоточных и дворников во главе с приставом блокировала квартиру с парадного и черного входов. В квартире происходили страшная суматоха, револьверная стрельба, там что-то лихорадочно жгли. В конце концов, удалось арестовать двух мужчин и двух женщин; один из сотрудников типографии почему-то застрелился. Как отмечалось потом в протоколах: «Кто был застрелившийся – не приведено в известность». Типография Квятковского была вполне коммерческим предприятием, то есть достаточно прибыльным, чтобы содержать штат и делать необходимые приобретения, в том числе на террор. Газета «Народная воля» печаталась здесь же, наряду с прочими заказами. Квятковский на допросе дал такую характеристику тиража газеты: «Народная воля» выходила в свет в количестве 2500 экземпляров, которые распространялись настолько успешно, что существовавший на них запрос не мог быть удовлетворен. Деньги, выручаемые от продажи газеты, вполне покрывали издержки издания». Существование такого самодостаточного и неуправляемого заведения, не потерявшего связи с деятелями группы Плеханова, Хозяин долго терпеть не мог, и все сотрудники фирмы Квятковского отправились в тюрьму, кроме наборщика Лубкина, у которого не выдержали нервы. Затем настала очередь типографии «Черного передела», но там обошлось без эксцессов. Правительственное сообщение, появившееся в газетах, коротко объявило:

«В ночь с 27 на 28 сего января петербургской полицией произведен был обыск в одном из домов на Васильевском острове. При обыске найдены: типографский станок с набором шрифта, большое количество оттиснутых экземпляров революционной газеты «Черный передел», несколько пудов шрифта, различные бланки для паспортов, поддельные виды на жительство и три револьвера, из которых два оказались заряженными. Находящиеся в квартире лица арестованы. По вышеизложенному преступлено к производству дознания».

Официальная история «освободительного движения» объяснила аресты сразу двух типографий очередным промахом революционеров, связанным с неосторожным хранением копий документов, хотя после ареста самого Квятковского прошло полтора месяца.

Полицейские новости оставались злобой дня, а в столице в окружении монарха развернулась подготовка к празднованию 25-летия вступления на престол Александра II.

Бюрократическая верхушка столицы и губернских центров готовилась широко отметить юбилей, составляя поздравительные адресы, телеграммы и высокопарные спичи. Самого императора вместе с мыслями о грандиозной реформаторской работе, проделанной за прошедшие годы, посещали размышления о некоей незавершенности сделанного, что отличало Россию от передовых европейских государств. Остался всего лишь шаг, и император в преддверии юбилея на него решился… Эпизод был весьма многозначителен и удостоился подробной записи в Дневнике секретаря Госсовета Е.А. Перетца. Егор Абрамович Перетц был одним из самых посвященных в дела реформ чиновников России и, получив в 1878 году должность госсекретаря, благодаря своей бюрократической хватке и отлично поставленному перу быстро стал правой рукой председателя Госсовета, брата царя, великого князя Константина Николаевича. Дневник госсекретаря Перетца был впервые издан в 1927 году в Государственном издательстве (ГИЗ) и открывался записью сентября 1880 года. Все предыдущие записи были изъяты и в так называемом научном обороте до сих пор отсутствуют. Некоторые из них удалось обнаружить в самом неожиданном месте: в бумагах самого заинтересованного лица – императора Александра III. После прочтения изъятых записей Перетца становятся понятными все последующие события в их причинно-следственной связи, роль в этих событиях наследника-цесаревича и наступившие последствия.

Бумаги, обнаруженные в фонде Александра III, хранящиеся в ГАРФ, имеют заголовок «Извлечения из воспоминаний статс-секретаря Перетца» и открываются записью января 1880 года.

Перетц с фотографической точностью передает происходившее:

«13 января 1880 года.

Сегодня во время доклада моего Великому князю Его Высочеству доложили, что к Великой княгине приехал Государь и желает видеть Его Высочество. Великий князь извинился передо мной, встал и поспешно вышел. Приблизительно через четверть часа Его высочество возвратился с сияющим лицом и спросил меня, догадываюсь ли я, почему он доволен и весел? Я отвечал, что, по всей вероятности, Государь сообщил Его Высочеству что-либо отрадное. “Вы отгадали, действительно, Государь сообщил мне кое-что, очень и очень приятное. В 1867 году, т. е. почти тринадцать лет назад, я представил Государю записку, составленную мною вчерне в Ореанде и потом разработанную по моим указаниям С.Н. Урусовым, тогдашним Государственным секретарем. Записка эта имела целью привлечение, в скромном виде, сил общественных к делу государственного управления. Государь прочел записку, но никогда не говорил со мной о ней, из чего я заключил, что мысли мои не одобряются. …О записке моей не было и помину… до сего часа.

Государь сообщил мне теперь, что желал бы к предстоящему дню 25-летия его Царствования оказать России знак доверия, сделав новый и притом важный шаг к довершению предпринятых преобразований. Он желал бы дать обществу большее, чем ныне, участие в обсуждении важнейших дел. По этому предмету существует два предположения: одно – мое, другое – Валуева, несколько более либеральное. Его Величество желает, чтобы оба этих проекта были обсуждены в общих чертах, Особым Совещанием, под моим председательством, из Цесаревича, Валуева, Урусова, Шефа жандармов (Дрентельна) и Министра внутренних дел (Макова). Вы понимаете теперь, почему я рад. Быть может, прекратится время реакции и наступит заря возрождения”. Я тоже чрезвычайно обрадовался и спросил, можно ли мне прочесть записку великого князя? Он отвечал, что не сохранил черновой, а подлинная у Государя, который обещал прислать ее сегодня же» [1].

«Извлечения из воспоминаний…» Перетца выглядят как настоящая сенсация. Оказывается, сразу после новогодних праздников 1880 года император предложил своему брату великому князю Константину Николаевичу проработать вопрос создания в Государственном совете совещательной Комиссии из депутатов, выбранных от крупных городов и земств, для предварительного рассмотрения законопроектов, поступающих в Госсовет. Именно такое предложение содержалось в записке великого князя от 1867 года. Как видим, решение императора было абсолютно самостоятельным и означало только одно: Александр II на 25-м году своего правления решился установить в России двухпалатный парламент, с вытекающим из этого новым порядком законотворчества. Так как посыл исходил от самого Государя, то машина Особого совещания заработала немедленно. Перетц, получив от великого князя Константина Николаевича записку с предложениями о преобразовании Госсовета, переработал ее и подготовил для предстоящего обсуждения. Новое предложение императора не было тайной и для высшей петербургской бюрократии, вызвав настороженные чувства нежелательных перемен.

Поразительно, но оставшийся без работы, после арестов Квятковского и Ширяева, в подвале Зимнего дворца столяр Батышков вдруг встрепенулся к новой теме, чуть ли не день в день, с озвученной императором предстоящей реформой. Он неожиданно купил у своих приятелей по подвалу сундук и установил его в своей комнате. Дата покупки сундука была потом точно установлена следователями и удивительно совпадала с начавшейся в верхних эшелонах власти подготовкой к юбилею. Для сожителей по комнате Степан Батышков объяснил свое приобретение необходимостью покупки и складирования разного рода скарба для предстоящей женитьбы. К таким планам Степана сожители отнеслись уважительно, тем более что Степан возобновил коллективные посещения трактиров и разных увеселительных заведений. Сигнал на покупку сундука поступил от Хозяина, получившего, в свою очередь, срочное указание от своего конфидента генерала Черевина. Необходимость акции в Зимнем дворце возникла вдруг, как только замаячила реальная возможность возникновения в России двухпалатного парламента.

Чем же были напуганы внук барона де Гранси – наследник-цесаревич и его супруга, датская принцесса Дагмар? Наследнику Александру Александровичу, а тем более его супруге, новый государственный орган не сулил ничего хорошего, так как с его помощью можно было изменить в стране все что угодно, вплоть до порядка наследственного замещения русского трона, и не обязательно в их пользу.

«Извлеченные» из Дневника госсекретаря Перетца страницы свидетельствуют о крайне негативной реакции цесаревича Александра Александровича на предложенную императором реформу законодательного органа. Особенно ярко позиция наследника проявилась в ходе обсуждения реформы.

«25 января 1880 года:

Ровно в час Цесаревич вошел в кабинет Великого Князя, где я находился, где я находился минут около десяти, для предварительных объяснений. Поздоровавшись с Наследником, Великий князь предложил идти в залу Совещания, и мы отправились. Когда уселись, Великий князь Константин Николаевич с замечательными подробностью и беспристрастием воспроизвел все суждения, бывшие третьего дня (совещание 23 января проходило без участия Наследника), и заключил их тем, что Совещание, не признавая удобным издать проект к 19 февраля, находит его, однако, в общих чертах, полезным; поэтому проектированные правила, по некоторой разработке их, могут пригодиться в близком будущем: не сегодня, так завтра. “Я не разделяю этого взгляда”, – решительно сказал Цесаревич. “По моему мнению, проекта не нужно издавать ни сегодня, ни завтра. Он есть, в сущности, начало Конституции, а Конституция, по крайней мере надолго, не может принести нам пользы. Выберут в депутаты пустых болтунов-адвокатов, которые будут только ораторствовать, а пользы для дела не будет никакой. И в западных государствах от Конституции беда. Я расспрашивал в Дании тамошних министров, и они все жалуются на то, что благодаря парламентским болтунам нельзя осуществить ни одной действительно полезной меры”…Затем Великий Князь обратился к Цесаревичу: “С проектом моим мы покончили. Но в возражениях против него Ты сказал между прочим, что нам следует заниматься теперь не конституционными попытками, а чем-либо совершенно иным. Может быть, Ты пожелаешь пояснить свою мысль. Мы были бы очень рады Тебя послушать”. Цесаревич отвечал: “Мысль моя очень проста. Я нахожу, что мы находимся теперь в положении почти невозможном. В управлении нет никакого единства. Не говоря уже о Генерал-губернаторах, из которых некоторые творят Бог весть что, я не могу не сказать, что единства нет и между Министрами. Все идут вразброд, не думая об общей связи. Мало того, некоторые из них думают больше о своем кармане, чем о ведомстве, которое им поручено. Мы должны доложить Государю о необходимости установить связь в управлении и держаться какой-либо одной общей системы”» [1].

Аргументация наследника действительно отличалась простотой. Так же просто Александр Александрович продолжал мыслить и до конца жизни. В данном случае ссылка на мнение датских министров и намек на коррупцию некоторых, присутствовавших на совещании министров говорила только о душевном волнении наследника и растерянности перед открывающейся пропастью. Он прекрасно понимал, что его аргументация – не более чем детский лепет и что для остановки реформы нужны более весомые доводы.

Эти аргументы для напуганной наследной четы готовил столяр Батышков, ежедневно складывая в свой «свадебный сундук» динамит, доставляемый ему Желябовым. Потрясающая синхронность в действиях столяра Батышкова и «Народной воли» под руководством Михайлова, в связи с готовящейся реформой государственного управления России, невозможно объяснить простым совпадением, а только агентурной связью неуловимого Хозяина со спецслужбами в лице Черевина. Эта агентурная связь, и ранее проявлявшаяся в адресных арестах «революционеров» и доступе Хозяина к закрытой информации, в случае с акцией в Зимнем дворце проявилась с полной очевидностью. Недаром вся советская историография на протяжении 70 лет существования советской власти восхваляла до небес подвиг «грамотного рабочего» Степана Халтурина, тщательно скрывая истинную цель этой беспримерной провокации.

Столяр Батышков подорвал накопленный в сундуке динамит вечером 5 февраля 1880 года вовсе не в связи с приездом принца Гессенского, что являлось простым совпадением. Причины взрыва именно 5 февраля были совсем другими. Во-первых, закончился полугодовой срок действия фальшивого паспорта Степана Батышкова, и в дворцовом ведомстве паспорт ему вернули для переоформления. С этого момента его пребывание во дворце стало рискованным. Во-вторых, в подвале дворца проходили регулярные проверки помещений, и риск обнаружения в сундуке столяра динамита каждый день возрастал. Наконец, в-третьих, срочно нужен был просто сильный взрыв, на убийство императора никто не рассчитывал. Надо сказать, что к этому времени Хозяин обзавелся полноценной заменой «европейскому профи» Ширяеву. Его дела принял Николай Кибальчич, вызванный из Одессы. Это был действительно самоучка, зато свободный от семейных уз и с академическими амбициями, что не вредило делу. Для достижения видимого эффекта, по подсчетам Кибальчича, требовалось не менее 15 пудов (240 кг) динамита. Халтурин же успел натаскать в сундук чуть более 25 кг. Поступил приказ Михайлова: «срочно взрывать», – и Халтурин его выполнил.

Эффект от взрыва получился, однако, двоякий: кроме многочисленных жертв среди караула, последовала неожиданная реакция императора. Военный министр Милютин описал происходившее вечером 5 февраля:

«10 часов вечера.

Сейчас возвратился из Зимнего дворца, где нашел страшный переполох по случаю взрыва в самом дворце, произведенного, как надо полагать, миною, подложенною под помещение главного караула. Караульное это помещение приходится как раз под теми двумя залами, где в отсутствие императрицы и во время ее болезни накрывается обеденный стол для царской семьи… Взрыв произведен в 6 часов 20 минут, т. е. в такое время, когда обыкновенно сидят за обедом; взрывом этим пробит свод караульного помещения, приподнят пол той залы, где обыкновенно сидят после обеда, а в самой столовой треснула стена; вместе с тем разбиты окна во всех трех этажах; перебита посуда на обеденном столе, но, что прискорбнее всего, убито 9 солдат караула (лейб-гвардии Финляндского полка) и ранено более 40 человек… Взрыв был так силен, что его слышали не только в окрестных зданиях, но и живущие на Мойке.

Фельдъегерь прискакал ко мне из дворца с известием о случившемся происшествии. Немедленно же я поехал во дворец; на площади и на дворцовом дворе находились пожарные части; во дворце по лестнице и в коридоре – суета, беспорядок, грязь, запах газа… Государь позвал меня в кабинет, он был спокоен и, как всегда бывало в подобных случаях, спокоен и грустен…» [2].

Место взрыва было немедленно обследовано экспертами, и проведено тщательное предварительное дознание, по результатам которого уже 8 февраля на стол царю положили соответствующий акт. Военный министр, как человек осведомленный, сообщил нам через свой дневник в записи от 6 февраля еще одну важную деталь:

«О вчерашнем происшествии узнал я некоторые новые подробности, между прочим, что взрыв произведен из помещения, где жили мастеровые, из числа которых один столяр, получивший в тот самый день расчет, скрылся».

Император в таких случаях назначал для проведения предварительного расследования особо доверенных лиц – так было и в случае покушения Соловьева, и в случае взрыва свитского поезда под Москвой. Нам неизвестно, кто персонально занимался взрывом в Зимнем дворце, но перед этим человеком открывались все самые секретные замки и извлекались на свет самые недоступные документы. Так было и на сей раз: в акте дознания, представленном императору на третий день после происшествия, содержалась исчерпывающая информация по вопросу. Назначенный царем следователь обратился прежде всего к уликам, добытым в ходе последних арестов, в том числе к найденным в квартире Квятковского минам и плану 2-го этажа Зимнего дворца с тремя комнатами на половине Государя, отмеченными крестом. В акте было отмечено, что все аресты, включая задержание Ширяева и Мартыновского, конспиративной квартиры Квятковского и двух подпольных типографий, стали возможны благодаря донесениям, полученным от секретной агентуры генерала Черевина. В то же время начальник Третьего отделения Дрентельн не принял мер по срочной разработке добытых в ходе арестов улик и не смог вовремя вычислить и обезвредить столяра Батышкова. Акт дознания по делу о взрыве в Зимнем дворце только добавил раздражения императору в отношении к работе Третьего отделения.

Александр II вполне осознал, что российская спецслужба нуждается в глубокой ревизии и перестройке, однако поручить это дело любому известному сановнику значило только умножать ошибки. Здесь требовался свежий человек, не завязанный на высший петербургский свет, а тем более на придворные круги. В принципе, нужна была прежде всего личная преданность императору. Вместе с братом, великим князем Константином Николаевичем они такого человека вычислили.

Отечественная историография давно записала взрыв в Зимнем дворце в серию покушений на Александра II. На самом деле это было отнюдь не покушение, а тот самый недостающий аргумент для решения вопроса о своевременности введения в стране новой системы законотворчества. Даже современники отмечали факт взрыва как отнюдь не направленный на убийство императора. Фрейлина А.А. Толстая, никогда не испытывавшая особого пиетета к Александру II, тем не менее отмечала в своих воспоминаниях:

«Говорили, что опоздание приехавшего из-за границы принца Александра, брата нашей государыни, которого ждали к обеду, стало причиной спасения Царской семьи. На самом деле эта случайность избавила их лишь от великого испуга. Я смогла удостовериться в этом собственными глазами, когда на следующий день пошла на место происшествия, в так называемую морганатическую комнату, где был приготовлен обед. Разбросанная мебель, разорванная обивка, в нескольких местах слегка приподнятый паркет – и все. Без всякого сомнения, никто из тех, кто мог находиться в помещении, не был бы убит или хотя бы ранен» [3].

Честное описание «взорванной столовой», сделанное фрейлиной, «оппозиционной» императору, только подтверждает общий вывод – взрыв в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года был произведен наспех и имел значение решающего аргумента против готовившейся реформы.

Некомпетентность Дрентельна как руководителя российской спецслужбы после взрыва во дворце стала очевидной. Более того, под вопрос была поставлена вся служба политического сыска, со своей секретной агентурой, не опережавшая события, а только следовавшая в их хвосте.

Император проводил серию совещаний с сановниками, внимательно выслушивал их мнения и предложения, но решение зрело на других совещаниях в узком кругу, недоступном для министров и даже наследнику. Выбор императора пал на временного харьковского генерал-губернатора, графа М.Т. Лорис-Меликова, удовлетворявшего всем требованиям момента.

Есть все основания полагать, что выбор графа М.Т. Лорис-Меликова – это личное решение императора. Возможно, Александр II советовался со своим братом великим князем Константином Николаевичем, но с ним обсуждалась форма, в которую предполагалось облечь приход Лорис-Меликова в высший властный эшелон. В указе Правительствующему сенату от 12 февраля 1880 года говорилось об учреждении в Санкт-Петербурге Верховной распорядительной комиссии по охранению государственного порядка и общественного спокойствия (ВРК). Граф М.Т. Лорис-Меликов тем же указом назначался Главным начальником ВРК. В числе декларированных указом прав Главного начальника содержалось право «прямого ведения и направления следственных дел по государственным преступлениям в Санкт-Петербурге и Санкт-Петербургском военном округе». Указ также упразднил должность временного генерал-губернатора Санкт-Петербурга.

Итак, за неделю до юбилейной даты в столице России появилось должностное лицо с почти диктаторскими полномочиями. Мало кто понимал, что Александр II – вовсе не такой наивный человек и вполне осознает, кому больше всех выгодно его физическое устранение. В такой ситуации он решил загородиться от преследователей фигурой Лорис-Меликова, человека, малознакомого придворному и аристократическому Петербургу. Реакцию на появление диктатора высшего петербургского общества предельно откровенно выразила фрейлина императорского двора А.А. Толстая:

«Высокие чиновники, особенно министры, подчинялись ему с плохо скрываемой яростью. Этот чужак, выросший за одну ночь, как гриб, не мог им понравиться». Все дело, однако, было в том, что Лорис-Меликова ввели в игру не для того, чтобы он всем нравился. Свое предназначение Михаил Тариэлович, похоже, хорошо усвоил, так как с первых своих шагов показал, что намерен играть в команде императора. В указе о его назначении главная цель предстоящей деятельности была тщательно замаскирована и стала проясняться не сразу. Дальнейшие события несколько задержали юбилейные торжества, происходившие 19 февраля: ровно 25 лет назад наследник-цесаревич Александр Николаевич стал императором Александром II. Торжества заняли всего один день, а уже 20 февраля некто Млодецкий, крещеный еврей из Слуцка, стрелял в Лорис-Меликова у дверей его дома на Большой Морской улице.

В Дневнике А.В. Богданович есть описание события:

«Сегодня в третьем часу дня Лорис возвращался домой, когда дурно одетый человек, на вид лет 30, поджидавший его на углу Почтамтской и Б. Морской, выскочив из своей засады, выстрелил в него в упор в правый бок. Шинель спасла графа, пуля скользнула по шинели, разорвав ее в трех местах, а также и мундир. Но, слава богу, Лорис остался невредим. Преступника тотчас схватили. Оказался еврей перекрещенный, но находящийся под надзором полиции» [4].

На допросе Ипполит Осипович Млодецкий, 24 лет, письмоводитель, заявил, что покушался на жизнь Лорис-Меликова сугубо в индивидуальном порядке, хотя и сочувствует «Народной воле». Сказке Млодецкого Лорис-Меликов, разумеется, не поверил, но и долго заниматься этим делом не стал. Следствие и суд заняли всего один день, и 22 февраля по приговору Военно-окружного суда Млодецкого повесили на Семеновском плацу. Советская историография всегда с сочувствием отзывалась об акте Млодецкого, как героическом поступке молодого интеллигента. Существо дела не имеет ничего общего с геройством, а представляет собой хорошо спланированный террористический акт. При этом был использован молодой человек с надорванной психикой, потерявший всякие жизненные ориентиры и готовый к суициду в любой форме. Млодецкий был вторым изданием Соловьева, таким же жалким и безвольным. За всем этим хорошо просматривался Хозяин «Народной воли» Александр Михайлов, с его оперативными возможностями и знакомыми приемами. Лорис-Меликов находился в столице считанные дни, а письмоводителю из Слуцка был известен и адрес проживания генерала, и его рабочее расписание. Да и револьвер Лефоше, из которого стрелял Ипполит, был вполне профессиональным. В целом все выглядело как заказное убийство, но не как выходка психопата. Кому же перешел дорогу Лорис-Меликов, не успев заступить на новую должность? В эти самые дни граф готовился к докладу императору по работе Третьего отделения С.Е.И.В. канцелярии – всесильной спецслужбы России. Тайный советник И.И. Шамшин по указанию Лорис-Меликова провел негласное обследование дел Третьего отделения и нашел там много интересного. О своей необычной миссии Шамшин потом подробно рассказал своему приятелю госсекретарю Перетцу, а тот, в свою очередь, оставил запись в дневнике:

«По отзыву Шамшина, дела III отделения были в большом беспорядке…

В денежном отношении Иван Иванович нашел в делах III отделения также довольно важные беспорядки. Имена тайных агентов, получавших денежные оклады, были скрываемы от самого шефа жандармов под предлогом опасения скомпрометировать этих лиц. Таким образом, весьма значительные суммы находились в безотчетном распоряжении второстепенных деятелей и, может быть, употреблялись вовсе не на то, на что были предназначены» [5].

Речь шла о сотнях тысяч рублей, ассигнованных на агентурно-розыскные мероприятия. На такие деньги можно было содержать не одну «Народную волю»! В феврале 1880 года устранение Лорис-Меликова стало актуальным именно для распорядителей средств Третьего отделения.

После казни Млодецкого последовала первая мера ВРК против Третьего отделения, касающаяся розыскной работы. Вся агентурно-розыскная работа вместе с выделяемым на эти цели финансированием передавалась в ведение Секретного отделения градоначальника. Передача дел происходила на основании распоряжения Главного начальника Верховной распорядительной комиссии от 24 февраля. Столь крутая мера была вполне обоснована: розыск и следствие в одних руках – питательная среда для разного рода комбинаций. Лорис-Меликов сделал свой доклад императору по делам Третьего отделения 26 февраля, а уже на следующий день председатель Комитета министров граф П.А. Валуев записал в своем дневнике:

«Утром Государь прислал за мной. Он объявил мне об увольнении Дрентельна и о подчинении III-го отделения гр. Лорис-Меликову…

Ген. Дрентельн назначается, конечно, членом государственного совета» [6].

А.Р. Дрентельн на посту начальника Третьего отделения был добросовестным дилетантом: ничего не смысля в оперативно-розыскной деятельности, он был не в силах контролировать даже совсем простые дела. Товарищ Дрентельна, генерал П.А. Черевин, сохранил свой пост, так как смог доказать ревизорам реальную пользу своей агентуры, разумеется, не открывая ее персонального состава. Тем не менее с приходом Лорис-Меликова любые затраты на агентурную деятельность стали контролироваться лично им. Контроль был до такой степени детальным, что даже начальнику петербургского губернского жандармского управления (ГЖУ) генералу Комарову для выплаты 100 рублей студенту-доносчику приходилось писать отдельный рапорт с подробным описанием пользы доноса.

Только после визы Лорис-Меликова: «Выдать 100 рублей генералу Комарову для передачи известному лицу под благовидным предлогом» – начальник ГЖУ мог отблагодарить своего конфидента. К рапорту с визой обязательно прикладывалась кассовая квитанция о выдаче денег [7].

Несмотря на наведенный элементарный порядок, Третье отделение со своей примитивной постановкой работы представляло очевидный анахронизм. Требовалась более продуманная организация полицейского дела, и Лорис-Меликов вместе с помощниками приступили к ее разработке.

В наследство от Дрентельна оставались нерасследованными дела по террору, по которым под арестом находилось около двух десятков человек. Для укрепления и активизации следствия Лорис-Меликов вызвал в Петербург из Одессы товарища прокурора окружного суда А.Ф. Добржинского. В Одессе он вел дело Григория Гольденберга, арестованного в ноябре 1879 г., с чемоданом динамита в Елизаветграде. К этому времени Добржинский сильно продвинулся в следственных действиях и сумел добиться от Гольденберга признательных показаний. Вслед за Добржинским в Петербург переправили и самого Григория Гольденберга, но в Петропавловскую крепость. В крепости Гольденберг под влиянием личных бесед с Лорис-Меликовым начал давать письменные показания о своей революционной деятельности, довольно обширные, с большим количеством имен и кличек, но абсолютно бесполезные в оперативном отношении. Утверждение историков о том, что Гольденберг «выдал всех», мягко говоря, не соответствует реальной пользе такого рода информации. Григорий сумел выдать всех так аккуратно, что за выдачей не последовало никаких громких арестов и раскрытий. Было все же в этих сумбурных и многостраничных показаниях одно сообщение, которое должно было насторожить власть и прежде всего Лорис-Меликова: информация касалась Липецкого съезда, где Гольденберг был непосредственным участником. То, что рассказал Григорий под протокол, а еще больше устно, означало, говоря оперативно-розыскным языком, что в Липецке создали группу убийц действующего императора, назвали ее партией «Народная воля» и, кроме устранения Александра II, эта группа лиц других задач перед собой не ставит. Назвал Гольденберг и руководителя группы Александра Михайлова, сообщил он также, что знал, о средствах, которыми группа располагала.

В первых числах января 1880 года из Канн поступили первые известия о пошатнувшемся здоровье императрицы Марии Александровны. Без долгих обсуждений было принято решение о переезде ее в Петербург, и министр Двора Адлерберг получил соответствующее поручение. Императрицу привезли в Петербург только 23 января и разместили в покоях Зимнего дворца. О состоянии императрицы по прибытии в Петербург имеется запись в Дневнике военного министра Д.А. Милютина:

«Вместе с Гирсом ходил я в апартаменты императрицы, чтобы наведаться об ее здоровье. Нам дали прочесть утренний бюллетень, довольно успокоительный… После того я заехал к баронессе Нине Карловне Пиллар, которая сообщила мне некоторые крайне грустные подробности о состоянии императрицы. По словам баронессы, императрица обратилась в скелет; не имеет сил даже двигать пальцами; ничем не может заниматься. Надобно полагать, что первая встреча с нею должна была произвести тяжелое впечатление на Государя…»

В таком беспомощном состоянии она пробыла еще несколько месяцев, изредка навещаемая детьми, пока тихо не отошла в иной мир. Смерть императрицы даже не сразу заметили, пока утром 22 мая 1880 года ее камер-фрау Макушина, войдя к ней в спальню, не обнаружила труп. Кончина Марии Александровны вызвала в обществе большое сочувствие. Граф Валуев оставил в дневнике такие мысли:

«До сего дня едва ли какая-либо венценосная особа умерла так бесшумно, так бессознательно и случайно, так одиноко…

Недостатка во фразах не будет, но слез будет мало. Пустоты не ощутится, потому что уже при жизни почившей вокруг нея стало пусто и она сама ничего собой не наполняла. Как мать – с благоговением почтут ея память дети…»

Вместе с императрицей отошла в небытие 25-летняя служба ее российскому трону, неяркая, но безукоризненно правильная. Ритуальные торжества продлились несколько дней, а затем не прошло и месяца, как в городе появились первые слухи о повторной женитьбе императора. В дневнике А.В. Богданович есть запись от 28 июня 1880 года:

«Читала “Illustration”. Удивительно, что позволяет себе цензура. В июньском номере “Causerie” напечатано, что после траура государь намерен жениться на княжне Долгорукой, с которой уже давно позабыл les grandeurs de la royaute (величие королевской власти). Неужели можно допустить это писать, когда еще так недавно умерла императрица?»

Для того времени точка зрения генеральши Богданович, быть может, и несла определенный смысл, но путаница понятий «величия» и тривиального изменения гражданского состояния имеет место и по сей день. Другое дело, когда речь пошла о новой расстановке фигур вокруг трона. Здесь обычные критерии теряли свой изначальный смысл. Российская монархическая тусовка не однажды переживала подобные ситуации, и все они заканчивались актами насилия. Достоверно известно, что о своем намерении вступить в повторный брак с княжной Долгорукой Александр II объявил своему сыну, наследнику престола Александру, сразу после похоронных торжеств. Новость произвела на сына тяжелое впечатление, настолько тяжелое, что Александр решил покинуть на время Петербург под предлогом плохого самочувствия супруги. Александр и Мария Федоровна с детьми уехали в небольшой курортный городок Гапсаль (современный Хаапсалу, Эстония), на Балтийском побережье. Для императора отъезд наследника был безусловным демаршем, но повлиять на решение отца он не мог. При Дворе, для которого императрица Мария Александровна была и удобна, и привычна, началась настоящая паника. Небольшой хор старых дев-приживалок усопшей императрицы затянул жуткую песню о предстоящем «бесстыдстве и преступлении», а заодно и о «наглой авантюристке», имея в виду княжну Долгорукую. Более серьезную оппозицию намерениям императора составили прежде всего дети Александра II и Марии Александровны, которые были к тому времени вполне взрослыми людьми, имевшими соответствующее положение в обществе. Их тревога имела совсем другие основания, связанные не в последнюю очередь с их общественным статусом и материальным благополучием. Самую же вершину «пирамиды недовольных» составило семейство цесаревича Александра Александровича и цесаревны Марии Федоровны. Эти двое, стоявшие от трона буквально в одном шаге, теряли очень многое, если не все. Брак императора еще только планировался, а в окружении наследника, правда, пока шепотом, зазвучало слово «коронация». Возможная коронация княжны Долгорукой, в силу логики событий, означала для наследной четы приговор.

Обстановку при Дворе и в тесной среде монаршей семьи в те беспокойные дни лета и осени 1800 года описала бессменная фрейлина двора Анна Андреевна Толстая в своих «Записках фрейлины». Анна Андреевна писала «Записки» на французском языке, и, быть может, поэтому до них не доходили руки исследователей, пока в 1992 году сотрудница Государственного музея Л.Н. Толстого Л.В. Гладкова (Калюжная) не занялась ими вплотную. Появление этих «Записок» в журнале «Октябрь» (№ 5 и № 6 за 1993 год) произвело легкий шок среди людей, посвященных в некоторые подробности убийства Александра II. Оказалось, что «Записки» А.А. Толстой – это вовсе не безобидные эмоции экзальтированной дамы, а форменный приговор Александру II, причем не от лица какой-нибудь «Народной воли», а от лица наследной четы. Аргументация фрейлины, которая полностью покоится на чувствах цесаревны Марии Федоровны, разделяемых самой фрейлиной, – это набор проклятий в адрес императора, княжны Долгорукой и их детей, «бастардов». Свой душевный подъем при написании «Записок» фрейлина предпочла обозначить сама:

«Должна признаться, что пишу эти строки, иногда сжав кулаки и стиснув зубы от усилия соблюсти хоть какое-то душевное равновесие, необходимое всякому непредвзятому рассказчику. Чтобы лучше понять меня, следует помнить, что мы жили в ту пору, словно в центре вулкана, из которого можно было выкарабкаться, лишь потеряв чувство реальности».

Если принять на веру слова фрейлины Толстой, весь аристократический Петербург испытывал подобные чувства ненависти к своему монарху.

Нервная до судорог, трактовка банального события – повторного брака – объяснялась депрессивным состоянием цесаревны Марии Федоровны, с которой фрейлина Толстая была близка. В случае коронования княжны Долгорукой жизненным планам датской принцессы Дагмар не суждено было сбыться. Вместе с цесаревичем Александром Марии Федоровне пришлось бы довольствоваться вторыми ролями, а в худшем случае вообще забыть о троне.

Реакция на публикацию «Записок фрейлины» со стороны историков была вялой, так как многие считали явное, до неприличия, желание отделаться от Александра II со стороны наследной четы, убедительно показанное в «Записках», еще недостаточным для далеко идущих выводов. Однако само существование такого документа в научном обороте стало весьма существенным аргументом в цепи событий.

Император между тем не собирался идти на поводу обостренных чувств своей невестки и твердо проводил линию на легализацию своей второй семьи. После отъезда наследника в Гапсаль Александр II и княжна Долгорукая жили в Царском Селе. Очень живо и, главное, достоверно описала это время камерюнгфер княжны Долгорукой Вера Боровикова:

«…Княжна переехала в Царское Село к себе на дачу, а Государь в свой дворец. Княжна находилась все более у Государя и ночевала там во дворце, а дети (Георгий, Ольга, Екатерина) жили на отдельной даче на Средней улице и также целый день находились во дворце у Государя, и при них Шебеко. Постоянно гуляли в собственном саду, а вечером их увозили на дачу. Княжна приезжала на свою дачу только мыться и переодеться… Когда приезжала домой и я ей подавала пить кофе или чай, то она всегда боялась, чтобы я ее не отравила! Это ей опять Шебеко внушила, что я могу быть подкуплена, чтобы отравить, так как время близилось к брачному союзу княжны с Государем. Княжна меня постоянно спрашивала: “Вы меня не отравите?” А я ей всегда отвечала: “Упаси Боже такой ужасной мысли!” – и советовала ей не верить злому языку, который меня все время преследует. Княжна все эти недели и дни, которые подвигались к ея браку с Государем, была сильно взволнована, часто плакала и вздыхала, молилась часто на коленях. Когда вымоется, вставала перед образом и вслух произносила молитву за Государя, чтобы его Господь Бог сохранил. Видимо, она горячо любила Государя Императора». Все произошло в воскресенье 6 июля 1880 года. Вера Боровикова вспоминала:

«И вот пришел тот день, в который должна была состояться свадьба и венчание. Я знала этот день только потому, что когда княжна приехала домой вымыться и переодеться в другое платье и я ей подавала пить воды, она спросила: “Тут ничего нет в воде? Сегодня у меня великий день, будет моя свадьба, помолитесь за нас” – и сама заплакала. Ее белое венчальное платье уже несколько времени находилось во дворце и цветы. Но я во дворце не была и княжну не одевала. Г-жа Шебеко одевала сама, ибо она не пожелала меня допустить до этого удовольствия. Княжна сделала распоряжение, что надо ей принести надеть после венца» [8].

Обряд венчания состоялся в 3 часа дня в нижнем этаже Большого Царскосельского дворца, где в одной из комнат установили походный алтарь. Присутствовали: министр Императорского двора граф А.В. Адлерберг, генерал-адъютант Э.Т. Баранов, комендант Императорской Главной квартиры генерал-адъютант А.М. Рылеев и В.И. Шебеко. Обряд совершил протоиерей церкви Зимнего дворца К.Я. Никольский с дьяконом и дьячком.

После венчания с княжной Долгорукой Александр II сделал совершенно естественные шаги для придания этой процедуре законченного вида: был составлен акт о вступлении во второй брак императора с фрейлиной Екатериной Долгорукой и скреплен тремя подписями; в Указе Правительствующему сенату император присвоил своей новой супруге имя Екатерины Юрьевской и титул Светлейшей княгини, такие же имена и титулы получили их дети Георгий, Ольга и Екатерина.

Время после заключения второго брака императора описывается в отечественной историографии как-то смазанно и, главное, в осуждающем тоне. Складывается впечатление, что Александр II совершил какое-то противозаконное деяние, находясь при этом в не совсем адекватном состоянии, и продолжал упорствовать в своем безобразии. Все, однако, было несколько иначе. Первый брак Александра II закончился теперь уже и формально, и как бы не старалось потомство усопшей императрицы Марии Александровны представить поведение отца в черных красках, поступки императора были и естественными, и законными. Существо происходившего сводилось в конечном итоге к тому, что мезальянс наследника, допущенный Николаем I в далеком 1840 году, всплыл на поверхность через 40 лет, но уже в другом качестве и при других обстоятельствах. Острая нехватка легитимности для всего потомства барона де Гранси вдруг стала в новых условиях катастрофической. Вторую супругу императора хотя и склоняли при дворе как морганатическую, но она была русской аристократкой, да еще представительницей древнейшей русской фамилии. Знающим людям было понятно, что генеалогический вес Долгоруких и потомства незаконной дочери Гессенского герцога на весах российского престолонаследия совершенно несоизмерим. Случилось то, о чем Александра II предупреждала его мать императрица Александра Федоровна, что в делах монархических брачных союзов такие вопиющие исключения, как незаконнорожденная дочь герцога принцесса Мария, совершенно неприемлемы. Это очевидное обстоятельство в 1880 году усугублялось тем, что из детей от первого брака Александра II сын Александр и дочь Мария сами уже были связаны брачными союзами с европейскими монархиями: Александр был женат на датской принцессе Дагмар, а Мария была замужем за Альфредом, герцогом Эдинбургским. Вписаться в такую сложную комбинацию своим вторым браком с княжной Долгорукой и ее детьми, не нарушая установившихся династических связей, Александру II было мудрено. Похоже, что император сразу по заключении второго брачного союза еще не имел далеко идущих планов и ограничился документальным его оформлением. Монархическая жизнь так или иначе развивалась по своим канонам, и в повестке дня сам собой возник вопрос предстоящей коронации новой супруги императора. Именно на этом перепутье и начали происходить события, которые требуют специального внимания, так как они обсуждались в узком кругу близких к императору лиц и на суд общественности не выносились.

Наследник-цесаревич Александр Александрович вернулся из Гапсаля 13 августа 1880 года и был сразу же представлен новой супруге императора светлейшей княгине Юрьевской. В это время в Петербурге находилась дочь Александра II герцогиня Эдинбургская, великая княгиня Мария Александровна, которая тоже прошла нелегкую для нее процедуру знакомства с Юрьевской. Судя по всему, первые контакты детей от первого брака императора с возникшей вдруг новой супругой отца были достаточно корректными и не сопровождались выяснением отношений. Все началось несколько позже, когда император отбыл на отдых в Ливадию.

Июль-август 1880 года были насыщены внутриполитическими подвижками, связанными с перестановками в правительстве. Главными событиями стали ликвидация Третьего отделения С.Е.И.В. канцелярии как государственной спецслужбы и создание в Министерстве внутренних дел полноценного департамента государственной полиции с функциями как обычной полиции, так и политической. Корпус жандармов сохранил структуру, со своим Штабом и губернскими жандармскими управлениями (ГЖУ). Ключевым моментом всей реорганизации, проводившейся по инициативе Лорис-Меликова, стала одновременная с Третьим отделением ликвидация Верховной распорядительной комиссии. Сам Лорис-Меликов был назначен министром внутренних дел и шефом жандармов. Прежний министр Л.С. Маков стал министром почт и телеграфов. Полномочия и властные возможности нового министра внутренних дел стали еще более масштабными, а контроль за деятельностью розыскных и следственных подразделений – полным.

Креатура наследника-цесаревича – генерал П.А. Черевин, хотя и сохранил свое положение Товарища министра, но его оперативные возможности значительно сузились. Все организационные изменения проводились столь быстро и практически без обсуждений, что вызывали изумление бывалых сановников. Граф Валуев в своем дневнике не мог скрыть свою растерянность происходящим:

«3 августа. – Был третьего дня в Царском Селе. Аудиенция у Государя втроем: гр. Лорис-Меликов, Маков и я. С четверть часа. Его величество начал с того, что мы уже знаем, в чем дело, и кончил поручением дело оформить, озаботясь деталями».

Далее записи от 8 и 9 августа:

«…Переход министерства внутренних дел из одних рук в другие до сих пор никогда не совершался при такой массе недоговорок»; «В публике также радуются кончине III-го отделения. Газеты поют хвалебные гимны графу Лорис-Меликову».

Создавалось впечатление, что работает негласный штаб, где принимаются уже обговоренные решения, и сановникам остается только их оформлять. Так оно и было: император хотел побыстрее покончить с переходным, после своего второго брака, периодом и начал формирование нового большинства в правительстве. Делал он это руками министра внутренних дел Лорис-Меликова, который, в свою очередь, установил короткие отношения с княгиней Юрьевской, советуясь с ней по основным кадровым перемещениям. Другим заметным лицом в разработке важнейших решений был брат императора великий князь Константин Николаевич, председатель Госсовета. Он полностью разделял право императора на брак с княжной Долгорукой и участвовал в формировании нового кабинета министров. Понятно, что такой альянс высших руководителей тоже был очевиден для всех. Определенность наступила в Ливадии, куда отправился в конце августа Александр II с новой семьей и многочисленной свитой. Княгиня Юрьевская впервые за время отношений с императором проследовала в Ливадию не окольными путями, а в отдельном вагоне царского поезда. Военный министр Д.А. Милютин, сопровождавший императора, так вспоминал эту поездку:

«В прошлое воскресенье вечером (17 августа) выехал я в царском поезде из Петербурга. В Колпино сел на поезд Государь и с ним новое тайное семейство его. Узнав об этом, мы все, сопровождавшие Его Величество, были крайне удивлены и несколько смущены, опасаясь быть поставленными в неловкое положение. Однако ж обошлось без особенных неудобств, кроме того только, что рассадили нас по вагонам несколько иначе, чем в прежние поездки, так что в столовую поезда мы не могли проходить чрез царский вагон, а должны были каждый раз ловить мгновенные остановки на станциях. Только граф Адлерберг, граф Лорис-Меликов и Рылеев, посвященные уже в тайну брака, были помещены особо, со стороны женского вагона и столовой. Новая супруга царя, княгиня Юрьевская, с двумя детьми, ни разу не выходила из своего вагона, и во все продолжение пути мы не видели ее ни разу».

Министр двора Адлерберг формально объявил свите о браке Государя уже в Ливадии. В деловом графике императора в Ливадии ничего не изменилось: доклады министров и совещания проходили в том же порядке, что и в Петербурге. Вот только с министром внутренних дел Лорис-Меликовым император проводил больше времени, чем с остальными. Александр II был удовлетворен энергичными мерами Лорис-Меликова по реорганизации политической полиции и решил, что проведенная им реформа стоит государственной награды. Через неделю после приезда в Ливадию он подписал рескрипт о награждении Лорис-Меликова орденом святого апостола Андрея Первозванного. Высший орден империи Лорис-Меликов получил прежде всего за точное исполнение тяжелейшего поручения царя, касавшегося деятельности государственной спецслужбы, утратившей свое главное предназначение. Применяя по возможности округлые выражения, император так обозначил повод для высокой награды:

«Настойчиво и разумно следуя в течение шести месяцев указанным мною путем, к умиротворению и спокойствию общества, взволнованному дерзостью злоумышленников, вы достигли таких успешных результатов, что оказалось возможным если не вовсе отменить, то значительно смягчить действие принятых временно чрезвычайных мер, и ныне Россия может вновь спокойно вступить на путь мирного развития».

В целом рескрипт царя от 30 августа 1880 года о награждении графа Лорис-Меликова – ценное свидетельство полного понимания императором природы покушений на его жизнь, включая взрыв в Зимнем дворце. Дерзость злоумышленников Александр II объяснял не только деградацией спецслужб, но и наличием серьезной поддержки их деятельности, как финансовой, так и оперативной. В Ливадии император убедился, что в лице Лорис-Меликова он обрел помощника, которому можно доверять. Лорис-Меликов был посвящен не только в ближайшие планы императора, но и в самые скрытые подробности первого брака императора и допущенный при этом мезальянс. Принимая во внимание желание царя покончить с половинчатым положением его новой супруги, Лорис-Меликов высказал Александру II мысль о том, что коронация княгини Юрьевской должна сопровождаться либерализацией самодержавного режима, для того чтобы появление русской по происхождению императрицы связывалось в народе с обретением большей общественной свободы. Такая мысль вполне укладывалась в планы самого императора, собиравшегося к 25-летнему юбилею своего правления ввести в законодательную структуру (Госсовет) элементы народного представительства.

Размеренное течение отдыха и деловых совещаний было несколько нарушено приездом в Ливадию наследника-цесаревича с семьей. Обнаружив в апартаментах покойной императрицы расположившуюся там новую супругу императора с детьми, наследная чета высказала Александру II свое негодование, которое получило немедленный и жесткий ответ. Происходившие в это время разговоры и выяснения отношений в семье монарха до нас дошли только в форме пересказов третьих лиц и косвенных упоминаний, но и то, что известно, достаточно красноречиво. Так, военный министр Милютин, чуждый всяких семейных склок, записал в своем дневнике:

«В Ливадии наслушался я рассказов о том, что делается в царской семье и в тесном придворном кружке. Говорят о холодных и натянутых отношениях цесаревны с негласной супругой императора, о неловком положении последней при появлении ее в публике и удивляются тому, что Государь, видимо, желает дать своей новой семье официальное положение. От этого жизнь в Ливадии сделалась невыносимою».

Другое свидетельство, уже более конкретное, исходит от Товарища министра имуществ А.Н. Куломзина:

«Наследник объявил императору, что если состоится коронация Юрьевской, он с женой и детьми уедет в Данию, на что последовала со стороны Александра II угроза в случае такого отъезда объявить наследником престола сына, рожденного до брака от Юрьевской, – Георгия» [9].

Сообщение Куломзина следует рассматривать как услышанное от третьего лица. Такое заявление наследник пропустить мимо ушей не мог. Можно себе представить, какое впечатление произвела такая перспектива на супругу наследника великую княгиню Марию Федоровну. Оказаться отрешенной от русского трона, пробыв в России столько лет, было равнозначно для дочери датского короля краху всей жизни. Ответ императора отрезвил наследную чету и заставил сменить тон. Наследник Александр Александрович отписал своему брату великому князю Сергею Александровичу:

«Про наше житье в Крыму лучше и не вспоминать, так оно было грустно и тяжело! Сколько было нового, шокирующего! Ты можешь себе представить, как мне тяжело все это писать, и больших подробностей решительно не могу дать ранее нашего свидания… Прибавлю только одно: против свершившегося факта идти нельзя, и ничего не поможет. Нам остается одно: покориться и исполнять желания и волю Папа…».

Что ж, вывод наследника для письма брату, которое прочтут чиновники почтового ведомства, отвечающие за перлюстрацию, был выверен и не вызывал вопросов. На деле же наследная чета не собиралась покоряться судьбе и сразу по возвращении из Крыма задействовала свой последний козырь – генерала Черевина и его агентуру.

В сентябре Александр II решил укрепить материальное положение своей новой семьи и объявил ценные бумаги, ранее внесенные им в Госбанк, на сумму 3 миллиона 321 тысячу рублей, собственностью княгини Юрьевской.

Вообще, пребывание императора в Ливадии осенью 1880 года не оставило сомнений о его дальнейших намерениях ни у Двора, ни у наследной четы: всем стало понятно, что предстоит коронация новой императрицы и этот акт будет сопровождаться реформой государственной власти. Однако все предположения находились на стадии разработки. В таком же состоянии находилась и сама процедура предстоящей коронации. Здесь предстояло найти такие генеалогические обоснования для будущего манифеста, которые бы показали обществу глубокие исторические корни рода Долгоруких и таким образом подтвердили неслучайный выбор императором своей новой супруги. Известно, что такие генеалогические изыскания проводились в московских архивах. Злые языки из числа приживалок покойной императрицы Марии Александровны распространяли слухи, что Александр II намерен взять за образец коронацию Петром I своей жены – Екатерины I. Странно, что такую очевидную глупость до сих пор повторяют отечественные историки.

Перед возвращением в Петербург император написал своему сыну-наследнику письмо с просьбой позаботиться о его жене и детях в случае своей смерти. Документ, написанный в Ливадии 9 ноября 1880 года, производит тяжелое впечатление, как обращение к человеку, отлично знающему, откуда исходит основная угроза жизни собственному отцу. Страсти, кипевшие вокруг российского трона, принимали шекспировский окрас. Отъезд Александра II из Ливадии, с семьей и сопровождающей свитой состоялся 18 ноября из Симферополя. Военный министр отметил в дневнике дату прибытия в Петербург, 21 ноября, и общую тревожную обстановку даже в пути:

«Почти нигде Государь не выходил из вагона; на станциях не позволяли быть на платформе ни одному постороннему человеку. Во время самого пути граф Лорис-Меликов получал тревожные телеграммы об арестовании разных подозрительных личностей, о провозе каких-то снарядов, орсиньевских бомб и т. п., боялись даже за переезд в самом Петербурге от вокзала до дворца, так что в столице никто не знал часа приезда Государя, а между тем велено было начальству и всем офицерам гвардии находиться на станции для встречи Его Величества. Таким образом, все ждали в воксале с 8-го часа утра до 10 часов. Однако же все обошлось благополучно, и Государь спокойно проехал по Невскому проспекту с многочисленным конвоем гвардейских кавалерийских офицеров».

По приезде в Петербург княгиня Юрьевская разместилась в Зимнем дворце, в новых, специально для нее подготовленных апартаментах. Режим негласного пребывания закончился, но спокойствия не наступило. Камер-юнгфер княгини Вера Боровикова так вспоминала обстановку во дворце после возвращения из Крыма:

«Вся наша жизнь шла прекрасно в Зимнем дворце, и ожидали еще лучшей. Княгиня с Государем ездили на обеды к Наследнику Александру Александровичу и Великому князю Владимиру Александровичу, и также они всегда приглашались к Высочайшему семейному обеду. Часто Государь обедал у нас наверху вместе с княгиней и детьми Георгием, Ольгой и Екатериной. У нас наверху был свой штат, четырнадцать человек придворных служащих: два официанта, два камердинера, два рейткнехта, два ездовых, два выездных и четыре истопника – все были избранные из штата лучшие. Комнаты у нас во дворце были обставлены просто, но очень большие были апартаменты. Жили очень весело и в полном удовольствии, но чувство всегда было тяжелое, потому что всегда слышали, что делается против Государя зло».

Растерянность перед грядущими переменами царила среди фрейлин покойной императрицы. Одна из них – Дарья Тютчева, не выдержав напряжения, написала письмо императору сумбурного содержания и попросила отставку. Экзальтация этой дамы перехлестывала все рамки приличия, но обнаруживала характерную осведомленность, необычную для рядовой фрейлины. Вполне разделявшая позицию Тютчевой фрейлина А.А. Толстая позже вспоминала:

«Дарья Тютчева покинула нас накануне приезда Государя. На прощанье она сказала: “Запомните, Александрин, что я вам сейчас скажу: у меня верное предчувствие, что все переменится. Не знаю, что произойдет, но вы увидите, что через три-четыре месяца вся гадость будет выметена из Зимнего дворца. Вы и Антуанетта Блудова правильно поступаете, не следуя моему примеру, – у вас совсем другой характер. Вы сумеете сдерживаться – я же не могу ручаться, что не устрою публичную сцену и даже не плюну в лицо княгине Юрьевской при первом же удобном случае”».

Волны враждебности имели свой очаг образования в Аничковом дворце, резиденции наследной четы. Особый вклад в это не самое достойное дело вносила супруга наследника, великая княгиня Мария Федоровна: на все лады она склоняла морганатическую жену императора, не стесняясь в выражениях и совершенно потеряв чувство меры. К этой признанной солистке в деле посрамления русской аристократки, осмелившейся понравиться императору, негласно присоединились и самые знатные люди аристократического петербургского истеблишмента Воронцовы, Шуваловы, Балашевы, имевшие придворные должности и чины. Эти господа тоже почувствовали надвигающиеся перемены и реальную возможность удаления их на обочину жизни. В этом хоре, звучавшем до времени только на салонно-дневниковом уровне, выделялся известный острослов и карикатурист А.А. Бобринский, бессменный предводитель петербургского дворянства. В своих дневниках Бобринский записывал все, что слышал в гостиных и за обеденными столами в домах своих многочисленных родственников, успевая при этом острословить и рисовать шаржи на известных людей. Среди обычного пустого трепа в писанине предводителя дворянства проскальзывали любопытные сведения:

«24 ноября 1880 года.

Екатеринин день. Город ожидает манифеста, который должен появиться в этот день, чтобы объявить о браке императора с княжной Долгорукой. Никакого манифеста не появилось… Брак еще не объявлен официально – княгиня Екатерина не имеет права ни заказать визитных карточек, ни носить герба. Ее лакеи носят ливреи с простыми золотыми пуговицами. Будущий герб – это соединение императорского орла и льва – принадлежности, как кажется, герба Романовых. Двор постоянен и усерден. Великие князья Николай и Константин раболепствуют у ног madam Екатерины. Великий князь Алексей держится с достоинством, но очень вежлив.

28 ноября 1880 года.

27 ноября княгиня Юрьевская обедала с супругом у наследника. Она должна была снести августейшим детям подарки в ответ на дары, полученные маленькими Юрьевскими со стороны государя наследника и наследницы. Прекрасные подарки, кажется – стенные часы! Очень любезны эти семейные отношения. Какова-то их подкладка?» [10]

Петербург замер в ожидании развязки. Внешне ничего не происходило: визиты, обеды и вежливые разговоры ни о чем. За кулисами: в кабинетах и салонах шепот, сплетни и ожидание очередного выстрела.

В конце юбилейного 1880 года все внимание общества приковано к одному человеку, который решает все, – министру внутренних дел графу Лорис-Меликову. Он меняет министра финансов, присоединяет к своему министерству почтово-телеграфное ведомство, готовит программу общественного представительства в Госсовете и ведет скрытую от глаз подготовку к коронации княгини Юрьевской.

Сама княгиня Екатерина Михайловна в близком кругу не скрывала своих ожиданий и делилась своими планами. Даже комнатная девушка Вера Боровикова была в курсе приближавшихся событий:

«Княгиня часто начинала мечтать быть коронованной, и когда она со мной говорила о том, что поедем в Москву, то я приходила в ужас и думала, что это невозможно и никогда это не может осуществиться…Но княгиня уверяла меня, что Государь что захочет, то и сделает и что народ русский добрый и на все будет согласен для Государя».

Зимний дворец перед Новым 1881 годом жил надеждами и планами грядущих преобразований; в резиденции наследной четы Аничковом дворце, затаив дыхание, ожидали своей участи, приняв позу согласия и покорности.

Октябрь и ноябрь 1880 года дали повод министру внутренних дел Лорис-Меликову для серьезных размышлений и неутешительных выводов.

Прежде чем перейти к описанию последнего эпизода схватки у российского престола, связанного с убийством Александра II, следует вернуться несколько назад, в февраль 1880 года, когда после взрыва в Зимнем дворце граф Лорис-Меликов возглавил Верховную распорядительную комиссию (ВРК). Вместе с Третьим отделением С.Е.И.В. канцелярии Главному начальнику ВРК переподчинили и следствие по делу террористов. Под следствием в это время находились 15 человек арестованных в 1979-м и в начале 1880 года. Все они содержались в Петропавловской крепости, и только один находился под арестом в Одессе. Этому последнему – Григорию Гольденбергу, арестованному 14 ноября 1879 года на станции Елизаветград с чемоданом динамита, и суждено было сыграть определяющую роль в расследовании.

Начальник Киевского ГЖУ генерал В.Д. Новицкий вспоминал:

«…Начальник Одесского жандармского управления полковник Першин обратился ко мне с письмом дать товарищеский совет и указания, каким путем расположить Гольденберга к даче показаний. Обдумав, я отправил из Киева в Одессу отца и мать Гольденберга и, сообщив полковнику Першину, что я родителей Гольденберга убедил воздействовать на сына, который до беспредельности любит мать, предложил полковнику Першину не только допустить Гольденберга к свиданию с родителями, но разрешить жить с сыном и иметь ночлег у сына в камере» [1].

Новаторство жандармского генерала сделало свое дело – сердце еврейского юноши растаяло. Григорий дал обширные показания, давшие властям возможность составить представление о происходящем. Новицкому было приятно получить благодарность от коллеги из Одессы:

«Полковник Першин в письме ко мне 21 марта 1880 года, хранящемся у меня поныне в подлиннике, выражая мне признательность за оказанное содействие, препроводил мне первому копию показания Гольденберга, добавив, что после двухнедельной беседы с Гольденбергом последний окончательно решился давать показания только после свидания с отцом и матерью…».

Показания Гольденберга произвели в Петербурге сенсацию, и Григорий был этапирован из Одессы прямо в Петропавловскую крепость. Вместе с арестантом в Петербург приехал и товарищ прокурора Одесского окружного суда А.Ф. Добржинский, который вел дело Гольденберга. Появление в камере № 35 Трубецкого бастиона важного свидетеля по делу о террористах буквально приковало все внимание Лорис-Меликова, решившего, что это тот самый человек, который может публично разоблачить террористическую организацию. Показания Гольденберга представляли собой сумбурный многостраничный текст, который Лорис-Меликов поспешил размножить с помощью переписчиков Третьего отделения, несколько его отредактировав. После переписки показания получил даже наследник-цесаревич, находившийся в Гапсале. В советской историографии «предательство» Гольденберга давно стало доказанным фактом, вот только опубликовать это самое предательство не хватает духу и по сей день. Причина только одна – в признательных показаниях Гольденберга нет ни одного конкретного указания, которое бы повлекло арест того или иного персонажа. По существу, Гольденберг признался лишь в личном участии в некоей деятельности со множеством действующих лиц, которых он знал по вымышленным именам, ничего не зная об их настоящей дислокации. Единственным конкретным открытием следствия было опознание Гольденбергом Квятковского как одного из организаторов покушения Соловьева. Кроме этого, советская историография скрывает факт нарушенного психического состояния Григория Гольденберга, которое вообще было характерно для него и не являлось секретом для всех, кто его знал на свободе. Это был импульсивный, мятущийся молодой человек, легко поддающийся влиянию любой более сильной личности. Говорить о нем как о серьезном партийном деятеле, как пытаются многие советские историки, смешно. Проще сказать, Григорий был настоящим психопатом, то есть больным человеком, которому требовалась постоянная моральная подпитка. Эти качества были хорошо известны следователям, работавшим с Гольденбергом, тем более что сам он их не скрывал. В одном из последних своих писем к матери, из тюрьмы, он с полной откровенностью писал:

«Я к своей собственной персоне был настолько невнимателен, что не заметил даже, что подобным же нервным расстройством страдаю я давно, а в настоящее время моя нервная система настолько расшатана, что, право, потерял всякий человеческий образ. Благодаря этому я массу глупостей делал на воле, то же самое продолжал делать и во время заключения, но теперь я узнал, что я страшно нервный человек, а посему проверяю уже каждый шаг свой. Раньше я подобное расстройство объяснял известной впечатлительностью натуры, да и другие, по глупости, это так называли, но теперь я понял, что это далеко не так. Я жестоко наказал себя за подобное невнимание к моей собственной жизни…» [2]

В этих строчках к матери виден не просто человек с расстроенными нервами, но еще и очень неглупый и понимающий свою ситуацию арестант. Лорис-Меликов быстро уяснил оперативную пустоту показаний Гольденберга, но разглядел другое – возможность на процессе, с его помощью, показать заказной характер всех покушений на императора и заодно ангажированность так называемой партии «Народная воля». Роль главного обвинителя в лице обвиняемого, полностью осознавшего свою вину, тщательно отрабатывалась с Гольденбергом во время постоянных бесед с ним Добржинского. К этой перспективной работе подключался и сам Лорис-Меликов. Для этого он дважды посетил Григория в камере Трубецкого бастиона и имел с ним продолжительные беседы. После первой встречи, имевшей место 19 апреля 1880 года, был достигнут положительный результат, о котором известно из доклада помощника прокурора Добржинского:

«Имею честь донести Вашему сиятельству, что 19 сего апреля, после того как Вы изволили посетить в Петропавловской крепости арестанта Гр. Гольденберга, я оставался с ним в камере несколько часов, интересуясь удостовериться, насколько посещение Вашего сиятельства укрепило в нем уверенность в правильности избранного им пути, насколько все сказанное ему Вами ободрило его на дальнейший искренний образ действий и в какой, наконец, степени можно надеяться на его открытое показание по обстоятельствам того дела, которое неизбежно должно возникнуть вследствие сделанного уже им заявления… Гольденберг, насколько я мог подметить, начинает все больше свыкаться с мыслью открыто, путем показания при дознании и на суде, сознаться и изобличить своих сообщников. Он уже начинает заговаривать о том вступлении, которое он сделает к своему показанию, и о той речи, которую произнесет на суде в защиту себя против упреков сообщников за сделанное им разоблачение».

Кроме письменных показаний, Гольденберг поведал Добржинскому важные подробности покушений на Александра II – не для протокола. В целом они сводились к тому, что все покушения, кроме взрыва в Зимнем дворце, готовились под руководством Александра Михайлова. Начиная с Липецкого съезда, Михайлов стал формальным руководителем «Народной воли», и по многим признакам именно через него осуществлялось финансирование всей ее деятельности. Подробности подготовки покушений, решения Липецкого съезда и многие другие сведения Гольденберга, не попавшие в официальные протоколы, составили программу его выступлений на предстоящем процессе. Исподволь Лорис-Меликов готовил из Гольденберга «бомбу» для общественности на суде над террористами. Так или иначе слухи о разоблачениях Гольденберга просачивались и гуляли по Петербургу.

Знал о готовящемся суде и Хозяин «Народной воли» Александр Михайлов. Он был осведомлен о пространных показаниях недавнего подельника; знал он также, что его настоящая фамилия уже фигурирует в протоколах допросов и что он объявлен в розыск. Хозяину было несложно организовать настоящую травлю Гольденберга в тюрьме. Григорий стал регулярно получать записки с угрозами и проклятиями. Он отвечал на них записками с оправданиями, но они не находили адресата и попадали в руки конвоиров. Вот одна из них:

«Дорогие друзья, не клеймите и не позорьте меня; знайте, что я тот же ваш Гришка. Любите меня так, как люблю я вас. Помните, что я 3 раза отдавал за вас жизнь. Не гибели вашей я искал. Гришка».

Чтобы как-то объясниться со своими подельниками, Гольденберг попросил свидания с Зунделевичем. Ему разрешили, и они несколько раз беседовали в присутствии следователей. Зунделевич как человек, не потерявший хладнокровия, пояснил ему, что лишняя болтовня на следствии только вредит арестанту, а в случае с террористами может закончиться убийством прямо в тюрьме. Гольденберг остро воспринял доходчивые выводы Зюнделевича и немедленно подал прошение Лорис-Меликову с просьбой перевести его в камеру с Зюнделевичем. В просьбе ему было отказано, но его перевели в камеру № 46, по-видимому, рядом с камерой Зунделевича.

Для укрепления духа арестанта Лорис-Меликов еще раз посетил важного свидетеля в его камере. Это было в конце июня 1880 года. В последнем письме к матери Григорий упомянул об этой встрече:

«Мамаша, у меня был целый рой мыслей, которыми я хотел поделиться с Вами, но они были прерваны посещением… графа Лорис-Меликова, и я теперь в каком-то благодушенствующем настроении. Меня опять охватили какие-то надежды. На отрадное будущее, в котором, если оно только будет, я, Ваш сын, буду играть не малую роль; когда я представляю себе это веселое будущее, то таю как воск» [2].

Последнее письмо к матери, датированное 1 июля 1880 года, в целом выглядит отнюдь не унылым и вполне конструктивным. По-видимому, Лорис-Меликов приходил, чтобы подтвердить арестанту ранее данные ему гарантии. Тем не менее 15 июля в час дня Григория Гольденберга нашли в своей камере подвешенным на полотенце, привязанном к крану рукомойника. В это время в бастионе разносили обед…

Такого рода фальсификации самоубийства (сначала удавлен, а уже потом подвешен) судебно-медицинская экспертиза начнет определять много лет спустя, а в июле 1880 года никому и в голову не пришло разбираться в рядовом суициде. Организация ликвидации опасного свидетеля прямо в Петропавловской крепости была под силу только генералу Черевину.

Григория уже на следующий день похоронили на Преображенском кладбище. Советская историография безоговорочно приняла версию самоубийства Гольденберга как самую удобную и все объясняющую, но до сих пор стыдливо прячет его подлинные показания и дело о самоубийстве.

В июле 1880 года Гольденберг стал опасным свидетелем всей грязной кухни по организации покушений на императора, а его выступления на суде с ужасом ждали как Хозяин «Народной воли», так и его спонсоры. Для Лорис-Меликова ликвидация главного свидетеля стала чувствительным ударом в деле подготовки процесса над террористами, потерявшего свою остроту, несмотря на имевшиеся письменные показания Гольденберга. Свое сожаление по поводу безвременного ухода Гольденберга высказывал и Александр II.

«Процесс 16 террористов» проходил в Санкт-Петербургском военно-окружном суде с 25 по 30 октября 1880 года. Председательствовал генерал-майор С.А. Лейхт, обвинение поддерживал военный прокурор действительный статский советник И.Д. Ашхарумов. Ход суда освещался в прессе: «Правительственный вестник» публиковал ежедневные материалы заседаний.

Приговор был ожидаемо суровым, но император, при конфирмации, несколько его смягчил, оставив смертную казнь только Квятковскому и Преснякову. Главный динамитчик «Народной воли» Степан Ширяев избежал петли и получил бессрочную каторгу. Ширяев перед самым судом дал откровенные показания, куда более информативные, чем Гольденберг, и этим спас себе жизнь. Характерно, что советские историки на этом основании почему-то не стали записывать его в предатели.

В целом суд дал в руки властей только один бесспорный вывод, что «Народной волей» единолично руководит некто Александр Михайлов, напрямую связанный с источником финансирования и мелькавший во всех эпизодах покушений в качестве организатора. Следствие и суд оказались бессильны определить этот самый источник финансирования, за отсутствием прямых доказательств. В последнем, 10-м разделе обвинительного акта «О доставлении денежных средств членам социально-революционной партии» все сводилось к тому, что основным источником финансовой подпитки «Народной воли» было имущество помещика Лизогуба, якобы отданное им безвозмездно на дело партии. Основным обвиняемым по этому разделу проходил некто В.В. Дриго, управлявший имуществом Лизогуба, по его личной доверенности. Дриго действительно продавал имения Лизогуба, но совсем не в интересах какой-то «Народной воли», а исключительно в целях наживы. Самое интересное, что делал он это под контролем Третьего отделения и его руководства. Советская историография прошла мимо писем Дриго из тюрьмы к директору департамента полиции барону Велио и Лорис-Меликову, красноречиво свидетельствовавших о его непричастности к финансированию «Народной воли». Не в силах ответить на главный вопрос, кто давал деньги на динамитную программу террористов, содержание типографий и многочисленного штата подпольной организации, царский суд, а за ним и целое поколение советских историков ухватились за имущество помещика Лизогуба, которое распродавал добросовестный мошенник Владимир Дриго.

Вот перед нами заявление Дриго директору департамента полиции от 23 октября 1880 года, написанное за два дня до начала процесса. Приводим здесь наиболее красноречивые выдержки:

«Получив обвинительный акт и видя, что я обвиняюсь в том, на что действительных ответов по самому существу дела я на суде по многим и многим обстоятельствам давать не могу, я обращаюсь к Вашему Превосходительству собрать из бумаг и дел вверенного Вашему Превосходительству Департамента государственной полиции, бывшего 3-го отделения, те факты и доказательства, которые дают обо мне сведения как о человеке совершенно другом, не только не противоправительственного направления, а напротив, как известного слугу. В делах бывшего 3-го отделения находится очень много переписки с Черниговским Ж.У., касающейся лично меня, из которой будет видно, что я сделал и хотел сделать; но между прочим я прошу указать и двадцати-тридцати фактов на протокол самого первого дознания при явке моей в Третье отделение, но еще до представления меня Шмидту и Дрентельну, где мною подробно было описано мое отношение к неразысканному революционеру Михайлову (по протоколу Безменову) и на мою телеграмму через начальника Черниговского Ж.У. (шифрованную) во время, то есть после опубликования московского покушения, когда я был задет и до того взволнован, что, несмотря на всегдашнюю мою осторожность, открыто предлагал свои услуги на все, на что бы не понадобилось, и в ответ на что я был вызван тогда в Петербург. Вместе с тем на суде может быть усвоено представление, что я стремился к передаче имущества Лизогуба в руки революционеров на преступные цели, чему воспрепятствовал будто бы только мой арест, то я прошу Ваше Превосходительство констатировать факт, что тогдашний арест был лично по моему заявлению, значит, здесь вовсе не случайное прекращение намерения, что векселей я вовсе не желал передавать, и что для этого был с просьбой к Губернатору, да что, наконец, и не было в действительности надобности в написании новых от меня векселей, так как в то время имущество было ликвидировано и у меня было на значительную сумму векселей, которые вместо передачи революционерам, были в количестве 50 000 представлены в виде залога в 3-е отделение. Эти факты, как показывающие, что я вовсе не придерживался революционной партии, а напротив, всегда старался быть от них в стороне, изолированным, я покорнейше прошу представить к сведению Его Сиятельства графа Лорис-Меликова при окончательной постановке вопроса о моей виновности.

Я умоляю Вас, Ваше превосходительство, как лицо, которому наиболее все может быть известно, выступить в защиту для уяснения не только моей невиновности, но даже известной полезности! Я позволю себе напомнить и то действительно гуманное покровительство, которое было найдено мною как в лице Управляющего 3-им отделением Шмидта, так и в лице самого Шефа Жандармов генерала Дрентельна.

Если будут затруднения в отыскании указываемых мною фактов, то их знает и может указать начальник 1-ой экспедиции генерал Кириллов и начальник Черниговского Ж.У. полковник Мерклин.

Дворянин Вл. Дриго.

1880 г., 23 октября» [3].

Как видим, тень от операций по продаже имущества Лизогуба ложилась на руководство Третьего отделения, получившего в качестве залога векселя от Дриго. Самого Дриго арестовали по приказу Лорис-Меликова, и, разумеется, следователям были известны все документы, на которые он ссылался в своем заявлении от 23 октября. На суде эти документы не фигурировали и невиновность Дриго никто доказывать не собирался. В ходе судебного следствия было установлено только получение Зунделевичем 3 000 рублей от Дриго в начале 1879 года, да и то без определения, на какие цели они были потрачены. Именно за эти 3 000 рублей и был осужден Владимир Дриго.

Он остро переживал вопиющую несправедливость и отправил из тюрьмы последний крик отчаяния:

«29 ноября 1880 года, Петербург,

Дом предварительного заключения.

В настоящее время, когда всякая надежда на возвращение свободы потеряна, когда все и везде дает себя чувствовать, что я не более как лишенный всех прав арестант и что мне одна дорога – Сибирь, я решаюсь дать о себе последний отголосок, решаюсь изложить последовательно и подробно все обстоятельства, которые привели меня на скамью подсудимых, а потом уведут и дальше – в Сибирь, далеко от родины, родных и всего дорогого. Будет ли эта последняя моя исповедь прочтена кем-нибудь, кому ведать надлежит, раньше чем я буду невозвратно отправлен, смягчит ли она мою участь или нет, по правде, положа руку на сердце, говоря, я уже не добиваюсь этого. Я уже смотрю на все как на дело оконченное и невозвратимое. Здесь я считаю за собой даже право восстановить эту истину, восстановить не ради облегчения своей участи, так как это теперь даже невозможно, а только чтобы хоть когда-нибудь, в ком-нибудь пробудить сознание, что я действительно ни за что осужден, без вины до того, что иногда приходит в голову вопрос – не за то ли, что я был против революционеров, меня преследуют…?»

Густая тень от векселей на имущество Лизогуба, находившихся под залогом в спецслужбе, падала на все руководство Третьим отделением.

Лорис-Меликов посчитал за лучшее упрятать Дриго в тюрьму, чем вести дальнейшие раскопки в помойке уже несуществующего ведомства. Вопрос источника финансирования «Народной воли» остался открытым.

Рано утром 4 ноября 1880 года на валу Ивановского равелина Петропавловской крепости повесили Александра Квятковского и Андрея Преснякова. В деле 16 террористов была поставлена точка.

Потеря важного свидетеля по делу «Народной воли» фактически отбросила следствие на исходные позиции. Хотя Лорис-Меликов имел точный список неразысканных террористов и знал, что все они находятся в Петербурге, розыск их представлялся чрезвычайно сложным. Министра внутренних дел успокаивало только одно – затишье после взрыва в Зимнем дворце и слабая надежда на то, что подпольная организация обескровлена. Первый сигнал о том, что это не так, поступил в июле 1880 года, когда в Петербурге было отмечено появление № 1 «Листка Народной воли» – сокращенного варианта «Народной воли». «Листки» стали регулярно появляться в Петербурге: № 2 в августе и № 3 в сентябре, а уже в начале декабря 1880 года вышел № 4 «Народной воли», уже в полномасштабном варианте. На фоне таких знаменательных явлений, как регулярный выпуск подпольных изданий, сама возможность подобной издательской деятельности должна была насторожить Лорис-Меликова. По существу, это был открытый сигнал, что оставшаяся на свободе группа террористов вновь получает финансирование из источника, который так и не был установлен следствием и судом над террористами.

В 1930 году в издательстве Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев появилась неожиданная и весьма интересная работа Д.М. Кузьмина «Народовольческая журналистика» с послесловием Веры Фигнер. Эта во многом замечательная работа вызвала в узком кругу еще живших народовольцев странную реакцию: смесь ревности и откровенного негатива. С особой силой эта реакция видна в послесловии к книге Веры Фигнер. Суровая дама от «народного» террора прямо сходу высказала свое возмущение дерзостью Кузьмина:

«В общем работа Кузьмина производит на меня тяжелое впечатление. Характер ее двойственный: многие главы написаны тоном панегирика; быть может, этот повышенный тон и естественен у человека, стоящего в стороне, но он несколько царапает щепетильную честность члена партии. Об этой части я говорю, что она написана “во здравие” “Народной Воли”.

Другие главы, в которых речь идет о Тихомирове или о Михайловском, я считаю написанными “за упокой” Исполнительного Комитета и “Народной Воли”» [4].

Что же, «оцарапанная честность члена партии» на этот раз не обманула Веру Фигнер – книга Кузьмина действительно вскрыла такие подробности «героического эпоса», которые кардинально меняли безукоризненное лицо бронзовых изваяний. Для начала Кузьмин, доходчиво и ничего не придумывая, рассказал советским читателям, что из себя представляла «Народная воля» как печатное издание в сравнении с такими же, издававшимися легально. Прежде всего обращал на себя внимание формат издания: «…народовольческая газета выходила в свет большими тетрадями, размером 22 на 28 см, приблизительно такого формата, как современные еженедельники “Нива” или “Огонек”… Текст в них печатался в два столбца с соблюдением всех типографских правил. Корректура была безукоризненная. Первые номера “Народной Воли”, вплоть до 5-го, имели одну общую нумерацию, в среднем по 20 двухстолбцовых страниц на каждый номер, или по 40 колонок. При таком наборе весь номер, в переводе на журнальный формат, принял бы вид компактной брошюры в 60 или 65 страниц сплошного текста. Для подпольного периодического органа, издающегося в России, эта величина небывалая, даже и в позднейшее время. “Народная Воля” с этой точки зрения должна быть названа собственно не газетой в точном смысле такого слова, а настоящим журналом, выходившим в свет с поразительной правильностью, несмотря на самые жесткие правительственные гонения и репрессии». Понятно, что такой «панегирик» не мог устроить честную революционерку Веру Фигнер. Советскому читателю тем более было не понятно, что это за подпольная газета издавалась в Петербурге, 2 экземпляра которой регулярно доставлялись «на особо прочной бумаге»: 1 экземпляр опускался в ящик Императорской публичной библиотеки, а другой отсылался через посыльного и французского посла в Национальную парижскую библиотеку по ее просьбе. Далее Кузьмин констатирует, что, имея внушительный по объему запас шрифтов, газета «Народная Воля» имела вид «изящно изданного журнала», что оказывало «большое психологическое впечатление на читателя и говорило о большой силе партии». На властные структуры Петербурга «изящно изданный журнал» производил еще большее впечатление: оказалось, что выявить подпольную типографию полиция бессильна. В показаниях Квятковского по делу 16 террористов имеется его справка о доходности «Народной Воли» как коммерческого издания: тираж в 2 500 экземпляров не обеспечивал спроса. Это был отличный результат, но газета, разумеется, не могла служить источником финансирования динамитных мероприятий.

Отчет о работе, проделанной в 1879–1880 годах «Народной волей», прозвучавший на заседаниях суда над террористами, не давал министру внутренних дел Лорис-Меликову никаких оснований для расслабления, тем более что основные фигуранты дела Квятковский и Ширяев откровенно осветили принятую в организации тактику. Она сводилась к тому, что в отдельно взятую операцию посвящались только исполнители и никто более. Этим обеспечивались секретность дела и минимальное количество участников. После процесса и казни осужденных для Лорис-Меликова наступило тревожное время ожидания в условиях отсутствия какой-либо информации о дальнейших планах террористов. Ожидание было прервано в пятницу 28 ноября 1880 года…

В воскресенье 30 ноября в вечерней ежедневной газете «Россия» № 76 петербургская публика с удивлением прочла раздел «Хроника»:

«28 ноября, в пятницу, Государь Император изволил принимать директора департамента государственной полиции, тайного советника барона Велио.

28 ноября прибыли в Петербург принц Константин Петрович Ольденбургский и генерал-адъютант граф Игнатьев.

28 ноября, в 4 часа пополудни, управлением Московской части 1-го участка, арестован весьма важный политический преступник партии социалистов, отставной поручик Поливанов.

Обстоятельства, которыми сопровождалось его задержание, чрезвычайно интересны: в течение целого месяца полиция, предуведомленная о нем секретным отделением, по описанным общим приметам разыскивала его и следила за ним, но он ловко избегал опасности. В начале 20-х чисел ноября-месяца Поливанов заказал в фотографиях Таубе и Александровского копии с фотографических карточек недавно казненных политических преступников; здесь-то именно полицейские чины, временно принявшие на себя обязанности швейцаров, две недели ожидали его прихода за получением заказа, но он счастливо избег опасности в фотографии Александровского. Он действительно пришел туда, получил карточки и спокойно вышел только потому, что хозяин фотографии, опасаясь, как он говорил, пули, побоялся выйти, а один полицейский чиновник не решился его захватить.

Совершенно обратное произошло в фотографии Таубе; около нее в течение 10 дней следил за его приходом околоточный надзиратель 1-го участка Московской части Кононенко, одетый в гражданское платье… Наконец, только 28 ноября удалось ему захватить действительно отыскиваемого: в 3 часа Поливанов вышел из фотографии Таубе и быстро направился к конке по Загородному проспекту, на которую и вскочил, но следом за ним сел и Кононенко. В Разъезжей улице Поливанов слез и быстро пошел по ней, свернув на Коломенскую улицу, где сел на извозчика и закричал ему “пошел”. Лишь только извозчик ударил лошадь кнутом, как подоспел Кононенко и сзади схватил Поливанова в обхват, требуя, чтобы он шел в участок, где разыскивает его кредитор за дом в 2000 рублей. Поливанов до такой степени растерялся, что, бледнея, дрожал и, сжимая кулаки в кармане, последовал за Кононенко, который с большим трудом доставил его один в участок. При обыске в участке у Поливанова в кармане пальто оказалась медная испанская перчатка с длинными острыми зубцами, а в остальной одежде найдено много фотографических карточек казненных преступников, прокламации: “Казнь Кропоткина”, “Пир на весь мир”, яд, огромный кусок ляписа и 80 рублей денег.

Поливанов среднего роста, плотно сложенный, с красивым, выразительным лицом и светло-рыжими волосами и бородой. На вид ему около 30 лет. Глаза его как-то дико блуждали, быстро перебегая с одного предмета на другой, он был чрезвычайно бледен и растерян. Сидя в участке, он спросил себе порцию бифштекса, которую ему подали, и он съел ее. Все время за ним зорко следили.

С тремя околоточными его посадили в карету и отвезли в Рождественскую часть по его жительству. При обыске в его квартире в доме Фредерикса у него найдена трость со скрытыми в ней в обоих концах кинжалами, в бумагах ничего подозрительного не оказалось, но лишь хотели отпирать чемодан, как Поливанов заявил, что это опасно, и невскрытый чемодан отправлен в секретное отделение…

Нам говорили, что, ехавши в карете, Поливанов грозил поймавшему его Кононенко местью других лиц его партии, от которых он будто бы не уйдет. Поливанов отвезен в Дом предварительного заключения».

Публикация в газете «Россия» вызвала откровенное раздражение министра внутренних дел Лорис-Меликова; было даже назначено служебное расследование по факту утечки закрытой информации. Расследование дало обескураживающий результат: «Автором помещенной в газете статьи оказался отставной штабс-капитан Андрей Максимович Бибиков, совершенно спившийся, ежедневно меняющий место жительства, по углам и ночлежкам». Стало понятно, что услуги пьяного отставника кем-то были куплены для своих целей. Осознал ли это Лорис-Меликов и в какой мере, остается неизвестным. Для немногих людей, знавших отставного поручика Поливанова, а точнее человека, жившего по его документам, газетная корреспонденция о его аресте означала крупные перемены в жизни.

Лев Александрович Тихомиров, правая рука Хозяина по руководству «Народной волей», был постоянным читателем «России» и первым познакомился с воскресной заметкой. Новость об аресте Хозяина, разумеется, не оставила его равнодушным, но он был подготовлен к такому развитию событий. Другое дело – товарищи по Исполнительному комитету, как они воспримут арест Хозяина? Тихомиров немедленно познакомил членов Исполкома, с которыми был в контакте, с ошеломляющей новостью. Реакция товарищей по борьбе была неоднозначной. Даже Вера Фигнер, не отличавшаяся прозорливостью, с удивлением констатировала:

«Александр Михайлов был самым осмотрительным и рассудительным членом организации: в этом отношении он служил примером для остальных товарищей. Однако его арест в ноябре 1880 года совершился при обстоятельствах, совершенно невероятных даже для неопытного и легкомысленного юноши» [5].

Такое впечатление было не у одной Фигнер, но заметка в газете была сильным аргументом в пользу случайного ареста, по неосторожности самого «Хозяина». Примерно так же восприняли неожиданную удачу в Департаменте полиции. Отставной поручик Поливанов был немедленно опознан еще находившимися в крепости, после приговора, Дриго и Ширяевым. Для полной уверенности в Петербург привозили даже мать Михайлова.

О поимке руководителя «Народной воли» Лорис-Меликов отдельно доложил императору. На письменном докладе начальника Санкт-Петербургского ГЖУ генерала Комарова от 1 декабря 1880 года, представленном императору Лорис-Меликовым, Александр II оставил резолюцию: «Буду ожидать последующего».

Кроме занимательных обстоятельств ареста знаменитого конспиратора, полицейские власти получили в свое распоряжение содержание его карманов – подпольный деятель был буквально нафарширован предметами самого разного назначения: медный кастет, золотые очки с синими стеклами в футляре, десять различных ключей, огарок стеариновой свечи и две коробки спичек, завернутый в бумагу ляпис и еще какой-то белый камень. В дополнение к этому богатству из карманов Михайлова извлекли до 50 фотографий разных людей, уложенных в конверты, книжку «Пир на весь мир», 11 штук воззваний от Исполнительного комитета «Народной воли», рабочий листок журнала «Зерно». Комплект изъятий завершали бумажник с примерно 100 рублями денег и записная книжка, вся исписанная карандашными пометками, с вложенной в нее печатной программой Исполнительного комитета. Для полицейских чинов околотка было абсолютно ясно, что перед ними деятель незаурядного масштаба.

Арестованный не стал скрывать своего места жительства, и в полночь полиция провела обыск на его квартире в Орловском переулке. Михайлов снимал комнату в квартире вдовы трубача императорского конвоя Марии Туркиной. В комнате, занимаемой «самым осмотрительным и рассудительным членом организации», полиция обнаружила не менее впечатляющую, чем в его карманах, коллекцию. В одном из чемоданов находились более пуда динамита и прокламации Исполнительного комитета, в шкафу стояла трость со скрытыми в ней двумя кинжалами; у жильца комнаты нашли карту железных дорог России и карту Санкт-Петербурга с сетью конно-железных дорог, десяток фотографий, 18 номеров разных газет с отчетами о процессе 16 террористов. Помимо этого, Михайлов зачем-то хранил расписки Марии Туркиной об уплате им денег за квартиру и белье. Вместе с полицейскими чинами околотка Московской части поверил, как в неожиданную удачу, в случайный арест вождя «Народной воли» и министр внутренних дел Лорис-Меликов.

Чрезмерное количество улик и публикация в газете «Россия» не насторожили умудренного в делах генерала. Мысль о возможной инсценировке не посетила Лорис-Меликова, окончательно поверившего в свою счастливую звезду.

В первую очередь министр решил проверить свою собственную версию о том, что штаб подпольной организации находится в Москве. Поэтому туда было решено направить жандармского подполковника Никольского вместес арестованным Михайловым, под надежной охраной.

В Москве Никольский пробыл несколько дней, и Михайлова показывали всем, кто был связан с политическим розыском. Никто его не опознал. По паспортному учету удалось установить, что отставной поручик Поливанов трижды останавливался в номерах Ечкиной, Мясницкой части – в июне, августе и сентябре 1880 года, но прислуга номеров Михайлова как своего постояльца не опознала. Подтвердилось только проживание Михайлова в той же Мясницкой части, в доме Беляева, в сентябре – ноябре 1879 года по документам крестьянина Ивана Плошкина. Версия Лорис-Меликова о московской дислокации «Народной воли» не нашла своего подтверждения. Между тем квартирная хозяйка Михайлова в Петербурге, вдова конвойца Мария Туркина, у которой он жил с 15 мая 1880 года, дала подробные показания о его образе жизни и посетителях. Она также подтвердила, что Михайлов уезжал из Петербурга на несколько дней в июне и примерно с 15 августа по 22 сентября. Прислуга Матрена Савельева рассказала, что за день до ареста у Михайлова были гости, и он посылал Савельеву за папиросами. В день ареста у него никого не было, и он ушел в 11 часов, напившись чаю и взяв с собой ключ. По возвращении Никольского в Петербург начались интенсивные допросы самого Михайлова.

Кроме интриги, связанной с неожиданным арестом Михайлова, возникла другая, не менее интересная, – о преемственности власти в самой «Народной воле». Хозяин имел двух ближайших к нему функционеров, которым он доверял самые чувствительные сферы своей деятельности: общее руководство главными операциями и финансирование операций по его указаниям. Элементами общего руководства владел Лев Тихомиров на правах заместителя, причем эта сторона его деятельности нигде не афишировалась; официально он редактировал газету. Выдачу денег исполнителям осуществляла Анна Корба, которая с 1879 года являлась гражданской женой Михайлова. Вместе они никогда не жили и вообще свою связь тщательно скрывали. Оба ближайших помощника Хозяина, разумеется, понятия не имели о его агентурных делах, но одновременно полагали, что за его спиной стоят какие-то влиятельные люди. Михайлов умел создать такую иллюзию, не называя имен и званий. Необходимо сказать, что Корба, урожденная Мейнгард, попала в орбиту «Народной воли» после развода со своим мужем Виктором Францевичем Корба в мае 1879 года, когда они перестали жить вместе. Внешне Анна Павловна была красивой брюнеткой, высокой и всегда изысканно одетой. Михайлов изолировал ее от лишних контактов и, как мог, оберегал от каких-либо практических занятий. Корба работала в близком контакте с Тихомировым, осуществляя представительские функции в литературных и либеральных кругах Петербурга. Так же, как «крот» в Третьем отделении Клеточников, Корба искренне верила в то, что деньги на террор дают люди, желающие переворота в России. Периодические отъезды Михайлова неизвестно куда она, как и все остальные члены Исполнительного комитета, воспринимала однозначно, необходимостью общения Михайлова с людьми из либеральных и деловых кругов, оппозиционных правительству. Таким образом, поменяв свою дислокацию на Петропавловскую крепость, Хозяин оставил за себя вполне дееспособный дуэт: Лев Тихомиров – Анна Корба. Вера Фигнер в эпосе «Запечатленный труд» вынуждена была по причинам, о которых придется говорить ниже, изобразить руководство «Народной волей» после ареста Михайлова как исключительно коллективное, через Исполнительный комитет. Так было проще и понятнее советским читателям, которых приучали ко всему коллективному. В жизни все обстояло несколько иначе. Действительно схема руководства нелегальной работой изменилась. Для Анны Корба был установлен отдельный канал связи с Петропавловской крепостью, известный Исполнительному комитету, и она регулярно стала получать от Михайлова записочки, дошедшие до нас. Другим каналом, о котором не знал и не знает никто, пользовался Лев Тихомиров, получавший всю необходимую для дела оперативную информацию из первых рук. Существо проводившейся работы от такой тактической рокировки не изменилось. Сам Хозяин взял на себя, как всегда, самую трудную работу – дезинформацию министра внутренних дел графа Лорис-Меликова.

Обстановка в столице осенью 1880 года внешне напоминала затишье, и только немногие были посвящены в приготовления к новому нападению на императора. Исполнительный комитет вел активный поиск места нового подкопа. В августе, когда Михайлов в очередной раз отсутствовал в Петербурге по своим секретным делам, состоялось важное событие, которое подробно осветила Анна Корба в своем письме Вере Фигнер от 27 декабря 1929 года:

«Мне хочется убедить тебя, что обстоятельства относительно подвала на Малой Садовой были именно такими, как я утверждаю. Конечно, единственное мое орудие для доказательства этого утверждения состоит в подробном изложении всех тогдашних обстоятельств в связном рассказе. Было лето, июнь-месяц (1880), вероятно, середина его. Однажды днем, когда Мартына (Ланганс) не было дома, пришел Семен (Баранников) взволнованный, торжествующий и сказал, что, фланируя по петербургским улицам, он нашел на Малой Садовой подвал, который сдается в найм. Я спросила, будет ли он тотчас занят Комитетом? Семен ответил, что это невозможно потому, что паспорт для хозяев привезет А. Михайлов по возвращении из своей поездки. На мое замечание, что в таком случае подвал очень легко может быть занят другими лицами, Семен сказал, что это, конечно, возможно, но такой исход предупредить нет никаких средств. Пока он думал сообщить о своей находке распорядительной комиссии и предложить поручить Колоткевичу подробный осмотр подвала. Позднее этот осмотр состоялся и вполне подтвердил мнение Семена, что подвал на Малой Садовой соответствует планам Комитета. При этом осмотре Колоткевич узнал, что хозяин дома согласится отдать помещение только под чистую торговлю. Когда Колоткевич спросил, что хозяин считает чистой торговлей, то получил ответ: магазин чаев, булочная, фруктовая торговля, сырная лавка, молочная и проч. К тому времени уже выяснилось, что хозяевами лавки будут Богданович и Анна Васильевна Якимова. Оба стали посещать базары, торговые биржи и проч. И узнавать цены, а также знакомиться с условиями торговли и покупки товаров. После сведений, полученных от Колоткевича, Комитет остановил свой выбор на сырной лавке. Торговля сыром имела несколько преимуществ. Закупка товаров совершалась раз в год, сыр при хороших условиях хранения долгое время остается свежим; оптовая торговля сыром употребляет тарой огромные бочки, которые могут сослужить хорошую службу при земляных работах. …Оказалось, что торговля сыром обладает еще одним условием, которое чуть не расстроило весь план относительно сырной лавки. Дело состояло в том, что сыр закупается торговцами один раз в год; именно в декабре-месяце. После тщательного обсуждения все же остановили свой выбор на сырной лавке на Малой Садовой. В таком положении было дело, когда Комитету пришлось ожидать возвращения А. Михайлова» [6].

Письмо Анны Павловны своей коллеге по Исполнительному комитету и автору эпоса «Запечатленный труд» доходчиво объяснило не только тонкости сырной торговли, но и ненавязчиво обозначило схему принятия важнейших решений в организации, называвшей себя «Народной волей». Возникающие вопросы могли только обсуждаться в так называемом Комитете, но окончательное решение оставалось за Хозяином.

Александр Михайлов вернулся из служебной командировки 22 сентября 1880 года, о чем свидетельствует расписка Марии Туркиной об оплате занимаемой им комнаты. По приезде Хозяина дела в фирме закипели с новой силой. Как видно из вышеприведенного письма Корбы, Комитет уже мог доложить о подходящем для подкопа помещении на Малой Садовой. Дело в том, что император довольно часто проезжал по Малой Садовой, направляясь в Манеж на смотры войск и разводы караулов. Улица была и остается в настоящее время довольно узкой и в этом смысле идеально удобной для подрыва проезжающей кареты. Михайлов одобрил план в целом и выдал привезенные с собой паспортные данные на крестьянина Воронежской губернии Евдокима Ермолаевича Кобозева и его жену Елену Федоровну, «уволенных в разные города и селения Росийской империи для собственных надобностей» [7].

Свидетельство на право торговли сырами, выданное Санкт-Петербургской городской управой на имя Евдокима Кобозева

Поддельный вид на жительство Евдокима Кобозева

Вера Фигнер своей рукой заполнила бланк паспорта Евдокима Кобозева и вручила его своему гражданскому мужу Юрию Богдановичу, которого она рекомендовала Комитету на роль хозяина сырной лавки. Женой Кобозева по поручению того же Комитета стала Анна Якимова. Общее руководство устройством сырной лавки и подкопа из нее под Малую Садовую Михайлов доверил Желябову. Желябов все лето мучился от недостатка активных действий. Чтобы как-то разрядить его кипучую энергию, Хозяин позволил ему провести минирование одного из мостов Петербурга, по которому якобы должен был проехать император. Из этого, естественно, ничего не вышло. Император проехал по другому мосту, а несколько пудов динамита пропало впустую. После этого конфуза с Андреем Ивановичем случился очередной маразматический срыв: на одном из заседаний Комитета «Желябов изложил свой план о крестьянском восстании в Приволжских губерниях, во главу которого он встанет, чтобы обеспечить крестьянам победу». Комитет отклонил предложение из-за его крайней несвоевременности. С приездом Михайлова Желябов получил обширный фронт работы по устройству сырной лавки и несколько ободрился.

Чертеж фасада лавки сыров Кобозева на Малой садовой улице и разрез подкопа с заложенной миной

Чертеж метательного снаряда конструкции Кибальчича

Михайлову понравилась идея подкопа на Малой Садовой, так как она хорошо вписывалась в новую, задуманную им тактику действий против императора. В основу новой тактики легла плодотворная идея Николая Кибальчича, сменившего Степана Ширяева на посту руководителя динамитного отдела фирмы. Анализируя неудачи, преследовавшие «Народную волю» весь 1879 год, Кибальчич пришел к выводу о полной непригодности метода минирования стационарных объектов с целью уничтожения отдельной личности. Бесконечная череда случайностей сводила на нет колоссальные финансовые и физические затраты. Ручная компактная бомба – вот что было необходимо для решения задачи. Поделившись идеей с Михайловым, Кибальчич встретил его полное понимание и поддержку. Однако легко сказать – ручная бомба, но ведь и она может не сработать в нужную минуту. Такая бомба должна обладать стопроцентной надежностью. Кибальчичу и его помощникам удалось решить проблему надежности, разработав механизм кислотного взрывателя. Изобретение кислотного взрывателя само по себе явилось выдающимся и удивило своей простотой всех специалистов в области взрывного дела. Несколько неудачных образцов, испытанных Кибальчичем, позволило найти оптимальное решение. Опытные работы заняли три-четыре месяца, и к возвращению Михайлова окончательный вариант был представлен на его взыскательный суд. После наглядного испытания, на котором присутствовал только Михайлов и, возможно, Тихомиров, стало очевидно – у «Народной воли» появилось новое оружие. Бомба, брошенная в крупную сосну, разорвала ее в щепы.

В последние месяцы 1880 года происходила дальнейшая консолидация исполнительной власти в руках министра внутренних дел Лорис-Меликова. Сразу за назначением А.А. Абазы министром финансов последовали ликвидация министерства почт и телеграфов с его кабинетом перлюстрации писем и передача всех его служб в ведение министерства внутренних дел. Аристократический Петербург в обстановке необъявленного официально нового брака императора начинал понимать, что выполняется продуманная программа подготовки коронации императрицы. Лорис-Меликов то здесь, то там, в общении с министрами и сановниками, делал осторожные намеки на готовящиеся изменения в системе государственного управления. Император по ходу протокольных мероприятий: визитов, приемов и т. д. – исподволь вводил будущую императрицу в круг своего общения, но самым сложным при этом оставался великокняжеский круг, где на княгиню Юрьевскую смотрели как на наступающую катастрофу всего жизненного уклада Романовской семьи. Сохранилось много воспоминаний об этих зимних месяцах 1880–1881 годов, но среди прочих наиболее драматические чувства выражали дети покойной императрицы и в первую очередь наследник-цесаревич и его супруга, датская принцесса Дагмар. Существо надвигавшейся трагедии откровенно признал много позже Великий князь Александр Михайлович в своей известной книге воспоминаний, в которой посвятил княгине Юрьевской целую главу:

«Факт, что княгиня Юрьевская (Долгорукая) принадлежит по рождению к одному из стариннейших русских родов Рюриковичей, делал ее положение еще более трудным, ибо неугомонные сплетники распространяли фантастические слухи об исторической вражде между Романовыми и Долгорукими» [8].

Эти строки великий князь выдавил из себя крайне осторожно, да и то в связи с какими-то сплетнями.

Однако смазанный текст вполне осведомленного автора выдал общую тревогу дома Романовых того времени. Самая чувствительная струна издала наконец звук… Написано это было в 1932 году, когда история сделала уже свой безвозвратный оборот.

Великий князь Александр Михайлович в то же время был вынужден признать, что его собственный отец, великий князь Михаил Александрович, брат императора, относился к предстоящей коронации княгини Юрьевской как к естественному продолжению заключенного Александром II брачного союза. Александр Михайлович привел в своих воспоминаниях любопытную сценку, где его отец объяснял своим детям сложившуюся ситуацию, перед тем как отправиться на торжественный обед к императору:

«Мы все – верноподданные нашего государя. Мы не имеем права критиковать его решения. Каждый великий князь должен также исполнять его приказы, как последний рядовой солдат. Как я уже начал вам объяснять, дети, ваш дядя государь удостоил браком княжну Долгорукую. Он пожаловал ей титул княгини Юрьевской до окончания траура по вашей покойной тетушке, императрице Марии Александровне. Княгиня Юрьевская будет коронована императрицей. Теперь же вам следует целовать ей руку и оказывать то уважение, которое этикет предписывает в отношении супруги царствующего императора. От второго брака государя есть дети, трое: мальчик и две девочки. Будьте добры к ним».

Брат царя вовсе не считал катастрофой предстоящую коронацию княгини Юрьевской и относился к этому вполне прагматично. Тем временем проявилось еще одно направление, сопутствовавшее предстоящей коронации. Лорис-Меликов справедливо считал, что момент для реформирования законотворческого процесса в стране созрел, и активизировал отложенный в январе 1880 года проект великого князя Константина Николаевича.

Многие источники зафиксировали одно бесспорное обстоятельство: осенью и зимой 1880–1881 гг. все важнейшие решения принимались в треугольнике – император, председатель Госсовета (великий князь Константин Николаевич) и министр внутренних дел (граф Лорис-Меликов). С правом совещательного голоса в этот закрытый для прочих клуб имели доступ княгиня Юрьевская и министр финансов Абаза. Молва, разумеется, приписывала руководящую роль во всех вопросах, включая коронацию княгини Юрьевской, Лорис-Меликову.

Выключенный из процесса принятия решений председатель Комитета министров П.А. Валуев с явной завистью именовал в своем дневнике графа Лорис-Меликова не иначе, как «ближним боярином». Впрочем, и сам Лорис-Меликов не скрывал своего центрального положения. В январе 1881 года с подачи министра внутренних дел вновь начинается обсуждение создания в Госсовете «редакционной комиссии» для выработки законодательных предложений в составе выборных от земств и крупных городов. Стало понятным, что коронация новой императрицы и введение в государственное управление конституционных начал будут осуществляться одновременно, чтобы общество навсегда связало имя новой императрицы с появлением в России конституционных норм. Для повторного обсуждения предложений, отвергнутых после взрыва в Зимнем дворце в феврале 1880 года, император повелел созвать Особое совещание. По ходу заседаний Особого совещания Валуев оставил в своем дневнике красноречивые записи:

«5 февраля.

Вчера совещание у Государя. Цесаревич, генерал-адмирал, гр. Адлерберг, гр. Лорис-Меликов, кн. Урусов, Абаза, Набоков и я. Читалась, самим графом Лорис-Меликовым, его записка. Затем обсуждалась… Дело кончилось всеобщим одобрением предположений министра внутренних дел с обычными неопределенными оговорками насчет “предосторожностей”, “деталей” и пр. и поручением рассмотреть эти детали и установить предосторожности в совещании из тех же лиц, кроме Государя, под моим председательством».

Прежде всего обращает на себя внимание состав участников Особого совещания под председательством императора: наследник-цесаревич, председатель Госсовета, министр Двора, статс-секретарь, министр финансов, министр юстиции и председатель Комитета министров. Принятое решение не подлежало дальнейшему обсуждению, а лишь редактированию некоторых положений. Такое редактирование имело место на следующем заседании Особого совещания, и наконец 17 февраля 1881 года журнал Особого совещания был подписан всеми участниками, и на нем появилась резолюция царя, о чем свидетельствуют записи в дневнике Валуева:

«17 февраля.

Вчера подписан и… вечером отослан журнал нашего Особого совещания.

18 февраля.

Государь возвратил мне вчера журнал с отметкой: “Исполнить”. Отправил к графу Лорис-Меликову».

Так состоялось важнейшее государственное решение о созыве нижней палаты представителей первого российского парламента под скромным названием «редакционной комиссии Госсовета». Император сделал решительный шаг к национальной конституции и коронованию русской аристократки в качестве императрицы.

Другая драма разыгрывалась в Петропавловской крепости, где главный арестант графа Лорис-Меликова Александр Михайлов давал свои пространные показания, подписываясь своим именем. Машинописная копия показаний, сделанных под протокол, отложилась в архиве Веры Фигнер как образец стойкого поведения революционера. Похождения дворянского неуча, скучные и безликие, в стиле путевых заметок, только с большой натяжкой можно считать показаниями. На самом деле Михайлов тянул время и выжидал. Форма, которую приняли его показания, говорила скорее о его уверенности, несмотря на незавидную ситуацию, в которую он попал. Перед следователями предстал не руководитель шайки убийц, а общественный деятель:

«Как общественный деятель, я пользуюсь представившимся, дать отчет русскому обществу и народу в тех моих поступках и ими руководивших мотивах и соображениях, которые вошли составной частью в события последних лет, имевших большое влияние на русскую жизнь… Я по убеждениям и деятельности принадлежу к Русской Социально-Революционной партии, выражаясь точнее, к партии Народной Воли, исповедуя ее программу, работал для осуществления ее цели» [9].

Отчет перед «обществом и народом» в форме полицейского протокола вряд ли был личным изобретением Михайлова, скорее всего, такая линия поведения «общественного деятеля» больше всего устраивала его конфидента как наиболее выигрышная и убедительная после столь явно инсценированного ареста. Показания Хозяина «Народной воли» растянулись на множество листов протоколов и, в общем, составили книгу о запутанной судьбе бедного дворянина, который предпочел не получать высшего образования, а выбрал другой, жизненный путь.

В двадцать лет Саша Михайлов, сын землемера из Путивля, кое-как окончив гимназию, приехал в Петербург и поступил в Технологический институт. Здесь он столкнулся с неожиданным препятствием: оказалось, что необходимо ежедневно посещать лекции, мало того, в институте требовали регулярно отчитываться о прослушанных лекциях перед профессорами. Такого возмутительного надругательства над свободой личности дворянину терпеть не пристало – выходило, что в институте порядки еще хуже, чем в гимназии. Александр с горечью писал в показаниях:

«Свободных занятий не существовало. Что сегодня профессор сообщил, то назавтра слушатели обязаны приготовить и быть готовыми отвечать. Я чувствовал, что мои надежды и ожидания не сбылись, что я здесь не найду искомого…».

Таких недовольных, как Михайлов, нашлось достаточно: они собирались на квартирах, делились мыслями о правительственном произволе и рассуждали о социальной справедливости, пассивности общества и т. д. Закончилось тем, что не желавших учиться по установленным правилам из института отчислили и выслали из Петербурга. Эпизод с институтом подвел Александра Михайлова к единственному осознанному решению:

«О куске же хлеба и карьере, как главной руководящей в жизни, я не думал. Постепенно приближаясь, я пришел наконец к следующему заключению: решения задачи о цели человеческой жизни нужно искать в жизни же. До решения этого главного вопроса карьеру и специальность избирать невозможно. Кроме всего этого, стало ясно для меня, что положение русского общества и народа крайне печально…».

Что ж, для двадцатилетнего дворянина не самый плохой вывод. Расставшись с Технологическим институтом, Михайлов уехал к матери в Киев, где продолжил активные поиски смысла жизни. Здесь он попал в знакомую по Петербургу среду несостоявшихся студентов, но только более обширную и разболтанную. Именно в Киеве Михайлов обогатил свою память азами социалистической демагогии, слоняясь по разным кружкам, сходкам и вникая в несложную теорию и программные установки местных социалистов.

Социалистические тезисы глубоко запали в душу отвергнутого студента и стали его интеллектуальным багажом на ближайшие годы. Он стал свободно ими оперировать, не особо вдаваясь в их смысл, так что впоследствии мог легко перенести на бумагу полицейского протокола ближайшие задачи Русской социалистической партии:

«Переход земель, как казенных, так и частных, в руки крестьян, работников; переход фабрик, заводов и других орудий труда в руки фабричных, заводских и других рабочих; разрушение существующего государственного монархического строя и замена его другим, соответствующим воле народа и его исконным традициям – общинному и областному самоуправлению».

Не важно, что Александр не понимал, что это такое и возможно ли вообще, но от подобных утверждений исходила магия бунта и неповиновения. Тогда, летом 1876 года, Михайлов даже не предполагал, как ему пригодится знание расхожих клише социалистического букваря в его будущей профессии. Для начала он сблизился с личностями, уже имевшими известную «теоретическую подготовку» и смело агитировавшими за просвещение народа и «отстаивавшими народную самобытность от поползновений государства». Сближение Михайлова с разного рода пропагандистами и бунтарями носило строго дозированный характер и никогда не переходило в прямую зависимость. Недостатки этой публики были для него очевидны: повторяясь и применяя трескучие фразы, они зачастую сводили дело к словоблудию. Натура Михайлова искала для себя «нравственно-чуткую и умственно-развитую среду».

Он не назвал точную дату вступления в организацию «Земля и воля», но дал понять, что это случилось осенью 1876 года, когда рухнули последние надежды на поступление в институт. Тогда же, осенью, он написал отцу из Петербурга:

«Я с настоящего дня отказываюсь от всякой материальной помощи с Вашей стороны… Я думаю, нам нужно свои цели сообразовать со средствами, которыми мы можем пользоваться, если же мы свои цели будем строить на песке, то отсутствие средств будет причинять нам одни мучения» [10].

На какие средства он рассчитывал, Александр отцу не пояснил, зато в своих показаниях подробно остановился на средствах партии, с которой начал сотрудничать. В «части организационной» он больше склонялся к «заведению связей со всеми протестующими элементами народа, с казаками, староверами и т. п. и наклонению их недовольства к общенародным задачам».

В части «дезорганизации государственных сил», тогда еще малопонятной Михайлову, привлекало к себе средство «заведения связей в административных сферах, с целью парализовать их противодействие революционным начинаниям». Вооруженный партийными инструкциями, молодой Михайлов стал заправским «народником» – так называли себя искатели «протестующих элементов народа».

«Земля и воля» оказалась вполне мирной организацией, ориентированной на пропаганду в народе социалистических идей путем свободного перемещения по деревням и селам теоретически подкованных ходоков вроде Михайлова. Основным регионом пеших прогулок оставшихся не у дел дворянских детей, организация избрала Поволжье. В соответствии с принятой стратегией Михайлов весной 1877 года отправился на Волгу, получив небольшие подъемные из кассы «Земли и воли». Деньги быстро закончились, и осенью он был вынужден поступить учителем в одну приволжскую деревеньку.

В показаниях он так описал свои учительские обязанности:

«Роль учителя была следующая: нужно было учить детей по славянской азбуке читать, потом пройти псалтырь так, чтобы мальчик мог по нему молиться, и, кроме того, научить писать по-граждански».

В марте 1878 Михайлов закончил свою педагогическую карьеру и, получив положенные ему 17 рублей, вернулся в Петербург. В столице Александр Михайлов встретил наконец человека, всерьез его заинтересовавшего, в лице С.М. Кравчинского. В показаниях о Кравчинском нет ни слова, но судьбоносная встреча с проходимцем от революции определила судьбу Михайлова. Именно от него Михайлов перенял основные способы «революционного заработка», научился не брезговать самыми изощренными методами «пропаганды действием». Возле Кравчинского Михайлов пережил незабываемое лето 1878 года, когда они вместе организовали убийство шефа жандармов Н.В. Мезенцева. После убийства все лавры достались одному Кравчинскому. Он стал кумиром «Земли и воли», и прежде всего женской половины кружка. Ему аплодировали, им восхищались. Звание народного героя, казалось, было ему обеспечено. Это не могло понравиться амбициозному функционеру Михайлову, занятому на брошюровальном станке и развозке «противоправительственной литературы». В конце сентября 1878 года он написал письмо руководству кружка, сродни письмам обиженных большевиков в ЦК партии.

Советская власть ставила обиженных к стенке, а коллеги из «Земли и воли» даже не сочли нужным как-то реагировать на письмо возмущенного товарища и жестоко за это поплатились. Кравчинский был вынужден срочно скрыться за границей, а невнимательные руководители кружка оказались в тюрьме. Разносчик нелегальной литературы незаметно выдвинулся в первый ряд и принялся строить новое «общество» по своей мерке.

С той памятной осени прошло ровно два года, и вот уже в качестве Хозяина «Народной воли» Александр Михайлов дает показания в Петропавловской крепости. Эпизод с убийством генерала Мезенцева и связанные с ним обстоятельства нарушили плавное изложение событий в показаниях Михайлова. Воспоминания дали себя знать, и он допустил в очередном протоколе некую чрезмерную осведомленность о происходивших тогда событиях. В протоколе № 68 от 7 января 1881 года Михайлов написал:

«Новый начальник, очевидно, решил держаться политики искоренения всего неблагонамеренного, понимая последнее слово в самом широком смысле. Так как шайка злоумышленников живет в мире неблагонамеренных, то при истреблении этого мира погибнет и она. Но неблагонамеренная среда широка: это все студенчество, часть литераторов и адвокатов, молодые люди без определенных занятий и т. д. Чтобы охватить ее, надо гораздо более сил, чем имеется в руках III отделения. Вследствие этого были увеличены его средства. И более всего прибыло «частных агентов», их стало в несколько раз больше, пропорционально возросло «число донесений», а потому и постановлений о производстве обысков».

Действительно, после убийства Мезенцева правительство выделило Третьему отделению значительные ассигнования на организацию агентурной работы, но как закрытая информация стала доступной Михайлову и что он знал о наборе свежих сил в «частную агентуру»? Такой прокол не прошел мимо внимания следователей Добржинского и Никольского, производивших расследование. Они решили немедленно сменить тактику рутинных допросов под протокол, на свободные беседы с информированным арестантом. Несколько сеансов дали наконец положительный результат, и вот на стол министра внутренних дел графа Лорис-Меликова легла докладная записка Начальника ГЖУ Санкт-Петербурга с грифом «Секретно»:

«13 января 1881 года. № 74

Продолжая беседы с Александром Михайловым, производящий дознание о нем завел разговор о денежных средствах революционной партии и расходах ее. На вопрос Михайлова, имеет ли Правительство верное сведение об этих расходах, производящий дознание отвечал, что сколько известно, революционная партия могла расходовать в последние два года приблизительно от 40 до 50 тысяч рублей, кроме издержек на такие предприятия, как покушение 19 ноября 1879 года и 5 февраля 1880 года, что, конечно, не могло входить в указанную сумму расходов. Михайлов подтвердил верность этих сведений, присовокупив, что расходы партии в настоящем году едва ли могут быть менее 100 тысяч рублей, объяснив такое увеличение будто бы дороговизной жизни, усилением конспирации и необходимостью со стороны нелегальных членов партии более лучшей обстановки, дабы избежать малейшего внимания со стороны полиции. Продолжение же разговора по этому предмету, с целью хотя бы какого-либо намека с его стороны на источник доходов партии, Михайлов отклонил.

О чем имею честь донести Вашему сиятельству.

Генерал-майор Комаров» [11].

Секретный доклад министру внутренних дел о финансировании «Народной воли» по показаниям А.Д. Михайлова

Многозначительное сообщение Комарова не могло не заинтересовать Лорис-Меликова. Как следовало из письма, «Народная воля» отнюдь не бедствовала и могла себе позволить любые затраты «в целях конспирации». Понятно, что такое было возможно только при условии стабильного источника финансирования. Поскольку Лорис-Меликов вернул письмо Комарову на следующий день, без резолюции, очевидно, что министр решил побеседовать с Михайловым сам, прежде чем докладывать что-либо императору. Такая встреча произошла не позднее 16 января и имела далеко идущие последствия. Министру привезли Михайлова из крепости в здание у Цепного моста, где располагалось Третье отделение с внутренней тюрьмой. Здесь можно было побеседовать с любым узником Петропавловки, не документируя ни визита, ни содержания беседы. Беседа была весьма конструктивной и настолько содержательной, что уже 17 января 1881 года допросы Михайлова были внезапно прекращены, а министр доложил императору о нецелесообразности ведения дальнейших допросов Михайлова ввиду полного признания им своей вины. Секретную докладную записку Начальника ГЖУ, с резолюцией Лорис-Меликова: «Доложено Его Величеству 21 января 1881 года», приводим с некоторыми сокращениями:

«19 января 1881 года. № 110

Дворянин Александр Михайлов в настоящее время окончил показания о своем вступлении в ряды Русской революционной партии и дальнейшей своей террористической деятельности до дня своего выезда из г. Москвы, после преступного покушения 19 ноября 1879 года на Московско-Курской железной дороге. На предложение же рассказать свою жизнь, со времени прибытия в С.Петербург в конце ноября того же года и по день его задержания, Михайлов, не называя ни фамилий, под которыми он проживал, кроме фамилии Поливанова, ни лиц, его посещавших, ограничился одним общим ответом, что вся деятельность в означенный период “принадлежала всецело организации общества Народной Воли”.

Таким образом, в данных Михайловым до настоящего времени показаниях он сознался во всех приписываемых преступлениях; дальнейший же расспрос его по подробностям дела отложен на некоторое время. О чем честь имею донести Вашему Сиятельству.

Генерал-майор Комаров» [12].

Содержание беседы Лорис-Меликова с Михайловым нам неизвестно, но обилие розыскных документов, появившихся сразу после разговора и вышеприведенной докладной записки, не оставляет даже малейших сомнений о предмете переговоров: Лорис, естественно, объяснил Михайлову, что за все, им содеянное, положена виселица, но откровенные показания могут повлиять на окончательное решение его судьбы. В свою очередь, Михайлов наотрез отказался стать новым Гольденбергом, но согласился дать некоторые указания, с условием, если они будут документироваться как принадлежащие другому лицу. Компромисс был найден, и полицейская машина завертелась. Подходящего человека нашли сразу – им оказался молодой «революционер» Иван Окладский, уже получивший бессрочную каторгу по процессу 16 террористов, но оставленный в крепости для выполнения мелких поручений по опознанию арестованных, перестукиванию с обитателями различных камер по подсадке и другой грязной, но необходимой тюремной работы.

Окладский выполнял порученное ему дело с должным рвением, и на него можно было списывать любые доносы и указания. Следователи Добржинский и Никольский принялись писать постановления на обыски и протоколы арестов, везде ссылаясь на «полученные негласным путем сведения». События развивались столь стремительно, что уже 26 января 1881 года министр внутренних дел доложил императору о первых арестах:

«Согласно повелению Вашего Императорского Величества долгом считаю представить первоначальные показания содержащегося в Петропавловской крепости арестанта Ивана Окладского. Опросы его будут продолжаться.

Генерал Адъютант Граф Лорис-Меликов» [13].

На докладе министра имеется пометка царя: «Надеюсь, что этим не ограничится». Преданнейший Лорис-Меликов, разумеется, посвятил своего суверена в существо комбинации Михайлов – Окладский. Замечательно то, что дело, связанное с арестами в январе 1881 года, оформили как вторую часть дела о задержании Михайлова:

«Дело № 751. Часть 2.

О задержанном в С.Петербурге, назвавшим себя отставным поручиком Константином Поливановым и оказавшимся государственным преступником Александром Михайловым (он же Безменов). (О задержании Фриденсона, Баранникова, Колодкевича, Клеточникова и др.)».

Во второй части дела о задержанном Михайлове нет ни одного документа, написанного Окладским, зато все дело содержит массу информации, якобы полученной от него. Министра Лорис-Меликова легко понять, ведь ему не было разницы, как обозначить источник информации, лишь бы поскорее перехватать злоумышленников. В целом дело № 751(части 1 и 2) дает полное представление о сделке, заключенной министром внутренних дел с арестантом Михайловым, спасавшимся от петли, но пожелавшим при этом сохранить лицо. В этот день, 26 января, Лорис-Меликов еще дважды брался за перо, так как число арестованных увеличилось. Царь восхищался оперативным талантом своего министра и на листах его докладов оставил заметки, сделанные карандашом: «Считаю результат этот весьма важным» и, наконец, «Браво!».

Арестован был и знаменитый «крот» Николай Клеточников, который сразу стал делать обширные признательные показания.

Остальные арестованные отказывались от показаний. «Главный информатор» Иван Окладский, как выяснило потом уже советское следствие, понятия не имел о том, какая кухня работает от его имени. Триумф Лорис-Меликова был налицо, и он купался в лучах славы. Михайлову ослабили режим содержания и разрешили свидания. Его стала регулярно навещать в крепости двоюродная сестра Е.Н. Вербицкая, жившая в Петербурге. Хозяин «Народной воли» достиг своей цели: департамент полиции был по горло загружен работой – допросы, обыски, и бумаги, бумаги…

Тем временем план подготовки покушения неукоснительно выполнялся. Как только испытания бомб показали их надежность и простоту сборки, Михайлов засекретил все, что с ними было связано, а Кибальчичу было дано указание подготовить отдельные элементы бомб, и прежде всего детали кислотного взрывателя, состоявшего из стеклянных трубочек, заполненных кислотой, воспламеняющегося стопина и ударного механизма. Кроме того, никто, кроме Михайлова, не знал мощность бомб, на которой было решено остановиться. Кибальчич рассчитал диапазон поражения при взрыве таким образом, чтобы метальщик бомбы был гарантированно убит взрывом. Такой подход к делу позволял быстро набрать несколько метальщиков из студенческой бедноты, не заботясь о последствиях. Желябов как руководитель группы террора подбирал на роль метальщиков нищих студентов и чернорабочих, соблазняя их высокими премиальными от партии. Минную галерею, которую принялись копать под Малой Садовой улицей из арендованной сырной лавки, Михайлов вообще рассматривал как отвлекающее мероприятие, которое можно будет использовать для «слива» и отвлечения внимания. Хозяин построил работу так, что Исполнительный комитет был нацелен на устройство подкопа под Малую Садовую как на основной элемент нападения. Относительно использования бомб говорили как о маловероятном варианте. Январские аресты ключевых деятелей, при всей их неожиданности, в Исполнительном комитете были склонны рассматривать как цепь случайностей и личной расхлябанности каждого из арестованных. Хозяин смотрел на эту сторону дела иначе: лишние игроки должны быть вовремя выведены из игры. Все исчезнувшие в Петропавловской крепости уже свою роль сыграли и стали ненужными. От них можно было ожидать только вреда всему делу.

Для уточнения места последнего нападения на императора было организовано наблюдение за передвижением императора по городу.

Студенты, разумеется, их беднейшая часть, рассматривались помощниками Михайлова как основной дешевый материал для всякого рода подсобной деятельности. Один из студентов, вовлеченных в процесс подготовки устранения императора, А.В. Тырков, оставил откровенные и располагающие к полному доверию воспоминания:

«Мое знакомство с радикальным студенчеством и с некоторыми членами партии, не помню теперь, с которыми, перешло в известные деловые отношения. Я начал оказывать партии разные мелкие услуги. Осенью 80 г. я принял участие в серьезном деле, именно в подготовительных работах к взрыву 1 марта. Однажды в начале ноября 80 г. ко мне зашел Л. Тихомиров и предложил принять участие в наблюдениях за выездами царя. Наблюдениями должно было заняться несколько человек…

Наш отряд должен был определить, в какое время, по каким улицам и насколько правильно царь совершает свои выезды и поездки по городу. Наблюдения решено было вести каждый день двум лицам, по установленному наперед расписанию. Каждый из двух должен был наблюдать до известного часа, после чего на смену ему выходил бы его товарищ. Пары наблюдателей должны были чередоваться каждый день. Эта система пар с постоянной сменой очереди и порядка имела в виду замаскировать наблюдение…

Наблюдения продолжались без перерыва приблизительно до двадцатых чисел февраля».

К концу января 1881 года основные подготовительные мероприятия были закончены. Можно было выдвигаться на позиции…

Январские аресты хотя и основательно ударили по персональному составу Исполнительного комитета, но никак не повлияли на стратегию и тактику, выбранную Хозяином «Народной воли». Руководящая рука Александра Михайлова, действовавшего из Петропавловской крепости через свою креатуру Тихомиров-Корба, направляла все действия оставшихся на свободе исполнителей. В январе 1881 года была проведена передислокация некоторых конспиративных квартир с заменой паспортов ключевых игроков финальной сцены. Финансирование операции продолжалось беспрерывно, в особенности что касалось террористической группы Желябова. Бытовой бюджет фирмы составлял, по признанию самого Михайлова, более 100 тысяч рублей в год. Боевые затраты «Народной воли»: приобретение оружия, компонентов динамита, типографского и лабораторного оборудования, различных приспособлений и материалов – едва ли были меньше, и общий итог в 200 тысяч рублей в год говорит сам за себя. Хозяин вел дела рачительно, не допуская к участию в работе бездельников и не подчинявшихся приказам. Люди работали в специализированных группах, не ведая, чем занимаются остальные. Лица, участвовавшие в неудачных акциях и попавшие под малейшее подозрение, немедленно «сливались» полиции и исчезали в тюрьмах. Общим положением дел в фирме владели только два человека – Михайлов и Тихомиров. Почему Хозяин доверил главное направление работы фирмы Желябову? Прежде всего потому, что Желябов был тяжко болен вождизмом и заражен стремлением совершать необычные поступки с целью обратить на себя внимание. Такими людьми легко управлять, регулярно подбрасывая в костер самолюбования сухие сучья. Содержание Желябова обходилось дорого, но оно того стоило: никто так не мог зажигать на «боевую работу» незрелую студенческую и рабочую молодежь, как это умел делать Желябов. Это обстоятельство, а также желание жить барином в столице определило выбор Хозяина. Несмотря на замашки вождя, Желябов был на коротком поводке Михайлова, державшего «партийную кассу» и определявшего уровень жизни каждого революционера.

В этом смысле для удовлетворения амбиций Желябова делалось немало: в Петербурге он жил вместе с Перовской в большой квартире в центре города. Любил после трудового дня посидеть в трактире. Для вечерних посиделок предпочитал «Венецию». Обедал тоже не дома, а в трактире. Имеется любопытная зарисовка официанта Осипа Панкратьева, которому довелось обслуживать Желябова и его компанию:

«Был на углу Малоцарскосельской и Броницкой улиц, что в Семеновском полку, трактир Аракчеева. Тогда я обслуживал кабинет с тремя столиками. Мой кабинет стали занимать приказчики Гостинного Двора, и с ними была молоденькая барышня, небольшого роста, худенькая. Мы так и думали, что она хозяйская дочь. Бывало, приедут на паре лошадей, покрытых сеткой. Занимали они все три стола. За двумя столами садились обедать, а на третий складывали свои вещи. Требовали обед по карточке. Не забывали и кучера – здоровеннейшего мужчину, – ему я выносил стакан пунша. Уходя, обязательно оставляли мне под чайным блюдцем 30 или 40 копеек. По-видимому, им у нас понравилось, что они стали ездить к нам обедать каждый день. Называли они себя по имени. Распоряжалась больше всех барышня, называя меня по имени Ося, и обращалась со мной не как со слугой, а как с братом… Об этих посетителях знал и хозяин, но никто не знал, кто они такие в действительности. Когда разнесся слух, что царя убили, а наши посетители прекратили приходить к нам обедать… – мы стали подумывать, что это дело их рук. Когда мы узнали, что убийц царя будут казнить на Семеновском плацу, то в день казни я пошел на плац и взял с собой лесенку. На эшафоте я признал кучера Желябова, барышню Перовскую и других своих посетителей – друзей и в последний раз с ними попрощался» [15].

Бесхитростный рассказ Оси Панкратьева реально показывает условия жизни группы Желябова, которые смог обеспечить Хозяин. Примерно так же, то есть достаточно комфортно, чувствовали себя и остальные работники фирмы: динамитчики, печатники и группа поддержки. В плане образа жизни все придерживались общего правила – ничем не выделяться в одежде, быту, поведении на улице и т. д. Ядро организации составляли 20–25 человек нелегалов, проживавших в Петербурге на съемных квартирах и получавших ежемесячное содержание из кассы от 30 до 50 рублей в месяц, не считая квартирной платы.

В этом смысле январские аресты были связаны еще и с необходимостью сокращения расходов перед последним действием пьесы. Фирма в январе была во всеоружии и действовала достаточно слаженно. Что касается оружия, выбранного Хозяином для заключительного этапа, то оно представляло собой продвинутый вариант так называемых «орсиньевских бомб», известных в Европе.

Впервые ручные бомбы применили во Франции в январе 1858 года. Бомбы были заряжены ртутным фульминатом, или, как его еще называли, гремучей ртутью. Джузепе Орсини бросил их в карету императора Наполеона III в Париже. Погибли лошади и 8 человек, оказавшихся поблизости, но император уцелел. Опыт Орсини показал, что гремучая ртуть не может служить основным компонентом взрывчатого устройства из-за слишком низкого порога взрываемости.

В лаборатории Кибальчича в качестве взрывчатого вещества для будущей бомбы рассматривали только динамит. Проблема состояла во взрывателе, который бы позволял безопасно переносить бомбу и эффективно срабатывал на взрыв в нужный момент. Поиск варианта конструкции взрывателя занял некоторое время, но в результате удалось создать оригинальный механизм, срабатывавший при механическом ударе корпуса бомбы о любую твердую поверхность. Мощность бомбы была заранее согласована с Хозяином, но исполнители не должны были знать ее реальную взрывную силу. Для этого Кибальчич во время показательных испытаний бомбы вместе с Желябовым и его метальщиками демонстрировал им только действие самого взрывателя. Взрыватель срабатывал даже при соприкосновении с рыхлым снегом, издавая легкий хлопок.

Перед завершающим актом основательно отрепетированной пьесы возникло новое осложнение, и снова связанное с Желябовым. В эпосе Веры Фигнер этому эпизоду, но в сокращенном виде, нашлось место в главе «Февральские дни»:

«15 февраля, в воскресенье, император, ездивший по воскресеньям в Михайловский манеж и всегда по разным улицам, проехал по Малой Садовой. Подкоп к этому времени был уже кончен, но мина не заложена. Когда мы узнали об этом, то возмутились медленностью техников. Следующего проезда приходилось ждать, быть может, целый месяц.

Негодуя, Комитет на заседании постановил, чтобы к 1 марта все приготовления были кончены, мина и разрывные снаряды готовы. Наш план состоял из трех частей, преследовавших одну цель, чтобы это, по счету седьмое покушение наше было окончательным. Главной частью был взрыв из магазина сыров» [16].

Заминка последних приготовлений объяснялась вовсе не «медленностью техников», как повествовала Вера Николаевна, а очередным обострением застарелой болезни Желябова – вождизма.

Первые признаки пробуждения болезни обнаружились сразу после ареста Михайлова. Желябов вызвал в Петербург своего старого приятеля по Новороссийскому университету М.Н. Тригони. Самомнение и гордость распирали Желябова: ему не терпелось показать Тригони свои достижения в столице: сырную лавку на Малой Садовой, типографию, конспиративные квартиры и, главное, свою свободу принимать решения, которой у него не было до ареста Хозяина. Для удобства передвижения по городу Желябов завел себе персонального извозчика, Тетерку, официально оформившего номерную бляху в городской управе. Душа не лежала потерять такое благосостояние в один миг. Желябов, как мог, тормозил последнюю акцию. Университетский приятель Тригони сразу по приезде в Петербург почувствовал за собой слежку, но значения не придал, так как жил по своему паспорту и возможной проверки не боялся. Все телодвижения Желябова были доложены Михайлову в крепость, и после того, как Желябов обзавелся извозчиком, решение было принято. Для начала взяли Тетерку, который только успел прикипеть к своей лошадке. Лишившись извозчика, Желябов сигнала не понял и продолжал гнуть свою линию, о которой поведала нам Вера Фигнер. Тогда Михайлов обратился к своему агентурному конфиденту Черевину и попросил изъять Желябова из «революционного» оборота. Двух университетских друзей взяли вместе в номерах г-жи Миссюры, на Невском проспекте, где остановился Тригони [17]. В номере Михаила Николаевича нашли мешок нелегальной литературы. Арест Желябова 27 февраля 1881 года был продиктован исключительно его невнятным поведением и опасностью срыва запланированной акции, как это случилось когда-то под Александровском. Важную задачу по формированию группы метальщиков Желябов успел выполнить. Она составилась из двух нищих студентов Гриневицкого и Рысакова, чернорабочего Михайлова и приемного сироты Емельянова, рекомендованного Анной Корба.

Вся группа представляла на самом деле довольно ровный состав людей, одинаково мотивированных на получение внушительного бонуса. Каждый из этих несчастных молодых парней, обманутых социалистическим бредом и пустыми обещаниями, строил свои планы на будущее. Рабочий Тимофей Михайлов мечтал открыть лавку в родной деревне и зажить припеваючи. Дело, в которое они впутались, поставило крест и на их планах, и на самой жизни.

Последний штрих в программе Михайлова по дезинформации министра внутренних дел Лорис-Меликова – указание на подкоп под Малую Садовую улицу. Сообщение поступило к министру от агентуры Черевина, что где-то на Малой Садовой ведут подкоп. Немедленно для проверки сигнала был отправлен техник градоначальства генерал-майор Мровинский. Ему было предписано провести сквозную проверку всех подвальных заведений на улице в сопровождении чинов полиции. Техник Мровинский не справился со своей задачей и не проявил должной бдительности. Он посетил лавку Кобозева и не обнаружил в ней ничего подозрительного [18]. Впрочем, это уже ничего изменить не могло. Получив отрицательный результат проверки Мровинского, министр тем не менее отдал распоряжение не направлять кортеж императора по Малой Садовой – «береженого Бог бережет».

Решающее совещание по проведению акции состоялось на другой день после ареста Желябова, то есть 28 февраля 1881 года, в субботу. Вера Фигнер запамятовала, был ли на совещании Лев Тихомиров. На этом основании можно смело утверждать, что Тихомиров на этом совещании был, и более того, он его проводил и ставил задачи. Как стало очевидным: мина в подкопе на Малой Садовой так и не была заряжена, и указаний на сборку ручных бомб никто не давал. Результат подготовки покушения под руководством Желябова был налицо. Тихомиров передал товарищам по борьбе категорическое указание Хозяина, поступившее из тюрьмы: «Действуйте или расходитесь». Со стороны техников никаких проблем не возникло, так как Кибальчич уже имел готовые компоненты бомб и необходимый запас взрывчатки. Исаев направился в лавку сыров заряжать мину и готовить электрическую цепь. Фроленко получил приказ замкнуть цепь, если царь поедет в воскресенье по Малой Садовой.

Руководить метальщиками вызвалась Перовская. Запущенное состояние дел к решающему моменту касалось ее лично. Желябов был ее гражданским мужем, и все собравшиеся понимали ее душевное состояние. Все приходилось делать в последнюю ночь. Трое техников: Кибальчич, Грачевский и Суханов – без особого напряжения за ночь собрали четыре снаряда на квартире Веры Фигнер. Утром 1 марта 1881 года Перовская вместе с готовыми бомбами отправилась на инструктаж метальщиков. Метальщики в полном составе прибыли на квартиру по Тележной улице, недавно снятую именно для этих целей. Надо отдать должное Софье Перовской, умевшей делать дело без суеты и лишних слов. На вопрос одного из метальщиков: «Куда подевался Желябов?» – Перовская честно ответила: «Он арестован». Конечно, ей пришлось прибавить несколько успокаивающих слов об условиях контракта, которые будут выполнены при всех обстоятельствах. Метальщики, получив каждый по бомбе, завернутой в белый платок, вслед за маленькой женщиной-командиром выдвинулись на Невский проспект в район улицы Малая Садовая. По близлежащим улицам рассыпались наблюдатели-сигнальщики. Точную картину ожидания проезда императора на развод караулов и обратно дал Лев Тихомиров:

«Перовская сначала расположила своих бомбистов на Малой Садовой. Но затем поместила их на Невском в кофейне Андреева, откуда их одинаково удобно было бросить, глядя по обстоятельствам – на Малую Садовую и на Екатерининский канал. Обстоятельства эти вполне определились, когда император, кончив развод, заехал в Михайловский дворец. Стало ясно, что он поедет дальше по Екатерининскому каналу. Туда Перовская и двинула поспешно свою команду…» [19].

Любые планы корректируются на месте, и в данном случае расположение метальщиков вдоль Екатерининского канала было идеальным. Нападение на императора потом описывали более 40 свидетелей. Здесь стоит привести только три показания, наиболее информативных и достоверных, – Кузьмы Мачнева, унтер-офицера Собственного Его Величества Конвоя, Михаила Назарова, мостового сторожа на конно-железной дороге, и Василия Горохова, младшего медицинского фельдшера Павловского полка:

«Кузьма Мачнев. Я вчера сопровождал Государя императора и ехал на козлах его кареты. Перед взрывом мы ехали очень шибко, но я успел заметить на набережной Екатерининского канала, а именно: на панели у решетки канала, какого-то молодого, безбородого человека, который, когда карета Государя поравнялась с ним, обернулся к ней лицом и метнул под нее одной рукой какой-то белый комок. Вслед за тем раздался первый взрыв, который меня только оглушил. После того я пошел вместе с Государем, вышедшим из кареты, к тому месту, где задержали произведшего взрыв человека, показавшегося мне тем самым, который метнул комок под карету, – хорошо я не мог его рассмотреть, так как была густая толпа народу. Государь спросил о чем-то задержанного и затем, обернувшись, сделал несколько шагов назад, как у него и у меня под ногами раздался второй взрыв, после которого Государь и я упали. Что было потом, не помню, так как был ранен»;

«Михаил Назаров. Сегодня я счищал снег с пути конно-железной дороги по проезду Екатерининского канала, когда увидал ехавшую по проезду карету Государя Императора. Тут я увидел, что шедший по панели канала навстречу карете Государя человек, теперь мне предъявленный, когда карета с ним поравнялась, бросил под ее задние колеса что-то вроде белого кома, которое я принял за ком снега; тотчас же раздался взрыв, и человек, бросивший ком, побежал по панели, я бросился к нему на встречу и повалил его на панели. Ко мне подбежали два офицера, ехавшие за государем, и трое или четверо солдат. Карета остановилась, и Государь, подойдя к нам, изволил спросить: «Этот самый преступник?», на что один из солдат отвечал утвердительно. Тогда Государь изволил сказать «Держите его» и затем отойти. Не успел он сделать пяти, шести шагов, когда раздался второй взрыв, от которого меня откинуло в сторону. Я видел, как Государь упал от взрыва»;

«Василий Горохов. 1 марта в воскресенье я был уволен со двора и около двух часов пополудни проходил по набережной Екатерининского канала по левой стороне, направляясь к Невскому. Около Михайловского сада я обогнал человека невысокого роста, так примерно не выше воротника моего мундира (2 аршина, 6 вершков), с светло-русыми, вернее беловатыми, длинными волосами, одетого в летнее драповое пальто, и высокой шапке, как бы котиковой, на манер гречневика. У этого человека в согнутой кверху руке был маленький белый узелок. Когда я перегнал его, приблизительно шагов на 15, то увидал выезжающую из Инженерной улицы карету Государя Императора, окруженную казаками. Казаки ехали два впереди, двое по бокам у задних колес кареты и два сзади ея. За каретой Государя ехало несколько экипажей с г.г. офицерами, из которых один на паре впристяжку ехал первым или вторым, не припомню, в полустоячем положении, выглядывая из-за кучера, смотря вперед к карете Государя. Карета ехала мне навстречу, почему я остановился и стал во фронт для отдания чести Его Величеству и в это время случайно увидел человека, которого я обогнал, так как он тоже остановился, не дойдя до меня шагов шести, только я стоял ближе к решетке, а он у самой панели. Во время проезда Государя Императора мимо меня я провожал карету глазами, стараясь смотреть в самое окно кареты, и видел, как Его Величество изволил сделать мне под козырек. Когда же карета проехала шагов на десять и со мной поравнялись сани впристяжку, я стал поворачивать направо к Невскому, то есть становиться спиной к карете, и в это время услыхал выстрел, как из пушки, и почувствовал сильное движение воздуха, подпиравшее мне снизу под зад. Я моментально повернулся назад и увидел, что из двух задних казаков одного не было на лошади, а другой не то падал с лошади, не то слезал с нее, и около них расходился дым, а на меня бежал человек, которого я обогнал, только уже без узелка в руке, и за ним гнался городовой. Мне показалось, что городовой усиленно шагнул вперед и наступил бежавшему на пятку, отчего тот упал вперед на руки…».

Один и тот же эпизод, рассказанный разными людьми, зафиксировал бросок бомбы под задние колеса кареты. Бомба, взорвавшись под днищем кареты, поразила двух задних казаков конвоя, но не затронула метальщика Николая Рысакова, который остался невредим и был схвачен на месте. Не менее четко у фельдшера Горохова отложился в памяти второй взрыв, последовавший после задержания злодея:

«В это время я взглянул по направлению кареты Государя и увидал, как Его Величество уже выходил из левых дверей кареты, а к нему навстречу бежали офицеры, по-видимому, те, которые ехали в экипажах, так как таковые стояли пустыми у панели возле сада.

Государь изволил направиться к нам и остановился шага на два или на шаг, не дойдя до преступника, спросив: «Это тот, который стрелял?» – «Так точно, Ваше Императорское Величество», – отвечали мы враз. – «Посмотрите, нет ли у него чего».

На это мы ответили, что из-за пазухи торчит револьвер, и Государь приказал офицеру, который ехал стоя, отобрать револьвер. Офицер вытянул за рукоятку револьвер, после чего Государь поправил на себе за концы воротника шинель, и, как мне показалось, вместе с поправлением шинели, Государь погрозил преступнику указательным пальцем правой руки, а затем, повернувшись к нему спиной, пошел к своей карете. Мы вчетвером продолжали держать преступника в том же положении, и я провожал глазами Государя Императора.

Тут мне, как во сне, как бы в тумане, показалось, будто спешит сойти с тротуара на мостовую, навстречу Государю, какой-то молодой человек небольшого роста, и как будто я видел у него меховой воротник на пальто, затем если не от молодого человека, то, во всяком случае, от решетки канала что-то промелькнуло к самой ступне левой ноги Государя, – все это произошло в одно мгновение, после которого раздался оглушительный взрыв.

Как только раздался треск, Государь, окружавшие Его офицеры, казаки, молодой человек, который мне показался, и народ поблизости – все сразу упали, точно что сразу всех подкосило. За выстрелом на высоте выше человеческого роста образовался большой шар беловатого дыма, который, кружась, стал расходиться и распластываться книзу…» [20].

Фельдшер Горохов оставил нам бесценные штрихи беспрецедентного убийства монарха, окруженного своими офицерами и бесчисленной толпой народа, в самом центре своей столицы. Два нищих студента, с невинными, белыми узелками в руках, без всяких видимых усилий покончили с человеком, ехавшим в блиндированной карете в окружении конной охраны. С технической точки зрения это был триумф нового, компактного оружия. В политическом смысле произошел насильственный захват российского трона нелегитимным потомством императрицы Марии Александровны. Российскому обществу так и не объявили, каким был первый брак императора Александра II, в соответствии с законами империи. Не успели объявить…

Дальше все происходило по формуле «Победитель получает все». Формально все было чисто – убийство совершила революционная партия «Народная воля», и разбираться тут было не в чем. Убийством был потрясен весь мир: в Санкт-Петербург потянулись иностранные делегации, скорбными телеграммами был переполнен весь мировой эфир.

Особые чувства испытывал Британский королевский дом, для которого сохранение «статус-кво» в брачных делах своих членов было главным политическим приоритетом. Передача власти в Петербурге проходила не менее драматично и зрелищно. Проигравшим «number one», разумеется, был министр внутренних дел граф Лорис-Меликов. Для него устранение суверена стало не просто катастрофой, а своеобразным концом жизни. Воспрянувший духом граф Валуев, с трудом сдерживая свои чувства, записал в дневнике: «Не могу забыть лица графини Лорис-Меликовой, когда ея муж уезжал во дворец. Она стояла на лестнице, как статуя, как жена Лотова, без краски, без движения, без голоса, даже без подвижности в устах и взгляде. Она чувствовала и сознавала, смутно, но более, чем он». Кроме моральной победы над своим конкурентом, Валуева распирала гордость за порученную ему новым императором Александром III подготовку манифеста о восшествии на престол:

«Когда я поехал в Аничков дворец в 11-м часу с проектом манифеста, Невский был похож на обыкновенный Невский в эти часы. Мне было поручено написать манифест. Исполнил это при сотрудничестве Набокова, кн. Урусова и Сольского. Переписал Набоков, и он же, по званию министра юстиции, поехал со мной в Аничков и после подписания манифеста взял его с собой для дальнейших распоряжений. Государь и императрица (еще непривычно их так называть) были вдвоем. Впечатление homely – доброе, семейное. Я читал проект; он подписан» [21].

Русский трон был передан в новые руки в ту же ночь…

Официальное перенесение тела покойного императора из Зимнего дворца в Петропавловскую крепость происходило около полудня 7 марта. При сильном морском ветре многочисленная процессия пешком преодолела довольно длинный путь «чрез Николаевский и Тучков мосты и кругом крепости чрез весь Александровский парк в Иоанновские ворота» [22]. За гробом шли Александр III, вдова покойного государя светлейшая княгиня Юрьевская, великие князья, иностранные принцы и свита. Поминальные торжества шли своим чередом еще несколько дней и были отмечены не совсем рядовым событием даже для самых громких похорон.

В «Дневнике событий» [23] церемония, происходившая в Зимнем дворце 16 марта 1881 года, удостоилась небольшой сухой записи:

«Происходила передача Его Величеству ордена Подвязки. Принц Уэльский, представляющий при этом случае королеву Викторию, наследный принц германский и прусский, герцог Эдинбургский, великий герцог Гессенский, свита принца Уэльского и члены английского посольства по прибытии в Зимний дворец были встречены почетным караулом и потом, предшествуемые придворными чинами, неся знаки ордена, вступили в тронную залу, где Его Величество, при этом случае не имея на Себе никаких других орденов, стоял перед троном, окруженный членами Императорской фамилии, министром двора, обер-гофмаршалом, обер-церемонимейстером и свитой. Лица, несущие знаки ордена, стали в стороне от трона, возле принца Уэльского, который передавал эти орденские знаки…».

Британский королевский дом увенчал Александра III своим высшим орденом, имеющим девиз «Пусть будет стыдно тому, кто подумает об этом плохо». При всей двусмысленности награждения британским орденом на похоронах убитого отца Александр III не мог отказаться его принять. Вместе с орденом началась новая европейская политика России, в которой германское направление стало на глазах трансформироваться в нечто, совершенно не свойственное тем основам, которых придерживались два последних российских императора – Николай I и Александр II. Присутствовавший при награждении принц Вильгельм, посвященный своей германской родней в особенности происхождения покойной русской императрицы Марии Александровны, сына которой награждала британская корона, мог только гадать, куда подует ветер российской политики при внуке барона де Гранси. Убитый император открыл ворота власти кучке людей, порожденных им самим, оставив русский трон тщеславным и пустым отпрыскам слуги немецкой герцогини.

Санкт-Петербург. Парк на Елагином острове.

Лето 1866 года.

По аллее прогуливается красивая пара. Это император Александр II и княжна Екатерина Долгорукова. Слышна приглушенная беседа. Чувствуется некоторое напряжение.

Александр. Не хочу от Вас ничего скрывать, княжна, но Вы, конечно, понимаете, что я жил по другим, не мной установленным правилам. При этом моими поступками управлял отец. Он оставлял для меня определенную свободу выбора, но она заканчивалась у обозначенной им границы. Скажу Вам больше: я и эту границу нарушил по молодости и неосмотрительности. Быть может, когда-нибудь я решусь рассказать Вам все подробности моего брака. Сейчас это делать преждевременно, тем более что это касается не только меня. Вы знаете, княжна, какое горе постигло меня, когда я потерял сына Николая. Скорее всего, его уход, по воле Господа, вернул меня к действительности, которой я пренебрег когда-то. Но вот я встретил Вас – все переменилось: и я уже не тот, и все, что меня окружает… Теперь у меня есть полная уверенность, что наконец нашел свою женщину и больше мне никто не нужен.

Княжна. Допустим, что все это так. Какое же место Вы мне отводите? Вам хорошо известно, что семья моя бедна и рассчитывать мне не на что.

Александр. Ничего рассчитывать Вам не придется. Вы под моей защитой. Между нами должно быть взаимное доверие, и тогда мы украсим нашу жизнь только радостью, и никто нам в этом не посмеет помешать.

Княжна. Вы должны понять, на какой шаг я решаюсь. При этом надеюсь, что все наши прошлые встречи и разговоры не дали Вам повода думать обо мне дурно или подозревать во мне ущербную личность. Будьте уверены, я никогда и ни при каких обстоятельствах не стану ни о чем просить, и моя судьба останется на Вашей совести.

Александр. Княжна, с этой минуты мы будем близки так, как только позволяет мое положение.

Вместе они подходят к двум ожидающим их экипажам. Прощаясь, император помогает княжне подняться в карету. Экипаж отъезжает, император провожает его взглядом, затем садится в свою карету и уезжает. В карете придворная дама Варвара Игнатьевна Шебеко(Вава) и княжна Екатерина Михайловна Долгорукова.

Княжна. Вот я и подошла к последней черте, Вава. Что меня ждет за ней, известно только Господу.

Шебеко. Говорите толком, Катрин. Он объяснился?

Княжна. Да, он объяснился, как мог. Только что-то на душе моей совсем не стало легче. Даже наоборот. Да и что он мог сказать? Только обещать и заверять меня, что нас ждет только хорошее.

Шебеко. Действительно, сейчас требовать от него каких-либо гарантий просто глупо. Ты и сама, Катрин, должна понимать, что все зависит от того, как у вас с ним будут развиваться отношения. Думаю, что главное – не стать для него обузой. В его положении это невыносимо. Придется смириться с ролью украшения Его величества. Уверяю тебя, Катрин, для начала уже неплохо…

Санкт-Петербург. Мошков переулок.

Дом коменданта Императорской главной квартиры

полковника А. М. Рылеева.

Слуга (докладывает Рылееву). Придворная дама Варвара Игнатьевна Шебеко просит принять.

Рылеев распоряжается пригласить.

Рылеев (после взаимных приветствий). Рад Вас видеть, Варвара Игнатьевна. Извините, но прямо к делу. Государю угодно пригласить Вас, с известной особой, завтра во дворец Бельведер к восьми часам вечера. Карета будет подана, куда Вы скажете. Возможно, Вам придется там заночевать. На первом этаже, в кабинете Вам будет приготовлено место. Дорогая Варвара Игнатьевна, надеюсь, Вы все понимаете и подготовите Вашу подопечную правильно все воспринимать.

Шебеко. Допустим, Александр Михайлович, мне и так все понятно. Для того чтобы все прошло гладко, расскажите мне подробнее, как все будет происходить.

Рылеев. Разумеется. Карету оставите у главного входа и поднимитесь во второй этаж. Там будет сервирован стол на три персоны и приготовлено все необходимое для приятного вечера. Для княжны подготовлены отдельные апартаменты с ванной и прочими удобствами. Государь прибудет несколько позднее и присоединится к вам. Когда Вам оставить их наедине, сообразите сами. Вся прислуга будет удалена и появится только утром у кабинета на первом этаже. Завтрак сервируют там же, в кабинете на первом этаже, по Вашему сигналу. Утром Государь Вас покинет. Через некоторое время Вы сможете уехать тоже. Слушаю Ваши вопросы.

Шебеко. Вижу, Вы все продумали, но как мне быть, если вдруг понадобится что-либо?

Рылеев. Из дворца привезут лакея Петра, он нем как рыба и сообразителен. Петр будет находиться во флигеле. Связь с ним – по устроенному в кабинете звонку. Добавлю от себя, Варвара Игнатьевна, что Государь поручил мне подобрать подходящую квартиру для княжны и дачу в Петергофе. Вы можете заверить княжну, что ее положение будет устроено надежно и комфортно. Думаю, Вы и без меня найдете для княжны слова, чтобы объяснить, какие ограничения на нее накладываются в связи с этим.

Дворец Бельведер, близ Петергофа.

1 июля 1866 года.

Вечер. К парадной лестнице Бельведера подъезжает карета, из нее выходят две дамы и поднимаются по ступеням. Это Варвара Игнатьевна Шебеко и княжна Долгорукова. Из прихожей первого этажа они сразу поднимаются в бельэтаж.

Шебеко. Катрин, не могу удержаться от восхищения. Такое место мог выбрать только человек, обладающий вкусом. (Подходит к окну.) Какой потрясающий пейзаж! Как надо любить женщину, чтобы первое любовное свидание устроить здесь, в Бельведере! Тебе здесь нравится?

Княжна. Поверьте, Вава, мне не до восторгов. Голова забита мрачными мыслями. Что из всего этого выйдет?!

Шебеко. Что выйдет, не знает никто. Сейчас тебе предстоит встретить свое счастье. Какие мрачные мысли? К тебе стремится Император! Тебе удалось главное – стать единственным предметом его внимания. Уверяю, в такое не могла поверить даже я, твоя ближайшая подруга. Надо просто оставаться самой собой, а остальное сложится, без всякого сомнения. Катрин, ты начинаешь писать свою судьбу с чистого листа. Кажется, там вход в твои апартаменты. Пойди и осмотрись, а я, пожалуй, удалюсь – Государь вот-вот подъедет.

Из подъехавшей к главному входу кареты выходит император и быстро поднимается по лестнице.

Дворец Бельведер. 2 июля 1866 года.

Утро. Император полуодетый сидит на краю постели княжны, обнимая ее за плечи.

Александр. Представь, дорогая, как я рад, что теперь мы просто Катя и Саша. А теперь представь, как тяжело твоему Саше оторваться от тебя и возвращаться к делам.

Княжна. У тебя, Саша, дела, а куда вернусь я? Каково мне, с моими мыслями, предчувствиями и ожиданием? Лить слезы и глядеть в окно…

Александр. Для слез у тебя будет мало времени. Мы будем часто видеться. Поверь, я весь переполнен чувством и совершенно не разделяю твоих мрачных мыслей. Мы станем видеться как можно чаще. Рылеев все устроит. Где твоя Вава?

Княжна. Она, должно быть, в кабинете, на первом этаже…

Александр. (Целует княжну.) Никто и ничто не разлучит нас. Вава сейчас будет здесь. (Уходя) Скоро увидимся, любимая. (Уходит.)

В апартаментах княжны появляется Варвара Шебеко.

Княжна за ширмой одевается. Шебеко подходит к постели и отбрасывает шелковое одеяло.

Шебеко. Да, овечку зарезали. Поздравляю, Катрин, с началом взрослой жизни!

Княжна (уже одетая). До сих пор не пойму, Вава, как я осталась жива. Никогда не могла даже представить, что с мной можно делать такое… Быть может, стоит убрать это? Что подумают слуги?

Шебеко. Ах, Катрин, разве слуги думают? Пойдемте завтракать, уже все подано. Экипаж прибудет через полчаса.

Счастливое время…

Эпизоды: проходят картины тайных встреч императора и княжны Долгоруковой в кабинете Николая I, на первом этаже Зимнего дворца, в Царском Селе и снова в Бельведере.

Санкт-Петербург. Зимний дворец. 16 апреля 1867.

Покои императрицы.

Прием княжны Екатерины Долгоруковой императрицей Марией Александровной по случаю назначения ее фрейлиной Ее Величества.

Императрица. Княжна, Государю императору угодно заботиться о Вашей семье, и мне приятно объявить о пожаловании Вам звания фрейлины Ее Величества. Примите фрейлинский шифр и будьте его достойны.

Княжна (принимает сафьяновую коробочку с фрейлинским шифром, целует руку императрицы, склоняясь в поклоне). Ваше Величество, от всего сердца благодарю Вас за оказанную Государем и Вами честь моей семье и мне. Я и все мои близкие желают Вашему Величеству здоровья и молятся за Вас перед Господом Богом нашим Всевеликим.

Императрица (внимательно рассматривая княжну). Теперь Вы фрейлина, княжна. Есть ли у Вас жених?

Княжна. Ваше Величество, предложение мне сделано, но назвать этого человека женихом я пока не готова.

Императрица. Надеюсь, княжна, Ваше новое звание откроет Вам двери лучших домов.

Легким кивком головы императрица дает понять, что аудиенция закончена.

Княжна кланяется и уходит.

Санкт-Петербург. Май 1867 года.

Дом коменданта Императорской главной квартиры генерал-майора Рылеева.

Слуга докладывает о прибытии придворной дамы Шебеко.

Рылеев (слуге). Проси же ее сюда, поскорее. (Обращается к входящей Шебеко) Варвара Игнатьевна, у меня для Вас приятное известие. Государю угодно отправиться в Париж на Всемирную выставку. Приглашает французский император. (Рылеев поднимает руку, предваряя недоуменный взгляд Шебеко.) Понятно Ваше удивление, но Вы вместе с княжной тоже должны проследовать в Париж, но несколько ранее. Вот Вам адрес небольшого отеля на улице Бассдю Рампар – это недалеко от Елисейского дворца. (Подает ей карточку.) Остановитесь там. Номера Вам забронируют.

Шебеко. Как все неожиданно, генерал. Потребуются новые туалеты для княжны, возможно, и другие вещи. Всего не перечислишь.

Рылеев. Будьте покойны, Варвара Игнатьевна, в официальных мероприятиях Вам участвовать не придется. Все, что потребуется, Вам станет передавать мой адъютант поручик Смелков. Он будет в Париже на постоянной с Вами связи. Свои письма императору княжна может передавать через него. Что касается вещей, напишите список – Вам все доставят. Паспорта, проездные документы и деньги получите днями. Одно прошу, дорогая Варвара Игнатьевна, – отлучаться из отеля, только дав мне знать.

Париж, отель на улице Бассдю Рампар.

Начало июня 1867 года.

Десять часов вечера. К отелю подъезжает фиакр. Из отеля выходит дама под вуалью, садится в фиакр, который сразу отъезжает. Фиакр останавливается у калитки сада Елисейского дворца. У калитки даму встречает офицер в плаще и жестом показывает тропинку, ведущую к скрытому в зарослях входу. Офицер своим ключом открывает входную дверь и пропускает даму внутрь…

За дверью княжну Долгорукову встречает император Александр II.

Объятия и поцелуи.

Александр. Дорогая Катя, ты не представляешь, как я ждал нашей встречи здесь. Теперь мы будем видеться каждый день. Будем считать этот вояж нашим свадебным путешествием. Ты уже успела оглядеться в Париже?

Княжна. Да, мы успели кое-что посмотреть с Вава. Были и на выставке. К сожалению, Саша, технические новинки не для меня, но зато мы оценили кухню «Русского трактира» г-на Корещенко из Москвы. Французы в восторге от всего, что там подают. И еще парижские магазины, но…

Александр. Понимаю, любимая, рад, что тебе интересно в этом городе, и ты увидишь здесь все, что пожелаешь. Рылеев пришлет тебе путеводитель, там ты выберешь самое интересное. Тебя везде отвезут, но деньги я доставлю тебе сам… Пойдем, я покажу тебе свои покои. Тут останавливался мой дядя Александр I, после Ватерлоо (увлекает княжну в глубь покоев)…

Раннее утро следующего дня.

Император в роскошном халате прощается с уже готовой покинуть дворец княжной Долгоруковой.

Александр. Умоляю тебя, дорогая, пиши мне ежедневно, письма станет доставлять человек Рылеева. Наши письма должны заполнить все время, пока мы в разлуке. Будь осторожна. Переписка наша не должна попасть в руки посторонних, твоя Вава – не исключение. Только человек Рылеева…

Княжна. Все поняла. Напиши мне, что ты думаешь о нас. Люблю тебя.

Княжна выходит из дворца через ту же дверь и в сопровождении офицера садится в отъезжающий фиакр.

Письма, тысячи писем…

Голос Александра II за кадром…

6 января 1868 года, 10 часов утра

Здравствуй мой ангел, люблю тебя больше жизни и счастлив любить тебя, вот он крик сердца, что принадлежит тебе навсегда, и что думает лишь о тебе и дышит лишь тобою… Я хочу, чтобы ты знала, прежде всего, что я рад, что заставил тебя вчера разделить со мной под конец то подлинное наслаждение счастьем, которое ты всегда умеешь давать мне. Мое письмо должно снова подтвердить тебе, что все наши впечатления совпадают и что вчера нам еще как-то труднее было расставаться и прерывать наше бенжерль (bingerle).

28 января 1868 года, 10½ часов утра

Я вернулся с прогулки со своей дочерью, и меня клонит в сон, но перед тем как лечь, я хочу сказать тебе, как я счастлив нашей недавней встречей. Мы оба ощущали, что совершенно обезумели, и я чувствовал, что нам хотелось опять бенжерль донельзя. Вот уж точно влюбились, как кошки, и только и думаем, как бы наслаждаться нашей любовью, которая составляет нашу жизнь и наше счастье. Все остальное для нас не существует…

Только вернувшись с бала, я опять берусь за перо, чтобы сказать тебе, мой любимый ангел, что я счастлив, что смог наконец вальсировать с тобой и что чувствую себя более влюбленным, чем когда-либо, и гордым, что принадлежу душой и телом моей обожаемой шалунье. Я чувствовал, что нам обоим страсть как хотелось бенжерль, и если бы могли очутиться вместе, теперь без него бы не обошлось…

Мы видели лишь друг друга. Я нашел твой туалет восхитительным, и в моих глазах ты, конечно же, была самой красивой из всех «миленьких»… Я сразу заметил, что надела мои серьги и браслеты, а я надел твои очаровательные запонки с фиалками, но, к несчастью, мне так и не подвернулся случай тебе их показать, а они так прекрасно подходили к форменному платью, в котором я был…

31 января 1868 года, 9½ часов утра, Малая Вишера

Я пользуюсь свободной минутой, перед тем как отправиться на охоту, чтобы поздороваться с моей обожаемой шалуньей. Меня тянет к тебе, ангел мой, и хочется бенжерль донельзя. Забыть не могу, как мы блаженствовали третьего дня.

В час ночи, в городе.

Наша охота была весьма удачной, и погода была подходящей, всего 9 градусов, солнце и безветрие. Нам с Реуссом удалось убить двух медведей. В 3 Ѕ часа мы уже возвращались в Малую Вишеру, и тут же на железную дорогу. Я отдыхал до 5 часов, а затем мы поужинали в вагоне, сыграли партию и прибыли в город в 8 часов. Я отправился прямо в Оперу, Гугеноты там меня ждали, и признаюсь, что эта музыка, которую я так люблю, в связи с прежними воспоминаниями доставила мне удовольствие, к тому же исполнение было превосходным…

1 февраля 1868 года, 11 часов утра.

Я получил твое милое вчерашнее письмо, за которое до глубины души благодарен тебе, милый ангел, лишь после того, как отправил тебе свое, и пользуюсь первой свободной минутой, чтобы сказать тебе, что счастлив соединиться с тобой в 6 часов и потом в 8 часов. Дверь будет открыта в 5 Ѕ часа. Люблю тебя без памяти, и мне страсть как хочется бенжерль.

Германия. Июнь 1870 года.

Курорт Бад Эмс, вилла «Petit Elysee».

В уютной гостиной император Александр II и княжна Екатерина Долгорукова.

Александр (тревожным тоном). В ближайшие два дня мы будем разлучены, дорогая. Мне предстоят серьезные разговоры с моим родственником, прусским королем Вильгельмом, и его канцлером Бисмарком. Вильгельм сговорчив, и с ним легко договориться. Но его канцлер – сущая бестия, и один бог знает, что выйдет из наших бесед. Княжна. Ты расстроен, Саша, скажи, в чем там дело? Как может министр так влиять на своего государя? Александр. Все очень просто, Катрин: немецкая нация чувствует себя униженной после наполеоновских погромов, и сейчас, объединившись вокруг Пруссии, германцы рвутся разделаться с Францией. Никак не могу решить, как себя вести в такой ситуации, когда война может вспыхнуть по любому поводу…

Княжна. Саша, ты абсолютно прав – все просто. Пусть они схватятся и выяснят, кто из них сильнее. Оставаясь в стороне от драки, всегда легче получить свою выгоду. Александр. Возможно, ты права, милая. Может, стоит заявить нейтралитет, и пусть победит сильнейший. (Развеселившись.) Почему я до сих пор не советовался со своей шалуньей?!

Александр обнимает княжну и, улыбаясь, уходит.

Снова письма…

За кадром голос княжны Долгоруковой.

11 ноября 1871 года, в 1 час пополудни.

Я только что вернулась, ходила к Муш (Мария – младшая сестра) и обратно, что составило около получаса прогулки, и я жду лишь момента встречи с тобой, что сделает меня счастливой. Твое милое письмо, что я сейчас получила, как всегда, было мне приятно, я люблю тебя до безумия, ты мой воображаемый муж, моя жизнь, мое все, и я должна признаться, что ничто не сравнится со счастьем обожествлять тебя, как я, и наслаждаться неистовством ощущения, что мы принадлежим друг другу перед Богом и наша связь навсегда, ничто не сравнится с этим чувством, что возвышает нас в наших глазах. Я знаю, что ты горд, как и я, и что ты беспрестанно благодаришь Бога.

В 11 часов вечера.

Наша встреча на Садовой была лучом солнца для нас, ты был так прекрасен в гусарской каске, и я гордилась своим воображаемым мужем, а затем потеряла тебя на Невской перспективе и не могла утешиться, что ты не заметил меня под аркой. Как можно быть таким рассеянным…

12 ноября 1871 года, в 10 часов утра.

Я немного спала, но сон был неспокойным и недолгим, меня переполняет нетерпение, я не могу дождаться 2 ј часа, чтобы увидеть тебя. Не опаздывай. Обнимаю тебя и люблю крепко, ангел, кукулечка мой, мое все. Да хранит нас Бог. Люблю тебя. Твоя навсегда.

В 11 часов утра.

Твое письмо, полученное накануне, наполнило меня радостью и отражает мои ощущения, что это настоящее счастье – обожать друг друга, как мы, и быть полностью поглощенными, околдованными и охваченными лишь одним чувством – принадлежности друг другу перед лицом Бога и нашей совести навсегда. Я понимаю, что ты наслаждаешься этим, как и я, что это возвышает тебя в твоих собственных глазах во всем, и, может быть, мы были созданы, чтобы произвести это священное зачатие, перед которым все бледнеет.

Санкт-Петербург. Утро 30 апреля 1872 года.

Зимний дворец, кабинет императора Николая I.

За ширмой, отгораживающей постель, раздается крик новорожденного ребенка. В кабинете Государь император, генерал Рылеев и кормилица. Из-за ширмы выходит доктор Красовский, он немного взволнован.

Красовский. Государь, роды были трудными, но с Божьей помощью все обошлось благополучно. Родился мальчик. Ребенок и роженица в полном порядке. Акушерка справится без меня. Могу ли я отбыть?

Император. Да, доктор, спасибо Вам. Можете идти. Вас отблагодарят.

Красовский низко кланяется и уходит.

Генерал (обращаясь к Рылееву). У Вас есть какая-нибудь свободная квартира?

Рылеев. Государь, позвольте мне забрать ребенка к себе домой. Там он побудет некоторое время с кормилицей. Квартиру и сиделку я подберу и отдельно Вам доложу.

Император. Да, пожалуй, так будет лучше. Только прошу тебя не сводить с ребенка глаз. Докладывай мне каждый день.

Рылеев (кормилице). Берите ребенка и садитесь в карету. Уезжаем немедленно…

Санкт-Петербург, Николаевский вокзал.

10 декабря 1877 года.

Многолюдная встреча императора Александра II, вернувшегося с театра военных действий, из-под Плевны. Над огромной толпой, заполнившей привокзальную площадь, флаги, гирлянды, крики «Слава царю!», «Ура!», звуки оркестра. Торжественный въезд императора в столицу – по Невскому проспекту до Зимнего дворца. Благодарственное молебствие в церкви Зимнего дворца: император и все вернувшиеся с ним офицеры в походной форме.

Звучит российский гимн.

Зимний дворец. Личные покои императора.

Поздний вечер того же дня.

В полутемной комнате двое: Александр и Екатерина.

Екатерина. Боже, как ты исхудал. Представляю, что ты перенес. Бедный Саша!

Александр. Да всем пришлось нелегко, но туркам в сто раз тяжелее и, главное, позорнее. Надо было видеть Осман-пашу, когда его привели ко мне в Плевне. Он не мог стоять, нога прострелена, два янычара его поддерживали. Осман сам отдал мне свою саблю, но я вернул ему оружие: не мог иначе… Турки держались до последнего. Только артиллерия, стрелявшая в упор, сломила их дух. У нас тоже большие потери, Катя.

Екатерина. Что дальше, Саша? Разве у нас нет ощущения, что пора кончать войну?

Александр. У генералов, милая душка, разыгрался аппетит: они хотели бы оседлать Босфор. Не понимают, что Европа никогда этого не потерпит. Я не собираюсь лезть в эту кашу, хватит уже Крыма. Ну, хватит о войне. Завтра собираюсь навестить детей. Как они?

Екатерина. Георгий постоянно спрашивает о тебе. Оля недавно была нездорова, но сейчас ей лучше.

Александр (обнимает и целует). Милая Катя, мне не верится, что мы снова вместе.

Зимний дворец. Март 1878 года.

Император за разбором писем в своем кабинете.

Император (читает донесение Главнокомандующего великого князя Николая Николаевича): «Ваше Императорское Величество! Из письма Вашего Величества от 20 марта долгом считаю почтительнейше объяснить обстоятельства, помешавшие мне своевременно занять и укрепить Босфор… Английскому флоту снова дано было приказание подойти к Босфору под предлогом ограждения безопасности английских подданных, но, в сущности, для ограждения политических интересов Великобритании. Я не считал себя вправе добровольно вызывать здесь столкновение с Великобританиею в то самое время, как нашею дипломатиею делались всевозможные попытки к мирному улажению затруднений и к предотвращению пагубной для нас войны. Стараясь исполнять по крайнему моему разумению и силам предначертания Вашего Императорского Величества, я изыскивал все средства, чтобы оградить наши интересы и сохранить возможность занять Босфор мирным путем – употребление же силы и возобновление войны зависело исключительно от Августейшей воли и приказания Вашего Императорского Величества. От всего сердца обнимаю тебя и Императрицу. Твой верный слуга и брат Николай. Яхта “Ливадия”, на Босфоре». (Откладывает письмо в сторону и облегченно вздыхает.) На этот раз твоя осторожность оправдана, брат!

Дания. Парк замка Фреденсборг. Май 1878 года.

По аллее прогуливается король Христиан IX под руку со своей дочерью принцессой Дагмар (русской цесаревной Марией Федоровной). Идет неторопливая беседа отца и дочери.

Христиан. Дорогая дочь, обстановка вокруг твоей страны после разгрома турок, к сожалению, накаляется. Европейские державы почувствовали лукавство России, которая под флагом защиты славян готова оккупировать пол-Европы. При этом зреет раздражение против твоего тестя, в Европе его считают главным агрессором. Не понимаю, зачем ему понадобилось находиться в действующей армии? Разве там мало главнокомандующего? С таких деталей начинается большая политика.

Дагмар. Папа, разумеется, я разделяю Ваши мысли, но здесь главное – менталитет русских. Большинство из них, а в особенности образованные люди, считает царя вождем нации, и отсиживаться в столице ему бы просто не простили.

Христиан. Возможно, это так. Для тебя и твоего обожаемого Саши сейчас важнее другое. В конце концов, в России есть разумные дипломаты, и все противоречия удастся утрясти. Твой супруг Александр является сегодня наследником русского трона и может стать императором, но, сколько мне известно, в вашей большой семье зреет серьезный конфликт.

Дагмар. Да, папа, ситуация ухудшается: императрица чувствует себя все хуже. Курорты и лечение не дают результатов. Доктора говорят, что ее сгубил климат Петербурга. Одним словом, император в какой-то момент может стать вдовцом. Между тем у него уже сложилась вторая семья с фрейлиной императрицы, и там есть сын. Эта авантюристка, княжна Долгорукова, стала просто тенью императора. По-видимому, он находится под ее влиянием и, похоже, во всем с ней советуется.

Христиан. Все, что ты говоришь, очень серьезно. Твоему Саше, чтобы не оказаться на обочине, надо срочно продвигать во власть преданных лично ему людей. Прежде всего в политической полиции и армии. Самое страшное – оказаться без поддержки в критической ситуации. Для привлечения таких людей понадобятся деньги. Деньги можно найти. Должен тебя предостеречь, что пользоваться счетами в банках России или средствами из государственного бюджета крайне опасно. Поэтому для тебя будет открыт номерной счет в одном из наших банков. Там ты сможешь брать наличные и с верным курьером переправлять в Петербург. Если императрицу призовет Господь, то возможен повторный брак императора, и тогда, по закону неизбежности вероятного, всплывет адюльтер Вильгельмины Баденской и вся эта история с незаконнорожденной дочерью. Полагаю, это главная угроза для тебя и твоего Саши.

Дагмар. Вы, как всегда, правы, папа. Мы с Сашей обсуждаем проблему Долгоруковой чуть ли не ежедневно. Для ее решения нужен хотя бы один верный человек, и не столько в армии, сколько в тайной полиции. Пока нет даже вакансии, чтобы попробовать продвинуть свою кандидатуру. Требовать замены на занятую должность очень сложно и может возбудить подозрения. Христиан. Спешить не стоит, Дагмар, но теперь надо использовать любую возможность.

Санкт-Петербург. Михайловская площадь.

Утро 4 августа 1878 года.

Два офицера, оживленно беседуя, прогуливаются по дорожке. Недалеко от них останавливаются легкие дрожки, и из них выходят двое крепких мужчин. У одного из них в руках какой-то предмет, завернутый в газету. Они идут навстречу офицерам, и, приблизившись, один из них обнажает завернутый в газету кинжал и вонзает в грудь одного из офицеров. Второй стреляет из револьвера, останавливая второго офицера. Двое нападавших садятся в ожидающие их дрожки и быстро покидают площадь. На площади возникает паника…

Царское Село. 5 августа 1878 года.

В кабинете императора докладывает генерал Селиверстов.

Селиверстов. Ваше императорское величество. Докладываю Вам о чрезвычайном происшествии, происшедшем сегодня в столице на Михайловской площади. Ударом кинжала убит Главный начальник Третьего отделения и шеф жандармов генерал Мезенцев. Убийцы, их было двое, скрылись на извозчике. Мезенцев в 4 часа пополудни, от раны, скончался.

Император. Печально. Что думаете о причине убийства, и кто мог его организовать?

Селиверстов. Государь, 2 августа в Одессе военным судом осужден к смерти и повешен некто Ковальский, за вооруженное сопротивление местным властям. В Одессе имели место беспорядки, подавленные военной силой. Возможно, это послужило поводом для нападения на генерала Мезенцева.

Император. Месть революционеров. Не слишком ли все организовано? Ковальский повешен 2-го в Одессе, а уже 4-го в столице убивают шефа жандармов! А у Вас нет даже подозреваемых. Ищите генерал, негодяи должны быть найдены. Я возлагаю на Вас исполнение обязанностей Главного начальника и шефа жандармов. Докладывайте мне о ходе расследования регулярно. Генерала Мезенцева похоронить с гвардейскими почестями.

Ливадия. Дача Екатерины Долгоруковой. Бьюк-сарай.

Начало октября 1878 года.

Император подъезжает верхом на коне к воротам дачи. Слезает с седла и отдает поводья сторожу, открывшему ворота. Проходит по дорожке и поднимается в дом. В небольшой гостиной императора встречает Екатерина Долгорукова.

Екатерина. Саша, как я рада! (Объятия и поцелуи.)

Александр. Катя, душка, как Вы здесь? Как малютка? Как ты себя чувствуешь?

Екатерина. Красовский сказал, что малютка в полном порядке, роды были легкими, и он собирается возвращаться в Петербург. Она сейчас спит, потом посмотришь. Расскажи, что у тебя нового, дорогой?

Александр. Ты знаешь, Катя, не дает мне покоя дерзкое убийство Мезенцева. Только вчера, с последней почтой из Петербурга получил письмо какого-то анонима с весьма подозрительными сведениями. Вот, полюбуйся (подает ей распечатанный конверт).

Екатерина (читает). «Его Императорскому Величеству. В собственные руки». (Садится на диван, достает из конверта письмо и погружается в чтение.) Саша, думаю, что ты тоже обратил внимание: наш доброжелатель уж слишком осведомлен – здесь и фамилия убийцы, и указание, где собирается шайка, и кинжал, купленный в Италии… Не кажется ли тебе, что письмо писано одним из участников шайки, чем-то обиженным или обойденным?

Александр. Да, Катя, ты читаешь мои мысли. Кроме этого, Мезенцева убили 4 августа, буквально через месяц после подписания постановлений Берлинского конгресса, а главное, после выходки англичан, захвативших Кипр. Кому-то надобно было запугать русского царя, а Мезенцев – только удобная мишень.

Екатерина. Как ты намерен поступить, Саша? В письме указывают на помощников в нашей полиции. Такое возможно?

Александр. Я принял решение назначить вместо Мезенцева генерала Дрентельна. Он честный службист и вилять хвостом не станет. Ему в поддержку, наверное, назначу генерала Черевина. Его настоятельно рекомендует Наследник. Скажу тебе откровенно – от фигуры Черевина я не восторге, к тому же у него слабость к вину, но умен – не отнимешь. Впрочем, Дрентельн за ним присмотрит. Вообще, душка, у меня ощущение, что наступает другая жизнь…

Екатерина (возвращает конверт). Неплохо было бы разыскать этого Кравченского.

Кабинет императора в Ливадийском дворце.

В кабинете, кроме императора, граф Адлерберг и генерал Черевин.

Император. После того как Вы познакомились с письмом анонима, любопытно узнать ваше мнение. Что скажете, граф?

Адлерберг. Государь, аноним, скорее всего, близко стоял к замыслу убийства Мезенцева. Отсюда его осведомленность и знание деталей. Возможно, убийца, Кравченский, где-то перешел ему дорогу. Вот он и старается его слить.

Император (поворачиваясь к Черевину). Вы согласны, генерал?

Черевин. Во всем надо разобраться. Многое будет зависеть от организации арестов: необходимо обрушиться, как снег на голову. Тогда, с Божьей помощью, удастся захватить главарей.

Император. Вам и карты в руки, генерал. Полагаю, Вам надо немедленно выехать в Петербург и повести все дело расследования убийства Мезенцева. Дрентельн уже принял должность, надеюсь, сработаетесь. О письме анонима немедленно телеграфируйте в Третье отделение, с соответствующими указаниями. Результаты докладывайте регулярно. Дело чрезвычайной важности.

Санкт-Петербург. 19 октября 1878 года. Набережная Фонтанки, 16. Кабинет Главного начальника 3-го отделения С.Е.И.В. канцелярии.

В кабинете двое: генерал Дрентельн и его заместитель генерал Черевин.

Дрентельн. Петр Александрович, управляющий делами Шульц подал мне докладную записку с просьбой ходатайствовать об увольнении по состоянию здоровья. Я уже доложил Государю об его просьбе. Полагаю, Вам надо, в интересах службы, принять от него дела, в особенности агентуру. Мне говорили, что у Вас есть некоторый опыт в этих делах. Шульц – старая лиса, но кажется, искренне хочет отойти от дел и передать все, что накопилось. Здесь во внутренней тюрьме скопилась масса арестантов по известному Вам сигналу анонима. Шульц может быть полезен в опознании личностей и сортировке всего этого сброда. Для пользы дела будьте с ним помягче, генерал.

Черевин. Не извольте беспокоиться, Ваше превосходительство, я все понимаю. От градоначальника сообщили, что пристав 1-го участка Московской части обнаружил недавно пропажу секретного циркуляра из нашей канцелярии. Подозревают одного писца, которого усиленно разыскивают. Надеюсь, мы его разыщем. Не тот ли это человек, через которого все утекало на сторону? Ожидаю быстрых результатов.

Там же, в кабинете управляющего делами 3-го отделения Шульца. Тайный советник Шульц и товарищ шефа жандармов генерал Черевин.

Шульц. Агентура, которую мы имеем, генерал, чрезвычайно слаба. Нет ни одного агента для внутреннего освещения так называемой «Земли и воли», действующей в столице. Здесь я совершенно согласен с Вашим предшественником генералом Селиверстовым, что все упирается в деньги. Хороший агент стоит хороших денег. Из того, что имеется сейчас, не могу порекомендовать ни одного. Это все люди для разового употребления. Вам будет остро необходим личный агент, работающий только с Вами. Это, поверьте мне, штучный товар и передаче из рук в руки не подлежит, как носовой платок в кармане. От себя скажу так: только когда, помимо денег, у агента есть страх, он начинает работать с полной отдачей. Поэтому ищите своего агента среди разоблаченных, а еще лучше, если человеку грозит виселица. Этот точно будет Ваш.

Черевин. Как сейчас обстоят дела с арестами? Удалось ли взять главарей?

Шульц. Сейчас главный вопрос – в опознании. Нахватали массу народа, почти все они с фальшивыми видами, и попробуй разберись, что это за птица. Ни одного человека, взятого на горячем. Улик пруд пруди: прокламации, брошюры и прочая ерунда, но нет ничего, выводящего на Кравчинского и его подельников.

Черевин. Давайте все по порядку: кто, когда и где арестован? Где содержатся? (Смотрит папки на рабочем столе Шульца.)

Санкт-Петербург. Здание градоначальства на Гороховой, 2.

30 октября 1878 года.

Кабинет градоначальника Зурова. Градоначальник встречает входящего генерала Черевина.

Черевин (после взаимных приветствий). Меня интересует арестованный 28-го числа Жданов. Ваше превосходительство, позвольте мне потолковать с ним с глазу на глаз.

Зуров. Разумеется, генерал. Сейчас его доставят в допросную. Там никто не помешает.

В комнате допросов. За столом генерал Черевин и арестованный Жданов.

Черевин. Итак, Жданов, последнее место твоей службы – писец 1-го участка Московской части? Жданов. Точно так, Ваше-ство, писец разных бумаг, что пристав велит. Черевин. Как же случилось, что ты открыл торговлю секретными бумагами? Кто тебя надоумил?

Жданов. В прошлом году, перед Масленицей, приятель мой, писарь Василий Березневский пригласил меня в себе на квартиру. Там мы выпивали, и Василий спросил меня: могу ли я доставать секретные приказы, за которые мне будут платить. Сразу после разговора в квартиру взошел мужчина лет 29, роста выше среднего, блондин. Березневский указал на меня и сказал, что приказы если нужны, то вот он будет доставать. После этого пришедший господин вынул 10 рублей и сказал: вот вам на расходы. Когда господин ушел, то Березневский сказал, что его фамилия Михайлов. После этого я стал носить секретные приказы на квартиру Березневского, где их прочитывал этот Михайлов и возвращал обратно. Через некоторое время Михайлов сказал, что уезжает и приказы надо передавать Жуковскому, казенному браковщику зарядных ящиков на заводе Растеряева.

Черевин. Ты носил бумаги на квартиру Жуковского? Жданов. Нет, мы встречались с ним в пивных и трактирах. Я уже сказал на допросе: следующая встреча – завтра, в трактире на Выборгской стороне. Черевин. Послушай, Жданов, ты понимаешь, что за торговлю секретными бумагами тебя потянут на виселицу. Тебя может спасти только одно – скажи, где обитает Жуковский, и ты спасен, я обещаю. Градоначальник тебе подтвердит.

Жданов. Конечно, Ваше-ство, одна надежда на Вас. Был я у него всего один раз, но адрес запомнил: Малая Дворянская, д. 13, кв. 6. Черевин. Хорошо. Пока об этом никому ни слова. (Вызывает охрану.) В камеру его.

В кабинет градоначальника Зурова входит Черевин.

Черевин. Поздравляю, генерал. Неплохой улов. У него развязался язык, теперь не остановится. Завтра нам с Вами предстоит важное дело: Жданов завтра встречается в трактире с Жуковским. Брать их обоих надо не сразу, пусть они потолкуют, выпьют, и главное, чтобы Жданов передал бумаги. Только тогда и берите с поличным. У меня к Вам еще одна просьба: выделить мне трех городовых покрепче и пролетку. Пусть они немедленно отправляются в Третье отделение, к Цепному мосту. Там я сам им поставлю задачу. Скажите им – задание специальное, получат сразу хорошие наградные, если сделают все, как надо. Когда возьмете Жуковского и допросите, переправьте его и Жданова в Третье отделение, там накопилось много вопросов к этим деятелям.

Зуров. Не сомневайтесь, все сделаем и троицу Вам подберем. Старшим у них будет унтер Ермолаев.

Санкт-Петербург. Фонтанка, 16.

Третье отделение С.Е.И.В. канцелярии.

Кабинет Товарища главного начальника генерала Черевина.

Входит унтер Ермолаев.

Ермолаев (докладывает). Ваше превосходительство, унтер Ермолаев прибыл с командой из градоначальства.

Черевин (поднимаясь из кресла). Хорошо, Ермолаев. Вот что тебе предстоит сделать: завтра рано утром со своими ребятами установите наблюдение за домом 13 по Малой Дворянской улице. Туда, в квартиру 6, должен явиться господин лет тридцати, блондин, роста выше среднего. Хозяевам он скажет, что ему нужен жилец Жуковский. Этого господина надо взять и доставить ко мне. Сам Жуковский уйдет по своим делам утром. Его не трогать. Пусть уходит. Затем двое зайдут в квартиру и будут ждать в комнате Жуковского, а один должен быть на улице, поблизости. Понял?

Ермолаев (улыбаясь). Как не понять, разве впервой?

Черевин. Упустить этого черта нельзя. Все бумаги, какие найдете в квартире и у гостя, доставите сюда. С вами пойдет жандармский офицер, но за гостя спрос с тебя, Ермолаев. Притащите гостя – получите наградные.

Санкт-Петербург. Фонтанка, 16.

1 ноября 1878 года.

Кабинет генерала Черевина. Вводят арестованного.

Черевин. У меня нет времени, Михайлов, играть с тобой в игры. Да и необходимости такой нет. Тебя опознал писарь Жданов, у которого ты покупал секретные циркуляры. Чтобы тебя повесить, остались одни формальности. Это займет дня три. Думаю, что я уложусь. Шанс остаться в живых для тебя только один – рассказать мне все без утайки. После этого либо получишь от меня предложение, либо лист чистой бумаги для последнего письма матери.

Арестованный. Понимаю, генерал, о каком предложении речь, не понимаю только, что за рассказ вы от меня ждете? Фамилии моих товарищей? Они все живут по фальшивым видам. Адреса квартир? Мне они неизвестны. Быть может, вы хотели узнать у меня что-то конкретное? Спрашивайте, попробую ответить.

Черевин. А ты не так прост. Что ж, скажи мне, известна тебе личность по фамилии Кравчинский?

Арестованный. Такую фамилию слышал, но где он обитает, не знаю.

Черевин. Правильно, он в розыске, а ты читаешь ворованные приказы. Может быть, тебе известно, по какому виду он появился в Петербурге?

Арестованный. Думаю, что у него заграничный паспорт, впрочем, я могу ошибаться. Генерал, а могу я Вас спросить: откуда Вам известна фамилия Кравчинский?

Черевин. Ты разве забыл, где находишься? Здесь знают и не такое.

Арестованный. Не хотите говорить. Тогда я скажу, откуда у Вас сведения о Кравчинском, – из письма анонима Государю Императору.

Черевин (с интересом рассматривает собеседника). Откуда тебе известно о письме?

Арестованный. Мне даже известно, как аноним написал фамилию Кравчинский. Хотите, напишу?

Черевин (подвигает арестованному чистый лист бумаги). Напиши.

Арестованный (берет ручку и пишет). «Кравченский» – вот взгляните. Черевин (удивленно). Так это ты писал письмо? Арестованный. Не сам, конечно, но диктовал я.

Черевин. Да, это меняет дело. Если «Михайлов» – твоя настоящая фамилия, то мне необходимо подтверждение. Напиши, пожалуйста, откуда ты родом и кто твои родители, мне придется дать запрос.

Арестованный (пишет). Кроме этого, еще в прошлом году я состоял студентом Технологического института. Там, наверное, подтвердят. Черевин. Хорошо, если так, то завтра у нас с тобой пойдет другой разговор. Надеюсь, ты быстро поймешь, что от тебя требуется. А пока отдохни, завтра я тебя вызову (вызывает охрану). В камеру его. (Арестованного уводят.)

Вновь кабинет генерала Черевина.

Дежурный офицер вводит арестованного.

Черевин. Присаживайтесь, Михайлов (указывает на стул). В Технологическом институте подтвердили вашу личность, и хотя ответ из Путивля на наш запрос еще не получен, будем считать, что теперь вы не аноним, а вполне установленная личность. Мучить вас допросами-расспросами уже нет никакого смысла. Надеюсь, вы вполне осознали свою ситуацию, которую повторю для закрепления. Дело, по которому вы, Михайлов, привлекаетесь, называется «Покупка секретных полицейских циркуляров у должностного лица, по предварительному сговору» и подлежит рассмотрению в военном суде. Приговор вам уготован. Однако я, генерал Черевин, предлагаю вам начать работу под моим личным контролем. Что скажете?

Михайлов. Предложение лестное, но что мне предстоит делать? Как вы себе это представляете? Черевин. А что тут представлять? Выходите отсюда, как ошибочно арестованный, с новым видом на жительство и продолжаете свою революционную работу. Инструкции получите, адреса конспиративных квартир для наших встреч тоже. Что вам не ясно?

Михайлов. Мне не понятно существо моей работы: только освещение работы организации или доставка документов? Возможно, вас интересуют конкретные личности?

Черевин. Для начала вы должны вернуться в обычную жизнь, но так, чтобы никто не знал, что вы побывали здесь. Можете сказать, что на квартире Жуковского попали в засаду, но вам удалось вырваться. Для убедительности завтра в какой-нибудь газете, в разделе «Хроника», появится короткое сообщение, что «полицией на Дворянской улице был задержан неизвестный, которому удалось вырваться и бежать. Преступника разыскивают». Своим друзьям скажете, что это были вы. Что касается конкретных заданий, то пока требуется одно: восстановить деятельность организации в полном объеме, вплоть до подпольной типографии.

Михайлов. Хорошо, но для этого требуются средства, и немалые. Даже если вы мне их дадите, то надо объяснять, откуда у меня они взялись.

Черевин. Правильно, но об этом позже. Сейчас надо покончить с формальностями. Вы должны подписать обязательство о работе моим личным секретным агентом. Не забудьте отметить, что уже оказали важную услугу правительству, разоблачив преступную группу Малиновской-Коленкиной. Текст я вам заготовил. Берите бумагу, садитесь поудобнее и пишите…

Михайлов (пишет). Вот, посмотрите, готово…

Черевин. Отлично, Михайлов. Что ж, начнем, пожалуй. Сейчас вас выпустят на свободу без всяких формальностей, и первое, что Вам надо сделать, – найти себе жилье и нанести визиты своим подельникам. Таких вы найдете немного, большинство из них уже в крепости. Чтобы вполне оценить ситуацию, недели вам хватит. Вот ваш новый вид на жительство. Пока поживете с ним, потом сделаем вам получше. Денег вам выдаю 100 рублей. Этого вам хватит на неделю. Пишите расписку. Через неделю, 7 декабря, возьмете извозчика у Коммерческого клуба на Английской набережной. Зовут его Степаном, бляха № 71. Он привезет вас в Петергоф, где мы с вами встретимся и обсудим нашу дальнейшую работу. Как видите, вы свободный человек, но находитесь под моей защитой…

Петергоф. Дача на окраине. 7 декабря 1878 года.

К дому подъезжает легкий экипаж, из которого выходит мужчина и поднимается на крыльцо. В прихожей человек снимает пальто и шляпу. Из гостиной раздается голос Черевина: «Проходите Михайлов, рад вас видеть. Располагайтесь».

Черевин (приглашает к столу, на котором закуски и бутылка вина). Если позволите, я стану называть вас Александр, а вы зовите меня просто генерал. Разговор предстоит долгий, и давайте, Александр, выпьем по рюмке, просто за удачу (разливает вино).

Михайлов (скромно). Как вам угодно, генерал. Готов поддержать ваш тост (выпивает рюмку). Черевин. Расскажите, Александр, что вы нашли в городе, остался ли кто из ваших товарищей на свободе. Михайлов. Остались кое-кто, но совсем мало. Придется начинать все сначала. Людей можно привлечь из провинции, для этого сохранились каналы связи. Не все из них люди обеспеченные, придется их устраивать и содержать. Кстати, Кравчинский, по моим сведениям, выехал за границу. Было бы неплохо, генерал, с вашей стороны несколько осветить общий план нашей работы и мою роль в этом плане.

Черевин. Общий план вам, конечно, надо знать, и я вас в него посвящу. Начнем же с другого конца, а именно с вас и вашей роли в организации. Вашим скрытым желанием, как я понял из письма «анонима» Государю, было уничтожение Кравчинского со всеми его подручными и захват лидерства в организации. Кравчинского вы убрали, а заодно отправили в крепость почти всех ваших подельников. Хорошая работа. Теперь вам предстоит стать руководителем, привлечь новых людей и научить их работать в условиях конспирации. С моей помощью – это реально. По моим прикидкам для работы понадобится человек 20–25. Лучше, если это будут люди, полностью от вас зависимые материально, то есть состоящие буквально на вашем обеспечении. Такими людьми можно управлять, не беспокоясь об их верности. Также необходимо, чтобы у вас появились особо приближенные люди: один – с хорошим пером, например какой-нибудь литератор. Другой – абсолютно преданный вам кассир, для распределения денег. Лично вы не должны давать деньги кому-либо, а делать это только через кассира. Ваши товарищи должны быть уверены, что вы такой же, как они: живете по фальшивому виду, снимаете недорогую квартиру, скромно, но чисто одеваетесь и питаетесь в дешевых трактирах. Деньги вы будете получать от меня в разных местах и в зависимости от успешной работы. Михайлов. Подходящих людей я уже начал вызывать из провинции, и по мере их приезда начнется формирование нового состава. Думаю, генерал, персонально никто из них вам не нужен, однако об одном вам будет интересно знать. Это некто Клеточников Николай Васильевич. Сам он из Крыма, служил некоторое время, а сейчас ищет место в столице. Мы с ним сошлись недавно. Я представился ему убежденным социалистом, и у нас появилось много тем для обсуждения. Думаю, что с документами и рекомендациями его можно хорошо и полезно для дела пристроить. Я слышал, вы совсем недавно назначены. Откуда же у вас такой опыт, как будто вы давно занимались противоправительственными кружками? Черевин. Когда-то, лет десять назад, мне пришлось вести дело Каракозова. Тогда я впервые столкнулся с кружками молодежи, такими же молодыми людьми, отчисленными из университетов или просто потерявшимися в этой жизни. У них был такой же настрой, что и у вас, Михайлов. Во всех своих неудачах и несчастьях они обвиняли правительство, а самые озлобленные – Государя. Как видите, время прошло, а мало что изменилось. Но мы отклонились от темы. Вам предстоит, по существу, возглавить новую группу недовольных, и только в этом качестве вы нам нужны. Вы правы, Клеточников может пригодиться. Вы пока поселите его в одну хитрую квартирку в доме Яковлева, на углу Невского и Надеждинской. Там в квартире № 35 проживает некто Кутузова Анна Петровна. Она подрабатывает у нас в агентуре. Дайте ему денег, пусть поиграет с ней в карты и обживется. Там посмотрим.

Михайлов. С этим понятно, но вы как-то обходите общий план работы. Быть может, тоже чем-то недовольны, генерал?

Черевин. Все несколько сложнее. В силу определенных причин группа очень высокостоящих и обладающих большими средствами лиц желает устранения нынешнего Государя. Деятельность вашей «Земли и воли» с появлением Кравчинского приняла направление политических убийств. Такое направление вполне устраивает этих господ, и они готовы всячески этому способствовать, но только если такая деятельность будет направлена на Государя. Вы понимаете, о чем я?

Михайлов. Понимаю. Надеюсь, и вы понимаете, чем я рискую. При этом вы умалчиваете, как вы поступите со мной, когда дело будет сделано. В том, что у вас, генерал, все будет хорошо, я не сомневаюсь.

Черевин. Думаю, что лично с вами будет подписан контракт, и его условия будут для вас весьма привлекательными. Скорее всего, в случае успеха дела вы сможете покинуть страну обеспеченным человеком и забыть все, что было, как сон. Подробно об этом поговорим на следующей встрече. Пока вам следует заниматься формированием кружка или организации. Привлекайте своих людей, то есть только тех, кто состоит у вас на довольствии и беспрекословно подчиняется. Будет вполне логично, если после громкого провала и исчезновения Кравчинского организация «Земля и воля» поменяет название. Подумайте об этом. Сейчас вы получите от меня 1000 рублей на текущие расходы. Пишите расписку. Увидимся перед Новым годом. Извозчик будет вас ждать в воскресенье, 24 декабря, в полдень, там же, на Английской набережной. Скажете ему только одно слово – «в гостиницу», и он вас привезет. Меня найдете в № 27. Все поняли?

Санкт-Петербург, Аничков дворец, гостиная цесаревны Марии Федоровны. Декабрь 1878 года.

Дежурная фрейлина (докладывает). Ваше высочество, прибыл генерал Черевин.

Мария Федоровна. Зовите.

Входит Черевин, раскланивается.

Черевин. Ваше высочество, Вы сегодня как свежая роза, вот уже и шмель прилетел.

Мария Федоровна. Петр Александрович, Вы, как всегда, с сомнительными шутками из Яхт-клуба. Велю, чтоб Вас туда не пускали…

Черевин. Ваше высочество, не делайте этого, в трактирах меня вконец испортят.

Мария Федоровна. Хорошо, я подумаю. Расскажите лучше, что нового?

Черевин. Самое главное сообщение – у Вашего покорного слуги появился секретный агент. Он не последний человек в пресловутой «Земле и воле». Сейчас он занят формированием своей собственной группы радикального направления. Уже намекнул, что неплохо бы заключить контракт и оговорить условия. Как Вы на это смотрите, Ваше высочество?

Мария Федоровна. Это неплохое известие, и мое мнение – вашего человека надо поддержать. Что касается контракта, мне надо посоветоваться и подумать о форме. Тянуть с этим не станем. Он должен понять с самого начала, что игра будет честной.

Черевин. Сложного, собственно, ничего нет, все дело – в сумме контракта. С нашей стороны главное – обеспечить исчезновение человека, например, в Америке. Судя по всему, он не дурак и знает, что хочет. Не сомневаюсь, он потребует гарантий.

Мария Федоровна. Наша сторона должна быть для него полным инкогнито. Условия контракта пусть предложит сам, посмотрим, какие у него аппетиты. Пока авансируйте его строго под расписки. Прошу Вас, Петр Александрович, будьте предельно осторожны и имейте в виду, что Ваш шеф Дрентельн совсем не наивен.

Санкт-Петербург. Гостиница «Европейская», № 27.

24 декабря 1878 года.

В номере генерал Черевин и Михайлов.

Черевин (наливая в бокал вино). Расскажите, Александр, что вам удалось сделать за то время, пока мы не виделись.

Михайлов. Мне удалось вызвать в Петербург несколько человек из провинции, но к ним еще надо присмотреться. Все же есть человек, о котором стоит рассказать. Это некто Александр Соловьев, с которым мне пришлось пересекаться в Саратовской губернии. Здесь я столкнулся с ним совершенно случайно и еле его узнал, так он оборвался – настоящий бродяга. Мне стало жаль его, и я пригласил его в трактир. Там за рюмкой вина он поведал мне грустную повесть своей жизни: из университета пришлось уйти из-за неуплаты, потом неудачная женитьба, и вот теперь даже родные отказывают ему в ночлеге, и ему приходится ночевать на улице. Когда он поел и несколько пришел в себя, он мне вдруг заявил, что вернулся в Петербург с одной целью – убить царя. Его решение твердое, и другой цели в жизни у него больше нет. Я дал ему немного денег и поселил в дешевой квартирке…

Черевин. Быть может, он просто идиот, ведь если всякий вобьет себе в голову убивать царя, а мы станем всерьез обсуждать такое желание…

Михайлов. Нет, генерал, здесь все намного серьезнее. Родители Соловьева, как я понял из его рассказа, были мелкими служащими при каком-то великокняжеском дворе, состарились и стали обычными приживалами. Содержать взрослого сына им стало не под силу, а их бывшие господа от такой чести вежливо отказались. Вот и пошел Соловьев по миру, затаив обиду на монарха и его окружение.

Черевин. Что ж, возможно, все так, но серьезность намерений этого Соловьева надо проверить. Кстати, каким способом он намерен покончить с царем?

Михайлов. Он намерен стрелять в него из пистолета. Оружием он, естественно, не располагает.

Черевин. Скажу вам так, Александр: все это было бы неслыханной удачей, если бы нашелся такой сумасшедший, который пошел бы на покушение по собственной воле. Тщательно продумайте, как объяснить ему вашу бескорыстную помощь. Пока держите его в «черном теле», без каких-либо излишеств. Считайте, что меня вы заинтриговали. Встретимся здесь же недели через три. Надеюсь услышать от вас подробные ответы на мои пожелания. Тогда и примем решение.

Санкт-Петербург. Гостиница «Европейская», № 27.

21 января1879 года.

В номере генерал Черевин и Михайлов.

Черевин. Как там наши подопечные Соловьев и Клеточкин? Надеюсь, все идет по плану, Александр?

Михайлов. Да, все развивается как надо. Вот только Клеточкин, генерал, стоит мне уже очень дорого. Ваша Кутузова оказалась большой мастерицей в карточной игре, и их невинные занятия вытянули у меня больше трехсот рублей. Он уже порывается вернуться в Крым от безысходности.

Черевин (смеясь). Ни в коем случае. Скоро ему сделают предложение. Пусть на все соглашается. Я найду способ замолвить словечко. Три сотни – небольшие деньги за такое место. Ну, а что с Соловьевым? Он не передумал?

Михайлов. Он не только не передумал, но еще больше распалился. С юга приехали желающие также стать цареубийцами. Один из них – еврей, другой – поляк. Вопрос выбора героя пришлось вынести на обсуждение. Кандидатура еврея была сходу отклонена из-за боязни возможных погромов. Поляк тоже не прошел, как представитель угнетенной нации. Соловьев оказался самым подходящим и рвется в бой. Когда я ему сказал, что у «Земли и воли» большие проблемы в связи с арестами и вряд ли его благородный порыв будет поддержан, он заявил мне, что будет действовать самостоятельно и обязательно покончит с императором. Требует от меня оружие и яду, чтобы сразу покончить с собой.

Черевин. Отлично, Александр. Тогда готовьте Соловьева, но прежде надо его несколько помыть, причесать и приодеть. Вот вам адресок одного магазина разного платья. Скажете хозяину, что человек из провинции поступает на службу в министерство. Служба не ахти какая, всего лишь для поручений, но вид должен соответствовать. Пусть подберет ему все до мелочей – он знает. Да, и не забудьте фуражку. Она должна быть по форме ведомства. Это важно. Когда приоденете, дайте ему походить в новом облачении несколько времени, чтоб привык. Поняли?

Михайлов. Понятно, теперь об оружии. От Кравчинского остался револьвер английской системы Веблей, крупного калибра, с коротким стволом. Кравчинский отказался от него из-за грохота и отдачи, которые он производит при выстреле. Револьвер пятизарядный и для дела подходит идеально.

Черевин. Хорошо, пусть Соловьев поупражняется где-нибудь в тире, стрелять придется с короткой дистанции.

Михайлов.Хочу вам рассказать, генерал, еще об одном любопытном персонаже. С ним меня свел один мой приятель. Представьте себе польского шляхтича, двадцати лет отроду, которому не дает покоя слава Кравчинского. Он обозлен несправедливым арестом и жаждет прославиться на том же поле, то есть лишить жизни вашего шефа Дрентельна. Нападение, однако, ему хотелось бы совершить верхом на коне, как настоящему рыцарю. Не кажется ли вам, генерал, что это прямой путь к продвижению вашей карьеры?

Черевин. Ценю ваше остроумие, Александр. Если вы уже способны со мной шутить, то свою роль освоили вполне. Что это за тип и почему нападать на Дрентельна он собрался в конном строю?

Михайлов. Его зовут Лион Мирский, он молод, красив и глуп, как пробка. Кроме всего, влюблен без памяти в такую же вздорную особу, как сам. Что мне с ним делать, ума не приложу. Сейчас он упражняется в выездке в тетерсале. Что вы на это скажете?

Черевин. Убить человека в карете, двигаясь на лошади, не просто… При этом даже сам факт нападения может быть полезен. Пусть Мирский тренируется в выездке, а потом мы ему подскажем, где удобнее нападение осуществить. Мирский скоро пригодится.

Михайлов. Мне кажется, генерал, что пора сказать кое-кому из «Земли и воли» о неизбежности покушения Соловьева, иначе меня могут заподозрить как заговорщика. И наконец, я несколько поиздержался… Черевин. Что касается Соловьева, вы, Александр, правы, но сделайте это, по возможности, ближе к делу. Самого Соловьева этой публике не показывайте. Денег я вам дам. Встретимся через пару недель в Петергофе.

Петергоф. Конспиративная дача генерала Черевина.

Воскресенье. 11 февраля 1879 года.

В гостиной двое: Черевин и Михайлов. Привычная обстановка, на столе – закуски и вино.

Черевин (разливая в рюмки вино). Ваша идея с нападением Мирского показалась мне весьма перспективной. Целесообразно и удобно осуществить это в какой-то вторник, так как Дрентельн бывает регулярно на заседаниях в комитете министров. Маршрут его всегда пролегает по набережной Лебяжьей канавки. Попробуйте его проследить, чтобы наметить место. По набережной Невы легко скрыться от погони. После дела спрячьте его у себя на квартире, а дня через два отправьте его из города, куда пожелает. Запомните, вторник. Кроме этого, неплохо было бы выпустить прокламацию с общими рассуждениями относительно политических убийств.

Михайлов. Понятно, генерал. Спасибо вам за Клеточникова – он принят в агентуру.

Черевин. Относительно Соловьева. Он уже одет как чиновник для поручений? Пора уже дать ему первое поручение.

Михайлов. Одежда готова, и можно попробовать. Куда вы намерены его отправить?

Черевин. Вот пакет из министерства юстиции. Это не подделка, а настоящее письмо. Его необходимо доставить в канцелярию Штаба гвардейского корпуса на Дворцовой площади. Там он спросит, на какой стол передать письмо. Распишется в журнале и уйдет. Пусть заметит: сколько по времени займет все дело. Проследите все сами и проверьте, как сидит платье, это важно. Следующая встреча – недели через три в моем номере в «Европейской».

Санкт-Петербург. Набережная Лебяжьей канавки.

13 марта, вторник.

По набережной движется карета генерала Дрентельна. Неожиданно карету нагоняет всадник на скаковой лошади, одетый жокеем. Поравнявшись с правой дверцей кареты, всадник дважды стреляет в окно кареты из револьвера и, резко прибавив аллюр, обгоняет карету. Карета, сначала несколько остановив движение, по приказу генерала пускается за беглецом. Всадник, однако, не сбавляя бег коня, резко сворачивает на набережную Невы и исчезает….

Санкт-Петербург. Александринский театр.

15 марта 1879 года, среда.

Во время антракта в ложе третьего яруса собрались на совещание деятели «Земли и воли»: Михайлов, Квятковский, Зунделевич, Попов, Плеханов.

Михайлов. Итак, господа, нужно решать, как мы отнесемся к предложению Соловьева о покушении на императора. Прошу высказываться. Квятковский. Предлагаю оказать ему помощь, без привязки его действий к деятельности партии. Хватит нам недавнего погрома, а тут еще покушение на Дрентельна.

Плеханов. Не вижу смысла в этом намерении Соловьева. Что изменится, если он даже убьет царя? Перед именем Александр появится еще одна палочка – вот и весь результат. Надо мягко от этого дела откреститься.

Зунделевич. В этом деле только одно положительное обстоятельство: Соловьев – русский. Однако погрома все равно не избежать. Я – против.

Попов. Господа, не лучше ли продолжить начатое на земле, рядом с крестьянином? Зачем нам приключения? Мы ведь фактически вступаем в политическую борьбу. Надо ли нам это, господа?

Михайлов. Лучше всего совсем ничего не делать. Тогда все мы будем целы. Предлагаю компромисс – помочь Соловьеву оружием, но предупредить, что ссылаться на партию ему запрещается. Пусть ссылается на свое личное решение – покарать императора. Впрочем, он готов сразу после акта принять яд и покончить с жизнью. Что скажете, господа?

Квятковский. Такое решение подойдет, но всех надо предупредить и в день акта лучше из города уехать.

Остальные присутствующие только пожимают плечами, явно смущенные.

Санкт-Петербург. Невский проспект. Трактирное заведение.

18 марта 1879 года, суббота.

Два посетителя за столиком ведут тихую беседу.

Михайлов. Не стану от вас скрывать, Александр, но организация наша отказала вам в поддержке, и если вас схватят, то ссылаться вам придется на свое желание покарать императора. Вы должны понять этих людей: часть их товарищей сидит по тюрьмам, сами они каждый день ждут ареста, и что-либо требовать от них не приходится. Как видите, я помогаю вам исключительно потому, что испытываю к императору схожие с вами чувства. Пусть это будет для вас ощутимой поддержкой в деле, на которое вы решились.

Соловьев. Не считайте меня наивным, Федор, – мне сразу стало ясно, что «Земля и воля» не разделяет мое решение, и бог им судья. На мое намерение нисколько не повлияет решение ваших товарищей. Вам же я благодарен за ваше бескорыстие и полную поддержку, прежде всего материальную. Как я предполагаю, наш разговор сегодня последний, и готов внимательно слушать о дальнейших действиях, которые вы сочтете необходимыми.

Михайлов. Да, Александр, вы угадали, наше с вами совещание последнее перед акцией, но это не последняя наша встреча. Два дня перед решающим днем, который намечаем на понедельник 2 апреля, вам надо пробыть у меня. Поэтому свою квартиру оставите 31 марта, рассчитаетесь с хозяевами и скажете им, что уезжаете по делам в Москву. В оставшиеся дни сделайте визиты родным и знакомым, вообще, вам надо немного отвлечься. В субботу, 31 числа, жду вас у себя, вот по этому адресу (показывает, открытую записную книжку), к обеду. Запомнили? Вот вам 200 рублей, на расходы.

Соловьев. Да, Федор, запомнил – мне это место знакомо. Спасибо за деньги.

Михайлов. Ваше оружие и пакет для канцелярии будут у меня. В случае, если вас схватят, скажете, что ночевали у проститутки, где-то на Невском. Итак, общий план таков: утром 2 апреля подъезжаем на извозчике к Певческому мосту, вы выходите из коляски и идете в канцелярию гвардейского штаба. Маршрут вам хорошо известен, да и в канцелярии вы достаточно примелькались. Потом обычная процедура сдачи документов, и вы не спеша идете к выходу. В это время император завершает свой прогулочный маршрут и поднимается на площадь. Возможно, он пройдет мимо вас, в любом случае, не забудьте снять фуражку, как это принято. Как только он вас минует, действуйте. Весь порядок действий для вас привычен, и для того чтобы поразить цель, вполне достаточно двух выстрелов. Впрочем, все по обстановке, но помните: зарядов в магазине всего пять.

Соловьев. Все это понятно, но извините, Федор, вы забыли про яд.

Михайлов. Про яд не забыл, получите 2 апреля, но это ваше решение…

Санкт-Петербург. Гостиница «Европейская», номер генерала Черевина.

В номере Черевин и Михайлов.

Михайлов. Генерал, все как будто готово. Нет ли чего-нибудь настораживающего?

Черевин. Давайте сначала о готовности, Александр, и если можно, подробно.

Михайлов. Соловьев не общался ни с кем из членов «Земли и воли», а меня знает просто как Федора. Подготовлена квартира, где я с ним проведу два последних дня и откуда повезу его на место. Квартира снята на другое имя, и хозяева будут заранее предупреждены о моем отъезде. Маршрут Соловьев вполне освоил – он три раза относил в канцелярию гвардейского штаба бумаги, но вряд ли примелькался. Там оживленный поток посетителей. К одежде он привык и выглядит естественно. Соловьев упражнялся в тире и совсем неплохо стреляет. Так что шансы на успех довольно реальные. Нужна только удача, генерал.

Черевин. Хорошо, если так. Тогда приступайте. Увидимся в Петергофе, на даче, в воскресенье, 8 апреля.

Санкт-Петербург. Набережная Мойки.

Утро 2 апреля 1879 года.

Рядом с Певческим мостом останавливается коляска с двумя седоками. Из коляски выходит высокий господин в длинном пальто чиновника для поручений в форменной фуражке с зеленым околышем. В руках чиновника пакет с документами. Он сразу направляется к парадному подъезду штаба гвардейского корпуса… Далее события развиваются в соответствии с рассказом вахмистра Рижской полиции Франца Милашевича (см. главу «Убийца-одиночка» в книге «Убит в Петербурге»).

Зимний дворец.

Личные покои императора Александра II.

6 апреля 1879 года, пятница.

В комнате император и военный министр Милютин.

Милютин. Не могу себе представить, Государь, как случилось, что Вы избежали выстрелов в упор, чуть ли не с трех шагов. Ведь промазать было просто невозможно.

Император. Удивляюсь сам, генерал (показывает пробоину на пальто). Вот полюбуйтесь, настоящая дыра, такая должна была образоваться во мне… Скажу Вам откровенно, какая-то сила заставила меня сделать шаг влево, в одно время с выстрелом. Потом, уже вполне осознано, шагнул вправо – и снова выстрел, и удар по левой ноге (показывает сапог). Вот, видите, след от пули. От третьей пули спас какой-то вахмистр, дежуривший на площади. Кажется, он ранен. В четвертый раз он уже стрелял, не целясь, когда ко мне на помощь бросились охранники. В пятый раз он выстрелил на воздух, в общей свалке с охраной. Таким образом, расстрелял весь магазин.

Милютин. Государь, дело требует тщательного разбора. Уж слишком дерзко и, главное, уверенно действовал этот тип.

8 апреля 1879 года, воскресенье.

В гостиной Черевин и Михайлов.

Черевин. Вы сделали неплохую работу, Александр, и претензий к вам нет. Соловьев схвачен, яд не сработал, или он сам не решился его проглотить. Сейчас уже не важно, допросы идут, но, похоже, сказать ему нечего. Свое членство в «Земле и воле» Соловьев отрицает, говорит только, что помогал ему какой-то Федор. Скорее всего, следствие от него не добьется большего. Как вы намерены строить свою работу дальше?

Михайлов. Мне удалось изолировать Соловьева от деятелей «Земли и воли». В целом я убедился: состав организации надо менять и отказываться от старых деятелей, готовых только на пустую пропаганду. Наиболее подходящие люди прибывают из южных губерний. Они сразу соглашаются остаться и работать и не стесняются говорить, что жить им не на что. Такие люди будут делать то, что им скажут. Кстати, перед покушением Соловьева удалось напечатать в листке «Земли и воли» прокламацию «Значение политических убийств». Посмотрите, на мой взгляд, неплохо…

Черевин (берет листок и читает). Зачем вы скромничаете, Александр? Не знаю, кто это писал, но это то, что нужно. Сделайте из этого бреда программу партии, назовите ее соответственно и действуйте в духе Соловьева, но только научитесь поскорее стрелять без промаха.

Михайлов. В Петербурге появилась любопытная личность. Это некто Степан Ширяев, недавно вернувшийся из Европы. Там он учился ремеслу электрика, но здесь объявил, что, начитавшись технической литературы в публичной библиотеке, пришел к убеждению, что можно фабриковать динамит в домашних условиях. Подозреваю, что и без библиотеки он уже все умеет, но сама идея очень хороша.

Черевин. Да, Александр, именно такие люди вам нужны теперь. Их надо объединить под одним флагом и поставить перед ними цель. На одиночные акции рассчитывать не стоит. Уловил ваш намек относительно Ширяева: раз он сам заговорил о динамите, то, скорее всего, он подготовленный человек. Он будет поставлен под постоянное наблюдение, но вам придется, соблюдая с ним определенную дистанцию, использовать его как специалиста. Мы его уберем, только по вашему сигналу. Вообще, любую личность, мешающую выполнению общей задачи, надо немедленно, без шума устранять. Возьмите себе это за правило. Для связи со мной у вас теперь постоянный почтовый ящик – магазин колониальных товаров на Невском. Хозяин магазина, Филип Иванович, плотно заагентурен. Деньги теперь будете получать только на выезде в другой город, где у вас будет короткий контакт с моим курьером. Удачи вам, Александр.

Липецк. Постоялый двор Голикова. 15 июня 1879 года.

В небольшом трактире при постоялом дворе за столом с закусками и графином водки сидят два господина, по виду купцы, обговаривающие сделку.

Михайлов. Мне хотелось переговорить с вами, Андрей Иванович, до того, как сюда явятся все приглашенные. Должен вам сказать, что они люди дела, порвавшие с бессмысленным хождением в народ и нацелившиеся на боевую работу с решительным результатом. После нашего разговора в Одессе мы посоветовались с товарищами и решили предложить вам возглавить группу террора, которая будет действовать обособленно, а остальные будут работать на ваш успех. Все привлеченные в организацию люди переберутся в Петербург и расселятся по конспиративным квартирам по видам, которые они получат в нашем паспортном столе.

Желябов. Вы хотите сказать, что моя группа будет подчиняться только мне, а кто будет надо мною? Кто поведет все дело?

Михайлов. Дело поведет Исполнительный комитет, в который войдете и вы, Андрей Иванович. Кроме того, текущими делами будет ведать Распорядительная комиссия из трех человек. Ее изберут тайным голосованием. Эти люди будут доставлять средства для всей организации и контролировать исполнение принятых решений.

Желябов. Хитро. В чем же моя обособленность, а тем более самостоятельность? Ведь я, по сути дела, буду исполнять чужую волю?

Михайлов. Самостоятельно вы будете подбирать себе помощников, руководить их действиями и отвечать за результат перед Исполнительным комитетом. При этом никаких секретов от ИК у вас не должно быть. Для вашей группы будут предусмотрены лучшие условия, которые только сможет себе позволить организация. Все члены вашей группы не будут иметь контактов с Исполнительным комитетом и знать их в лицо. Они будут знать только вас. Мне от вас нечего скрывать – наши средства мы получаем от состоятельных доброжелателей, но они хотят быть анонимными. Возможно, что-нибудь будет приносить газета. Изъятие государственных средств насильственным путем тоже не исключается, но это не ваша задача. Вы будете получать в первую очередь, и столько, сколько надо…

Желябов. Как я понимаю, мои клиенты – это рабочие и студенты. Вы понимаете, что все это народ неимущий, и их тоже придется содержать, хотя бы минимально?

Михайлов. Да, так и будете делать, и даже обещать премиальные от партии. Вообще, Андрей Иванович, наше совещание сугубо организационное. Все детали будем обсуждать в Петербурге. Здесь вы познакомитесь с Исполнительным комитетом и оцените своих ближайших товарищей.

Желябов. После Соловьева снова стрельба из пистолета? Как вы думаете действовать? Хотелось бы сделать что-то наверняка… Михайлов. Вместе с питерскими подъедет один тип. Он умеет делать динамит прямо на квартире. Если это так, то можно будет заняться минированием и подрывом, например, железнодорожных путей, когда по ним движется состав. Так что перспектива есть, и неплохая.

Санкт-Петербург. Аничков дворец. Июль 1879 года.

В гостиной цесаревна Мария Федоровна и генерал Черевин.

Черевин. Ваше высочество, когда дело Соловьева, слава богу закрыто, можно несколько перевести дух. Однако должен Вам сказать, что его появление на площади из ворот штаба гвардии не осталось незамеченным и вызвало некоторые толки вокруг порядков в самом штабе. Туда входили запросто, без каких-либо пропусков. За это и пострадал бедный генерал Бистром. Впрочем, поделом ему – нельзя же так распускаться.

Цесаревна. Ваше веселье, Петр Александрович, неуместно. Развяжи Соловьев язык, могли добраться и до кое-кого… Ну да ладно, как говорят русские, проехали. Что же теперь? Неужто ваша агентура выдохлась?

Черевин. Вовсе нет. Соловьев – это лишь неприятный эпизод. Сейчас вступит в силу другой план нападения, во время возвращения императора из Ливадии. Детали не буду Вам объяснять, скажу только, что оружием станет динамит. Затраты, Ваше высочество, станут несколько иными, и прежде всего потому, что к этому плану придется привлечь не одного человека. Не говорю уже о закупках материалов и технических принадлежностях. Счет пойдет на десятки тысяч рублей. Поверьте, это не мои выдумки – таковы цены. Моему агенту нужны только деньги и ничего больше. Все остальное он сделает сам.

Цесаревна. Петр Александрович, денежного вопроса для Вас не существует. Прикиньте, что Вам необходимо, и все получите. Только будьте с Вашим агентом построже, пусть отчитывается за потраченное.

Черевин. Мне притащить негодяя сюда? Думаю, что его интерес мы уже обсуждали. Надо вернуться к вопросу контракта. Когда он увидит, что его запросы удовлетворены, то станет работать еще лучше. Кстати, в деле Соловьева он не сделал ни одной ошибки. Нельзя же его винить за нетвердую руку и косой глазомер Соловьева.

Цесаревна. Не обижайтесь, генерал. Лучше оставайтесь шутником, так Вам больше к лицу.

Москва. Конспиративная квартира генерала Черевина.

Октябрь 1879 года.

Генерал совещается со своим агентом Михайловым.

Черевин. Извините, Александр, но в Москве я только на сутки и немедленно возвращаюсь. Поэтому только о главном. Приходится с вами согласиться, Александр, Ширяев – действительно подготовленный динамитчик, и его квалификация явно заграничного происхождения. Все это интересно, но на сегодняшний день не имеет решающего значения. Главное – динамит изготовлен, места минирования определены, и группы приступили к подготовке. С остальным разберемся потом. Сейчас, по имеющимся у меня сведениям, Одесса отпадает, и возвращение планируют из Симферополя. Таким образом, Александровск будет самым перспективным местом минирования. Под Москвой подкоп из дома, который вы приобрели, можно считать вариантом резервным, на крайний случай. Точное время прохождения поезда узнаете по телеграммам магазина. Там будет говориться о дате и времени отгрузки товара. Каким по очереди будет императорский состав и состав свиты с багажом, сообщим отдельной телеграммой по отправлении поезда.

Михайлов. Телеграммы в магазин – это хорошо, но в Симферополь все же пошлем человека. Он понаблюдает за формированием поездов и даст знать в Александровск. Ширяев уже в Москве и уедет только по окончании дела. Да, вот еще что: к нам приехала еще одна нежелательная личность – это некто Григорий Гольденберг, сын купца, помешанный на терроре, и к тому же глуп без меры. Работать в подкопе он не хочет и постоянно рвется в Москву – постоянно сидеть в доме ему не под силу. Думаю отправить его в Одессу за дополнительным динамитом. Было бы неплохо, если бы он оттуда не вернулся. Чрезвычайно вреден. Поедет с видом на фамилию Ефремова Степана Петровича.

Черевин. Не беспокойтесь – его проводят и встретят. К вам он не вернется. По-моему, независимо от результата все участники динамитного дела подлежат последующей зачистке за полной ненадобностью.

Михайлов. Не совсем так, генерал. Вокруг меня появились вполне управляемые люди, и их трогать не следует. Во всяком случае, до начала акции можно освободиться от двух личностей – это Арон Зунделевич и Григорий Гольденберг. Разделение с «Землей и волей» хотя и формально произошло, но именно эти два деятеля никак не определяются и вносят разлад. Причем ощущается какое-то стремление к объединению вокруг Квятковского и Зунделевича. Такой союз внутри организации нетерпим, но с широкой ликвидацией стоит подождать. Закончим динамитную акцию, тогда посмотрим. Личности типа «и нашим, и вашим» никому не нужны. Трудностей и без них хватает, а если пойдут измены и предательства, то дело не выгорит.

Черевин. Вам виднее, Александр. Готов вмешаться по первому вашему сигналу. Таких людей будем изымать из оборота без лишних обсуждений. Вообще, с появлением «Народной воли» всякую конкуренцию необходимо устранить. Должен вас предупредить: за динамитчиком Ширяевым установлено плотное наблюдение. Установлены его постоянные контакты в разных местах с неким Александром, который проживает с видом учителя Чернышева. У него стал бывать и некто Брафман. Скорее всего, он и есть Зунделевич.

Михайлов. Так оно и есть, Чернышев – это Александр Квятковский. На его квартире и происходят разные сходки. Наблюдение стоит продолжить. Интересно, что они задумали? Но трогать его пока нельзя. Вообще, одна просьба: люди должны исчезать только в результате своих собственных ошибок и просчетов. Надеюсь, вы меня понимаете… Ширяев сейчас незаменим и к тому же весьма активен.

Черевин. Хорошо, если так.

Александровск. 18 ноября 1879 года.

Утро. Вдоль железной дороги движется запряженная лошадью телега. В ней трое: Желябов и его помощники – Окладский и Тихонов. Телега останавливается напротив глубокого оврага. Окладский и Тихонов слезают с телеги и лопатой откапывают два медных провода. Они быстро прикручивают провода к установленной в телеге гальванической батарее. Из-за поворота показывается царский поезд. Желябов ждет, когда поезд поравняется с оврагом и смыкает пластины батареи. Искра исправно работает, но взрыва нет. Поезд быстро проносится мимо.

Москва. 19 ноября 1879 года.

Вечер. Дом мещанина Сухорукова. За домом, у сарая с открытой дверью, двое мужчин ожидают прохождения поезда. Рядом с гальванической батареей Степан Ширяев, неподалеку от него Александр Михайлов. Показывается царский поезд.

Михайлов. Ну что там у тебя, черт возьми?

Ширяев (беспомощно копаясь в батарее). Батарея барахлит.

Михайлов (провожая взглядом проходящий поезд). Все пропало. Столько трудов впустую… Сейчас пойдет обозный поезд. Взрывай хотя бы его.

Показывается второй свитский поезд. Ширяев склоняется к батарее и смыкает контакты.

Под передними вагонами раздается взрыв…

Санкт-Петербург.

Конспиративная квартира генерала Черевина.

22 ноября 1879 года, четверг.

Черевин. Так вы считаете, Александр, что все это – скрытый саботаж Ширяева?

Михайлов. Какой там скрытый. Явный. Ему впору просить себе золотую медаль «За спасение императора» на ленте. Я разбирался с Желябовым, и он мне заявил, что соединил провода, как ему объяснил Ширяев. При этом Ширяев пробыл в Александровске несколько дней и не удосужился даже оставить схему подключения двух мин к гальванической батарее. Объяснил на словах и был таков. Про московский взрыв вы все знаете. Мне особенно досадно за желябовское дело под Александровском. Там был безупречный вариант решения проблемы. Не могу взять в толк, какой смысл для этого человека: сначала изготовить шесть пудов динамита, а потом сделать все, чтобы затея полностью сорвалась?

Черевин. Мне тоже не все ясно. Подозреваю, что разгадка найдется у Квятковского. Их обоих надо брать, и немедленно. Вам стоит на некоторое время затаиться. Предстоят масштабные аресты.

Санкт-Петербург.

30 октября 1879 года.

Публичная библиотека. Читальный зал.

Два жандарма в форме подходят к читателю, сидящему за столом.

Жандарм (обращаясь к читателю). Господин Брафман Давид Моисеев? Потрудитесь пройти в гардеробную.

Читатель (несколько взволнованно). Что вам от меня надо? Я вовсе не Брафман.

Жандарм. Разберемся. Пройдемте.

Читатель в сопровождении двух жандармов следует в гардероб.

Жандарм (указывая на пальто). Это ваше платье?

Читатель. Мое.

Жандарм (обыскивает карманы, доставая разные бумаги и сверток газетных листов). Посмотрим, что тут у вас. А вот и вид на жительство (читает): Брафман Давид Моисеев. Тут и прописка: Орловский переулок, дом 12, квартира 31. Так кто же вы?

Читатель. Я только что приехал из Вильны. Меня зовут Аарон Лейзеров Зунделевич. Паспорт отдал на прописку. Чей это вид, понятия не имею.

Жандарм (разворачивает сверток газетных листков). А это откуда у вас?

Показывает название газеты «Народная воля».

Читатель. Это не мое. Первый раз вижу.

Жандарм (шепотом, наклоняясь к уху другого жандарма). Велено сразу в крепость. Допрашивать не будут. (Громко.) Поехали, господин Брофман, там разберутся.

На выходе из библиотеки жандармы усаживают арестованного в карету с зашторенными окнами и отъезжают.

Елизаветград. 14 ноября 1879 года.

Площадь перед железнодорожной станцией. Суета пассажиров, грузчиков и извозчиков. К небрежно одетому высокому господину, в сдвинутой на лоб шляпе и обмотанному шарфом, подходят двое полицейских и просят предъявить документы. При этом его сразу берут под руки. Господин вырывается и выхватывает из кармана пальто револьвер. Полицейские выворачивают ему руки, но в сутолоке звучит выстрел. Господина уводят в пристанционный околоток. Там его обыскивают и находят при нем вид на жительство, железнодорожный билет и квитанцию на сданный в багажное отделение груз. За грузом посылают грузчиков. Грузчики затаскивают в околоток здоровенный чемодан и начинают его открывать.

Урядник. Так вы сами из Тулы будете, господин Ефремов? Что изволите везти в чемодане?

Задержанный. Осторожнее с чемоданом. Он может взорваться.

Урядник (делает знак грузчикам – оставить чемодан в покое). Взорвется, говоришь. Ну, тогда везите его вместе с чемоданом в отделение.

Санкт-Петербург. 24 ноября 1879 года.

Лештуков переулок, дом 13. Квартира 22. Субботний день. Идет обыск в квартире учителя Чернышева. В квартире две комнаты. Одну из комнат занимает госпожа Побережская. Хозяева квартиры явно смущены неожиданным приходом полиции и массой обнаруженных в ходе обыска неопровержимых доказательств подрывной деятельности, в том числе трех незаряженных мин, динамита и оружия. В последний момент обнаруживают смятый план помещений Зимнего дворца. Арестованных отправляют в крепость, обыск продолжается.

Санкт-Петербург. Ночь с 3 на 4 декабря 1879 года.

Гончарная улица, дом 7. Меблированные комнаты. Ночь.

Идет полицейский осмотр комнат и проверка документов жильцов.

Полицейский офицер (просматривая документы очередного жильца). Господин Северинов?

Жилец. Да, он самый. А что, собственно, нужно?

Полицейский офицер. Ничего не нужно. (Командует сопровождающим его полицейским.) Везите его в крепость.

Жильца уводят.

В комнате все тщательно обыскать.

В соседней комнате сцена повторяется.

Там задержан и отправлен в Петропавловскую крепость господин Голубинов, прибывший из Москвы.

Санкт-Петербург. Зимний дворец, личные покои императора.

20 января 1880 года, воскресенье.

Александр II и княжна Долгорукова тихо беседуют.

Чувствуется некоторое напряжение.

Александр. Такое ощущение, дорогая, что я заболеваю. Меня постоянно лихорадит. Днями привезут императрицу. Сколько знаю, она совсем слаба и климат Лазурного берега нисколько не помог.

Княжна. Саша, я, конечно, сочувствую ей, как просто человек. Мое сердце, однако, полно совершенно других опасений – за нас с тобой и наших детей.

Александр. Не будем опережать события, Катя. Если ты хочешь услышать от меня что-то успокаивающее, пожалуйста. Все мои обещания остаются в силе, но на большее теперь я не способен. Пойми и наберись терпения.

Санкт-Петербург. Аничков дворец.

21 января 1880 года.

Вечер. Гостиная на половине цесаревны Марии Федоровны в Аничковом дворце. Цесаревич Александр Александрович и Мария Федоровна принимают генерала Черевина.

Цесаревич. Не сомневаюсь, генерал, что сегодня вы уже успели, и поэтому ничего не предлагаю… Черевин. Не скрою, ваша записка застала меня в Яхт-клубе и несколько остановила ход событий. Поверьте, Ваше высочество, ясность мышления я стараюсь сохранить.

Мария Федоровна. Саша, не нападай на нашего гостя, он этого не заслуживает. Расскажите нам лучше General Pierre, что вы предполагаете делать дальше.

Черевин. Мой человек, о котором вы знаете, во-первых, полностью освободился от людей, подводивших его на каждом шагу. Разумеется, с моей помощью. Надеюсь, Вы слышали о последних арестах типографий, со стрельбой и самоубийством. Он правильно предлагает изменить способ действия и отказаться от минирования объектов. Согласен с ним, но его новая тактика даст результат только с проверенными людьми.

Цесаревич. Что за новая тактика, не понимаю? Поясните, генерал.

Черевин. В общих чертах: все усилия будут направлены теперь прямо на личность, а не на объекты. Простите, я сам еще не знаю подробностей. Давайте несколько повременим. Сейчас, после арестов, выяснилась любопытная подробность: в Зимний дворец проник некий мастеровой, как мне известно, столяр, которого предполагали использовать для минирования кабинета и приемной императора. Когда мины и готовившие их люди были захвачены, несчастный столяр остался не у дел. К сожалению, сейчас он может только устроить взрыв в подвале. Спрашивается: нужен ли такой взрыв вообще?

Цесаревич. Разумеется, нужен, если такая возможность есть. Будет прекрасный подарок папа и его братцу Константину Николаевичу. Он сейчас носится с идеей представительного органа в Государственном совете.

Мария Федоровна. Прямо не верится, что такое возможно. Что же за порядки в Зимнем, General? Неужели ваш человек сможет сделать это?

Черевин. Мой человек сделает это, можете не сомневаться. Он проверен в деле, умеет тратить выделенные ему деньги, но, главное, чего он хочет – действовать по письменному соглашению или по банковскому вкладу, открытому на его имя в Европе. Он постоянно возвращается к вопросу гарантий. Пора уже дать ему ответ.

Мария Федоровна. Скажите ему, что он получит требуемые гарантии сразу после акции в Зимнем.

Черевин откланивается и уходит.

Цесаревич. Тебе не кажется, дорогая, что мы все больше и больше рискуем?

Мария Федоровна. У нас выбор небольшой, Саша: или отправиться ко мне на родину в Данию в качестве частных лиц, или стать первыми лицами России. Днями в Петербург привезут из Франции императрицу. Сам увидишь, как близко мы подошли к последнему рубежу.

Санкт-Петербург. Зимний дворец.

5 февраля 1880 года, вторник, 6 часов вечера.

Жилые комнаты обслуживающих дворец рабочих. В одной из комнат, освещенной только свечой, человек в пальто. Он наклоняется, что-то поджигает спичкой, гасит свечу и покидает комнату. Недалеко от выхода из дворца, на площади его поджидает знакомый, который сразу задает вопрос: «Ну, что там?» Вместо ответа во дворце раздается глухой взрыв. В окнах дворца гаснет свет.

Санкт-Петербург. Внутренняя церковь Зимнего дворца.

6 февраля 1880 года, среда.

Идет отпевание одиннадцати погибших при взрыве во дворце солдат финляндского полка. В церкви – генералы и офицеры. Присутствуют император и министр двора. В конце церемонии император обращается к присутствующим: «Благодарю вас, финляндцы… Вы, как всегда, с честью исполнили свой долг. Я не забуду оставшихся в живых и обеспечу семейства несчастных жертв». Затем, обращаясь к министру двора Адлербергу, громко говорит: «Зачислить все семьи погибших на вечный пансион».

Санкт-Петербург. Кабинет императора Александра II в Зимнем дворце.

8 февраля 1880 года, суббота.

В кабинете, кроме императора, его брат – Великий князь Константин Николаевич.

Великий князь. Саша, я знаком с докладом Дрентельна. Выходит, после найденных в арестованной квартире мин и плана дворцовых комнат никто не озаботился проверить всех дворцовых рабочих? Не усилили охрану, не провели обысков, в том числе на входах? Извини, брат, но от Дрентельна не ожидал такого легкомыслия.

Император. Не вина Дрентельна беспокоит меня. С ним все ясно. Как ты думаешь, Костя, кому это все на руку? Откуда дует ветер? Вот главное…

Великий князь. Скажу тебе прямо, Саша: ломать голову здесь не приходится. Вся возня: и стрельба Соловьева, и подрыв поезда под Москвой, а теперь и взрыв в подвале дворца, – началась после появления рядом с твоими покоями княжны Долгоруковой. Извини, знаю не от тебя – из сплетен. Дальше свою мысль не развиваю. Ясно и без того. Однако позволь не согласиться в отношении Дрентельна и всей его службы. Там ничего не менялось со времен нашего отца. Далее терпеть такое невозможно.

Император. Возможно, ты прав, но где взять подходящего человека? Там не всякий потянет.

Великий князь. Саша, присмотрись к графу Лорис-Меликову. Не знаю, что он за полководец, но администратор сильный. К тому же хитер и расчетлив, даром что армянин. Дать ему побольше власти, пусть разворошит это гнездо бездельников.

Император. Я подумаю…

Великий князь. Жаль только, что в такой обстановке ни о каких реформах говорить не приходится.

В кабинет императора входит военный министр Милютин.

Император. Вы успели познакомиться с докладом Дрентельна. Какое мнение составили?

Милютин. Мое мнение сугубо военное. Покушением взрыв в подвале никак не назовешь. Это подрыв караульного помещения, где помещались солдаты-«финляндцы». Одиннадцать убитых и почти пятьдесят раненых – это много даже для военных действий. Цель, скорее всего, – устрашение. Что касается доклада шефа жандармов, то, конечно, всех мастеровых в подвале следовало тщательно проверять и обыскивать. Спасибо, государь, за достойные похороны.

Император. Я велел установить памятник на Смоленском кладбище – на могиле…

Кабинет императора Александра II.

10 февраля 1880 года.

Император принимает графа Лорис-Меликова.

Император. Мною принято решение о вашем назначении Главным начальником Верховной распорядительной комиссии. Днями будет подписан указ. Должность генерал-губернатора Санкт-Петербурга упраздняется.

Лорис-Меликов. Благодарю за доверие, государь. Приложу все силы, чтобы его оправдать.

Император. Немедленно перебирайтесь в столицу. В комиссию подберите только действительно нужных людей. Ваша задача – порядок в городе и руководство всеми полицейскими силами. В этом смысле вам подчиним Третье отделение и корпус жандармов. Дрентельн будет отстранен. Думаю, что управлять Третьим отделением вам стоит оставить генерала Черевина. Говорят, у него неплохо получается работа с агентурой. Впрочем, судить вам. Можете приходить ко мне по мере надобности. Ваши полномочия обозначат в указе. У меня личная просьба: как следует, обревизуйте Третье отделение. Не сами, конечно. Привлеките кого-нибудь из сенаторов, например Ивана Шамшина. Пусть покопается. Результаты докладывать только мне. Вообще, о своей работе поменьше распространяйтесь. Вы меня поняли, граф?

Санкт-Петербург. 19 февраля 1880 года,

10 часов утра, вторник.

Торжество по случаю 25-летия царствования Александра II. Император с семьей выходит на балкон Зимнего дворца. Перед дворцом выстроены войска. Впереди войск музыканты и певчие. Исполняется гимн.

Петергоф. Конспиративная дача генерала Черевина.

18 мая 1880 года, воскресенье. Санкт-Петербург.

Обычная обстановка небольшой гостиной с накрытым столом и бутылкой вина. Генерал за столом, его агент Михайлов прохаживается по комнате.

Черевин. Что скажете, Александр? Теперь вы обрели уверенность в завтрашнем дне? Надеюсь, Париж вам понравился?

Михайлов. Хотите, верьте, генерал, хотите, нет. Не до Парижа мне было, но поездкой я удовлетворен. Вы должны знать, что свою часть контракта и мое письмо я оставил надежному человеку. Он знает, что надо делать, если меня обманут.

Черевин. Выбросьте эти мысли из головы. Неужели вы не понимаете, что мне тоже не поздоровится в случае неблагоприятного исхода. Сейчас надо думать о другом. Кстати, как ваш новый любитель динамитных дел?

Михайлов. Он на правильном пути: нужен снаряд небольшого размера, дающий взрыв даже от легкого удара. Надеюсь, все получится. С минами и подкопами закончено.

Черевин. А вот это неразумно. Пусть изобретатель ищет новое решение, но что мешает устроить подкоп на пути движения императора по городу? Например, он часто выезжает на развод караулов в Манеж. Правда, маршрут меняют раз от раза. Зато появится шанс подкараулить случай. Подумайте об этом.

Михайлов. Возможно, вы правы, генерал. В этом что-то есть…

Черевин. Хочу вас удивить, ваш динамитчик Ширяев дает откровенные показания. Правда, вашу личность старается не трогать. Как вы думаете, почему?

Михайлов. Хорошо, если у человека проснулась совесть. Ведь они с Квятковским задумали устроить покушение за моей спиной. В результате оба сели в лужу.

Черевин. Кстати, а где скрывается этот столяр? Стольких солдат отправил на тот свет!

Михайлов. Он скрывается где-то на юге. До него ли сейчас?

Черевин. Придет время, и этого мерзавца вздернут без всякого суда. Я вам обещаю, Александр…

Санкт-Петербург. Зимний дворец. Покои императрицы Марии Александровны. Утро 22 мая 1880 года.

Камер-фрейлина Макушина, стараясь не шуметь, робко подходит к постели больной императрицы и пристально на нее смотрит. «Господи, да она кончилась!» – вырывается у нее невольно. Зажав рот от рыданий, бросается вон из комнаты…

Царское Село. Большой Царскосельский дворец.

Кабинет императора Александра II.

28 июня 1880 года, суббота.

В кабинете император и министр двора граф Адлерберг.

Император. Прошу тебя, Александр, спокойно меня выслушать и попытаться понять. Я принял окончательное решение заключить законный брак с княжной Долгоруковой и дать нашим с ней детям все положенные им права.

Адлерберг. Ваше величество, как самодержавный монарх Вы вправе жениться и никто не смеет Вам мешать. Однако как друг Ваш с юных лет хочу предостеречь о совершенно неизбежных последствиях – реакции Вашей семьи.

Император. Что за реакция, о чем ты? Разве я должен со всеми согласовать мое решение? Ты всерьез думаешь, что мне надо обсуждать с моими родственниками предстоящий повторный брак?

Адлерберг. Обсуждать Вы ни с кем не должны, но представить, как будут складываться Ваши отношения, например, с Наследником, совсем не трудно. Да и почему обязательно законный брак, когда можно подобрать другие достойные решения?

Император. Если это единственное твое возражение, то тема исчерпана. Надеюсь, мое решение не повлияет на нашу с тобой дружбу. Могу ли я рассчитывать на прежнюю твою преданность?

Адлерберг. Государь, Ваше решение ничего не меняет. Я Ваш верный и преданный слуга. У меня только одна просьба, если позволите.

Император. Изволь, проси…

Адлерберг. Могу ли я, строго конфиденциально, переговорить с княжной?

Император (несколько задумавшись). Александр, не сомневаюсь в твоем чувстве такта, но ты должен знать – мне дорога эта женщина. Этим все сказано. Пожалуйста, переговори. Она живет здесь, в Царском, на даче. Рылеев тебе покажет.

Царское Село. Удаленная комната Большого

Царскосельского дворца.

6 июля, 3 часа дня, воскресенье.

Обряд венчания совершает протоиерей Никольский с дьяком и дьячком. На столе в центре комнаты – походный алтарь и Евангелие. Шаферы – генералы Рылеев и Баранов. Венцы держат граф Адлерберг и госпожа Шебеко.

Санкт-Петербург. Дом графа Лорис-Меликова на Большой Морской улице. 9 августа 1880 года, суббота.

В кабинете графа военный министр Милютин.

Милютин. Как ваша нога, граф, не мог не навестить вас перед отъездом?

Лорис-Меликов. С ногой все в порядке. Уже почти не хромаю. Так что в Ливадию поедем вместе. Хочу вас предупредить, генерал, государь едет со своей новой женой и детьми. Теперь она зовется княгиней Юрьевской. Он сам ввел меня в курс дела, а вы как будто ничего не знали?

Милютин. Для меня это большая новость. Интересно, почему такой секрет? Быть может, вы мне объясните?

Лорис-Меликов. Дело медленно, но верно движется к коронации новой императрицы. Вот и весь секрет. Как я себе представляю, разгорается большой конфликт государя с наследником. Боюсь, мы с вами будем свидетелями крупных семейных сцен в Ливадии.

Милютин. Какую же сторону вы намерены поддержать? Или это тоже секрет?

Лорис-Меликов. Поверьте, граф, я сам не рад, что попал в такой водоворот. Однако у меня выбора нет. Вернее, я его уже сделал, когда согласился на эту должность. Зная вашу честность, я уверен – наш разговор дальше этой комнаты не пойдет, поэтому раскрою вам еще один секрет. Коронация русской императрицы будет ровно через год после смерти Марии Александровны, то есть не позднее мая следующего года. Кроме этого, государю угодно создать в Государственном совете палату из выборных от земств и крупных городов. Палата из выборных депутатов будет рассматривать проекты законов и рекомендовать их к утверждению. В этом государю помогает его брат великий князь Константин Николаевич.

Милютин. Как на это посмотрит Наследник? Очень сомневаюсь в его лояльности.

Лорис-Меликов. Государь тверд и бесстрашен. Все, кто будет мешать его решениям, будут устранены без обсуждений. Вы давно служите, Дмитрий Алексеевич, и лучше меня знаете характер нашего монарха. Вам лично он полностью доверяет.

Милютин. Что ж, граф, спасибо за откровенный разговор. До встречи в поезде.

Петергоф. 28 сентября 1880 года, воскресенье.

Конспиративная дача генерала Черевина.

Генерал беседует со своим агентом Михайловым.

Михайлов. Таким образом, генерал, работы над метательным снарядом завершены, испытания показали его полную надежность. После броска снаряд дает взрыв от самого легкого удара о любую поверхность. В радиусе 4 метров взрыв сметает все.

Черевин. Кто из ваших подельников знает, что у вас есть такой снаряд?

Михайлов. Очень немногие. Даже Желябова я предупредил, что не стоит надеяться на бомбу, так как еще неизвестно, надежна ли она. Он сейчас ведет переговоры о каком-то подвале на Малой Садовой улице. Хозяин дома сдает подвал под торговлю сырами. Как видите, я не забываю хороших советов.

Черевин. Правильно. Пусть копают, пусть минируют. Теперь, Александр, послушайте окончательный план наших действий. Как вам известно, в моей службе многое поменялось. Теперь подчиняюсь министру внутренних дел, на правах товарища. Возможности мои резко снизились. Приходится рассчитывать каждый шаг. Лорис-Меликов совсем не так прост, как Дрентельн. Поэтому сегодня нам надо уточнить все дальнейшие шаги. Прежде всего ваш арест и заключение в крепость.

Михайлов. Да, это лучший способ выйти из игры.

Черевин. С вашего ареста игра только начнется. С месяц вам следует поиграть роль твердого «революционера», а потом постепенно перейти к роли спасающей свою шкуру недалекой личности. Лорис вам поверит только в случае, если увидит ваш испуг и готовность сливать подельников. Будет лучше, если поставите ему условие: пусть все сведения приписывают кому угодно, только не вам. Фамилии Михайлов в полицейской переписке не должно быть. Уверяю вас, он на это пойдет, так как увидит ваше желание выйти из воды чистым. Начинайте сливать Лорису лишних людей, как только убедитесь, что ваше требование выполняется.

Михайлов. Когда вы планируете мой арест?

Черевин. Государь возвращается из Ливадии в конце ноября. Ровно через неделю после его приезда вас арестуют.

Михайлов. Как вы это устроите?

Черевин. Совсем просто. Вам надо заказать в фотографии портреты вот этих разбойников (дает Михайлову несколько фотографических карточек). Закажите побольше копий. Своим скажете: для истории. Когда придете за заказом, вас возьмут.

Михайлов. Как будем держать связь?

Черевин. Надзиратель в крепости – мой человек. Он сам вас найдет. Чтобы ваши подельники сразу узнали об аресте, устроим статейку в газете.

Михайлов. Лучше в «России», ее читает Тихомиров, он остается за меня. И еще, одна просьба, генерал, если позволите? Дайте Тихомирову возможность уехать отсюда после акции. Очень вас прошу.

Черевин. Не переживайте. Уедет, как миленький. Он нам не нужен. Что касается вас, Александр, то придется набраться терпения и пережить суд. Зато исчезнете сразу после суда. Помните, что я – такое же заинтересованное лицо, и не сомневайтесь.

Санкт-Петербург. Набережная Екатерининского канала.

1 марта 1881 года, воскресенье, половина третьего пополудни.

С Михайловской улицы на набережную выезжает карета императора в окружении конвойных казаков. (Далее описание происходившего по свидетельствам очевидцев. См. главу «Быстрый финал».)

Санкт-Петербург. Аничков дворец.

Вечер 1 марта 1881 года.

В гостиной Председатель комитета министров Валуев и Министр юстиции Набоков подписывают у Наследника-цесаревича Александра Александровича манифест о восшествии его на Российский престол.