На русском языке публикуется впервые

Благодарим компанию Avgvst за помощь в работе над книгой

Серия «Быть мужчиной»

Я мужчина. По крайней мере это гипотеза, с которой я работаю. Документы, конечно, ее подтверждают — все регистрационные формы, от медицинской карты до полицейского протокола, свидетельствуют: «мужчина». Кто я такой, чтобы спорить с админом?

Раз уж мне так повезло быть мужчиной, значит, я должен быть смелым, но в своей архаичной манере я старательно раздвигаю границы при помощи страха, наэлектризованного какой-то потрясающей слабостью.

В страхе нет ничего нового. Если честно, я всегда чего-то боюсь: грабежей, терроризма, рака (мой «любимый» — рак костей), электронных таблиц, потных рукопожатий, бандитов, неловких разговоров, того, что дети обхитрят меня во время игры в футбол, падающих сейфов — и так до бесконечности… Прямо сейчас, например, мною овладел король всех страхов: это даже страшнее смерти. Заметность. Я исключительно замкнутый человек. Не из-за высокомерия или неприязни к ругани в социальных сетях, а просто из самозащиты. Нельзя никому показывать внутреннюю гниль. Я готов на все, лишь бы как можно меньше раскрываться, в частности на иронию, дуракаваляние, притворный сон и прятки за крупными предметами мебели.

— Что такое The Book Of Man?

Я заметил, что моя правая рука дрожит после вчерашнего виски, и я, схватив ее левой, спрятал под столом. Я заговорил, и слова выскакивали из меня быстро и невнятно — это настолько не в моем характере, что было понятно: я до сих пор пьян. Я сильно рисковал выдать себя.

— The Book Of Man — это новый цифровой журнал для мужчин, которому интересна их внутренняя жизнь, а не внешние атрибуты. Будучи журналистом, я на протяжении всей своей карьеры работал в мужских журналах и основал The Book Of Man, чтобы попробовать что-то другое. Я хотел освещать психическое здоровье и маскулинность, а не дорогие костюмы и дайверские часы. Мой проект — доброжелательный взгляд за занавес мужской души.

Микрофон у моих пересохших губ походил на пухлую губку, впитывающую все слова. Напротив меня сидела ведущая подкаста, Люси Донахью из журнала Happiful — спокойная, внушающая доверие и сочувствующая: этого-то мне и не требовалось, если я собирался довести дело до конца, ничего не пролив.

— Расскажите нам о Новой Мужественности, — попросила она.

— Новая Мужественность ставит под сомнение устаревшие способы быть мужчиной и предлагает новые идеалы, такие как эмпатия, доброта, эмоциональная сила, честность, открытость. Это не наезд на мужчин, а более широкий взгляд на них.

— Что для вас значит быть отцом?

— Это предназначение, которое я искал всю жизнь. Думаю, прежде я был несчастлив и занимался саморазрушением, но теперь я должен смотреть дальше себя, на жизни моих детей, в их будущее.

— Как вы переживаете депрессию?

Вот оно. В случае аварии выдерни шнур, выдави стекло, сообщи о замене в команде. Этот вопрос был в списке, но мое обычное внимание к деталям — то есть краем глаза, отвлекаясь на Instagram, — снова вытащило меня на берег из уютных глубин. Вещая о том, как важно мужчине не бояться делиться своими проблемами, я никогда не говорил о своих. Я потратил годы на создание защитной оболочки в форме взрослого мужчины, из которой не собирался вылезать — даже ради того, чтобы гордо продемонстрировать свои убеждения. Будь проклят мой рот, решивший, что раз в год можно и открыться, — так внезапно просыпается нализавшийся в хлам посетитель ночного клуба.

— Я никогда не рассказывал об этом раньше. Думаю, ни разу за всю жизнь. Я проводил ее в молчании. Я притворялся немым большую часть времени, практически не разговаривая в компании других людей. Мне всегда казалось, что в моей голове есть стена, через которую невозможно пробиться. Периодически я ощущаю это и сейчас…

Я засунул ладони под себя.

— Последний вопрос: что вы сказали бы себе-подростку?

Видеокассета внутри моей головы щелкнула в плеере.

Welcome to Hell[2].

Извините, ошибся.

Добро пожаловать в Халл.

Это случилось за шесть месяцев до первого удара вируса, когда социальное дистанцирование еще воспринималось как проявление невроза, а не как необходимость, направленная на спасение жизни. Я стоял у металлических перил на краю промзоны и через двухполосную дорогу смотрел на эстуарий Хамбер[3], который трудился, вымывая в море четверть всех сточных вод Англии. Выше по реке над отмелями растянулся, вцепившись в берега, мост Хамбер. Да, Филип Ларкин[4], кажется, вдохновлялся этим видом. Кстати, Throbbing Gristle[5] тоже.

Халл — Hell? Ха, никто здесь такого раньше не слышал. Однако это последняя шутка, которую я позволю себе отпустить об этом многострадальном месте, где самым серьезным улучшением качества жизни стало появление специй в уличной еде. Нет, я не буду осуждать Халл, как многие другие, называя его деградирующим промышленным районом, провонявшим таблетками и героином; тем более что и моя давно покинутая семья происходит отсюда. Я помню свои корни и готов протестовать каждый раз, когда кто-то номинирует Халл на звание худшего городишки Британии. Это вам не какой-то там провинциальный городишко — это сити, имейте в виду.

Все происходящее наполняло меня ужасом и одновременно казалось бессмыслицей. В который раз я был испуган. Но все же пошел дальше.

«Через сто метров поверните направо».

Смартфоны недостаточно умны, чтобы уловить наше сожаление о том, куда мы направляемся, или почувствовать, что это мазохизм заставил нас пуститься в путь. Я открыл Instagram и полистал мемы.

Старая добрая реальность все так же окружала меня. Сентябрьское вечернее солнце золотило арендованные дома, колючую проволоку и сгоревшие машины, как будто бог, выпив банку крепленого напитка, внезапно испытал необычайную гордость за свои обоссанные штаны — сотворенный мир. Рекламные щиты, которые обычно никто не замечает, вдруг завибрировали неожиданным смыслом.

«Установка ванн. Вода, которая унесет вас».

«Тренажерный зал “Торнадо”».

«Небесный сервис, доступные похороны. 1700 фунтов».

Мимо прогремел грузовик: «Перевозка жидких грузов. Только пищевые продукты».

Не слишком глубокомысленно.

Я свернул на дорогу, ведущую к пункту моего назначения. К грязному окну заколоченного бара, расположенного на углу, изнутри был прилеплен крест Святого Георгия. Англия и ее люди: на пороге краха. Личные кризисы как отражение национального упадка. Ну, по крайней мере у нас остаются наши воспоминания, наши общие галлюцинации на тему английской истории. Победы над фрицами, бошами[6], Армадой (в любом порядке) — и мы властвовали, властвовали над морями, уничтожали дикарей и забирали чай и сахар, которые принадлежали нам по праву. А помните, как Генрих VIII убил своих жен, Черчилль выиграл войну, мы взяли Кубок мира, сняли «Ограбление по-итальянски» и Газза[7] заплакал? Насколько тогда все было лучше, чем сейчас! Та самая старая добрая Англия, в которой все кричали «оле-оле-оле-оле» и мужчины были мужчинами…

Я мужчина или как минимум качественная подделка. Оболочка «Мартин Робинсон» в течение многих лет совершенствовалась как эффективное средство выживания, наделенное особыми способностями и умениями, необходимыми для бесконфликтного существования в этом мире. Прямо сейчас эта сутулая фигура находится в оборонительной позиции, но инстинктивно пытается скрыть это, так как ступила на неизвестную территорию, где водятся Настоящие Мужчины. Обратите внимание на то, как он идет, старательно глядя в землю: не жертва, но и не хищник. В лиминальных пространствах, например в вагоне поезда или где-то на периферии разговора, он безликое невидимое существо, Стандартный Мужчина. Просто этим вечером надел не ту куртку.

На другой стороне улицы компания местных парней направлялась за первой на сегодня кружкой пива. Такие бритые головы можно встретить только на Севере — как будто парикмахер хотел достать машинкой до самой кости. Я инстинктивно застегнул свою непромокаемую городскую куртку, надетую для того, чтобы как можно меньше походить на промокшего лондонского придурка из медиасферы, но это лишь помогло окружающим понять, что я забравшаяся в глухомань пафосная задница, неспособная одеться по погоде.

Что я тут делаю?

Оболочка «Мартин Робинсон» была готова разъехаться по швам.

«Направляйтесь прямо».

Несколько мужчин, облаченные в шорты и стоявшие в глубине улицы возле тренингового центра компании Airco, обернулись в мою сторону. Контакт с человеком. Ахиллесова пята, точка уязвимости. Возможно, потребуется проявить откровенность. Я хотел повернуться и убежать, но было уже поздно.

— Привет, нас ищете?

На мужчинах были футболки с надписью «Мужской клуб Энди». Я искал этот клуб.

Да.

— В первый раз, наверное? Классно. Вам сюда, там все покажут.

Двое здоровяков в шортах и футболках МКЭ провели меня внутрь, и там я притворился, что не замечаю еще одного новичка, пенсионера; я заинтересованно уткнулся в свой смартфон — так я поступаю всегда, когда ко мне не обращаются напрямую.

— Как вас зовут?

Ох.

— Мартин.

— Можете заварить себе чаю, пока ждете, Мартин. Не волнуйтесь, все будет хорошо.

Еще несколько крупных мужчин в шортах и футболках МКЭ ожидали в чайном уголке. Я расстегнул куртку, заварил дрожащими руками чай и остался невозмутимым, выплеснув полчашки кипятка себе на ноги. Пока мои брюки медленно остывали, окружающие приняли выступившие на моих глазах слезы за признак паники и решили взять меня под коллективное крыло.

— Все будет хорошо. Как тебя зовут?

Мартин.

— Тут как в Бойцовском клубе, только без драк.

А мои мысли будут вашим навязчивым закадровым голосом.

«Мужской клуб Энди» — это новая, бесплатная, достаточно серьезная мужская группа поддержки психического здоровья, которая работает по всей стране и имеет крупнейшее подразделение здесь, в Халле. Бывший игрок в регби из Галифакса, Люк Амблер, основал этот клуб два года назад, после самоубийства своего сводного брата. Люк хотел создать безопасное пространство, в котором мужчины могли бы говорить о своих проблемах. И теперь каждый понедельник по вечерам тысячи мужчин встречаются на собраниях в 28 городах Англии. Это одна из наиболее заметных организаций — из разряда тех, информация о которых передается из уст в уста, — в мире мужчин, впервые решивших заняться своим психическим здоровьем.

— Не знаю, зачем медсестра велела мне прийти сюда. Для чего все это? — старик обращался ко мне.

Я пожал плечами, демонстрируя неведение, но он продолжал говорить о том, что в последнее время не выходил из дома после неудачного падения, вынудившего его бросить работу в 70 лет.

— Нет, все прекрасно, — уверял он, — дневной телеэфир особенно хорош.

Мне понравился его сарказм. Да и сам он все больше мне нравился. Он рассказывал, каково это — быть пилотом, которому требовалось специальное сиденье из-за искривленной спины: эти проблемы начались в детстве.

— Я помню свой первый день в школе: как смотрел сверху на всех детей, они были ниже меня, и горбился, чтобы не сильно отличаться от них. Я уже тогда был высоким, примерно как вы. Берегите себя.

Да, сутулиться, чтобы казаться ниже, — мой особый дар.

— Пора начинать, джентльмены, — произнес очередной мужчина в шортах. — Рассаживайтесь.

Я занял один из стульев, расставленных в круг, и сосредоточился на носке своего ботинка, изучая, как он гнется, упираясь в ковер. Мы ждали в молчании. Я чувствовал, что все присутствующие уже распознали во мне самозванца. Боясь оказаться беззащитным, я не снял куртку, несмотря на льющееся в окна солнце, и теперь ощущал себя футболистом высшей лиги, запертым в солярии. Да и обстановка в тренинговом центре не способствовала расслаблению. В голове всплывали картинки из офисного прошлого: там привычно доминировали напряженно-дружелюбные альфа-боссы, за которыми я следил с вымученной улыбкой и молился об аневризме для себя или для них — главное, чтобы это случилось побыстрее.

Вскоре пришел фасилитатор, еще один парень в шортах, который вел себя непринужденно и явно не тянул на роль главного самца в этой комнате. Он рассказал о формате встречи: мы будем передавать по кругу большой мяч для регби, и тот, кто держит его в руках, может говорить. Ведущий задаст четыре вопроса, три из которых стандартные:

— как прошла твоя неделя?

— кто является позитивным человеком в твоей жизни?

— есть ли что-нибудь, чем ты хотел бы поделиться?

И еще неизвестный вопрос в конце. «Чем ты хотел бы поделиться?» — особенно важный вопрос, пояснил фасилитатор; отвечая на него, стоит говорить о том, что на самом деле происходит с вами, — но если нет желания, то можно не отвечать ни на него, ни на остальные вопросы.

— Итак, первый вопрос: как прошла твоя неделя?

Мяч пустился в путешествие по кругу. Двое участников передо мной были слишком напряжены, чтобы отвечать, так что очередь дошла до меня прежде, чем я успел придумать, как вежливо уклониться от ответа.

— Моя неделя прошла неплохо: я вернулся к себе и решил разобраться с некоторыми психологическими проблемами, которых прежде избегал. Пребывание в этой комнате — начало моего большого пути.

Я был поражен собственной откровенностью, которая внезапно прорвалась наружу, а аплодисменты остальных участников и вовсе ошеломили меня. Все-таки я пока еще более походил на моллюска, чем на мужчину.

Встреча продолжалась в теплой и остроумной халльской манере (а ведь я о ней почти позабыл), и вскоре я понял: то снисходительное отношение к происходящему, с которым я входил сюда, было совершенно неуместно. На собрании присутствовали разные люди, от бизнесменов до каменщиков, решившиеся на смелый шаг — обратиться за помощью, что для мужчины столь же естественно, как, к примеру, роды. Еще более впечатляло то, что они демонстрировали эмоциональность, которая не считается сильной стороной мужчин. Получив возможность исследовать свои чувства и будучи твердо уверены в том, что никто их не станет за это высмеивать, они свободно открывали нетронутые прежде тайники своих душ.

Принято думать, что мужчины — холодные и бесстрастные существа. Однако эти мужчины показывали, что у них есть чувства: просто обычно они их скрывали. Это подтверждал и язык их тел: они разжимали кулаки и начинали жестикулировать, оживляя свои истории. Один парень вскочил со стула, рассказывая о том, как круто изменилась его жизнь после первого визита сюда. Другой благодарил за преображение его отношений с женой и даже прослезился при воспоминании о том, как она заботилась о нем в трудные времена. Здесь были представлены самые разные психические проблемы: от пограничного расстройства личности и биполярного расстройства до переживаний по поводу разводов, утрат, потери работы, но каждая воспринималась с одинаковым уважением. Никто не давал советов, но советов и не требовалось; возможность проговорить все это вслух сама по себе позволяла многое понять.

Такого рода собрания хорошо знакомы тем, кто участвовал в программах «Анонимных алкоголиков» и подобных им, но воистину замечательно, что «Мужской клуб Энди» успешно применяет те же методы при работе со столь табуированной темой, как психическое здоровье мужчин. Сегодня забота о психическом здоровье захватила мир: разговоры о нем поднимаются уже во всех слоях общества. Но истинная проблема, которую помогает решать МКЭ, на мой взгляд, несколько уже: в нем говорят о том, что это значит — быть мужчиной. Здесь становилось очевидно: внутренняя жизнь мужчин стеснена, и это вызывает в них глубокое чувство вины, ведущее к саморазрушению. Это место можно было бы назвать «Клубом анонимной мужественности» — если бы потребовалось отвадить от него мужчин.

Тем временем мои внутренние щиты снова поднялись. Пока все вокруг раскрывались подобно цветам, я съеживался, будто сорняк. Мяч, словно граната, опустился на мои колени, принеся вопрос: «Чем ты хотел бы поделиться?».

— Знаете, я, как бы это сказать, не вполне готов говорить о всяком, но я думаю, это так классно — то, что вы делаете, это впечатляет, спасибо вам всем.

На этот раз аплодисментов не последовало, хотя я, кажется, довольно элегантно прикрыл под заискиванием свою трусость. Краснея, я осознал, что единственное наказание здесь — это сожаление о том, что ты сам не захотел помочь себе.

Тема самоубийства никогда не уходила далеко от этой комнаты. Она нависала над присутствующими, как мост Хамбер над городом, тем более что между самоубийством и мостом прослеживалась отчетливая связь. В таком мрачном месте, как Халл, мост — ужасное искушение. Один парень из группы рассказал, что он сумел пережить выходные, только поделившись своими намерениями с группой местных парней, пивших пиво на улице, — они позволили ему выговориться. Я еще глубже спрятался в свою раковину. Сценарии самоубийства годами возникали перед моим внутренним взором. Конечно, внешне я был в полном порядке. Если не считать срывов, пьянства и всепоглощающего страха перед другими людьми. Начав разбирать по кирпичикам понятие мужественности в статьях для своего сайта The Book of Man, более всего я преуспел в разбирании на составляющие себя самого.

Но и это являлось лишь частью правды. Здесь я оказался не случайно. Я должен был высказаться о том, что всегда скрывал.

Снова подошла моя очередь, и мне предстояло ответить на бодрящий последний вопрос: «Куда ты всегда хотел съездить?». Я задрожал, уже готовый проигнорировать вопрос и вместо ответа выпалить наконец то самое. Меня захватила очередная волна эмоций, на гребне которой неслась откровенность. Но годы, проведенные в защитном мужском скафандре, помогли мне: я сказал что-то о Centre Parcs[8] и передал мяч дальше.

Фасилитатор объявил об окончании сессии и, участливо глядя на меня, упомянул о возможности встретиться дополнительно и поиграть в футбол. Конечно, как ни старался, я не сумел спрятать неловкость. Несмотря на то что я почти ничего не раскрыл, обнажился я достаточно. И как только дверь отворилась, я выскочил на улицу и поспешил прочь.

На обратном пути я выбрал дорогу, с которой не открывался вид на мост.

Восемьдесят восемь мужчин каждую неделю кончают жизнь самоубийством в Соединенном Королевстве. А сколько вокруг тех, которые испытывают потребность высказаться, но не реализуют ее?

Согласно опросу, проведенному благотворительной организацией Movember, занимающейся мужским здоровьем, 30% мужчин в Великобритании стесняются говорить со своими партнерами о собственных психологических проблемах, при этом 60% хотели бы помогать партнерам с их проблемами. Что, если не эта абсурдная статистика, способно более наглядно продемонстрировать ситуацию, сложившуюся в современном мире мужчин? Они готовы быть жилеткой, в которую можно поплакать, но не желают плакать сами. Мужчины понимают: надо что-то менять, но никто не решается стать первым, и потому мы продолжаем участвовать в этом глупом тайном сговоре, оберегая от чужих глаз свои общие страдания.

Я без энтузиазма принимал помощь, пытаясь справиться с депрессией, — снотворное, прописанное равнодушным врачом, пару консультаций психолога в университете. Я смирился с этой проблемой, публично диагностировав у себя «синдром северного напряжения»[9], тем самым оправдывая в глазах окружающих собственную, порой пугающую, молчаливость. Честно говоря, я не понимал, почему у меня регулярно случаются нервные срывы со слезами, откуда в моей голове появляется черный туман и почему я боюсь разговаривать с людьми. Задумываясь об этом, я не находил ни одной достойной причины. Я воспринимал все эти изощренные пытки просто как свой способ жить, как часть самого себя. Придурка с севера. На работе я прикрывался более-менее располагающим фасадом и старался не заглядывать внутрь. Другие знакомые мне мужчины, скорее всего, делали то же самое.

То, что впоследствии назвали кризисом психического здоровья, сказалось не только на мужчинах, но именно для них этот кризис стал важным прорывом, той ниточкой, потянув за которую можно распутать клубок мужественности. Ведь все формы психических недомоганий — будь то депрессия, тревожность или пищевые расстройства — несовместимы со стереотипами, навязываемыми мужчине обществом. Идеал мужественности — это сила, стоицизм, самоконтроль. Мужчинам не то чтобы неудобно выражать чувства, отличные от гнева, — это против их природы. И наблюдать за этим страшно. Если женщина в офисе сорвется, другие женщины поспешат к ней на помощь. Если в том же офисе заплачет мужчина, другие мужчины отойдут подальше, стараясь не смеяться.

Распутывать этот клубок маскулинности важно для того, чтобы эффективно решать проблемы психического здоровья: снимая обычные маски, мы обнажаем уязвимость, за которой таится искренность. Забота о психическом здоровье позволяет прийти к пониманию того, что именно делает нас теми, кем мы являемся. В свою очередь серьезный самоанализ помогает сформировать основательный подход к решению психических проблем, часто вырастающих из множества сложностей, с которыми не справиться, просто закидывая их таблетками.

По пути из города я проехал мимо района, где падали во время войны бомбы Люфтваффе. Удивительно, сколько осталось на земле таких «шрамов», не дающих человечеству забывать о старых ранах. Да, это закаленное трудностями место кажется наиболее подходящим для того, чтобы говорить о мужском психическом здоровье.

Склонность мужчин подавлять эмоции общество считает скорее достоинством, необходимым для выживания как в условиях войны, так и под гнетом трудностей обычной жизни. Однако, как и в случае с другими аспектами мужественности, хорошие качества нередко приводят к плохим результатам. Например, серьезная жизненная травма может остаться неосознанной, а потому непрожитой. Даже когда сложности, разъедающие вас изнутри, вполне преодолимы — будь то ваша кажущаяся другим неадекватность, ненависть к телу, в котором вы рождены, или карьерный путь, выглядящий беспорядочным, — каждое подавленное в связи с ними беспокойство добавляет вам страданий.

Мужская депрессия часто воспринимается как должное, как Мужской Способ Бытия. Мы просто такие — бесчувственные мерзавцы. После Первой мировой войны психиатры были удивлены, обнаружив психические травмы у солдат, которых считали несгибаемыми воинами. Различные психические симптомы, возникшие у этих молодых мужчин, побывавших в аду боев, они в конце концов объединили под сдержанным термином «контузия». Такое отношение трудно поколебать даже сегодня, и это объяснимо: ведь всего пару поколений назад «быть мужчиной» означало надеть форму и сапоги и идти бить нацистов. Подобные установки не только существуют до сих пор, но и идеализируются как стандартный мужской modus operandi, который нужно внушать с детства.

И в наши дни периодически раздаются голоса, утверждающие, что мужчины скучают без войны. Даже Грейсон Перри рассуждает в своей книге о службе в армии как о способе дать молодежи какое-то направление в жизни. Удивительно: в нашу цифровую эпоху, когда звучит все больше разных мнений, а развенчание традиционных гендерных ролей выбивает у мужчин почву из-под ног, обе прошедшие войны все еще тяготеют над общественными представлениями. В Англии и пяти минут невозможно прожить, не наткнувшись на один из набивших оскомину лозунгов — о звездном часе, о духе Дюнкерка или о том, как важно «сохранять спокойствие и продолжать действовать»[10]. В мужской среде до сих пор остается неизменно почитаемым образ военного человека, благородного воина. И в то время как храбрость солдат минувших лет справедливо превозносится, идеал героя-воина затмевает современного реального мужчину, воюющего на своем поле боя — с собственными страхами, печалями и паникой.

После Первой мировой войны племянник Зигмунда Фрейда, Эдвард Бернейс, прозванный «отцом пиара» и «мастером манипуляций», объединил некоторые психоаналитические открытия своего дяди с технологиями военной пропаганды и применил все это к маркетингу; например, одним из крупнейших его достижений в 1920-х годах стало приучение женщин к курению (акция «Факелы свободы»). Как показано в документальном фильме Адама Кёртиса «Век эгоизма», Бернейс произвел революцию в продажах, используя бессознательные желания полов или просто объяснив людям, чего они в действительности хотят. В период восстановления экономики после Второй мировой войны взрывной рост потребительского рынка был обусловлен новой мечтой об индивидуальной реализации. Мужчинам надлежало сохранять верность идеалам воина, запомнившимся со времен войны, и поддерживать образ героя, бьющегося теперь за деньги и власть. Мужчины принадлежали работе, а не дому, и прославлялись за профессионализм, а не эмоциональность. Все это повлияло на формирование в обществе представлений о том, какими качествами должен обладать настоящий мужчина и как ему их обрести. Мужественность, основанную на военном нарративе, маркетологи подхватили и разместили на рекламных щитах. С тех пор мало что изменилось. Как следствие, мужчины сегодня смотрят назад, на то, какими они были в прошлом, а не в будущее — на то, какими они могли бы стать.

Сколь удушающим в двадцатом веке оказалось давление стереотипов, мы видим по количеству мужчин, находящих способы вести себя иначе и думающих о своем психическом здоровье. Еще десять лет назад Клуб Энди просто не мог бы существовать. Все меняется, должно меняться. Мужчины стали малопродуктивными — вопреки, а точнее, благодаря — бесконечным разговорам о том, какими они должны быть.

Неделю спустя я снова оказался в Лондоне, испытывая ту же самую отчужденность, в которой ранее обвинял атмосферу Халла; я отрицал очевидное: возможно, проблема была не в месте, а во мне. Я ворчал на Лондон, называя его реликтом империализма и пыльным фасадом, за которым скрывается арена для разборок международных капиталистических гиен. Великие люди, говорил я себе, способны достичь здесь великих целей, только ведя непрерывную борьбу за каждую крупицу истины в куче лжи и обмана.

«Восстание против вымирания»[11] заблокировало движение общественного транспорта, так что мне пришлось идти пешком от Сити до Восточного Лондона сквозь удушливую атмосферу мужественности: на улицах было полно похожих на меня мужчин — опустив головы, они косили глазами по сторонам, осматривая местность.

В этой части города, в районе Банка Англии, степень ассимиляции демонстрирует костюм, в наше время дополненный татуировками во всю руку и экстравагантной бородкой: когда-то атрибутами антиэлитарного криминального радикализма, а теперь — знаками «аутентичности», намекающими на свободную диссидентскую душу, готовую отправиться в путь на стареньком мотоцикле, как только на карточку капнет квартальная премия. На Олд-стрит доминировала эстетика американской рабочей одежды; в этом стиле был одет и я: подвернутые джинсы, тяжелые ботинки и клетчатая рубашка — упрощенная форма мужественности, заимствованная британским средним классом у рабочих с нефтяных вышек Техаса. «Примите меня!» — кричал я всем своим нарочито повседневным видом.

Одежда старательно скрывает многое, но нас выдают усталые глаза. Приглядитесь внимательнее к мужчинам, одиноко обедающим на скамейке в парке (в руках — кофейные стаканчики, в сумке для ноутбука — спортивная форма), и вы увидите не отпускающую их тревогу. Депрессия может парализовать вас, но главный ее трюк — позволить вам вести обычную жизнь, несмотря на панический вихрь, разрушающий изнутри. Пусть вполовину медленнее, но вы продолжаете функционировать.

Состояние паники в целом привычно для мужчины — либо может стать таковым в любой момент. Движение #MeToo[12], прогремевшее в 2017 году, произвело в культуре мощный сдвиг. Выражение «токсичная маскулинность», словно пугающий обезьянолюдей черный монолит, провозглашало новую эру. Дебаты вокруг точного значения этого термина лишь отвлекали; смысл же был в том, что традиционная мужественность признавалась недоразвитой.

Ведь мужское сексуальное поведение формировалось в рамках врожденной привилегии на вседозволенность, способствующей процветанию хищников.

Этот гнев можно понять, учитывая историю угнетения тех людей, которым не повезло родиться мужчинами. Тем не менее стоило бы помочь мужчинам (по крайней мере тем, кто не бросается на прохожих, яростно мастурбируя) проанализировать себя и приспособиться. Ибо, как бы странно это ни выглядело, они тоже могут оказаться жертвами системы, загнанными в тесные рамки образа Стандартного Мужчины, который, как мы увидим позже, пропитан древними социальными, религиозными и культурными представлениями о взаимоотношениях полов.

Если мужчины видят проблему в собственной мужественности и одновременно (под влиянием социальной рекламы) сомневаются в себе и стремятся к самопознанию, то потенциальное освобождение для всех находится в пределах досягаемости. Но оно еще только близится. Вообще, люди склонны считать сложности со здоровьем частным делом, а не результатом сплетения семейных, социальных и культурных затруднений. Однако мужчинам пора осознать: проблемы психического здоровья — это не их «вина», не знак их личного поражения, а естественное следствие попыток общества научить их быть менее человечными. Согласитесь, это горькая ирония: обычное человеческое существо лишают человечности.

Я прибыл к месту своего назначения и мгновенно окунулся в реальный мир, тревожно ожидая контактов с другими людьми. Бар в отеле был настолько неуютный, что это даже придавало ему своеобразие. Я присел в обитый голубым бархатом уголок, над которым нависало огромное зеркало, позволяющее посмотреть на себя с точки зрения бога. Пока не лысею, но седина уже вовсю веселится, приглашая новых друзей присоединиться к этому буйству тревоги на моей голове. Кавалер Джонни Бенджамин опаздывал, давая мне возможность потупить в телефон без чувства вины. Я открыл ленту хештега #masculinity:

Каждый четвертый гражданин Великобритании в течение года испытывает какие-либо проблемы с психическим здоровьем. Эти недуги занимают второе место по объему нанесенного материального ущерба: 72 миллиона потерянных дней общей стоимостью 34,9 миллиарда фунтов стерлингов. Женщины чаще испытывают проблемы с психическим здоровьем, но при этом гибнут от самоубийств втрое реже мужчин. Согласно данным благотворительной организации CALM, занимающейся предотвращением суицида, это происходит потому, что мужчины реже обращаются за помощью, а в своих попытках свести счеты с жизнью действуют, как правило, более решительно, уверенно доводя дело до финала. Это показывает, что ожидания, возлагаемые на мужчин обществом, подталкивают их к крайностям в борьбе с собственными психическими демонами.

Джонни примчался, смущенный и извиняющийся, торопливо собираясь с мыслями для очередного интервью — погружения в самые мрачные моменты его жизни. Мир узнал о нем в 2008 году, после того как прохожий отговорил его бросаться с моста Ватерлоо и в средствах массовой информации начались поиски этого доброго самаритянина. Эта история, описанная Джонни в книге «Незнакомец на мосту» (The Stranger on the Bridge), положила начало более широкому освещению проблем мужского психического здоровья и развитию сервисов, помогающих мужчинам в этой борьбе.

— Образование и здравоохранение ориентированы на то, чтобы реагировать на психические срывы, — говорит Джонни, — вместо того чтобы предотвращать их. Длина очередей ужасает, с момента диагностики до начала лечения в среднем проходит десять лет. Это позорно и особенно тяжело для мужчин и мальчиков. Притом что мужчины чаще убивают себя, количество отказов им в психиатрической помощи огромно. Даже если им удается дойти до врача, медицина просто не умеет работать с ними.

Взаимодействуя с системой здравоохранения, Джонни столкнулся с массой препятствий и потому скептически отзывается о своем опыте.

Незнакомцем на мосту оказался некто Нейл Лейборн, консультант по вопросам здорового образа жизни. Среди прочего он сказал Джонни, зависшему над Темзой: «Я абсолютно уверен в том, что ты поправишься, друг». Джонни нуждался именно в такой мягкой поддержке. В подобные моменты сама жизнь опровергает утверждение о том, что все мужчины — токсичные ублюдки. И в самом деле, центральная тема в выступлениях участников кампании за психическое здоровье — способность мужчин признавать свою мягкость. История Джонни и Нейла подняла проблемы психического здоровья на самый верх национальной повестки дня, и вскоре к освещению этих вопросов присоединились королевские особы, звезды спорта, музыканты и другие публичные персоны, начавшие делиться собственными историями. Джонни часто приглашали в качестве спикера, но вот что удивительно: со своей позиции человека, находящегося посреди всей этой заварухи, он слышал много болтовни, но видел мало реальных изменений.

— Известные люди говорят об этом, и это круто, — замечает он. — Однако нам нужны реальные службы поддержки. Корпорации ставят себе галочки за мероприятия, проведенные во Всемирный день психического здоровья, но помощь требуется постоянно. В этот день я обычно нарасхват, но, когда я предлагаю выступить и в другое время, мне отказывают.

Джонни считает это отражением общества, построенного на жестких ограничениях для мужчин, и эти ограничения трудно преодолеть.

— Я был очень чувствительным ребенком, — рассказывает он. — И когда мне исполнилось шесть или семь лет, я начал слышать со всех сторон: «Джонни, ты уже большой мальчик, а большие мальчики не плачут». Общество заставляет мальчиков подавлять свои эмоции и скрывать уязвимые места.

Именно мальчики обычно становятся жертвами неверных предположений. Осмелившись несколько раз сопровождать на экскурсии класс своего сына, я обратил внимание, что мальчикам чаще приходится сдерживать себя, чем девочкам. И это не случайное поведение под воздействием эмоций, скорее, наоборот — это оттого, что эмоции находятся на поверхности: непреодолимый энтузиазм, щенячья возня, на смену которым приходят слезы гнева или сожаления. Это нефильтрованная жизнь, человеческая, а не животная. И мы сами отучаем мальчиков от выражения чувств. В результате учителю удается провести целый день, никого не убив, но мы, кажется, не представляем, как могли бы помочь мальчикам созревать эмоционально. Вместо этого мы просто затыкаем «озорникам» рты.

Все начинается, конечно, дома. Влиятельные взрослые «жестко» подавляют «слабость», проявляемую в чувствах, допуская ее лишь в некоторых особых ситуациях.

Я, как и Джонни, был «чувствительным» ребенком, быстро осознавшим, что чувствительность не ценится в мальчиках. Проявляемая другими, она быстро наказывается — «виновника» исключают из компании или даже бьют. Чувствительность, эмоции необходимо прятать. К этому выводу приходят все мальчики, и потому каждый из них думает, что испытывает подобное он один. Мальчики учатся мастерски изображать бесчувственность, чтобы в дальнейшем демонстрировать требуемую от них способность «справляться с чем угодно». Притом что научные исследования подтверждают: в младенческом возрасте они эмоциональнее девочек — в работе «Хрупкий мужчина» (The Fragile Male) сказано, что мозг мальчика в утробе активнее реагирует на материнскую депрессию и стресс — хотя, возможно, они всего лишь ведут себя, как все дети. Так что неверно утверждать, будто мужчинам не свойственны эмоции и плохое настроение, просто через пять минут после рождения такое поведение становится для них социально неприемлемым.

Клише Стандартного Мужчины породило странную концепцию: мол, мужчины обязательно рациональны и разумны, и те, кто мужчинами не являются (в том числе не гетеросексуалы), просто странные, слишком эмоциональные чудики. Посмотрите, скажем, на одно из катастрофических событий нашего времени — кризис 2008 года. В нем обвинили трейдеров с Уолл-стрит, поддавшихся, по терминологии экономистов, «животным инстинктам» — чему-то, что не вписывается в традиционные представления о капитализме. Другими словами, они действовали иррационально и запаниковали, тем самым приблизив крушение. Мы можем сказать, что ответственность за это лежит на мужественности или, скорее, на искаженном представлении о мужественности, предполагающем, что мужчина всегда и все должен держать под контролем; при этом над ним постоянно тяготеет мысль о том, что ошибки недопустимы. Естественный результат — моменты катастрофического безумия. Это случается на Уолл-стрит, в домах, семьях, в правительстве и в пабах: сегодня мы практически повсюду ощущаем эту вибрацию натянутых до предела внутренних струн, готовых в любой момент лопнуть.

В своей деятельности Джонни отдает приоритет образованию. Местные власти неспособны удовлетворить тот спрос, который порождают проблемы психического здоровья молодых людей.

— Семьдесят пять процентов молодых людей не получают необходимой помощи и поддержки, — говорит Джонни. — Это наиболее уязвимые члены общества. Огромное количество заключенных в тюрьмах начинали как малолетние преступники, девяносто пять процентов из них — мужчины. Знайте: если бы они получили должную психологическую поддержку в молодости, их жизнь могла бы пойти иначе.

Одна из трудностей, с которой сталкивается Джонни, состоит в том, что многие родители как будто боятся рассказывать детям о психическом здоровье, в результате мальчики остаются в этом вопросе наедине с собой и подвергаются еще большему риску.

Возникают и религиозные сложности.

— Я представитель иудейской культуры, — признается Джонни. — Моя семья приехала из континентальной Европы, чтобы обосноваться в Великобритании, и особенно тяжело здесь приходилось мужчинам — они чаще сталкивались с антисемитизмом и насилием. Со времен обеих мировых войн мы помним: мужчина не останавливается ни перед чем и всегда остается стоиком; и я уверен, что это передается из поколения в поколение.

Джонни подается вперед, чтобы налить себе кофе.

Воспитываемые в такой среде дети могут бояться того, что происходит в их собственных головах. Любому трудно смириться с мыслью, что с тобой не все в порядке, но неопытный ум, не имеющий возможности изменить окружение, способен потонуть в ощущении своей неполноценности. Отрицание проблем идет от излишнего стремления к самозащите. Когда родители, учителя, работодатели, правительство, университеты игнорируют эти проблемы, рождается заговор молчания. Несмотря на сопротивление, Джонни достиг ощутимого успеха в поиске способов помочь детям.

— В сотрудничестве с начальными школами всего мира мы создали самый большой на планете класс осознанности. У детей уже после одного его посещения улучшаются способность к концентрации, поведение и общее самочувствие.

Однако Джонни поделился со мной и беспокойством насчет негативной реакции, которую его деятельность вызывает у некоторых членов общества. Он и многие его соратники подвергаются оскорблениям мачо-комментаторов и потных троллей, считающих разговоры о психическом здоровье нытьем неженок.

— Громче зазвучали призывы вернуться к образу сильного мужчины. Некоторые традиционалисты критикуют мужчин, не соответствующих их представлениям о мужественности. Я могу объяснить это тем, что они чувствуют себя неловко в мире новых гендерных отношений. Мы же хотим больше слышать хороших мужчин, а не этих стариканов, оттягивающих на себя внимание.

На обратном пути в центр Лондона я размышлял: связан ли кризис психического здоровья с реальным ростом количества психических проблем или это обусловлено тем, что люди внезапно научились говорить о тех сложностях, которые всегда сопровождали их. Противники Джонни строят свои рассуждения на последнем предположении: мол, современные люди слишком нежны, чтобы выдержать тяготы жизни. Хотя даже беглый взгляд в прошлое — например, на личностей вроде Ван Гога или Гамлета — подтверждает: в проблемах с психикой нет ничего нового. Однако в наше время мы испытываем беспрецедентное давление, отрицать которое не станет даже самый упертый скептик, — посмотрите хотя бы на живой эксперимент эпохи смартфонов: эти бездушные устройства превращают своих хозяев в подопытных крыс, прилипших к экранам в ожидании цифрового угощения. Ученые озабочены тем, какое влияние оказывают цифровые технологии на регуляцию эмоций, способность к сосредоточению и тревожность: быстрое формирование «петель привычек», огромный поток новостей, многозадачность, в которой всегда участвует экран, отсутствие общения лицом к лицу — все это играет определенную роль. Однако до сих пор нет однозначного ответа на вопрос, хорошо это или плохо; результаты исследований спорны и не позволяют объявить «опасной» бомбардировку нашей жизни технологиями и социальными сетями. Ведь как минимум посредством этих сетей мы находим единомышленников и, как в случае с психическим здоровьем, противостоим злым языкам.

Я вспомнил о Бене Уэсте, активисте движения за психическое здоровье, с которым встречался в кафе за неделю до Джонни. Его пятнадцатилетний брат покончил с собой год назад; Бену тогда было 18. Бен нашел выход для своего горя в социальных сетях, а заодно обрел цель: постараться предотвратить другие смерти. Он запустил хештег #WalkToTalk, побуждая людей общаться друг с другом во время тренировок, и успешно продвинул эту идею в Великобритании, в результате чего в стране впервые появился министр по предотвращению суицида.

— Учителя до сих пор не умеют справляться с детскими психическими сложностями, — говорит Бен.

Как и Джонни, Бен ставит во главу угла основной признак деградации общества — рост количества психических проблем среди молодежи. Наши власти сводят почти все к особенностям «цифровизации»: «Сократите время, проводимое у экранов, ребята». Однако американские ученые воспринимают эти явления всерьез и стремятся смотреть за пределы воздействия социальных сетей, связывая ухудшение психического здоровья нации с последствиями краха 2008 года и «великой рецессии». Поколение Z пришло после миллениалов в мир, где усугубляется неравенство, разрушается экономика и растет бедность. Один ученый из Стэнфордского университета назвал миллениалов «канарейками в угольной шахте» — за токсичные тенденции в экономике; они намного чаще, чем люди предыдущих поколений, кончают жизнь самоубийством или умирают от передозировки. Между 2008 и 2016 годом смертность среди 25–34-летних возросла на 20%, в основном за счет самоубийств и последствий приема наркотиков. Наблюдается эта тенденция и в Великобритании, где пик карьерного расцвета миллениалов пришелся на период рецессии, и они теперь вынуждены бороться за выживание в «потерянном» десятилетии, мирясь с выросшей нагрузкой и застывшими зарплатами. Цифры указывают на то, что треть миллениалов никогда не приобретет собственное жилье — не зря их назвали «поколением арендаторов». Добавьте к этим мрачным перспективам правительственные «меры жесткой экономии», и вы получите предсказуемо плачевные последствия для психического здоровья граждан.

В промежутке между 1981 и 2007 годом количество самоубийств в Великобритании постепенно снижалось, пока в 2008 году не произошел бурный всплеск. С тех пор цифры колеблются, но, согласно статистике, в 2018 году число самоубийств снова выросло: среди мужчин 20–24 лет — на 31% по сравнению с прошлым годом, а среди женщин 20–24 лет этот показатель достиг самого высокого уровня за всю историю. Чаще всего сводят счеты с жизнью мужчины 45–49 лет, но цифра угрожающе растет и среди более молодых. В то время как множество «социальных факторов» лишь увеличивает риск психических проблем, нуждающуюся в помощи молодежь, как ни странно, обвиняют в попытках «привлечь внимание». Дети всё чаще убивают себя, потому что взрослые испортили их мир.

Психическое здоровье — это не личное дело каждого. Психическое здоровье нации — это одновременно и личная забота, и общественная задача, и обе они прочно связаны.

Я стоял перед тяжелой дверью частного клуба в Сохо. Здесь я планировал встретиться с еще одним лидером движения за психическое здоровье, женщиной, чья цель — «легализовать» ту внутреннюю борьбу, которую мужчины ведут с самими собой, и помочь им спастись из их персонального ада.

Пурна Белл нашла для нашего разговора тихий уголок и бдительно охраняла его, оттесняя болтливую публику к пожарному выходу. Южно-индийские глаза Пурны, казалось, меняли цвет в зависимости от того, о чем она говорила. Журналистка, штангистка и писательница, она выпустила книгу «В погоне за радугой» (Chasing the Rainbow), где рассказала о самоубийстве своего мужа Роба. Это история о том, как мужчины скрывают свои травмы, стыдясь собственного несоответствия тому образу, который навязывает им общество.

— Я считаю, что необходимо усилить работу с мужественностью: прекратить стигматизировать просьбы о помощи и не рассматривать их как проявление слабости, — говорит Пурна. — Наоборот, нам следовало бы радоваться за каждого, кто стремится справиться со своими психическими проблемами.

Тем не менее Пурна понимает: хотя мужчины и стали свободнее обсуждать эти вопросы, им не хватает навыков, которые позволили бы сделать подобные дискуссии максимально эффективными.

— Мы хотим, чтобы мужчины говорили на языке, которому их не учили, — продолжает она. — Как нуждающийся в помощи сумеет попросить о ней? Если ты мужчина, которому запрещено выражать эмоции, то это и есть недостающее звено в цепи.

По мнению Пурны, надо не только учить мужчин (каждого индивидуально) пониманию своей боли, но и создавать для них новые способы жить за пределами комфортной территории Стандартного Мужчины.

Превращаясь в уязвимых созданий, привыкших отрицать часть своей личности, мы, мужчины, легче поддаемся влиянию групп, в которых находим поддержку и усваиваем приемлемое поведение. Ты готов сделать все, чтобы не выглядеть смешным, и выбираешь что-то подходящее для тебя среди общепринятых «мужских» занятий — ведь они позволяют сохранять должную серьезность и без необходимости не показывать то, что находится под маской. Сходи в самый суровый паб страны, поговори с мужиками о футболе — и с тобой все будет в порядке. Загляни в самый шикарный ресторан, поделись своими тревогами — и станешь объектом для насмешек. Мужчины ревностно следят не только за собой, но и друг за другом: соблюдаются ли древние стандарты мужественности, соответствует ли поведение общественным стереотипам. Все тесты проходит тот, кто выглядит так, будто все держит под контролем, даже если в этот момент тонет.

— Идея о том, что любая ошибка фатальна, — рассуждает Пурна, — совершенно не соотносится с реальным человеческим существованием. Мы должны начать с малого — с того, чтобы разрешить себе ошибаться и принять наконец факт: никакой промах не снизит твою ценность как личности.

Несколько лет назад я потерял работу и неожиданно для себя стал отцом и мужем-домохозяйкой безо всякой надежды на дальнейшее трудоустройство — я так бережно лелеял свое чувство стыда, что сама мысль о поисках работы казалась мне невозможной. Это эмоциональное пике усугублялось моим новым статусом «изгоя». Мужская дружба, как бы достойно она ни выглядела со стороны, не помогает в таких ситуациях: от вас просто начинают держаться подальше. Мы, мужчины, столь увлечены сохранением притворной невозмутимости, что не в состоянии смотреть на то, как один из нас внезапно теряет хватку: чур, не мое горе. В моем случае избегание было обоюдным: я постарался изолироваться, чтобы ощутить всю тяжесть собственной неудачи. Я чувствовал, что заслужил это, и старательно усугублял ситуацию. Умно.

Пурна не считает, что саморазрушающее поведение свойственно мужчинам от природы: скорее, это просто неприятный пробел в мужском способе коммуницировать, при котором мужчина замолкает в тот самый момент, когда больше всего нуждается в слушателе.

— Я думаю, что мы продукт среды, в которой выросли, — говорит она.

Хорош я или плох? Большую часть жизни я считал себя невинным, чистым сердцем человеком, стремящимся быть еще лучше, — свойство белых мужчин, изображающих отстраненность от страданий мира, который их балует. Я старался сохранять «хорошую мину», даже когда депрессия подтачивала мои возможности вести себя адекватно, когда самолечение и полная эмоциональная опустошенность разрушали мои отношения. Это происходило не по моей вине. Приходящее в этот момент осознание, что я не так уж хорош, становилось не поводом для переоценки, а пинком под зад, отправляющим меня прямо в «озеро огненное», мною же созданное. Ненависть к себе вызывает желание подвергнуть риску своих партнеров, работу, здоровье — все, что ты имеешь, — так как ты якобы не достоин этого; и ты превращаешься в палец, занесенный над большой красной кнопкой. Пурна считает, что в основе такого поведения лежит мужской стыд:

— Под стыдом я подразумеваю постоянное беспокойство о том, насколько «по-мужски» ты выглядишь в глазах общества. Этот неразбавленный страх перед людьми, которые, по твоему мнению, считают тебя недостойным, порождает высокомерие.

Я спросил, как все это сказалось на ее муже, Роберте.

— Роб был довольно уверенным в себе человеком, но я не понимала, что за его бравадой скрывались глубокие проблемы, — отвечает она.

Из-за психологического давления Роб пристрастился к таблеткам, однако тщательно скрывал свою зависимость. Я спросил Пурну, что мешало ему выбраться.

Я ехал в поезде до Шеффилда, соблюдая режим невидимости, — такой обычный цисгендерный пацан, усыпанный крошками кекса. Я открыл на YouТube видео с тренинга по психическому здоровью, проводимого в рамках проекта The Book of Man. Я стоял на сцене вполоборота к публике, закрывая лицо микрофоном. Ведущий, не рожденный для публичных выступлений.

Профессор Грин стоял возле меня, в потоке света от проектора, передающего его изображение на задник сцены. Он собирался говорить о том, как трудно поддерживать публичный образ крутого рэпера, когда личные проблемы прячутся внутри, требуя срочного вмешательства. В его жизни все изменилось после того, как он снял для BBC документальный фильм «Суицид и я» (Suicide and Me) — о смерти своего отца. В фильме он впервые поговорил со своей бабушкой о папином самоубийстве и расплакался, увидев неизвестную ему ранее детскую фотографию, запечатлевшую чистую радость маленького мальчика, сидящего на отцовских руках. Этот момент стал переломным.

Профи (настоящее его имя — Стивен Мандерсон) возглавил организацию по предотвращению самоубийств CALM после того, как открыл для себя новый способ говорить о психическом здоровье. По его словам, в восприятии этой темы уже происходят большие изменения.

Как и Джонни Бенджамин, Профи знает: люди, обладающие властью, охотно обсуждают все эти вопросы, но становятся менее активными, когда дело доходит до реальных изменений.

Отчасти это проблема поколений, думает Профи:

Я нашел в видео момент, где Стивен цитирует свою любимую фразу: «Не верь всему, что ты думаешь» — и рассказывает о височной доле головного мозга, ответственной за реакцию «бей или беги»: как она излишне стимулируется в состоянии хронического стресса.

— К обычным бытовым ситуациям ты подходишь с активированной реакцией «бей или беги» — то есть в состоянии паники, — говорит он. — Я в этом случае сразу превращал ситуацию в катастрофу. Я смотрел на нее как на стихийное бедствие и следовал худшему сценарию. Нужно учиться преодолевать это. Не верьте всему, что вы думаете.

Я убрал телефон и рассеянно сковырнул засохшую жвачку с нижней стороны стола. Нельзя доверять мимолетным импульсам. Борьба с психологическими привычками крайне тяжела: она требует воспринимать собственную личность как потенциально обманчивое создание. Например, ты можешь внезапно обнаружить, что являешься просто клоном, запрограммированным на ночное поедание бутербродов с сыром и покупку сборной мебели.

Фонд психического здоровья (The Mental Health Foundation) утверждает, что психические заболевания делятся на «невротические» и «психопатические». Невротические симптомы — это гипертрофированные «нормальные» эмоции: грусть, тревога или страх, которые каждый из нас периодически испытывает. Психопатические проявления возникают при нарушении адекватного восприятия реальности и влияют на то, что вы думаете, чувствуете, как себя ведете (они свойственны среди прочего таким заболеваниям, как биполярное расстройство и шизофрения). Люди, страдающие от психических заболеваний, часто также испытывают невротические нарушения; здесь нет четкой границы.

Проблемы с психикой часто неверно объясняют одним лишь биохимическим дисбалансом в мозге. Недавнее исследование Гарвардского университета опровергает это утверждение, показывая, что к депрессии могут привести различные факторы или их сочетание — например, нарушения саморегуляции, генетика, стрессовые события и болезни. Миллионы химических реакций, происходящих в клетках мозга (нейронах), отвечают за наше настроение и восприятие. Задача антидепрессантов — увеличить концентрацию нейротрансмиттеров (химических средств связи между нейронами), таких как серотонин и дофамин. Однако из-за того, что у каждого человека мозговая активность невероятно сложна и индивидуальна, а проблемы его уникальны, действие лекарств ограничено. Даже психопатические симптомы не объясняются лишь нарушениями функционирования мозга: нет однозначной причины возникновения биполярного расстройства, но на вероятность его появления могут влиять социальные факторы, окружающая среда и генетическая предрасположенность.

То есть психические нарушения — это нередко результат воздействия окружающей среды вкупе с другими сопутствующими факторами. И нельзя игнорировать еще один факт: хотя психические проблемы могут возникнуть у любого человека, больше всего самоубийств совершают мужчины из беднейших частей страны.

Шеффилд, наверное, не любит только тот, кого здесь недавно побили. Я поймал такси и доехал до ярко-красного университетского здания, где меня ждал Брендан Стоун, заместитель вице-президента по вопросам образования, один из основателей благотворительной организации «Расцвет Шеффилда», занимающейся проблемами психического здоровья, и член совета Национального фонда здоровья. Дружелюбный настолько, что это настораживает любого подобного мне зажатого человека, Брендан провел меня в свой офис, чтобы перекусить сэндвичами и поговорить. Тогда он работал совместно с Национальным фондом над проблемами ограничений в психиатрических учреждениях.

— Я занимаюсь этим, потому что сам в девятнадцать лет попал в психбольницу и это меня очень травмировало, — говорит он.

По словам Брендана, среди бездомных встречается много людей, подвергшихся насилию в тюрьме или психбольнице: нарушение психологической безопасности способно разрушать целые жизни. Национальный фонд здоровья Англии старается наладить связи с лечебницами, чтобы разобраться в причинах подобных инцидентов, «никого не обвиняя».

Брендан работает в тонких сферах клинического лечения, где накопленные знания о психическом здоровье противостоят предрассудкам и старым методам, предлагая более оснащенную систему поддержки по сравнению с той, с которой столкнулся Джонни Бенджамин. Мне кажется, это обнадеживает: пока в соцсетях ведутся сражения, люди, подобные Брендану, действуют профессионально и уверенно, пытаясь разобраться в нуждах страждущих. Естественно, погружаясь в проблемы, они докапываются до их корней и приходят к воюющим сообществам, в которых мужественность может играть негативную и трудную роль.

— У нас в «Расцвете Шеффилда» проходило мероприятие, посвященное молодым людям, насилию и психическому здоровью, — делится Брендан. — Беседуя о насилии, мы нашли возможность поговорить о мужественности. Было интересно в связи с этим послушать представителей рабочего класса или выходцев из Сомали и Пакистана. Они рассказывали, что столкнулись с насилием и получили травмы, став свидетелями убийств или жестоких разборок.

Последствия для психики в таких ситуациях неизбежны, но Брендан заметил положительные изменения в том, как молодые люди воспринимают «требование быть мужчиной определенного типа».

— Меня вдохновила эта дискуссия, — продолжает он.

Действительно. Словно привет из будущего. Но на самом деле все это — благодаря общению и образованию: согласованные усилия, направленные на обучение и поддержку, в основе которых лежит признание разнообразного и многолетнего опыта изучения душевного здоровья.

— Стоит обращать внимание на разные факторы: уровень образования, социальную, расовую и религиозную принадлежность; все это влияет на то, как мужчина реагирует на психологические трудности.

Недостаточно просто побуждать людей обращать внимание на собственные психические проблемы: необходимо прислушиваться к вызовам общества и улучшать социальную среду, чтобы предотвращать их появление. Не все прячется в наших головах: оказывают влияние и внешние силы, и политика, и то, как в стране принято действовать в разных ситуациях. Брендан формулирует это так:

Суровая правда состоит в том, что не все психические проблемы равны — это следует понимать тем из нас, кто рожден в более благополучных условиях; не для того, чтобы обесценить свой опыт, а для того, чтобы понять, как можно помочь другим.

— Зайдите в любую лечебницу Шеффилда и пообщайтесь с каким-нибудь мужчиной, инвалидом по психическому здоровью, — говорит Брендан.

Улучшить психическое здоровье общества невозможно с помощью ароматических свечей и рецептурных препаратов. Брендан настаивает: реальное влияние оказывают материальные обстоятельства, образование и связи между людьми; именно это поставило его на ноги после жизни на улице. По словам Брендана, он сам еще не полностью оправился и одним из важных изменений в подходе к лечению психических заболеваний должна стать смена парадигмы — не «вылечить», а «научить справляться».

Я направлялся к месту, с которого должна была стартовать наша прогулка, — к старому Королевскому военно-морскому колледжу Гринвича, еще одному мавзолею Империи, созданному для «белой кости». Я стряхнул с себя мрачное настроение. Сегодня мне предстояло провести необычную ночь. Люди собирались бросить вызов ходу времени, планируя украсть целый час прямо из-под носа Королевской обсерватории. Прогулку Потерянных Часов организация CALM устроила в ночь перевода часов назад — чтобы этот символический «лишний» час посвятить памяти тысяч людей, которые свели счеты с жизнью.

Я размышлял о муже Пурны, Роберте. О брате Бена и отце Стивена. О Джонни, стоящем на перилах моста Ватерлоо. И о людях, которых никогда не встречал: матерях, братьях, сестрах, сыновьях, присылавших свои истории на сайт The Book of Man, пытаясь разобраться в своих трагедиях.

Именно благодаря CALM о страшной статистике самоубийств (а согласно ей, они основная причина смерти мужчин старше 45 лет) заговорили в публичном пространстве. При поддержке принцев Уильяма и Гарри, Профи Грина, Ромеша Ранганатана и Рио Фердинанда организация попала в мейнстрим. Как известно, в 2018 году они поставили 84 статуи на крыше здания ITV — столько мужчин еженедельно убивают себя в Великобритании. С тех пор это число возросло до 88. Саймон Ганнинг, генеральный директор CALM, назвал эти статуи «лакмусовой бумажкой общественного благополучия». Как и благотворительная организация «Самаритяне», CALM создала телефон доверия для людей, попавших в тяжелую ситуацию, но основной смысл своей деятельности они видят в предотвращении первопричин. Для этого требуется сначала понять, кто мы есть, и использовать гуманный подход, в котором юмор — инструмент для знакомства людей со сложными темами. Полное название CALМ — Campaign Against Living Miserably («Кампания против убогой жизни» — в духе шоу «Монти Пайтон») — было придумано основателем общества Тони Уилсоном, совладельцем Factory Records, после самоубийства автора и вокалиста группы Joy Division Яна Кёртиса.

Саймона Ганнинга я встретил у места начала прогулки; он радовался огромному количеству участников.

— Некоторые думают, что работа в CALM — мрачное занятие, — рассуждает он, — но это лучшая работа. Это весело, это заставляет нас улыбаться — как и любое хорошее дело, ведь мы боремся со смертью на стороне жизни. Посмотри, сколько вокруг живых людей. Это то, что нам нужно.

Мой коллега, Марк Сэндфорд, соучредитель проекта The Book of Man, был здесь же, где-то посреди всей этой жизни. Он написал мне в WhatsАpp после полудня.

Мероприятие было отлично организовано: кроссовки, плащи, вода в бутылках — все такое. Я взял пару кроссовок и надел дождевик, однако от холода меня защищала лишь поясная фляжка с коньяком. И тут я испугался. Нам предстояло пройти 32 километра по северному и южному берегам Темзы, от Гринвича до Овала и обратно. Звучало неплохо, но, наблюдая за тем, как разминаются остальные, я подумал, что подобная нагрузка может стать шоком для организма. Особенно для тех из нас, кто успел выпить красного вина. Когда я, получив фирменный шарф CALM, прикреплял номер, из толпы появился Марк. Даже с 50 метров я увидел, что он подшофе. Он улыбался мне, и в этот момент я вспомнил сцену с лифтом из фильма «Сияние».

— Сколько ты выпил?

— Несколько бутылок. — В его улыбке проскользнул пиратский оскал. — Я в норме. Все должно пройти отлично.

Я согласился: да, все должно пройти отлично. Пусть это 32 километра, но мы же планируем идти, а не бежать. К тому же мы мужчины. Не нужны нам никакие тренировки. Мы просто пойдем и покорим эту дистанцию!

Когда нас обогнал кто-то на костылях, пришло время признать: мы облажались.

Каждая мышца моего тела — от век до пальцев ног — билась в агонии. Марк следовал за мной походкой человека, которому ноги по ошибке приделали не той стороной. Мы в этот момент напоминали любого, кто, пребывая в гордом невежестве, ввязался в безнадежное дело в надежде проскочить. Мы — мяч, вылетевший за пределы поля. Мы — тот, кто полез через забор и зацепился промежностью за гвоздь. Тот, кто врезал кулаком по осе, севшей на нос.

К этому моменту мы шли четыре часа и преодолели порядка половины пути. Часы показывали около двух часов ночи. Протяженность и характер прогулки предполагали, что количество участников будет уменьшаться; периодически группа идущих сокращалась до 15–20 человек, порой до 4–5, а иногда шли только мы двое. То есть мы не слишком-то походили на участников какого-то мероприятия, чаще выглядели просто группой забулдыг в одинаковых шарфах. Чуть раньше какой-то пьяница, выходя из паба, толкнул меня плечом, явно нарываясь на драку, однако я вежливо отстранил его: никому не нужны заголовки в стиле «Драка на благотворительной прогулке». Да и вообще-то я слабак. Еще один парень в расстегнутой рубашке приветствовал нас у здания парламента: «Посмотрите на себя, придурки гребаные». Прекрасная группа поддержки.

Что это? Попытка вести себя как Мужчина? Это взбесило меня. Вся эта узколобая агрессия вызвала во мне желание врезать кому-нибудь. Возможно, настало время подняться наконец и отомстить всей этой чертовой помойке.

— Конфетку? — Марк захватил сладости.

Так намного лучше.

Я попробовал сконцентрироваться на своих чувствах: да, я далеко не образец добродетели. Во мне полно гнева — вызванного как минимум порочным инстинктом осуждать и проклинать. Если бы удалось поговорить с теми мужчинами, которые доставали нас, потом, когда они протрезвеют, что мы узнали бы? Скорее всего, выяснилось бы, что у них психические проблемы, зависимости, жизненные неурядицы. Счастливые люди так не поступают, ведь верно?

Разговоры с другими людьми стали самой большой ценностью этой прогулки. Каждый из нас так или иначе столкнулся с суицидом. На мосту Ватерлоо Марк разговорился с мужчиной, который шел один, вспоминая сына. Ему нравилось проводить время со своим мальчиком, и тот до сих пор оставался с ним в его мыслях. У новых домов возле причала Сюррея одна женщина рассказала нам о самоубийстве брата, а ее подруга поделилась историями из своей медицинской практики в психиатрических больницах. Они говорили искренне, твердо намереваясь не допустить забвения этих потерянных жизней. Тот вечер предоставил им возможность что-то сделать, распространить информацию о предотвращении самоубийств. Потерянный Час, посвященный памяти любимых людей, помогал их близким сбросить оцепенение, охватившее их после утраты. Это было жизнеутверждающее действие, которое они совершили ради тех, кто остался позади.

В моей фляжке еще плескался коньяк, но пить не хотелось. Марк вернулся в свое обычное дружелюбное состояние. Хаос, творящийся в голове и в жизни, больше не забавлял.

Восемьдесят восемь мужчин каждую неделю не выдерживают.

В ходе своей работы я часто слышу, что многие люди решают не убивать себя, боясь огорчить окружающих. Это поразительно. Никто не думает: «Я заслуживаю жизни». Ведь это так не по-мужски — ценить себя. Идеалы невероятной силы и благородного страдания без жалоб приводят мужчин к тому, что они отказываются от врачей, отвергают помощь коллег, не признаются друзьям в своих проблемах. Я периодически вижу, в том числе по себе, как мы становимся объектами шуток для самих себя, эдакими ироничными самозванцами, которые призывают на свою голову любые беды, лишь бы избежать вероятного провала. Иногда это смешно, а иногда — не очень, потому что все дело в низкой самооценке. Разве ты стоишь чего-то сам по себе?

Психические проблемы сигнализируют нам: что-то идет не так. Их нельзя игнорировать. Если ты начнешь разбираться с ними, а не отшучиваться, твоя жизнь может измениться. И жизнь других людей тоже.

За нами увязалась стая диких лисиц (их много в Лондоне) — видимо, они почуяли, что один из нас скоро упадет. Мы приближались к огням Гринвича, и Морской колледж готовился приветствовать бравых путешественников. Огни размывались, сливаясь то в финишную черту, то во врата рая. Запахло смертью — или это были хот-доги? Улыбаясь пересохшими губами (казалось — всем черепом), я переступил границу, одурманенный одновременно успехом и неудачей. Мне повесили медаль на шею — по счастью, эта была единственная часть моего тела, не потерявшая чувствительность.

Пока мы отмечали нашу победу чаем и ждали такси, я с беспокойством поглядывал на Марка. Меня волновали не только его ноги, но и опасные последствия нашего безжалостного предприятия, а также здоровье наших отношений. Мы были как И-Ти и Эллиот: я странный урод в шкафу, а он некто со щенячьим взглядом, уверяющий всех, будто все в порядке. Когда-нибудь я скажу ему, что мне не все равно.

Когда по пути домой я поделился с водителем такси, чем занимался ночью, он подарил мне две бутылки воды. Включил обогрев и классическую музыку. Мы не разговаривали, но его поступки были достаточно красноречивы. Если мужчины и сидят вместе в тюрьме мужественности, то они как минимум перестукиваются и строят планы побега.

Человек-невидимка. Моргни — и ты его упустишь. Смотришь во все глаза, а его уже нет. Еще один белый мужчина в бесконечной череде таких же, как он.

Вися на поручне в вагоне метро, я был уже другим человеком — не таким, как дома. Здесь я часть мужского мира, как и остальные. Это кажется особенно верным в вечер пятницы: парни собираются в группы, кипя энергией, скандируя, подначивая друг друга, выпуская клубы пара. На их фоне несколько «типов» бросаются в глаза: одинокий пожилой мужчина, две обнимающиеся чернокожие женщины, еще одна женщина, уткнувшая взгляд в пол. Так и я себя веду в случае, если рядом появляется какой-то сомнительный субъект, приносящий с собой запах возможных проблем, — опускаю голову и изображаю безразличие. Если эти парни набросятся на женщину прямо сейчас, сделаю ли я что-нибудь? Наверное. Да ладно?

Безликость белых мужчин отличается от безликости чернокожих, бездомных или женщин: у последних она проистекает из отсутствия прав, статуса и уважения — принадлежности к человечеству. Безликость белого мужчины — способ слиться с остальными себе подобными, имеющими все; этот способ позволяет не потерять саму возможность иметь все. Мужественность — смазка, помогающая соответствовать стандарту. Ты сглаживаешь острые углы, одеваешься как принято, подгоняешь свои взгляды под взгляды знакомых, строишь карьеру, предназначенную для тебя, поддерживаешь машину в рабочем состоянии, не допуская трений. И пускай тебе кажется, будто ты теряешь себя, дешево продаешься или просто испытываешь дискомфорт, наблюдая за грубой эксплуатацией: ты плывешь по течению и надеешься, что когда-нибудь начнешь собирать плоды. Любые проблемы следует разбирать строго наедине с собой, воспринимая их как личный провал, свою вину. И вообще, на что тебе жаловаться? Смешайся с толпой. Будь Стандартным Мужчиной. Обычным сторонним наблюдателем собственной жизни.

Оставаясь неприметным, я вышел из поезда на «Северном Гринвиче», тут же затерялся в толпе и, продираясь сквозь нее, устремился к выходу. Вверху эскалатора скандирование достигло максимальной громкости, но я быстро вырвался из дверей, следуя стрелкам на изгибающейся стене, и попал в холодные объятия стадиона «Арена О2». «Арена О2» позиционирует себя ни больше ни меньше как символ национальной гордости и Мекка музыки, хотя больше никто ее таковой не считает. Окружение мое преобразилось: толпы мужчин, входящих в здание, уже не походили на тех придурков, которых корчили из себя в метро; скорее, это были люди, готовые наполнить беспорядочной человечностью место, созданное, казалось бы, для обезличивания.

Я присоединился к своим друзьям, ожидающим начала в ближайшем баре «Слизняк и Латук». Все пытались привести себя в подходящее для концерта состояние — то есть достичь высокой степени алкогольной интоксикации. Оставаясь в режиме невидимки, я никак не мог привлечь внимание бармена. Наконец я присоединился к остальной компании, обсуждавшей бокс, музыку, немного работу — все как обычно. Бывает непросто подстроиться под настроение группы, но когда это удается, приходят удовольствие, теплота, ощущение близости. Об этом можно много говорить. Мы не были особенно сплоченной группой, но, возможно, с противоположного конца зала выглядели именно так. В баре присутствовали не только белые и не только мужчины, но таковых было большинство. Многие, увидев это, указали бы — мол, в этом и состоит причина всех мировых проблем; впрочем, даже сами мужчины осознают исходящие от них вибрации. Но что с этим делать? Запретить мужскую дружбу?

Когда директор Chartered Management Institute заявила в радиоинтервью, что в офисах следует запретить разговоры о футболе, так как в них не могут участвовать женщины, было трудно выбрать в ее мысли наиболее неприятный аспект. Женщины не любят футбол? Разговоры в офисе следует прослушивать и цензурировать? Или необходимо поставить под сомнение все, в чем есть хоть капля мужественности? Однако каким-то образом все это созвучно современным веяниям: просто довольно экстремальный пример переоценки того, что допустимо или недопустимо, когда речь идет о гендере. Сексуальное насилие сегодня рассматривается как часть развитой культуры мужского доминирования и поведенческих прав. С течением времени произошла демонизация мужчин — и это можно понять, учитывая долгую историю формирования такой культуры. Утверждение, что «все мужчины — дерьмо», — теперь общее место в социальных сетях; многих феминисток так достала жизнь в мире мужчин, что они стали называть себя «womxn» вместо «woman»[13]. Особую ненависть у них вызывают все мужские социальные группы, которые представляются им наибольшим препятствием для равенства на работе и в быту, — словно такие группы создаются с единственной целью: воодушевить их участников и исключить остальных. В мужских сообществах чувствуется скрытая угроза — территориальных инстинктов, дерзости, волчьего взгляда, осуждения. Состоя в такой группе, вы ее ощущаете как силу: опьянение от собственной смелости и прочность уз, основанных на унижении остальных, тех, кто снаружи. Неудивительно, что те самые остальные считают подобные группы мужчин неприятными и несущими угрозу. И не скрывают этого. Нет ли в этом чего-то большего, чем видно на первый взгляд, или, наоборот, меньшего?

В 2010 году в Хэпписбурге (графство Норфолк) были обнаружены каменные инструменты, которым, по словам ученых, примерно 900 000 лет. Ими пользовались древние люди, называемые гоминоидами, умевшие, скорее всего, разжигать огонь и изготавливать одежду из шкур животных. То есть Британия, тогда еще часть европейского континента, на протяжении многих тысячелетий была остановочным пунктом для гоминоидов, гейдельбергского человека и неандертальцев. В конце ледникового периода, в эпоху мезолита, уровень моря поднялся, Британия оказалась отрезанной от континента, а климат улучшился — настолько, что здесь смогли осесть кочевые племена охотников-собирателей. Они продолжали перемещаться в поисках растительных и животных ресурсов, однако, согласно некоторым свидетельствам, существовали и групповые поселения. По словам исследователей, в этих племенах обязанности распределялись поровну между мужчинами и женщинами, и это указывает на то, что гендерно равные группы обладали эволюционным преимуществом: более широкие социальные связи, более тесное сотрудничество с другими группами и больший выбор партнеров. Побеждали те племена, которые отличались гибкостью и имели возможность смешиваться.

Внешний вид древних жителей Британии известен благодаря находке останков чеддарского человека (сделанной в пещере Гофа в ущелье Чеддар графства Сомерсет). Охотник-собиратель эпохи мезолита, живший примерно 10 000 лет назад, был темнокожим, темноволосым и голубоглазым. Если вы ищете коренного британца, то вот он: черный — и прекрасный. Примерно в четвертом тысячелетии до нашей эры в Британию пришло животноводство — с иммигрантами из Европы, прибывшими сюда в поисках еды. В период неолита они воздвигали такие памятники, как Стоунхендж (около 2500 года до нашей эры), вокруг которых могла собираться община. Эти тенденции усилились с мощным притоком европейцев — представителей культуры колоколовидных кубков, относящейся ко времени позднего неолита. Название их связано с характерной формой керамики, свидетельствующей о высоком уровне их развития. Анализ ДНК показывает, что эти люди имели более светлую кожу, голубые глаза и светлые волосы.

Но они пришли позже. Первыми были черные британцы. Вспомните об этом в следующий раз, когда очередной белый «националист» начнет говорить об Англии для англичан. Англичане, сэр, изначально смешанный народ, состоящий из иммигрантов: орды викингов, римские завоеватели, голландцы, французы, немцы, ямайцы, персы — все они прибывали к нашим берегам, чтобы драться, сотрудничать и обмениваться модными советами. Разношерстные племена объединялись, закладывая фундамент нации, — такова история Британии. И так было до образования Империи, установления международной работорговли и появления выдумок о величии белой расы. Идея превосходства белых — лживая с самого начала. Разнообразие более эффективно для общества. Успешные племена никогда не были гомогенными: они находились в постоянном движении.

«Возможно… это ты меня спасешь…»[14]

Заметьте: речь идет об успешных племенах. В тот вечер на «Арене О2», полной любителей выпить из колоколовидных кубков, царили формализованные нормы поведения: не гибкость, а твердость. Настоящие вещи для настоящих мужчин.

Выпитое пиво, выкуренные сигареты, вынюханный с закругленных углов кредитных карточек кокс, медвежьи объятия, потасовки, выкрики: «“Оазис”, “Оазис”!..» Ой, извините… «Лиам, Лиам, Лиам!»[15]

Бетонные коридоры были заполнены потными мужчинами. В этот день произошел теракт на Лондонском мосту, и дополнительные меры безопасности затрудняли проход. В очереди большинство из нас будто бы пытались соответствовать среднему возрасту аудитории, для которой выступал Лиам Галлахер, — по крайней мере на эту ночь. Шапки с узкими полями, расстегнутые парки, максимальная громкость, манчестерский диалект, звучащий из каждого рта. Проблемы растворились, скука исчезла. Орущие фанаты «Вест Хэма» набросились на немногочисленных болельщиков «Тоттенхэм Хотспур». Несколько человек с пустыми глазами, похожими на бильярдные шары, вступали в конфликт с неодушевленными предметами — перегородками и мусорными корзинами. Один из них, не сумев напугать суровым взглядом стену, врезал ей.

Отвратительное поведение, да, но я смотрел на это, как на шоу: я видел в нем не просто эксгумацию 90-х, а возможность сыграть по правилам традиционной маскулинности. Я ни в коем случае не ставил себя выше происходящего — мне было хорошо: выпивка, сортир, тупые шутки, возможность побыть мудаком. Отчасти это способ выпустить пар, но не только: хотя эти ритуалы и следуют «жестким» стереотипам, они также позволяют продемонстрировать свою принадлежность к группе, заново оценить себя. Из этого шоу извлекали пользу все участники, получившие шанс действовать так, как и должна действовать группа мужчин в таком месте, на таком мероприятии — фестивале мужланов.

Несомненно, мы были вовлечены в довольно уродливое представление, которое я часто воспринимал — на концертах, в пабах, на стадионах — как выражение мужественности простых людей из рабочего класса. Здесь и правда собралось много представителей рабочего класса, но подобная преимущественно мужская среда как будто уравнивает всех, превращая в самодовольных бунтарей, которые в действительности топчут самих себя. Это абсурдная, но важная особенность поведения мужчин: они стараются всячески принизить себя. Особенно это характерно для Англии, где огромное значение имеет классовая структура общества. Здесь актуально требование не подниматься выше своего положения, однако шаг на более низкую ступень, к которой ты не принадлежишь, кажется романтичным и очаровывает многих мальчиков из среднего класса и даже элиты; об этом даже спел Джарвис Кокер в песне Common People («Обычные люди»).

В Англии важно выглядеть обычным человеком, и мужчины стремятся к этому со всей одержимостью. Следует не слишком увлекаться собой, быть хорошим парнем, не воображать о себе много, изображать простачка. Феномен мальчиков, скрывающих в школах свои способности, хорошо документирован. Эдакий идеал неотесанного мачо, который идет от отцов и передается последующим поколениям мужчин. Мы встречаем эту особенность даже во власти: видим политиков, размахивающих кружкой пива во время предвыборной кампании, и помним пьяного, накурившегося, рыгающего лидера партии Brexit Найджела Фаража, самозванца среди «простых людей», учившегося в частной школе и работавшего биржевым маклером, — лицемерие, помогающее использовать классовые предрассудки в своих интересах.

Подобный популизм пахнет скорее конъюнктурной пропагандой, чем заботой об интересах людей, от имени которых он якобы выступает. И тем не менее это, как правило, работает. Образ «своего парня» доминирует в общественном сознании. Без сомнения, часть обаяния Лиама Галлахера кроется в том, что он «свой»: пусть он и живет теперь в Хэмпстеде, его до сих пор воспринимают как обычного мальчика из рабочего класса, который многого добился собственным трудом. Его неукротимая, прямолинейная мужественность всегда казалась чем-то из мира грез: ему все равно, что думают другие. В этом смысле он олицетворяет сущность рабочего класса — в том виде, в котором ее идеализируют мужчины определенного возраста; то, с чем не справляется Том Йорк[16]. Том Йорк неуютен, всегда пытается быть другим. А Лиам — это Лиам. Ну или по крайней мере он очень достоверен в этой роли. Веселый и свободный. Когда многое из того, что определяет нас как личностей, скомпрометировано, мы, мужчины, хотим приблизиться к тому состоянию, которое он демонстрирует.

И вот мы снова радуемся билету, дающему возможность стать свободным хотя бы на одну ночь, забыть об ужасном «я», приобщиться к группе людей, объединенных чем-то «своим». Я ни в коем случае не хочу принизить этот опыт: то, что мы получаем, — подлинное; в совместной деятельности наша дружба находит свое выражение. Старая банда собралась для того, чтобы испытать что-то вместе. Как, например, это было сейчас: мы торчали в очереди за пределами здания, а концерт, за который заплачено, уже начался. Стены вибрировали. Он уже на сцене! Все в порядке: мы вместе, и пузырь, образовавшийся вокруг нас, временно спрятал нас от всех проблем.

Братская любовь — это романтическая сторона идеала воина. Ты не должен биться в одиночку, и у тебя есть кто-то, с кем можно провести время вне военных действий. Не надо искать здесь гомосексуальных коннотаций: мы называем это братской любовью, потому что это любовь.

Любовь в определенных рамках, конечно. Однако куда девается братство, когда речь заходит о психических проблемах? Ты ожидаешь, что друзья помогут тебе спастись при автомобильной аварии, но как насчет того, чтобы поддержать друга в депрессии? Депрессия менее эффектна, чем выстрелы и свист пуль, однако способна отнять жизнь. К тому же при ней у тебя есть время на то, чтобы что-то сделать. Мы наблюдаем за тем, как растет количество мужских суицидов и снижаются показатели психического здоровья, и значит, каждому из нас требуется поддержка окружающих: пока мы ищем в компании друзей возможность повеселиться и самоутвердиться, не терпят ли они в этот момент душевное крушение? Не слишком ли мы увлекаемся, поддерживая образ Настоящего Мужчины?

Согласно результатам исследований, счастье и долгая жизнь прочно связаны с наличием у человека дружеских компаний. Соответственно, неспособность мужчин поддерживать в течение жизни дружеские отношения рассматривается как основной фактор, ведущий к самоубийствам, и является одной из причин низкой продолжительности жизни. Означает ли это, что слепое пятно в вопросах психического здоровья (с которым якобы легко справиться в объятиях какой-нибудь зависимости) — элементарное отсутствие мужской дружбы? Отношения между мужчинами редко становятся глубокими, а потому легко прерываются. Я уверен, что организации, занимающиеся проблемами психического здоровья, должны вовлекать в свою работу друзей тех, кто нуждается в помощи. Мужчины понимают, что происходит, и готовы помогать друг другу, но при этом никто из них не признается, что что-то идет не так. Понимание достигнуто, а препятствия остаются. Где тот вождь, который выступит вперед и научит нас вести себя иначе на благо всему племени?

У стены, содрогающейся от глухих ударов басов, я понял, что уже какое-то время нахожусь в состоянии борьбы. Почему я не сказал об этом друзьям? Подкошенный депрессией, я будто перестал существовать. Теперь я вернулся после нескольких месяцев отсутствия, но надолго ли? Скрывать от них то, что происходит со мной на самом деле, — значит обманывать их; из-за этого я чувствовал себя только хуже, однако и надоедать кому-то своими проблемами считал неприличным. Мы же здесь для того, чтобы классно провести время, да? Эмоционально, тепло, по-братски, без этих тяжелых штук. Да, наша дружба бравых парней похожа на отношения родом из чопорной межвоенной эпохи, но если вы поговорите с военнослужащими — особенно с теми, кто участвовал в боевых действиях, — вы увидите людей, сохранивших глубокие эмоциональные связи с друзьями.

Слишком часто в кругу друзей мы демонстрируем отретушированную версию самих себя, и в реальности ни ты не знаешь их, ни они тебя.

Чтобы лучше изучить мужественность в контексте племенного мышления, давайте взглянем на культуру труда, сформировавшуюся за последние столетия. В целом до индустриальной революции существовала развитая культура ремесел, когда мужчины работали недалеко от дома и воспитывали детей, которым предстояло следовать тем же профессиональным путем. С появлением фабрик произошло жесткое разделение дома и работы, и в итоге рабочие зоны и пабы превратились в «мужские пространства», а дома и магазины — в «женские».

Далее случилось еще большее разделение: зарождающийся средний класс сформировал особый тип мужчины-профессионала. Выйдя из местных фирм, он дорос до огромных транснациональных корпораций, эдакое порождение офиса, знаток профессиональных приличий, умеющий убедить окружающих в собственной эффективности. Технический прогресс привел к сокращению рабочих мест на производстве, и большое количество мужчин засело в офисах. Они не стали свободнее — фактически рабочее время удлинилось, к тому же закрепилось понимание того, что и свободное время может быть рабочим, ведь кружка пива вечером с боссом и коллегами весьма важна для карьеры. Твои друзья по работе — это теперь твое племя. Сменил работу — сменил племя. Путешествуй налегке. Без багажа.

Мужественность ослабила племенную связь с идеализацией прежнего типа «альфа-самца», который ныне переродился в Корпоративного Парня. Стандартного Мужчину на приличной должности. Человека, умеющего проводить совещания, сохранять спокойствие среди суеты и никогда не проливать соус болоньезе на костюм. Любой, кто освоил все эти мужские правила и тонкости поведения, может оказаться на его месте, но, скорее всего, это будет белый мужчина с хорошим образованием. Воцарилась демонстративная маскулинность, в реальности ставшая ширмой, прикрывающей продвижение самых отъявленных подонков.

В такой среде «мужаться» означает «заткнуться и вкалывать». Возможность ошибки — препятствие для продуктивности, для истинно сияющей мужественности. Поведение Стандартного Мужчины поощряется в офисной среде, ведь его легко предсказать, мотивировать и вознаградить. Теоретически к этому могут присоединиться и женщины — если они соглашаются жить по тем же правилам. Чтобы не потерять работу, требуется всего лишь слиться с фоном. Будь одним из них — или будь один. История Волка с Уолл-стрит[17] в теории должна бы предостеречь, а в реальной жизни она отражает мечту работающего человека.

Дэмиен Ридж — психотерапевт, социолог и эксперт в области психического здоровья. Мы встретились в его кабинете в Вестминстерском университете, и я попросил рассказать о ключевых теориях маскулинности, которые способны пролить свет на стайное поведение мужчин. Первая теория «гегемонной (или доминирующей) маскулинности» была сформулирована в 1980-х годах австралийским социологом Рэйвин Коннелл.

— Суть этой теории в том, что маскулинность напрямую связана с отношениями, — объясняет Дэмиен. — Она не заключена в мужчине, это нечто, что происходит между людьми. Целая социальная система.

Маскулинность — это, цитируя «Волка с Уолл-стрит», «фуфло <…> типа пыльцы фей, нечто несуществующее»: она проявляется, когда люди сталкиваются друг с другом.

— Конкуренция встроена в систему, — продолжает Дэмиен. — У тебя есть свой, наилучший способ быть мужчиной, но другие способы конкурируют с ним.

В последнее время гегемонную маскулинность называют «токсичной» — она проявляется, когда мужчины собираются вместе, однако Дэмиен отмечает, что это не совсем точное понимание; суть теории в том, что более всего ценится в каждой конкретной ситуации.

Эта теория подвергает сомнению устоявшееся представление о единственном, природном виде мужественности. Отсутствие именно такой мужественности я все время ощущал в себе, в ней мужчины видят убежище, и ее продают нам маркетологи: мужественность безусловную, живущую где-то в глубине души; некий внутренний Клинт Иствуд, похороненный современным обществом, которого нам следует воскресить — возможно, посредством темных ритуалов или покупки определенного средства после бритья. Понятие гегемонной маскулинности утверждает, что все это относительно: нет смысла вести себя как Клинт Иствуд в среде джазовых авангардистов (в основном потому, что Клинт Иствуд там уже побывал, ну, вы понимаете).

Согласно этой теории, идеалы каждого сообщества ниспровергаются через «сопротивление» — через поиск новых идеалов, способных пошатнуть или заменить господствующие в данный момент. Однако этот изнурительный сценарий, при котором ведется постоянная борьба за утверждение или опровержение своей позиции, где нет места слабости и невозможно даже подумать об отдыхе, в чем-то ограничен. Всегда ли необходима конкуренция или все-таки иногда стоит сотрудничать? Например, «Мужской клуб Энди» — явно не то место, где меряются членами или хотя бы тяжестью своих проблем. Нельзя забывать и о самопожертвовании — как, например, было с теми парнями, которые объединились, чтобы обезвредить террориста на Лондонском мосту при помощи церемониального меча и бивня нарвала: вряд ли они в тот момент соревновались за звание героя дня. И что делать с людьми, которые сознательно выбирают одиночество, изолируют себя от общества ради поиска новых смыслов? Пускай… но что они вообще рассчитывают найти? Кроме Иисуса.

Гегемонную маскулинность часто обвиняют в том, что она поддерживает патриархат, распространяющий определенные мужские ценности на определенной территории — на планете Земля. Если бы только мы, мужчины, не бесились из-за термина «патриархат» — ведь это все равно как кто-нибудь назвал бы «Рембо: Первая Кровь — 2» посредственным фильмом.

— Большинство мужчин не ощущают себя частью патриархальной системы, — признает Дэмиен.

Один из альтернативных способов понять мужественность, по словам Дэмиена, — осознать, что она наигранная. Такой подход идет от американского философа и теоретика гендера Джудит Батлер, развившей идею о том, что мы отыгрываем гендер. Мы действуем как личность, которой желали бы быть. Как и в случае с гегемонной маскулинностью, это, скорее, наши действия, основанные на информации, полученной от окружающих нас людей, — о том, как нам следует вести себя в данном пространстве.

— Гендер — это не то, что ты имеешь, — говорит Дэмиен, — это то, что ты делаешь.

— Неужели мужчины, выходя из дома, действительно задумываются о том, как должны вести себя сегодня, чтобы оставаться мужчиной? — удивляюсь я.

— Я думаю, да, — подтверждает Дэмиен.

Идея отыгрыша гендера является ключевой для трансгендерных людей. Мы считаем базовым право человека выбирать, как именно он проживает свою жизнь, а раз мы отыгрываем гендер, то почему видим проблему в том, что кто-то выбирает другую роль в этом шоу? Возможно, многие так возмущаются этим, потому что понимают: их собственная идентичность — сродни маскарадному костюму, склеенному из бумаги? Нам следовало бы прославлять сообщество трансгендерных людей как высшее развитие идеи Человека, демонстрирующее всем остальным, как надо жить. Если бы только это было возможно. В реальности же отыгрыш гендера жестко цензурируется. Играя не по правилам, установленным для твоего пола в определенной среде, ты рискуешь столкнуться с проблемами.

— Одно из первых определений «гендера как действия» было сформулировано Уэстом и Циммерманом, — говорит Дэмиен. — В своей работе 1987 года они заявили, что наша компетентность как продуктивного члена общества находится в плену у наших поступков — или нашей способности отыгрывать гендер. Как пример — «слюнтяи» на детской площадке: когда они ведут себя «неправильно», наступают ужасные последствия.

Наигранность мужественности всегда была очевидна для меня. Я пытался соответствовать каким-то нормам, получал по носу и искал другой способ. По факту глупо стыдиться своей способности адаптироваться. Это один из замечательных человеческих навыков — и еще один довод в пользу того, что у маскулинного поведения нет общемировых стандартов. В Дубае, например, считается нормой, если друзья-мужчины идут по улице, держась за руки. Но вам не стоит вести себя так же в Халле. При этом, если в Дубае вы поцелуете своего гомосексуального партнера (как привыкли делать в Халле), вас, скорее всего, отправят в тюрьму. Как только где-нибудь сформируется представление о «нормальном» мужском поведении, местные тут же начинают вешать на него бирку «Поведение Настоящего Мужчины».

Подобное мышление глубоко укоренилось в нашем обществе, потому что инструкции о том, как следует вести себя мужчине, сыплются на нас ежесекундно со всех сторон — от родителей, братьев, сестер, учителей, из фильмов и рекламных роликов. Мы впитываем всё это, пытаясь сформировать собственную индивидуальность. Для Дэмиена различия в гендерном поведении в разных частях света являются доказательством того, что гендер не биологичен, но наша психика явно не согласна с этим.

— Я не говорю, что это не настоящее, — поясняет он. — Игра создает реальность для людей с самых ранних дней их жизни — это то, чем мы являемся… Но тут присутствует слишком много страха и отрицания. Попытка заглянуть в глубины подсознания способна травмировать.

Компании друзей с этой точки зрения весьма важны: именно в них наиболее остро проявляются представления о нашем правильном (или неправильном) функционировании в рамках гендера; и грубые прозвища — «слабак», «педик», «баба», — переходящие с нами во взрослую жизнь, могут иметь отдаленные последствия. В своей психотерапевтической практике Дэмиен видит, что, хотя мы и побуждаем мужчин больше открываться, реальный опыт многих из них печален: рассказывая о своих «слабостях», они часто встречают отторжение.

— Исследования подтверждают, что мужчины не спешат раскрываться, имея предыдущий негативный опыт. Они ищут безопасности и не желают, чтобы их осуждали или считали больными.

То есть быть мужчиной, которого принимают, — значит укреплять «оболочку» своей личности, не давая никому заглянуть глубже. На «благо» коллектива. Грустно, что по мере взросления мужчины чаще, чем женщины, теряют друзей, потому что культура их поведения не позволяет им поддерживать действительно близкие связи.

— Большинство мужчин нашей страны находятся на пути к одиночеству, — уверен Дэмиен. — Они не приучены работать над отношениями, как женщины. Мужчинам надо искать новые способы взаимодействия.

Грейсон Перри, во всем великолепии трансвестита, возвышался на восемнадцатисантиметровых каблуках над аудиторией, собравшейся в лекционном зале. Перед доминирующей роскошью Грейсона, явившегося в образе своего женского альтер эго по имени Клэр, Стандартный Мужчина мог бы почувствовать себя сломленным. Выступая в Университетском колледже Лондона на конференции «Зарождение мужского здоровья», Грейсон рассказывал о взглядах на ностальгическую мужественность, которые он впервые представил в книге «Происхождение мужчины» (The Descent of Man).

По его словам, воинственная мужественность требовалась в доисторическое время, но это изменилось: «Прежде она была утилитарной, а теперь — декоративна. Это просто аксессуар, который вы надеваете к подходящему случаю». Тем не менее он не согласен с идеей о современном кризисе мужественности.

Нет, мужчины не безнадежны. Ведь ключевые ролевые модели для них, подчеркивает Перри, — это не знаменитости, а близкие люди:

— Потому что больше всего мы усваиваем — капля за каплей — из ежедневного общения.

Говоря об изменениях, Перри сердцем всего называет уязвимость.

На следующий день я говорил по телефону с Робином Данбаром, почетным профессором эволюционной психологии факультета экспериментальной психологии Оксфордского университета. Те, кто изучает долгий путь развития человека, не терпят рассуждений о социальной природе гендера. Робин даже назвал это «полной чушью». Разница между мужчинами и женщинами лежит в области биологии, говорит он:

— Есть половые различия, одни более значительные, другие менее. В большинстве случаев речь идет о разнице в количестве — например, мужчины в среднем выше женщин, но это не абсолют.

Однако самые интересные различия, по мнению Робина, социальные.

— Социальное поведение полов и правда разное, — замечает он.

Он продолжает:

Робин также исследовал, почему мужская дружба менее долговечна, чем женская.

Робин рассказывал это с улыбкой и несколько раз обращал мое внимание на то, что все вышеизложенное справедливо в отношении среднестатистических мужчин и женщин. В индивидуальном же опыте всегда есть целый «спектр» моделей поведения, и в нем иногда «некоторые мальчики умеют выражать свои чувства, а некоторые девочки — нет». Но Робин настаивает: внешнее вмешательство способно изменить поведение незначительно, и мы не сможем «в одночасье сделать мужчин эмоциональными — в хорошем смысле слова».

Идея о том, что мужчины — заложники биологического вида, меня взволновала. Мне не понравилось представление о генетическом предопределении и узких рамках, в которых изменения почти невозможны, потому что это, на первый взгляд, ограничивает зону личной ответственности. Это обеспокоило меня также потому, что данное Робином описание мужской дружбы выглядит слишком уж правдоподобно. И действительно: когда организации вроде CALM проводят свои кампании, им приходится считаться с тем, что мужчины более склонны общаться во время каких-то совместных, часто физических, занятий, и потому они организуют мероприятия, где такое возможно.

Значит ли это, что мы всё-таки не отыгрываем мужественность, а проживаем свое эволюционное предназначение — быть мужчиной? Не обязательно. Наличие «спектра» моделей поведения означает, что пространство для маневра все-таки есть, и небольшие перемены могут повлиять на многое, если мы продолжим подталкивать мужчин в сторону большей эмоциональной открытости. Под гнетом эволюции некоторые современные проблемы кажутся несущественными, однако это не так, ведь они всё, что у нас есть. Пускай мы не в состоянии добиться масштабных результатов, однако даже ничтожное уменьшение количества самоубийств — достаточная причина для того, чтобы не отчаиваться.

И это не отменяет сказанного Робином. Изучая маскулинность, крайне важно осознавать, что мы часть человечества как вида. Взаимодействие обезьяньих инстинктов, химических и гормональных реакций, культуры, памяти, голода — все это оказывает влияние. Игнорировать любой из этих факторов абсурдно, так же как и изучать какой-то один в отрыве от остальных — а по-моему, именно это и происходит с теорией эволюции, когда речь заходит о мужчинах («мальчики всегда мальчики»); все имеет значение, все связи и переплетения, и любое знание поможет в решении человеческих проблем.

Робин подчеркивает, что цель его исследований — объяснить, как лучше обучать мальчиков и мужчин: следует понимать их, а не осуждать или сдерживать. Когда речь идет о риске самоубийства, он рекомендует применять знания об эволюции мужчины.

Быть в этой ситуации «принимающей» стороной куда сложнее, чем кажется. Да, возможно, вам понадобится гора, чтобы забраться на нее и там поговорить, но что случится потом? Что, если мягкость, взаимопомощь, страхи и слабые места проявятся не только в разговорах, но и на каждом шагу этого опасного пути?

Наш жизненный опыт состоит из больших истин, видимых издалека, и маленьких сложных взаимодействий. Любой выбор — результат напряженных трений между старыми ценностями и новыми формами, желанием и возможностью, принятием и риском. Это и есть сама жизнь. Никто в действительности не знает точно, насколько нас определяет генетика, а насколько — личный опыт. Но, без сомнений, мы можем попытаться взять судьбу в свои руки, а эволюция пускай делает свое дело. В конце концов, вся жизнь человека — это поиск чего-то большего, лежащего за пределами данного природой. Да Винчи, Оскар Уайльд, Стивен Хокинг, Майкл Джордан… Что такое подлинное упорство, как не стремление сломать границы обычного человеческого существования?

Когда мы наконец пробились через охрану «Арены О2» внутрь, все стало другим — и все стало как надо. Звук дробил кости черепа, красные вспышки выхватывали из тьмы смеющиеся лица и вводили в исступление дергающиеся тела; в этот момент то ли музыка, то ли игра теней высвободили мое желание раскрыться. Причина точно не в алкоголе — здесь был только один бар, на расстоянии семи мужчин от меня; смогу ли я отдаться этому месту без жидкой поддержки? Но что-то вытащило меня из кокона сомнений и бросило в толпу.

«Мы друг другу нужны, мы друг другу верны…»[19]

Хотя все мы пришли сюда якобы ради Лиама, на самом деле мы просто хотели побыть вместе. Мужчины то ли обнимались, то ли боролись друг с другом, проявляя агрессивную симпатию и оглушающе крича в ближайшие уши, — это была не то нежность, замаскированная под грубость, не то грубость, достаточно гибкая, чтобы позволить нежность. Не стоит воспринимать подобное с цинизмом, они действительно преобразились, забыв обычное позерство и стеснение.

«Может, это ты меня спасешь…»

Лиам исполнял, к счастью, старые хиты, и теплота, разливающаяся по залу, отдавала уютной ностальгией: мы словно вернулись в дни щенячьей юности, во времена до того, как мир взрослых мужчин сомкнул челюсти на горле каждого. Удивительно было смотреть на состоявшихся мужиков, поющих Stand by me («Останься со мной») и плачущих, словно из-за неудачного пенальти, — но почему бы и нет? По крайней мере чувства у них точно были, и если большую часть жизни мужчины прячут их под жесткой оболочкой мужественности, понятно, что порой им требуется выйти на свободу — хотя бы в такой, заранее согласованной обстановке после восьми литров пива. И здесь эмоции заканчиваются? Не совсем, просто этот способ их проявления самый радостный и безопасный.

В такие моменты и после них можно говорить о будущем, обсуждать страхи и находить сочувствие. Неважно, замешаны тут вещества или нет, — по крайней мере такое времяпрепровождение все еще доступно мужчинам. Может, мужские компании и создают порой проблемы, подавляя открытое выражение эмоций, но в ключевые моменты они способны адаптироваться. Эти компании бывают дисфункциональными, однако, по словам Робина, их следует беречь. Я не видел никого из своих друзей в течение уже нескольких месяцев. Когда я вообще выходил куда-то в последний раз? В какой-то момент выпивание в компании друзей я сменил на выпивание в присутствии друзей и в конце концов перешел к одинокому пьянству. Однажды ты поднимаешь голову, а вокруг никого нет.

Возвращаясь в Шеффилд, я поднимался по склону одного из этих адских холмов в студенческом районе. Лил дождь, и я все ускорял шаг, пока не поскользнулся на листьях. Пара курящих у бара University Arms наблюдала за тем, как я собрал себя с земли и продолжил путь с вдвое меньшей скоростью. Мне срочно требовалась подкрепляющая кружка пива. Мужчины не падают. Все это знают.

Доктор Китти Николс ожидала меня в приемной Элмфилд-Билдинг. Китти, преподавательница социологии, — настоящий авторитет в области изучения мужчин и маскулинности: в рамках своей кандидатской диссертации она исследовала феномен стеба. Как вы понимаете, она одна из немногих, кто относится к стебу серьезно.

— У мужчин есть эмоции, но мы неправильно их считываем, — начинает Китти, когда мы заходим в ее кабинет.

Китти говорит, что ее особенно интересуют нюансы поведенческих стереотипов в мужских компаниях — то, как именно мужчины общаются в группе. Она росла в семье, где отец и брат увлекались регби, и когда на пацанскую культуру полился поток критики, по ее воспоминаниям, она была озадачена, так как видела все иначе. Мужские компании имеют плохую репутацию из-за царящих там «подначиваний», но это не нападения друг на друга; подначивания — это способ вовлечь, объединиться.

В мужских компаниях бывает и нездоровое поведение, но с ним можно бороться: совместный поход в туалет — не просто своеобразное подтверждение единства, принадлежности к мужской группе; когда один отказывается — это способ продемонстрировать несогласие и что-то изменить. Китти рассказала, как стала свидетелем интересной сцены на матче регби: кто-то отпустил гомофобный комментарий в адрес игрока, завязавшего волосы на затылке в хвост; остальные игроки заступились за товарища и заткнули гомофобу рот.

Это подразумевает, что мужское племя — не монолитная стена, а активная, бурлящая масса, постоянно конкурирующая, да, но при этом помогающая, наказывающая или принимающая. Цель каждого человека внутри этой массы — оставаться на связи, несмотря на передвижения. Это делает игру захватывающей и одновременно наполненной невысказанной тревогой: никто не хочет остаться в стороне от происходящего, дергая рычаг однорукого бандита и видя пустой экран своего телефона. Для молодого мужчины компания может стать основным источником самоопределения, но, поскольку в ней все меняется, важно постоянно быть в курсе событий — это позволит сохранить уверенность в том, что ты Настоящий Мужчина и действуешь по правилам, принятым в этой среде. Приятно делать все правильно и ощущать себя частью компании.

Даже если не придавать стебу большого значения, он помогает осознать и принять свою ошибку, понять, что это может случиться с любым из нас. Ты делаешь вид, что тебя это не касается, но в любой момент произойдет и с тобой. В основном юмор — это возможность посмеяться над собственными попытками поддерживать образ всемогущих Настоящих Мужчин. Более того, тонкости привязанности, соперничества, зависти, влечения (хотя многие будут это отрицать) существуют внутри этих дурацких мужских компаний — практически так же, как и в, предположительно, иначе устроенных женских. И самое удивительное — в природе есть и разнополые компании, дающие еще больше простора для преобразований.

Нет, я не хочу сказать, что тут не могут быть замешаны отдельные неприятные личности — из тех, кто мстительно тянет окружающих вниз, потому что сомневается в собственном статусе. Мы все знаем таких ребят. Было бы неосторожностью утверждать, что в чисто мужских дружеских компаниях принято эмоциональное обсуждение психических проблем. Дэмиен Ридж говорит, что мужчины до сих пор сталкиваются с отторжением.

Давайте, однако, будем честными: мужчины способны вести себя как животные, когда собираются вместе. В этом им потакает само общество, где они имеют приоритет; опасное очарование мужских банд отчасти кроется во взаимном согласии не беспокоиться о своем поведении. На работе или дома ты никогда не скажешь того, что сказал бы в компании друзей. Это безопасное пространство, в котором ты можешь не стесняться своей уродливой стороны. На самом деле часть игры в «свинское поведение» состоит в том, чтобы выглядеть хуже остальных: противнее или эпатажнее. Это возможность покричать. Рискнуть. Попроси любого мужчину показать чат с друзьями в WhatsApp — и он откажется! Похихикать за велосипедным сараем над вырванными из порножурнала страницами — навык, прочно прошитый в системе. Мерзкие мальчишки — это навсегда.

Менее приятна мысль о том, что поведение, признанное в компании забавным и несерьезным, может вылиться в действия, как правило, угрожающего характера, направленные вовне: на другие мужские группы и женщин. Множество раз моя супруга жаловалась после вечеринки с подружками, что встречу им испортила какая-нибудь мужская компания, не реагировавшая на просьбы оставить их в покое. Пьяные приставания («Как тебя зовут, милая?») переходят в оскорбления («Ты что, фригидная?»). Важно понимать суть группового поведения мужчин, но не менее важно провести четкую границу, когда оно начинает угрожать другим; жертвы не должны оставаться наедине с насилием, пока остальные мужчины вокруг смущенно разглядывают свои ботинки. Хотя нельзя сказать, чтобы моя жена не умела справляться с подобными ситуациями («Нет, ты просто чертовски груб. Отвали»).

Неужели наше истинное «я» прорывается наружу, как только появляется возможность? Или это просто еще одно шоу — из менее приятной части спектра? И тут на сцену выходят «инцелы»[20]. Эти приверженцы «невольного целибата» вклиниваются в онлайновые чаты маносферы — в худи с символикой Cannibal Corpse, вместе с троллями-антифеминистами, отвратительные, как маски для Хеллоуина. Они используют жесткий, женоненавистнический язык насилия, ведут себя как мужчины-изгнанники, отторгаемые сообществом качков и красавчиков, на которых «вешаются» девчонки (инцелы называют таких парней «чадами»), и воплощают основные клише маскулинности: агрессию, стремление к риску, гетеронормативность, насилие.

Большинство из этих людей, как вы понимаете, — молодежь, живущая с родителями: милые и воспитанные днем, они переходят на темную сторону по ночам, у компьютеров; они пестуют свое альтер эго и провоцируют других высказывать самые мерзкие вещи, которые в состоянии придумать. Возможно, это еще один способ соответствовать идеалам их онлайновых сборищ, но это и неприятная сторона мужского стеба в отсутствие ограничений. Некоторые из этих инцелов в конце концов заканчивают тем, что расстреливают девушек в кампусе.

Инцелы, по словам Китти, так подтверждают свою мужественность. Не имея «капитала», с которого можно начать, — скажем, спортивных или школьных достижений, — они находят пространство, где демонстрируют мужественность, используя такие же инструменты, как агрессия, но иначе. Китти придумала термин «хулиганская мужественность», обозначающий стремление говорить или делать что-то социально неприемлемое. Этот термин подразумевает, что мужчины совершают такой выбор сознательно, а это противоречит взглядам на поведение мужчин и мальчиков в прошлом.

— Исторически сложилось убеждение, что «мальчишки всегда мальчишки», — говорит она. — Мужчины якобы не могут удержаться, когда собираются вместе. Но я уверена: они способны брать на себя ответственность, хотя это и не признается. Они сознательно выбирают для себя именно такое поведение.

Она считает, что мужские компании в стиле «все разрешено» — это еще одно последствие войны; когда экономические причины заставляли мужчин работать сутки напролет, появился нарратив: все их свободное время — это «время для себя», в противоположность времени для семьи. Чтобы снять напряжение после тяжелой работы, им дозволялось идти в паб или в спортклуб, где они могли побыть самими собой.

В качестве дополнительной иллюстрации этого Китти приводит другие социологические теории. Например, согласно драматургическому подходу Ирвинга Гофмана, человек находится на «сцене», когда предстает перед публикой, и уходит за «кулисы», оставаясь наедине с собой. Эти два состояния могут сильно отличаться: мы используем различную поведенческую «бутафорию», чтобы отобразить разные личности. Китти преподает своим студентам теорию, которая базируется на идее о еще большем разнообразии версий «себя», ожидающих своего часа.

Из того, что мужественность, по сути, наиграна, не следует, что она дурна или фальшива: по сравнению со старой идеей «истинного я» — сурового создания, знакомого нам по бесконечным рекламным кампаниям, — идея о множественной маскулинности открывает целый мир возможностей для того, чтобы Быть Мужчиной. Любая доминирующая социальная концепция в любой момент времени нестабильна, подчеркивает Китти в заключение:

— Через десять лет в нашей стране нормой могут стать гомосексуальность и уязвимость. Но если нам хотя бы удастся утвердить более широкое понимание мужественности, мы будем рады.

После ухода от Китти я все-таки зашел в University Arms, где оказался среди студентов с наполовину отрощенными бородами и наполовину сформировавшимся стилем в одежде. Я с нежностью вспоминал это чувство неполноты: полуличность, возбужденная собственным несовершенством, перед лицом трудящегося мира, требующего цельности. Полуличность — смелая, а полностью сформированное «я» — боязливое. В зеркале за стойкой бара я поймал взгляд сутулого мужчины, держащего по кружке крепкого эля в каждой руке, — вот такой я, полностью сформированный мешок дерьма.

— Мужчины думают, что должны дорасти до некоего фиксированного состояния, — замечает Китти на прощание.

Что мужские племена точно делают, так это передают из поколения в поколение старый, потертый свод правил мужского поведения. Следовательно, эти группы склонны к консерватизму и поощряют конформизм: вместе им проще противостоять переменам, ведь за переменами стоит опасная неизвестность, а мужчинам надо выглядеть сильными. Конечно же, племя чутко реагирует на каждое нарушение равновесия, каждый отход от нормы: например, брутальное мочеиспускание как минимум свидетельствует о любопытстве, скрываемом под маской враждебности.

Радикальные изменения некомфортны для племени, но тем не менее они возможны, и тут группа способна помочь, выделяя системы, которые пережевывают и выплевывают вас. Феномен «второго чата» в WhatsApp дает возможность двоим-троим отделиться от основной группы и общаться на серьезные темы вне заполненной мемами общей беседы. Я помню разговор с парнем на церемонии Movember Awards, потерявшим друга из-за суицида. Он и его друзья завели чат для взаимной психологической поддержки, в котором запрещен всякий стеб. Чистое, безопасное пространство, где можно раскрыться. Небольшие перемены имеют шанс спасти множество жизней.

Мужчинам следует сосредоточиться на профилактике. Скорбящие друзья, солдаты с посттравматическим расстройством, наркоманы на реабилитации, заключенные, проходящие групповую терапию, — все это примеры «племен», поддерживающих связи между людьми и поощряющих добросовестные размышления, не пренебрегая, однако, и мочеиспусканием. Нет необходимости переживать травмирующие события, чтобы понять, каково это. Особенно если все это помогает предотвратить подобные события.

Когда я интервьюировал Джо Гилгана — он известен ролью Вуди из сериала «Это Англия», а также тем, что перенес на экран свое биполярное расстройство в сериале «Без гроша», — он потрясающе описал, как справляется с преодолением барьеров близости в мужской дружбе.

Джо — пророк для нашего поколения; а как еще назвать человека, показавшего на своем примере, в каком состоянии мы все находимся? Только после этого можно начинать разбираться с остальным.

— Давай вскоре повторим, — предложил мой приятель, когда мы покидали «Арену О2», и я ответил: «Конечно», хотя знал, что вряд ли. Трудно объяснить почему.

По пути домой я понял, что изоляция, которой я подверг себя после потери работы, изменила меня психологически. Защитные барьеры выросли до небывалой высоты. Жесткость, порожденная стыдом и сдерживающая его внутри. Мягкие мужские качества я открывал только семье — они единственные, кто видел широкий спектр меня. Я устал демонстрировать миру свою наиболее ограниченную публичную версию. Если мир пытался сломать меня, я отворачивался и плевал на это. Самоизоляция выглядела постыдно, но то, что мир хотел от меня, казалось отвратительным.

Мужчина какого типа успешен сегодня? Каких ценностей он придерживается? Хочу ли я походить на него или я продолжу сидеть дома в пижаме со своими единственными друзьями — кукурузными хлопьями?

«Полагаю, что это не столько кризис мужественности, — однажды сказала мне Китти, — сколько кризис происходящего в мире».

Дэмиен Ридж тоже рассуждает об этом.

Сегодня мужчине доступен выбор: оставаться в прошлом, отрицая реальность, или помогать спасать мир. Освобождение от психологических оков, исцеление старых ран — все это может стать новой целью, за которую стоит бороться в другом, более отзывчивом мире.

Все взаимодействует в динамике. Мужчина живет в племени, которое обитает в среде. И если, черт побери, среда хреновая, племя будет реагировать на нее негативно, как и ты. Все прекраснодушные планы по созданию новых мужских коллективов ни к чему не приведут, если жизненный опыт мужчин наполнен жестокостью. Мужчины, как и мужественность, не живут в вакууме: если последняя становится токсичной, она отравляет и окружающую среду. Ту самую, где признаком мужчины считается грубая сила.

День в Ноттингеме выдался отвратительным — да и какой еще из дней мог подойти для моей запланированной встречи? Джейсон Уильямсон — лиричное оружие дуэта Sleaford Mods — ждал меня на платформе с угрожающе-мрачным лицом и суровой короткой челкой, одетый в широкое пальто наркодилера. Если следовать образу из его песни McFlurry, где он говорит, что «люди похожи на электронные письма», то Джейсон сегодня более всего напоминал записку с требованием выкупа, привязанную к кирпичу. Возможно, такое восприятие навязано его песнями, но, казалось, его глаза рассказывают истории о миллионе дерьмовых мест работы, где миллионы идиотов готовы получить очередную порцию дерьма. Не циник, а провидец, способный видеть жизнь такой, какая она есть. Я нервно помахал ему рукой, и лицо его просияло.

Пока мы шли через центр Ноттингема — фасад города, скрывающий отвратительную реальность территории Джейсона, — я рассмотрел в своем собеседнике приятного человека, настроенного на мирный разговор. Некоторые считают, что Sleaford Mods выступают против жизни, хотя на самом деле жизни у них в избытке — можно сказать, даже слишком много: она переливается через край прямо на ваши ботинки. Джейсон и его партнер по группе Эндрю Фёрн очищают от гнили апельсин британской действительности, особенно упирая на «жесткие меры», принятые после 2008 года, в результате которых бедные стали беднее, богатые — богаче, а надежда умерла. С обсценным, веселым и беспощадным речитативом Джейсона, который он выплевывает под мрачный, тяжелый бит, они размахивают промокшей от антиностальгии тряпкой. Их песни подтверждают, что жизнь в этой стране — нечестная игра: если ты происходишь из определенного класса и определенного региона, то ты не можешь сбежать. И что тебе остается, кроме как мочиться и жрать наркоту в попытке пережить очередные перемены? Если кто-то способен дать мне дозу реального мужского поведения, так это Джейсон.

Взяв себе по кофе и по кусочку торта, мы заговорили об известных мужчинах, которые восхищали Джейсона в детстве: Чарлтон Хестон в «Бен-Гуре», Стив Маккуин в «Большом побеге», измученные актеры, такие как Ричард Бёртон и британцы с региональным акцентом из сериала Carry On. Но больше всего для него значил Рокки — и фильмы о нем, и борьба Сталлоне за их появление на свет.

— Я был одержим им, — признается Джейсон. — Он буквально изменил меня — вся его история: жестокие удары, которые он пережил за время пятисот проб, и то, как он поклялся не забыть никого, кто поддержал его на пути к славе. Его напутствие осталось со мной навсегда: «Продолжай идти».

Джейсон действительно потратил годы, добиваясь всего, что имеет сейчас. Сначала он хотел стать актером, но в утонченной среде общепринятого произношения осознал: изъяны его происхождения мешают ему каждый раз, когда он открывает рот. К тому же плата за обучение в театральной школе была неподъемной, учитывая множество дурных привычек, которые требовали внимания. Планом «Б» стала музыка: несколько лет в разных коллективах, переезд в Лондон, потом в Сан-Франциско и обратно в Ноттингем и одновременно — дерьмовая работа на птицефабрике и в фастфуде Little Chef (эти ресторанчики всегда выглядят так, будто что-то скрывают, и в данном случае они скрывали Джейсона). Он жрал наркоту, старел и искал в музыке что-то, что могло бы сработать.

И наконец нашел. Кто-то случайно зашел в студию и включил диск треш-метала. Джейсон попросил продюсера зациклить отрывок музыки и начал бормотать под нее.

Медленный и кровавый путь к вершине, проделанный ползком: это больше подходит британцам, чем американская мечта, ведь правда? Великое Британское Ползание.

— Мой первый альбом [Austerity Dogs] вобрал в себя годы трудностей и неквалифицированного труда, дерьмовых начальников и ненависти к дерьмовым рок-группам, — говорит Джейсон.

Джейсон вздрагивает, услышав слово «маскулинность». Он считает, что оно метка левака. Это не та тема, которую он исследует в своих стихах — там он рассматривает людей в условиях бедности, выживания, решения повседневных проблем.

Позиция ясная. Легко рассуждать о самоанализе и изучать различные способы выражения мужественности, когда над тобой не висит «железный потолок», как выразился Джейсон, — то есть когда твои материальные возможности не ограничены. Может быть, главная Правда О Мужчинах состоит в том, что мы продукт среды? Если мы выросли в нехватке денег и атмосфере родительского насилия, получив плохое образование, то что? Как это отразится на поведении мужчин? Насилие подхватывается из окружающего мира.

— Когда кто-то в выходной день вышел на улицу, желая подраться, ты это сразу понимаешь, — утверждает Джейсон.

Властная элита создает угнетающую среду, а потом ставит людям в вину то, как они себя ведут в таких условиях. Классическая фраза политика правого крыла: «Бездельники устроили беспорядки на Хай-стрит». Классический репортаж левака, упивающегося созерцанием нищеты: «Неспящие в Сканторпе[21]», и далее рассказ о тупицах в дешевых шмотках, трахающих друг друга в вонючих клубах. Насмешки со всех сторон.

Джейсон заказал еще кусочек торта; он больше не пьет, не употребляет наркотиков, не курит — только кофе и сладости, уравновешенные тяжелыми упражнениями в тренажерном зале.

— Я не похож на жирных слабаков, тусующихся на улицах в субботу вечером, — говорит он.

Если крайние проявления маскулинности базируются на ненависти, страхе и унижении, то лучшая среда обитания, нормальная заработная плата, качественное образование и психологическая поддержка способны свести их к минимуму.

— Вслушайся в песни рэперов в стилях грайм и дрилл, исполняемые певцами из бедных семей, — предлагает Джейсон.

Песни Sleaford Mods не о мужчинах как таковых: скорее, о желании обрести человеческое достоинство мужчины в отсутствие достойной жизни, когда велика вероятность сойти с ума от отчаяния или уйти в одиночество, в котором, возможно, ожидает суицид, — но кому какое дело?

Наверное, гопники на улицах этой страны следуют старинной Инструкции По Мужскому Поведению — а чего еще от них можно ожидать? Какие есть варианты? Вероятно, они справляются с жизненными невзгодами наилучшим образом — с учетом имеющихся инструментов; и если эти инструменты кажутся вам сомнительными, вспомните о том, что их предоставляет среда. «Обычная» мужественность здесь — это не разумный выбор, а единственная известная возможность. И учитывая узкий выбор перспектив, стоит ли удивляться тому, что они пытаются освоить простейшие приемы в отсутствие малейших шансов подняться?

Подняться? Смотрите — в этом состоит часть проблемы: снисходительность.

Какова цель переоценки мужественности? «Поднять» мужчин до приемлемого уровня буржуазной респектабельности? Подразумевая, что они являются некой низшей формой жизни, пока не разовьются до установленного стандарта изысканности? Тщательно соблюдаемый шаблонный вид, полный предрассудков, среди тщательно отобранных друзей-роботов, которые делятся ужасными историями убийств в соседних районах, а вечерами бегут к дилеру за послеобеденной дорожкой? Нет, разве мы не должны расширять возможности каждого человека в его собственной среде, вместо того чтобы подтягивать всех до одного среднего уровня? Позволить человеку развиваться на его собственных условиях? И, как следствие, поощрять лучшие, менее агрессивные модели поведения по отношению к другим людям, расширяя права, наделяя полномочиями и уважая?

Джейсон прикончил второй кусок торта и сложил руки на груди, демонстрируя татуировки, запечатлевшие то, что они запечатлевали в те времена, когда еще не стали мейнстримом: ошибки. Я разглядывал сплетения узоров — безжалостную летопись «дерьмовой жизни» и обереги от злых сил — и размышлял над высказыванием Джеймса Болдуина: «Без откровения свыше народ необуздан»[23].

Джейсон оставил меня с убеждением, что в конечном счете все возвращается к политике.

Неудивительно, что насилие господствует среди молодежи из неблагополучных районов.

Что убивает мужчин? Многое. Мужчины умирают раньше женщин.

Я был на конференции «Проблема гендера и мужское здоровье»; зал быстро наполнился, и я решил посчитать, сколько пришло мужчин: семь. Семь с половиной, если учесть меня. Множество женщин вовлечены в решение мужских проблем, но мужиков как-то мало. Странно. Или, наоборот, совсем не странно. Мужчины продолжают жить как ни в чем не бывало, они сидят перед теликом, пока их дом горит, потому что отвечают за пульт и не дадут ему пропасть.

Вероника Магар из Всемирной организации здравоохранения рассказывала нам, почему рожденные в 2008 году мальчики в среднем доживут до 68,6 лет, а девочки — до 73,1. Нет никаких биологических причин у ранней мужской смертности, говорит она: проблема в традиционной маскулинности. Во всем мире смертность от туберкулеза среди мужчин выше, чем среди женщин, в два раза, и объясняется это тем, что мужчины не обращаются вовремя за помощью. Они долго терпят, а потом умирают. В автомобильных авариях мужчины погибают чаще, потому что чаще совершают рискованные маневры. По той же причине табак, алкоголь и наркотики убивают больше мужчин, к тому же это мужской способ справляться с проблемой.

А кого убивают мужчины? Много кого.

Друг друга. В 2019 году 79% жертв убийств были мужчинами.

Женщин. 36% убийств в Великобритании в 2019 году. И цифры растут.

Самих себя. 75% самоубийств в Великобритании. Цифры растут.

И во всех случаях наблюдается зависимость: чем ниже социальное положение, тем хуже показатели.

Почему мужчины более склонны к насилию, чем женщины? Мы прирожденные убийцы? Хотя гнев — один из немногих социально приемлемых способов выражения эмоций, насилие само по себе противно природе. Насильственные действия совершаются в слепом порыве ярости либо в борьбе за власть или ее сохранение, но без них можно обойтись. Есть другие способы одержать победу — например, остроумие или хороший костюм. Насилие и власть — это не природные явления, писала философ Ханна Арендт в 1960-х годах: «Это манифестация жизненного процесса; они принадлежат к политической сфере человеческих занятий, “человечность” которых гарантирована способностью действовать, возможностью начать что-то новое». Другими словами, насилие (и его соратник — власть) не относится к области природы — как потребность в сексе или в еде, а возникает вследствие взаимоотношений людей и их стремления к переменам. Я не пытаюсь смягчить ситуацию, говоря, что насилие зависит от того, кто, где и когда его применяет. Не следует из этого и другое утверждение: мол, если ты человек — и даже мужчина! — то ты склонен к насилию. Ты способен к нему, но, обходясь без него, не окажешься на улице в поисках коробки для ночлега.

Люди мира влияли на историю не меньше, чем люди войны. Но, в зависимости от исторических событий, они могли бы повести себя и иным образом. Действительно, при внимательном рассмотрении реальность зачастую оказывается весьма мутной. Барак Обама, благородный, умный мужчина, возглавлявший Америку в относительно стабильный период ее истории (особенно если сравнить с тем, что стало потом), первым применил военные дроны и в 2016 году сбросил 26 171 бомбу на семь разных стран. В определенных обстоятельствах каждый может выбрать своим инструментом насилие, и часто — намного чаще, чем хотелось бы, — мы вынуждены его применять. Слово «насилие» пахнет злом — и не без причины, ведь мы помним войны, пытки и терроризм, освещаемые ежедневно в новостях, — но насилие также используется как ответ на угнетения, как протест против коррупции, как требование политических перемен или просто для обороны от бандитов, ломящихся в дверь. Следовательно, полностью избегать насилия не стоит — однако я не говорю о полицейском насилии против невинных черных и о насилии в отношении геев, женщин и детей со стороны Исламского государства. Иногда нам необходимо подняться на борьбу с несправедливостью и террором.

Но что насчет насилия, которое совершается на каждой улице? Если все люди способны к насилию, почему, по данным ВОЗ, именно мужчины ответственны за 96% убийств?

Чтобы понять, как мужчины связаны с насилием, можно посмотреть на его проявления среди тех, кто облечен властью, и тех, кто ее полностью лишен. Тем, кто наверху, есть что терять, а тем, кто внизу, терять нечего. И тут в игру вступает маскулинность. По мнению общества, мужчина наделен силой. Следовательно, те, кто находится у власти, могут многое потерять на личном уровне, помимо всего остального, а те, кто далек от власти и занимает нижние ступени классовой лестницы, вынуждены справляться со стыдом из-за собственного положения, ища возможности продемонстрировать свою мужественность. В мужском племени насилие способно установить либо изменить иерархию, но также позволяет восстановить свои полномочия в глазах «мужской полиции нравов».

Насилие принимает форму, подходящую к окружению, территория формирует способы его выражения: нож на улице, дробовик в школе. Это эффективный способ Вести Себя Как Мужик перед группой (позже мы вернемся к тем, кто делает это за закрытыми дверями) — ведь риск достаточно высок. Сделать больно другому, одновременно подвергая себя физической опасности, — этот вариант противен большинству людей и притягивает тех, кто хочет пройтись по лезвию бритвы. Риск в данном случае включает в себя вероятность отвержения группой, если насилие оказалось направлено не на того или не имело должной причины. Но раз это способ продемонстрировать силу, внушающую страх остальным, оно может принести и почет, а если оно направлено против несправедливости, то и героизацию, билет к славе. Потеря контроля из-за стремления все контролировать. Конечно же, как и в случае с другими иллюзиями мужественности, потеря контроля равнозначна потере всего.

Возможно, насилие и не свойственно мужчине от природы, но оно является старинным способом подтвердить, что он мужчина. Или, напротив, выставить его не вполне мужчиной.

— Давай телефон, придурок!

Я шел по набережной в Маргите, декабрьское море терялось во тьме. Слова уцепились за меня, пытаясь развернуть к говорившим. Я наклонил голову, и все.

У бара, мимо которого я проходил, я заметил компанию гопников, вышедших покурить, но не насторожился. Я, словно бестелесный разум, следовал указаниям телефонного навигатора, пока эти слова не опустили меня на землю. Ужас буквально переполнил меня и будто бы даже исказил мою внешность. Одинокий человек вышел погулять в субботний вечер накануне Рождества и нарвался на обычную банду гопников, стремящихся перещеголять друг друга в мудачизме. Я знал, что мне надо делать. Ничего.

Я проигнорировал крики, представил радужных единорогов, мысленно выругался и заспешил дальше, не спеша.

Идиотизм ли это — идти, уткнувшись носом в телефон? Следовать за дурацкой зеленой стрелкой, когда можно обойтись и без нее? Я заметил впереди кафешку. Убрал телефон в карман.

— Э-э-эй!

— Придурок!

— Пидор!

— Мудило!

Обожаю гулять по набережной вдоль моря.

Не реагируй, не говори им ничего.

Моя супруга и дети ждали меня на чай в съемной квартире. Я пожал плечами в ответ на ор за спиной. Я вырос в пабах Беверли, придурки. Избегать драк — у меня в крови.

В кафе я наблюдал за тем, как пузырится и брызгает кипящее масло. Официантка, вручая заказ, заговорила со мной, но я не слышал ее. Снаружи безутешное море билось головой о стену пустоты. Я купил бутылку дешевого вина в магазине на углу и отодрал ценник, чтобы супруга не увидела, как низко я пал.

Мы сидели за столом и ели картошку фри из бумажного пакета; по телевизору шло юмористическое шоу. Детям нравились такие семейные посиделки. Мне тоже, но я был не с ними.

В моей голове, словно пленка, прокручивались варианты действий:

«Вы, долбаные ублюдки, давайте сюда, я убью вас…» Зажать ключи между пальцами, подкрасться сзади, купить бутылку, разбить ее о голову одного из них, сунуть пальцы в его глазницы, не останавливаться, пока нас не разнимут…

— Все в порядке? — спросила Мэриан.

Все отлично.

Я улыбнулся, краснея. Хороший повод показать, что я научился говорить о происходящем в моей голове. Я рассказал ей, что произошло и что я собираюсь вернуться и избить этих мужланов. Я сам верил в это, пока не увидел ее лицо.

Той ночью я не мог заснуть. Я снова и снова прокручивал в голове момент своего унижения. Гопники, чувствовавшие себя безопасно в своей небольшой компании, заставили меня стыдиться себя. И у них получилось. Как всегда.

Что я мог сделать? Они, скорее всего — да наверняка, — размазали бы мою голову о тротуар. Я не смог бы есть рыбу с детьми, если бы мне выбили мозг.

Я не боец. Я не отличаюсь крепостью, и меня это смущает. Я всегда был рослым, но физически слабым. Скульптура Джакометти, слепленная из мармайта[24]. Джакометти, возможно, вдохновлялся каким-нибудь придурком вроде меня. Будь я покрепче, вероятно, держался бы иначе, и если бы я даже не искал повода ввязаться в драку, то как минимум умел бы за себя постоять.

Это связано с моим беспокойством насчет собственной мужской неполноценности. Мастерски изображая невидимку, как правило, удается избегать испытаний. Но, как уже случалось не раз, я чувствовал: вся моя нервная система дрожит от желания врезать этим идиотам. Я поймал себя на фантазиях о насилии, хотя никогда не пробовал себя в этом. Оно стало все сильнее проникать в мое реальное поведение. Я ненавижу всех на дороге, находясь за рулем. Огрызаюсь на незнакомцев на улице. Лелею обиды на друзей. Накручиваю себя, чтобы доказать, что я мужчина. Оно становилось все ближе ко мне.

Частично это связано со статусом отца: получится ли у меня защитить семью, если потребуется? Да, если придется, я сумею. А что, если меня оглушат? Забьют до состояния, в котором я не смогу действовать?

После того эпизода я начал искать тренажерный зал, чтобы записаться на тренировки. Я сказал себе: я делаю это для семьи. Как Уолтер Уайт из сериала «Во все тяжкие». Как и у него, моя основная мотивация была эгоистична. Я хотел стать сильным. Чтобы ощущать себя мужчиной.

— Слабее. Я чувствовал, что я слабее, чем нужно.

Джейми окунул печенье в чай и наклонился ко мне, казалось, довольный возможностью поговорить обо всем. На дворе стоял мрачный зимний день, через окно было видно, как ветер заметает людей в здания. Только вековые дубы выдерживали его натиск, сбрасывая мертвые ветки. Двор и строения походили на кампус какого-нибудь колледжа, но в действительности таковыми не были. Тюрьма Ее Величества Спринг-Хилл — мужское исправительное учреждение категории D[25] в Бакингемшире, транзитная тюрьма для неопасных заключенных: здесь они занимаются поиском работы, проходят консультации со специалистами и после возвращаются в общество. Мы с Джейми сидели в офисе команды реабилитации от алкогольной и табачной зависимости, и он рассказывал мне о давлении, которое испытывал как мужчина, выросший в Западном Лондоне, в районе Хаунслоу.

— Проблемы с самоопределением — вот причина, по которой я оказался здесь, — говорит он. — В юности я чувствовал себя недостаточно сильным. Понимал: я не самый крутой парень на районе. Я ощущал себя слабаком, и мне это не нравилось. Я хотел быть настоящим мужиком из паба.

Сейчас Джейми отсиживает семилетний срок — это самое длительное его заключение. Выросший в потребности доказывать свою мужскую ценность, он в конце концов столкнулся с самыми тяжелыми проявлениями мачизма в тюрьме Уормвуд-Скрабс:

— Там важно быть самым большим, самым жестким и жестоким.

Теперь Джейми наконец пришел к выводу, что все это «чушь собачья».

Слабее, чем нужно… Он рассказал мне, как это чувство повлияло на него. Он рос неуверенным в себе, слабовольным, с психическими проблемами. Мать его была сильной женщиной, но отец вечно отсутствовал, а когда появлялся — казался серым и неинтересным. Не похожим на мужчин из любимого сериала Джейми «Клан Сопрано» и на мужиков из пабов. Джейми не хватало наставника, с которым он мог бы поговорить, у него не было компании, где его принимали бы таким, какой он есть. Паб заменил ему все это, но в придачу вовлек во всевозможные «безумства».

«Славные парни». Фильм Скорсезе, который сделал его таким.

— Сколько я себя помню, мне всегда хотелось стать гангстером.

Джейми желал этого: стать кем-то. Мужчины, с которыми он торчал в пабе, открыли ему доступ в мир криминала, где он ощущал себя своим, хотя и знал истину: ты хорош, пока у тебя есть деньги. Он и сам осознавал, что близкие друзья его используют. Несмотря на то что их «братство» было воображаемым, алкоголь и наркотики внушали ему чувство реальности.

— Мы доверяли друг другу, — вспоминает он. — Мы прикрывали друг друга даже в самых мерзких делах. Неуместная преданность.

Сейчас, пройдя через систему психологической поддержки, Джейми начал понимать: с ним с самого начала было что-то не так. Депрессия и биполярное расстройство. Но тогда он не мог говорить об этих проблемах. Он прятал слабость от компании, частью которой стал, не желая рисковать своим положением в ней.

— Оставаясь в одиночестве, я думал: «Есть ли кто-то на свете, кому я симпатичен? Если да, то почему они не позвонят мне?» Я боялся, что всем наплевать на меня, что я изгой, отщепенец.

Его способом показать свою значимость в компании стала роль «мелкого ублюдка». Он не знал, кем является на самом деле, его ощущение собственного «я» было размыто, но он думал, что найдет себя в чужих глазах. Когда он находился в компании, все будто бы складывалось, помогали наркотики, и такая жизнь привлекала многим:

— Проснулся с пустыми карманами, вышел на улицу, ограбил магазин, стащил шмотки, продал, купил наркоты, устроил вечеринку, подрался, встретил девчуль, оттянулся, нарушил все правила. На следующее утро — все заново. Лучше, чем пахать «с девяти до пяти».

С каждым разом опасностей становилось все больше, и у него всегда было поле для самоутверждения. Джейми нравилось тусоваться в компании крепких мужчин, и так как природные данные не позволяли ему доминировать физически, он завоевывал авторитет, проявляя максимальную жестокость. Он начал носить с собой нож. Это совпало с ухудшением его психического состояния.

— Я чувствовал себя в ловушке собственного сознания. Все это проявилось за одну ночь.

В стычке он кого-то порезал, и на этом история могла бы закончиться. Но нет.

— Это не прекратилось даже в тюрьме, — говорит он. — Мне было двадцать шесть — двадцать семь, но я считался опасным заключенным. Крутой мужик. Я всегда стремился оказаться среди худших. Слабый волей, я постоянно искал того, за кем мог бы следовать. И это вело меня к еще большим неприятностям. Ведь в тюрьме можно достать все что угодно.

Тем не менее постепенно Джейми начал разворачиваться в другую сторону. Сейчас он участвует в работе группы «Анонимных наркоманов», приходит в норму, собирая себя заново, и кажется, что команда реабилитации от алкогольной и табачной зависимости довольна его прогрессом, способностью к самоанализу и самоиронии. После освобождения из Спринг-Хилл он планирует стать хорошим отцом для своего ребенка:

— Я знаю, что я неплохой человек. Я принял много плохих решений, но я продукт своей среды.

Он борется с психическими проблемами, с биполярным расстройством и думает, что у него еще есть время для новых достижений. Он хочет, чтобы его любили, и считает, что люди могут меняться. Он знает: ему будет непросто избавиться от груза прошлого, но надеется, что возраст и опыт помогут. И все равно сложно забыть пережитое и отучиться от старых чувств.

— Как-то я был с дочкой в Оксфорде, смотрел на всех этих нормальных людей и думал: это пустота. Скучная жизнь.

Вернусь к конференции о гендере и мужском здоровье. На ней Гэри Баркер, директор Promundo (организации, которая работает с мальчиками и мужчинами по всему миру и ставит своей целью продвигать гендерное равенство и предотвращать насилие), знакомил нас с результатами исследования The Man Box («Мужская камера»). Согласно им, мужчины США, Великобритании и Мексики считают, что могут утвердиться как мужчины через насилие. Особенно перед другими мужчинами. Это путь к принятию в группу, к обретению уважения и к самоопределению, создающий при этом цепь деструктивного поведения. Сорок один процент мужчин в Великобритании согласны с утверждением: «Мужчина, не пытающийся дать сдачи, — слабак».

Эта потребность подтверждать свою мужественность, когда она ставится под сомнение, лежит в основе многих мужских проблем. От разборок уличных банд до реальных войн, возникающих из-за амбиций политиков НАТО. Необходимость в уважении — важнее всего, но что такое уважение? Дар тому, кто достиг известного положения, идеала власти — как его видит среда? Следовательно, уважения можно достичь только в глазах других. И в круговороте мужских компаний его следует заслуживать снова и снова, так как оно способно исчезнуть в любой момент: пролитое пиво, пропущенный гол, трусость в драке. Как мы видели, юмор помогает во многих ситуациях, но серьезные грехи, угроза статусу, особенно исходящая извне основной группы, требуют более суровых действий. «Слово мужика». Драка. Что-то похуже.

Раз насилие так явно присутствует в групповом сознании (а порой и в образе действий), встает вопрос: доставляет ли оно удовольствие? Если человек — продукт среды, а среда наполнена насилием, значит, применение насилия должно приносить психологическое вознаграждение. Не будем упускать и физиологическую сторону: сначала — адреналин, а затем — дофаминовое опьянение, если удалось закончить драку в лучшей форме, чем твой соперник. Присутствует и мифологическая награда: воплощение идеала воина, давно вложенное в головы поп-культурой, — на секунду ты стал Джейсоном Борном, даже если в действительности просто сумел доползти до писсуара.

Что-то есть в этом нездоровое и опасное, ведь агрессия легко выходит из-под контроля. Выжить смогут не все. Учитывая размер среднестатистического «качка», неудивительно, что настала эпоха «смерти от одного удара». Готовность причинять боль вызывает беспокойство. Наше «племя» в роли зрителей охотно комментирует происходящее и критикует, делая пометки. Возможно, что и случайные прохожие захотят увидеть зрелище. Завсегдатаи баров мечтают стать свидетелями чего-то отвратительного, чтобы потом рассказать кровавую историю о том, как они провели ночь. Все жаждут посмотреть, кто в этой гонке быстрее достигнет дна. Ужас в сочетании с атмосферой состязания. Острые ощущения на ночных улицах — для рабочего класса, и те же ощущения, льющиеся с экрана телевизора, — для среднего класса, уютно устроившегося в мягких креслах. Трансгрессивные фантазии, которым приятно предаваться с порцией деликатесного мороженого на коленях. Разве не все любят насилие — в той или иной форме?

Удары, захваты, удушение.

Ты можешь цивилизоваться до бритой мошонки, но тебе все равно будет приятно смотреть на то, как люди в спортивной одежде лупят друг друга по морде.

Рычание, хрипы, скрежет.

Два мужских тела плотно переплетены на восьмиугольном ринге для боев без правил. Трудно разглядеть, что там происходит, — по полу катается клубок из потных частей тела. Первый вроде бы пытается применить удушающий захват, потом то же делает другой, но медленно, очень медленно. Задача — выматывать противника до тех пор, пока не сможешь прикончить его. Я уверен, что борьба велась очень технично, но для меня это выглядело как секс двух удавов.

Я спокойно пил пиво посреди толпы, размахивающей пивными банками. Это был главный бой, Уэбб против Фредерика, — важный момент для всех посетителей этого здания, а для нас, мало что понимающих в смешанных единоборствах, — один из множества ночных боев; очередное зрелище из смертельной мужской Камасутры. Рядом со мной венгерская художница Берта Валло разговаривала с другим пьяным англичанином. Я пригласил ее сюда, чтобы она помогла с иллюстрациями для моей книги, однако не особо понимал тогда, что нас здесь ждет. Всю ночь я извинялся перед ней за обдолбанных парней, натыкавшихся на нее, и за кровь, постепенно заливавшую пол ринга, на что она каждый раз отвечала: «Заткнись». Берта прекрасно проводила время, препираясь со всеми, не сдвигаясь ни на шаг под напором наступающих на ноги мужланов, отталкивая их с дороги, обзывая «гребаными мудаками». Она была редким персонажем на таких соревнованиях — женщина, да к тому же одетая как сестра Мэрилина Мэнсона, — поэтому ее вид смущал мужчин, которые охотно извинялись и уступали дорогу. Я заметил, как она поманила пьяного парня, он наклонился на уровень ее метра шестидесяти, она что-то сказала ему в ухо, он побледнел и поспешно ретировался. Берта захохотала. Я не стал спрашивать. Большую часть вечера я притворялся, что она не со мной. Одного из нас сегодня побьют, и это явно будет не Берта.

Рев нарастал. Два тела расплелись, и Фредерик начал лупить Уэбба по голове, снова и снова, пока Уэбб не упал, не в состоянии защищаться. Судья встал между ними, изобразив руками крест. Все закончилось.

Словно по команде, действие перенеслось с ринга в зал. Фанаты Фредерика из Бирмингема ринулись на болельщиков Уэбба из Эссекса, которые до сих пор доминировали. В полутьме казалось, что две толпы врезались друг в друга и превратились в жижу.

Мы стояли всего в нескольких метрах, слишком близко.

— Пойдем отсюда, — сказал я Берте. Она на секунду задумалась, а потом спокойно и медленно, будто в кошмарном сне, двинулась прямо в гущу событий.

— Что ты творишь? — закричал я в панике, бросившись за ней, как бросился бы на помощь своему ребенку, упавшему во время игры в софтбол. Но она исчезла.

Вокруг царил хаос. Накачанные тела, искаженные лица, какой-то псих, рухнувший на пол и оставшийся лежать на спине, хихикая. Окровавленных мужчин выводили разъяренные подруги или широкоплечие охранники. Фредерик стоял на краю арены и призывал к спокойствию, но при этом продолжал улыбаться; его глаза всё еще блестели после победы.

Наконец Берта вынырнула откуда-то с восточной стороны этого роя и, ухмыляясь, направилась ко мне.

— Давай уже выбираться отсюда.

— Нет, я хочу посмотреть. Тут весело.

— Ты можешь пострадать.

— Все нормально, заткнись.

Слушай, я же отец, и я просто хочу… что? Защитить ее? Или себя? На секунду я даже подумал о том, что могу просто спрятаться, присев за ней на четвереньки, но решил, что тогда мое пальто пропитается пивом и кровью, текущими по полу, и вместо этого убедил ее отойти к ларьку с сувенирами.

Смешанные единоборства — жестокий спорт, который завораживает, не дает отвести взгляд. Если смотреть избранные моменты, то кажется, что это какой-то бокс под крэком, но вживую действо больше напоминает бокс под антидепрессантами. Иногда ринг взрывается серией ударов, однако большую часть времени бойцы обнимаются до полного изнеможения. С большого расстояния в их движениях даже можно разглядеть некую нежность на грани жесткого петтинга. Рычание, хрипы, пот, снова рычание — долгими пятиминутными раундами, пока толпа пытается разглядеть, что же конкретно происходит. Словно ты пришел на «Форсаж», а попал на «Сталкер» Тарковского.

Смешанные единоборства намного ближе к реальным уличным дракам, чем бокс, и благодаря привкусу незаконности они превратились в большой бизнес: в нем задействованы и такие монстры, как компания UFC стоимостью 5,7 миллиарда фунтов, и более мелкие британские организации (как, например, устроившая сегодняшний матч Cage Warriors), которые продают залы, заключают контракты на телевидении и превращают своих бойцов в звезд. Естественно, со временем в смешанные единоборства пришли и «белые воротнички» — для офисных работников проводятся благотворительные матчи, — так что подключиться к движухе могут все желающие. Это спорт или насилие? Если на ринге — спорт, а в зале — насилие, значит ли это, что разница только в освещении? Конечно, это спорт — в нем участвуют серьезные атлеты, натренированные настолько, что могли бы использовать меня в качестве эспандера, — но корни увлеченности этим спортом уходят глубже, он выражает многие аспекты гегемонной маскулинности: физическое превосходство, доминирование, напористость, мифы о воинах и насилие. Это наивысшее воплощение мужской сути. Да, женские смешанные единоборства сегодня тоже на подъеме, и, черт возьми, моя спутница неплохо провела время; людям вообще нравятся такие зрелища. Спорт как экзорцизм — не особо свежая мысль, но в смешанных единоборствах она отражается особенно ярко. Насилие опьяняет.

Мы купили все, что хотели, и ушли. Я понял, что на протяжении вечера самым ярким проявлением бесстрашия для меня стала Берта, стоявшая на своем.

«Уэб-би, Уэб-би, Уэб-би…» Здание позади нас пустело, и окровавленные болельщики орали еще громче, скитаясь по бескрайним переходам О2. Всегда приятно оказаться здесь снова. Мы наблюдали, как мужчины, до сих пор сжимающие в руках пластиковые стаканы от пива, втыкали их в горшки с искусственными цветами, пугая потягивающих вино хипстеров у All Bar One, которые в испуге придвигали к себе огромные сумки с логотипом GAP. В этот совершенно неподходящий момент с главной арены вывалилась толпа фанаток гёрл-группы Little Mix. Увидев крупных мужиков в разорванных рубашках, которые, пошатываясь, надвигались на них, девушки кинулись к поджидавшим их родительским автомобилям. Оставшиеся в одиночестве, фанаты единоборств продолжили орать песни под огромными экранами с анонсами на следующую неделю. Еще один прекрасный вечер пятницы в лучшем развлекательном мегакомплексе страны.

Эволюционные психологи считают насилие особенностью всех приматов. Самцы более склонны к агрессии из-за сексуальной конкуренции, необходимости охранять территорию и защищать стаю от хищников. Мужская анатомия эволюционировала в соответствии с этими функциями, в результате мышечная масса у мужчин в среднем на 75% больше, чем у женщин, у них, как правило, более тяжелые кости, более быстрая реакция, более крупные легкие и более толстая кожа. Мы подготовлены не только к борьбе за место в иерархии, но и к прямому бою с внешними агрессорами. Согласно эволюционной нейроандрогенной теории, мужские половые гормоны, прежде всего тестостерон, связаны с необходимостью поиска ресурсов, социального положения и сексуальных партнеров; так как все эти области крайне конкурентны, эти же гормоны отвечают за проявления насилия и преступных наклонностей. Подобные утверждения, однако, спорны: эндокринолог Ричард Куинтон рассказал мне, что «доказательств связи между тестостероном и склонностью к преступлениям не существует»; кроме того, высокий уровень тестостерона у альфа-самцов, находящихся наверху иерархий, «скорее следствие, чем причина <…> если удалить альфу из стаи, уровень тестостерона у остальных самцов возрастет».

Для меня это физиологическое обоснование насилия стоит на втором месте. Оно актуально, вероятно, когда речь идет о конфликтах, возникающих в процессе взаимодействия людей, но не когда мы говорим о побуждении к насилию как таковому. Некоторые внешние проявления мужественности нужны в большей степени для демонстрации силы, а не действий, особенно теперь, когда поголовье саблезубых тигров значительно сократилось. И хотя теоретически мужское тело создано для насилия, любой, кто посмотрит на моих друзей, придет к иным выводам. Почти все знакомые мне мужчины (и я в их числе) выглядят как нечто выкопанное из земли, болезненно бледное и полуслепое при свете дня. Возможно, это чисто английская особенность, но до прихода моды на фитнес мы видели ежедневно лишь одно мускулистое тело — на банках консервированных овощей «Зеленый гигант». Для мужчин вроде нас сексуальная привлекательность или необходимость защищать территорию стала основанием для шуток и странных привычек в одежде и стрижках. Насилие может скрываться во всех мужчинах, но именно от среды зависит, выберете ли вы его в качестве своего главного инструмента. Это не результат биологической принадлежности к мужскому полу. К насилию нас чаще побуждает не физическая угроза или потребность в сексе — и вообще не тело, а психика; агрессия возникает, когда страдает наша мужественность. Следовательно, если распутать клубок маскулинности, то, возможно, количество насилия в обществе сократится?

Канадские эволюционные психологи Мартин Дейли и Марго Уилсон анализировали данные об убийствах в 14 странах, включая примитивные сообщества, и обнаружили, что в среднем мужчины убивают в 26 раз чаще, чем женщины. В Великобритании в 2019 году впервые наметилась тенденция к снижению количества убийств, однако в Лондоне убийств стабильно становится больше третий год подряд, а крупнейшая группа среди жертв — мужчины в возрасте от 20 до 29 лет (132 человека). Бандитская культура — ключевой фактор; смерти в центральных городах достигают многолетних максимумов, и на улицах каждую ночь гибнут школьники. Что это — социальное поведение, направленное против сверстников и их территории, или результат воспитания, при котором мальчикам дают правильное/неправильное количество свободы?

Я говорил с профессором Робином Данбаром, эволюционным психологом, о роли риска в проявлении насилия и о том, как он может быть связан с другим ритуалом — привлечением партнера.

— Риск для самцов — это самореклама, необходимая для привлечения внимания партнера, — говорит он.

Робин считает проявление насилия одной из форм «распускания хвоста», даже если речь идет о зловещем убийстве посредством ножа.

— По сути, это способ показать качество своих генов, — говорит он.

Я не уверен, что правило «все девочки любят плохих мальчиков» действительно работает. По идее, в групповой иерархии наиболее почитаемые мужчины и должны быть наиболее востребованы как сексуальные партнеры. Но разве все женщины любят убийц? Звучит натянуто. Сравнение с приматами всегда вызывает во мне настороженность — прошу прощения за прописные истины, но мы не обезьяны, — однако даже в таких широких рамках самки шимпанзе предпочитают тех альфа-самцов, которые заботятся о молодых особях. Самцы ночных обезьян носят на себе своих детенышей, чистят их шерсть, играют с ними, защищают их. Так что наши волосатые родичи не согласны с утверждением, что «бабы любят отморозков».

А что же насчет отморозков? Тех, кого все боятся, тех, кто поступает мерзко и давно перешел все границы? Разве не они приносят наибольший вред, увлекая за собой остальных? Кто не оказывался в группе друзей, которые съеживались от страха, когда один из них становился «занозой в заднице»? Робин объясняет роль таких людей в обществе и то, почему невозможно полностью избавиться от экстремальных сторон мужского поведения:

По словам Робина, подобные личности есть в любом обществе и на то имеются объективные исторические причины.

— Когда вы на деревянном корабле совершаете набег на берега Англии, полезно иметь на борту пару таких парней с боевыми топорами — саксонцы разбегутся в панике. Однако в собственном доме они настоящая обуза.

Робин подчеркивает, что эти типы составляют малую долю популяции, но в некоторых обстоятельствах приобретают влияние.

— Можно видеть, как что-то подобное происходит в террористических организациях, во время краха государства или гражданской войны. Когда закон не работает, эти парни выходят из тени и с энтузиазмом ввязываются в драку.

Более всего тревожит то, что мы как будто восхищаемся мужчинами с психопатическими чертами. Речь не о серийных убийцах, конечно, но от них недалеко ушли маньяки, знакомые нам по футбольным командам, офисам, пабам. В подходящих обстоятельствах они становятся ценными союзниками на условном «деревянном корабле», но никто из нас не захотел бы познакомить их со своими сестрами. Одна из причин, по которой их тайно (и не очень тайно) ценят, состоит в том, что они демонстрируют гипермаскулинность, рискуя больше любого другого. Ты чувствуешь: с такими типами можно либо дружить, либо враждовать.

Остается вопрос: как остановить психа? Вероятно, невозможно избавиться от него насовсем, но способны ли мужчины внутри стаи как-то разобраться с ним? Это вопрос решительности: согласны ли мы с тем, что нам хватит интеллекта, чтобы положить конец убийствам? Мы не в состоянии избавиться от насилия как такового, но не пора ли перестать считать его признаком мачизма?

Насилие растекается, как кровь по мостовой. Одного парня ткнули ножом, другие отомстили — и вот у нас появился новый стандарт, для соответствия которому надо быть самым отмороженным на районе. Вскоре граница между психопатами и нормальными парнями размывается, и вот уже банды идут с оружием стенка на стенку, выясняя, кто первым застрелит следующего случайного прохожего. Это способ утвердиться в существующем контексте. Готовность действовать. Насилие — входной билет.

— Я считал себя пиратом, — Бен, только что вышедший из тюрьмы, говорит абсолютно серьезно. — Так я себя воспринимал. Делал, что хотел. Продавал наркоту, баловался с оружием, не платил налогов, не работал с девяти до пяти. Мой отец был обычным человеком, а я не планировал жить так же. Своими идолами я считал самых гнусных злодеев.

Мы общались с Беном по телефону через несколько недель после того, как он освободился из тюрьмы Спринг-Хилл, в которой я ранее встречался с Джейми. Бен уже привыкал к жизни вне тюрьмы и собирался открыть собственный тренажерный зал. Он отсидел два с половиной года из пятилетнего срока за вооруженное ограбление. В тюрьме решил разобраться со своими проблемами. Держась подальше от крэка и героина, он работал в качалке, обучался и общался с людьми с предпринимательской жилкой, фанатами фитнеса, находящимися «на самом верху пищевой цепи». Что более важно: после перевода в Спринг-Хилл Бен стал участвовать в работе команды реабилитации от алкогольной и табачной зависимости и захотел получить точный психиатрический диагноз.

— Я искал помощи еще до того, как попал в тюрьму, но я продавал и нюхал кокаин, его было полно вокруг, — рассказывает он. — Большую часть жизни я провел в пабе. Трудно диагностировать психические проблемы, когда ты все время под кайфом. Когда я добрался до тюрьмы категории D, мне сказали, что у меня пограничное расстройство личности. Возможно, еще и биполярка, такое бывает, особенно в результате тяжелого детства.

Бен — уроженец Южного Лондона; он родился в Ватерлоо, рос в Пимлико, а затем в Мордене. У его младшего брата, который до сих пор сидит в тюрьме, параноидальная шизофрения. У дяди тоже была параноидальная шизофрения, он покончил с собой. Психопатия его матери мешала ей демонстрировать эмоции и проявлять любовь к детям. В результате в 14 лет Бена вышвырнули из школы и он влился в бандитскую культуру — вместе со своими друзьями, преимущественно ямайцами. Бен происходит из смешанной семьи, он нередко сталкивался с проявлениями расизма в отношении своих друзей и, как и они, чувствовал себя изгоем общества. А потому оставался в альтернативном мире.

Большой дом, машины, женщины, деньги. Вот к чему он стремился с самого начала, а не ко всей этой грязи, насилию и беспределу. Все это выходило за рамки. Странным образом пограничное расстройство сыграло Бену на руку, потому что его психика тоже выходила за рамки. Он пребывал то в депрессии, то в приподнятом настроении. Это помогало ему изнутри:

— В тюрьме ты или тонешь, или выплываешь, а я по натуре пловец.

Приходится подстраиваться и преодолевать.

— Я видел, как люди умирали в тюрьме, видел, как их там резали, избивали, а самых слабых насиловали. В тюрьме нет контроля.

Сейчас Бен планирует открыть тренажерный зал и ищет возможности помогать молодым людям с психическими проблемами, привлекая их к спорту. Ему также предложили поработать в тюрьме Эйлсбери с молодыми заключенными, получившими пожизненный срок.

Желаете увидеть истинную токсичную маскулинность? Отправляйтесь в тюрьму. Хотя, по словам некоторых, здесь можно встретить крайние проявления поведения тех, кто оказался в чисто мужской компании, однако в действительности тюрьма демонстрирует нам иное: что происходит, когда люди попадают в ужасающую среду. За последние пять лет число заключенных, подсевших на наркотики во время пребывания в тюрьме, удвоилось. В 2018–2019 годах тюремная охрана сообщала о «тревожно высоком» количестве самоповреждений, а самоубийств стало больше на 23%. С 1990 года вдвое возросло число заключенных в Англии и Уэльсе. Сроки увеличились: в 2019 году 48% заключенных получили сроки, превышающие четыре года, хотя в 2010 году таких было 33%. Согласно отчетам министерства юстиции, в Англии и Уэльсе переполнены 63% тюрем. Связано ли нынешнее состояние мужских тюрем с мужественностью или это политическая проблема? А может, и то и другое?

Несмотря на отвращение Бена к тюремной системе, она дала ему шанс переосмыслить свою жизнь. И его нынешняя деятельность показывает: человек способен искупить вину и исключить насилие из своей жизни. То есть, покинув губительную среду, можно расстаться не только с бандитской жизнью, но и с бандитской психологией.

Психопаты существуют — и будут существовать всегда, если верить Робину, — но как быть с остальными людьми, которые попадают в криминальную ловушку из-за «неудачного» места рождения? Можно ли любого преступника отнести к психопатам или к «чистому злу»?

Это, конечно, вопрос образования: кто будет воспитывать подверженных влияниям молодых людей? Похоже, для юношей главари банд — это ролевые модели, которые те не находят в других местах. Вероятно, отчасти эту проблему возможно решить, развивая образование в бедных регионах и создавая больше наглядных образцов для подражания. В одном из интервью, где зашла речь об уличных преступлениях с применением холодного оружия, певец Wretch 32 воззвал к коллективной ответственности:

— Мы слишком часто тычем пальцем в других, — сказал он, — но это не дело. Мы все так или иначе участвуем в этом — так давайте участвовать… Нет единственного решения. Ребенка выращивает вся деревня — и я думаю, каждый из нас должен осознать свою роль в этой деревне.

В конце он упомянул Тоттенхэм, свой родной район:

— Если ты добиваешься успеха, то исчезаешь оттуда. Уезжаешь как можно дальше. [Вместо этого] стань успешным и помоги своим соседям. Убедись, что тебя все знают и дети видят не только негативные истории, но и твой путь к победе.

Превращая уличное насилие в Великобритании в историю о «плохих детях» (а именно так поступают многие политики и медиа), мы снижаем ответственность. К тому же такой подход попахивает расизмом. А еще и презрением к тем, кто обречен быть другим, кто отклонился от «хорошей» белой нормы. Враждебность направлена на всех представителей рабочего класса, но более всего — на людей с «неправильным» цветом кожи, на иммигрантов и беженцев: тех, кто «не должен тут быть» и потому остается на периферии общества. Как сказал Джейсон Уильямсон, это политическое дело. Наказывать проще и дешевле, чем предотвращать; опять же, это дает почву для эффектных заголовков о «всплеске преступности». Но если вы уничтожите надежду, что случится потом?

Нам нужно разумное финансирование организаций, занимающихся предотвращением преступлений, но, честно говоря, любой план будет лучше, чем тот, согласно которому сегодня огромное количество детей попадают в тюрьмы. Цветное население страны представлено в тюремном контингенте непропорционально: 27% заключенных принадлежат к этническим меньшинствам, притом что они составляют 13% всего населения страны. Причины понять несложно — системный расизм и нищета. Индекс бедности у этих групп почти вдвое больше, чем у белых. Бедность. Изоляция. Отсутствие будущего. Что в таких условиях может делать молодой мужчина, ищущий цель в жизни? Кто его поддержит?

Хорошо, возможно, это сделает кто-то похожий на Wretch 32. И это уже обнадеживает.

Здесь требуется поддержка государства, но нужно также и понимание со стороны старшего поколения — впрочем, нет, не так: со стороны старших мужчин, которые считают, что к ним это все не относится; понимание того, что они отвечают за молодежь, находящуюся рядом с ними, и должны научить ее жить в этом мире. Нежелательные проявления маскулинности можно преодолеть только посредством позитивных форм самовыражения.

Потому что — вот в чем дело: мальчики уязвимы!

Все дети уязвимы, и мальчики не исключение. Немногие принимают это после определенного возраста. Мы предполагаем, что мальчики станут мужчинами примерно тогда, когда вырастут из манежа и начнут кое-как ходить: сразу после этого они прекратят ныть, соберутся и начнут воспринимать жизнь такой, какая она есть, без жалоб. Их уязвимое сознание принимает, что больше их никто не поддержит и им предстоит справляться с миром в одиночку. Однако они не знают, как это делается. И следом может прийти паника, ощущение слабости, понимание, что ты не такой, как остальные мальчики, что ты живешь не так, как хочет отец, — и это лишь усиливает желание встать в боевую стойку. Если от тебя ожидают определенной жесткости, то все свои силы ты направляешь на контроль эмоций. Ты сделаешь все что угодно, дабы не выдать свое уязвимое, наивное внутреннее «я», даже если в будущем это обернется проблемами во всем — от секса и работы до психического здоровья. Мальчики не лишаются детской невинности: ее у них отбирают.

Мальчики уязвимы, и их нельзя бросать на произвол судьбы. Если такое случится, их обучением займется улица, которая внушит им пустые и порочные идеалы. Если за ними не присматривать, не поддерживать, не говорить с ними, не доверять им, не показывать подлинную любовь, они не обретут чувство собственного достоинства и уверенности в себе. Им придется укреплять внешнюю оболочку, внутри которой они останутся в одиночестве. Не всех мальчиков, но многих, многих из них учат жить во лжи. Не мелкой бытовой лжи, а лжи о самих себе.

Неудивительно, что вокруг мужественности царит весь этот хаос. Несчастье, подавленное желание выговориться, гнев, насилие, пустота. Не удивляет и противоречие: мужчины, предположительно контролирующие все общество, в реальности с трудом способны контролировать себя. И конечно, не вызывают удивления группы экстремистов, которые, планируя нападения на невинных людей, играют на этом противоречии и ловят «заблудшие души» на приманку маскулинности.

— Радикализация в мужской среде, по моему опыту, — это проблема самоидентификации и принадлежности.

Фатима Заман управляет проектом фонда Кофи Аннана под названием Extremely Together («Экстремально вместе»), основная задача которого — борьба с насилием и экстремизмом. Мы беседовали с ней по телефону.

Экстремистские группы не возникают случайно, по словам Фатимы; они вербуют, планируют, определяют, кто именно им подходит. Люди младше 30 лет непропорционально часто оказываются связанными с экстремизмом — в роли как агрессора, так и жертвы, — потому что их личность все еще находится в процессе формирования: они впечатлительны и уязвимы, им не хватает позитивных влияний. Удивительно просто забить им голову идеологией, продолжает она, а после понемногу добавлять элементы насилия. Если ты молодой британский мусульманин, возможно, ты до сих пор не можешь примирить в себе эти два аспекта личности. Экстремисты говорят таким людям, что эти аспекты полностью противоположны.

— Никто не начинает с предложения: «Держи АК-47, пойди, застрели кого-нибудь», как многие думают, — говорит Фатима.

Фатима ведет борьбу с насилием и экстремизмом в разных странах, но особенно в Великобритании и материковой Европе. Подход ее организации уникален: ее сотрудники обращаются к молодым людям как к равным, словно миротворцы, побеждающие первопричины угроз. Их цель — предотвращение: они помогают молодежи держаться подальше от экстремистской идеологии, а также поддерживают тех, кто уже оказался за чертой и хочет выбраться. Фатима начала работать с генеральным секретарем ООН Кофи Аннаном в 23 года и теперь продолжает его дело:

— Ценности, им исповедуемые, — это плюрализм, толерантность, честность и равенство для людей, которые из-за определенных социальных особенностей оказались по разные стороны спектра и проявляют жестокость друг к другу.

Ее задача — не демонизировать часть общества, а понять ее.

Фатима приняла решение служить миру после взрывов в Лондоне 7 июля 2005 года. Ее ужаснула атака и возмутили последствия: многие СМИ тогда начали демонизировать мусульман. На местном уровне она видела, что люди собираются вместе в знак солидарности, и сама участвовала в мусульманских группах, обсуждавших вопросы идентификации и радикализма, однако на национальном уровне велись разговоры лишь о мусульманах, создающих проблемы.

Значимым событием последнего времени Фатима называет то, что обнаружилась связь между гипермаскулинностью и экстремистскими актами насилия. Она указывает на боевика из Новой Зеландии, который вел видеотрансляцию своего нападения на людей в мечети Крайстчерча:

— Мне интересно узнать не только о том, что с ним произошло и что послужило причиной этой дикой атаки, но и о том, почему он решил снимать это? Зачем он хотел продемонстрировать такое насилие?

«Сильные мужчины не позволят другим народам заменить себя, они не дадут своей культуре деградировать, — написал стрелок в своем манифесте. — Слабаки создали эту ситуацию, теперь сильным нужно исправлять ее».

— Наше общество привыкло к такому роду мужественности, — рассуждает Фатима.

Посмотрите на группы белых националистов в Англии: превосходство мужчин, данное им полом и дерьмовой белизной кожи; они надираются в стельку на футболе, а затем отправляются выбивать двери очередной мечети. Подначивают друг друга и утверждаются в собственной мужественности, демонстрируя свою «крутость», — те же позы Фатима видела в пропаганде террористов:

— Там все держится на идее о мускулистых парнях с бицепсами и АК-47 — воплощении мужского стереотипа воина, солдата.

Следовательно, воспитание мальчиков и мужчин нужно начинать с превращения мира в более безопасное место, и мужественность в этом деле не что иное, как поле битвы за будущее.

— Я действительно думаю, что быть молодым мужчиной в двадцать первом веке трудно, — говорит Фатима.

Фатима рассказала мне, как в Нигерии, в военизированной исламистской группировке «Боко Харам», насилие и похищения женщин используются не только для устрашения общества, но и для радикализации сторонников-мужчин (именно так, в их понимании, выражается истинная мужественность). То же самое происходит и в крайне правых группировках Европы, где насилие против женщин — это цемент, «укрепляющий токсичную мужественность, которая помогает внедрять эту идеологию в мужскую среду».

По мнению Фатимы, нужно понимать: Великобритания, по сравнению с остальным миром, — довольно толерантная страна, которая преуспевает в деле интеграции. Тем не менее предстоит еще много работы, и, по мере того как общество все больше раскалывается в онлайновых дискуссиях, необходимо защищать людей от злых сил, стремящихся сыграть на отторжении и бесправии. Фатима считает, что в школах крайне важно проводить модерируемые дискуссии о самоидентификации — это убережет мальчиков от потребности искать недостающую информацию в интернете, ведь такие поиски способны привлечь их к экстремистскому контенту и вывести на кривую дорожку. Ответственные семьи и поддержка — вот ключ к успеху. И пока «некоторые люди, обладающие властью, поддерживают риторику, сходную с экстремистской, — говорит Фатима, — позитивные версии маскулинности должны доминировать в обществе».

— По отдельным направлениям мы откатились назад лет на десять-пятнадцать — это видно по сеющим распри мнениям, снова проникающим в мейнстрим. Важно бороться с этим и говорить властям правду.

Насилие может быть частью процесса воспитания мужчины. Принять это не значит оправдать; следует попытаться понять причины этого. В определенных обстоятельствах, например в армии, способность к насилию является необходимым профессиональным качеством, которое специально тренируется и находится под контролем. Гражданское войско мужчин тоже тренирует это качество и потом с пустыми глазами выходит на улицы, где демонстрирует свои навыки под наблюдением старших или соратников по банде. Прикрытые слоями защиты, которую они наращивают вокруг себя, мальчики легко находят оружие против сомнений в собственной мужественности. Эффективное и совершенное.

И все же большинству мужчин удается избежать безумия. Сегодня многие берут на себя ответственность за собственное физическое здоровье. А ответственность за свое тело приводит к необходимости взять под контроль жизнь в целом. И, становясь такими всевластными исполинами, они справляются с колоссами маскулинности в своей голове.

Посылка прибыла субботним утром: она будто прокралась в дом, пока никто не видел. Дети сидели перед телевизором, а моя жена Мэриан еще лежала в постели. Мне нужно было успеть.

На кухне я быстро вскрыл упаковку ножом. Внутри оказалась маленькая синяя коробочка. Я вытащил ее и высыпал содержимое на стол. Пробирка, ланцет, несколько наклеек. Теперь мы узнаем. Теперь-то мы поймем, что я за мужчина.

Набор для проведения анализа на тестостерон способен ответить на много вопросов. Плевать на мнение «экспертов», в интернете же написано, что мужская слабость, сонливость, страхи и даже черты, присущие «поколению снежинок», вызваны недостатком тестостерона. В этом может скрываться и причина моей предрасположенности к депрессиям; однако я могу узнать и то, о чем давно подозревал, — что на самом деле внутри меня таится суровый кусок мяса с зашкаливающим уровнем тестостерона. Выяснив это, я почувствовал бы себя свободным, способным освоить новую роль — например, байкера или борца смешанных единоборств. Я не стал бы признаваться в том, что у меня высокий тестостерон, а открывал бы это понемногу, пока в один прекрасный день Мэриан, обернувшись, не увидела бы перед собой звезду вестернов Джека Пэланса, жонглирующего кухонными ножами и мочащегося в раковину.

Следуя инструкции, я воткнул ланцет в палец и выдавил несколько капель крови в пробирку. В момент, когда четвертая и последняя капля зависла на бортике, у меня закружилась голова. Кухня повернулась вокруг своей оси. На грани обморока я стряхнул каплю и шатаясь, с безумным видом, поплелся в закручивающийся спиралью коридор — словно Катрин Денев в фильме «Отвращение». Я ухватился за дверной косяк и упал на диван, уронив отяжелевшую голову на плечо семилетнего сына.

Нехороший знак. Я мало что знаю о Джеке Пэлансе, но практически уверен: потеряв четыре капли крови, он не стал бы умолять своего ребенка: «Принеси печенье, пока папа не умер».

«Мы идем по улице возможностей», — спел прямо мне в ухо Игги Поп. На выходе из метро я включил телефон, чтобы посмотреть старое видео с его выступлением на сцене Альберт-холла, — желая отвлечься от офлайновой реальности. Песня закончилась, и Игги сказал: «У каждого внутри звучит тонкий голосок, который говорит: “Это путь, по которому я иду… Есть у него сердце или нет?”»

Я же беспокоился не только о сердце, но и о мускулах. Мне предстояло приобрести их.

В этом деле я немного отстал от времени. За последние десять лет индустрия фитнеса в Великобритании показала взрывной рост, достигнув оборотов примерно в 5 миллиардов фунтов. Это связано с атлетическим наследием лондонских Олимпийских игр 2012 года, приходом новых технологий и моды на селфи, поддержанной фитнес-блогерами. Клубы велосипедистов и бегунов захватили выходные англичан, а более серьезные занятия — вроде бега по пересеченной местности и ультрамарафонов — стали значительными событиями для тысяч людей.

Мужчины этой страны, поменяв досуг, изменили и отношение к телу: пабы исчезают вместе с пивными животами. Возможно, так проявляется желание вернуть контроль над своим физическим состоянием — хотя бы выглядеть как мужчина, пока кто-нибудь не догадается, какой это в действительности ад; протеиновые коктейли теперь исполняют роль успокоительного вместо маленьких голубых одеялец.

Согласно моей теории, есть в этом нечто большее: в стремлении к тренировкам отражаются потребности не только физические, но и эмоциональные.

Свернув с Карнаби-стрит, я вошел в Court Club, где встретился с Джейсоном Фоксом. Фокси — представитель новой породы ролевых моделей; мускулистый, но в то же время эмоционально развитый, он дает мужчинам отличный пример для подражания.

Вечерело, Джейсон потягивал в баре мятный чай, его одежда, распираемая мышцами, молила о пощаде. Я сел напротив него — словно карандаш напротив леса. За его спиной находилась сцена, на которой Джими Хендрикс когда-то дал один из своих ранних концертов с группой Experience (тогда этот клуб назывался Bag o’Nails). Сила, громкость, зрелищность — все это было присуще Джими. Сила и внушительный вид — то, что свойственно Фокси, хотя он и находится на менее яркой стороне спектра.

Однако же внешность обманчива. Это справедливо как для Джими, так и для Фокси. Он, как никто другой, знает, какая бездна отделяет внешний блеск от внутренней разрухи. Боец элитного спецназа, командовавший крутейшими из крутых парней, однажды он обнаружил, что лишился внутренней силы; у него диагностировали посттравматическое стрессовое расстройство — чего, как он думал, с ним никогда не случится. Покинув службу, Фокси почувствовал, что не просто плывет по течению, а устремляется к темному водовороту. Однажды ночью, уже будучи на самом краю, он понял, что стоит перед выбором: построить себя заново либо погибнуть. Вернувшись к нормальной жизни, он стал звездой телевизионного шоу о подготовке спецназа «Особая воздушная служба: кто рискует, тот побеждает», пересек на веслах Атлантику, проплыл по Юкону и совершил множество других подвигов — так что теперь на его фоне большинство людей выглядят лентяями. Но самое важное — благодаря ему разговоры о психическом здоровье стали приемлемыми даже в кругу самых суровых мужчин.

По словам Фокси, ему помогло возвращение к основам; он отправился на поиски нового племени:

Не очень похоже на возвращение к основам, но все это выросло из тоски по прочным связям, которую Фокси удовлетворяет, приобретая друзей. Его приключения подкреплены дисциплиной, выкованной физическими упражнениями, — победами над собой, над своими худшими инстинктами.

— Это успокаивает мою психику, — говорит он о своем режиме тренировок. — Поддерживает мою мотивацию. Я встаю еще до сигнала будильника, в пять утра, и это не слишком приятно, но я спешу получить то, что мне дает тренировка: эндорфины. Во многом такой образ жизни опирается на армейские привычки — там все это получается само.

Для Фокси армейская служба — это тот же спорт, поскольку она связана с целеустремленностью, с желанием преуспеть:

Фокси многое попробовал в своей жизни, но его идея — о том, чтобы открывать для себя что-то новое, интересное и максимально вкладываться в это, — проходила через все его занятия. Цель. Вот что нужно каждому из нас, причем путь к ней может оказаться циклом обретений и потерь, ведь никто не говорил, что цель должна быть неизменной. Это рушит концепцию жесткой мужской самоидентификации: ты берешь судьбу в свои руки, а она будто утекает сквозь пальцы.

— После армии я потерял смысл жизни, — вспоминает Фокси.

Чтобы преодолеть все препятствия на новом пути, требуется поддержка. «Нет человека, который был бы как остров»?[26] Но посмотрите, как старательно мы избегаем любых общих тем. Чем хуже тебе, тем сильнее ты стремишься в туман неизвестности, в открытое море. Хотя один из лучших аспектов мужских компаний, который ценится все больше, — это просто рука на плече. Роль утешителя, которую сегодня берут на себя мужчины, расслабленно чувствующие себя внутри собственной мужественности и умеющие оказывать поддержку в течение продолжительного времени, возвращаться, слушать снова и снова; в этом и заложено будущее мужской дружбы.

Фокси рассказал мне о спортзале Manor, в который он ходит; это место, которым управляют бывшие боксеры и бойцы смешанных единоборств, дает Фокси ощущение причастности.

Фитнес-бум иногда называют «порноспортивным» трендом (медийное словечко, которым награждают обеспеченных парней, демонстрирующих накачанные тела по примеру звезд спорта и порнофильмов). Однако на самом деле фитнес улучшает психическое состояние, стимулируя выработку химических веществ, которые отвечают за хорошее настроение, а также предоставляет пространство для общения во время тренировок. Благодаря спорту создаются сообщества, укрепляются связи, и это сказывается на всех аспектах жизни. Компании строителей, соперники по офису, отцы и дети, деды и внучки — все находят возможность самовыразиться и получить дозу эндорфинов. Старинный способ делиться своими бедами за кружкой пива не то чтобы совсем исчез, но у нас появился еще один вариант совместного досуга, и в придачу к нему — бонус: утром ты помнишь, что было вчера. Джейсон из Sleaford Mods предполагает, что сохраняющееся недоверие к фитнесу — это показатель того, насколько крепко люди могут цепляться за прошлое:

Вопреки устоявшемуся образу мачо, даже в самых «суровых» мужских компаниях происходит нечто большее. Во время серьезных физических нагрузок необходимо осознавать свои эмоции, чтобы уметь контролировать их и в других ситуациях — например, при тушении пожара или на ринге. И это не то же самое, что отрицание эмоций.

— В спецназе нужны люди эмоционально развитые, без этого никак, — рассуждает Фокси. — Если я знаю, что напуган, я должен признать это, чтобы справиться, — или я растекусь по полу. Более того, необходимо понять: почему я напуган? Даже если единственным ответом на этот вопрос будет «потому что тут страшно»!

Удивительно, но и совершенные бойцы спецназа имеют различные представления о мужественности. Поскольку они летают на вертолетах и бегают с оружием, вы вправе предположить, что они уже перевыполнили свою норму маскулинности и теперь могут делать, что хотят. Однако сегодня многие известные представители этой профессии все чаще рассказывают о разных способах быть мужчиной, и люди все больше узнают об этом. Они показывают мужчинам плодотворные направления развития, которые открывают возможности для роста, а не навязывают ограничения, и тем самым возвещают начало новой эры устремлений. Фокси, не стесняющийся признаваться в своих слабостях, поделился со мной:

Пришли результаты моего анализа на тестостерон. Я открыл почту. «Уровень тестостерона в предоставленном образце составляет 12,2 нмоль/л (нормальный уровень тестостерона составляет: 7,6–31,4 нмоль/л). Это нормальный уровень тестостерона».

Я посмотрел на цифры еще раз. По-моему, все недостаточно нормально. 12,2? Ниже среднего. Это неприемлемо.

Низкий Т. Этому посвящен целый пласт интернет-культуры, мемы и комментарии, которые возлагают вину за любой личный провал на банальный недостаток химических веществ:

Онлайновый черный рынок с удовольствием зарабатывает на этой ерунде: купи себе тестостерон, метамфетамин и девятимиллиметровый пулемет «Узи» — и окажешься на верном мужском пути. Ты можешь следовать рекомендациям Национальной службы здравоохранения, но, как видно по растущим объемам нелегального оборота производных «Виагры», мужчины скорее купят поддельные лекарства у гангстеров, чем расстегнут штаны на приеме у врача.

Я отверг оба варианта и решил поискать в интернете рекомендации о том, как повысить уровень тестостерона без инъекций. Тренировки. Воздержание от секса. Отказ от алкоголя. У нас двое детей, значит, второе — не проблема, а тренировки вполне могут сбалансировать безалкогольную жизнь. Я нашел сайт Manor и подал заявку на вступление. Пришло время вернуться в форму. Больше никакой физической слабости. Наконец в моей нарциссической жизни наступит момент, когда я почувствую себя крепким и способным преодолеть все неприятности, которые только я могу вообразить. Нет, я не собирался искать эти неприятности: просто я буду готов — на случай, если они вдруг настигнут меня в продуктовом отделе супермаркета.

О мужчинах судят по их физической форме. Но не так, как о женщинах, — вынося суждения о них, общество, вечно желающее подмять под себя другого, особенно сурово. В мужской среде физическая форма — еще одно средство определения места у кормушки. Хотя возможность поддержать мужчину, отметив его форму, радует, это не вся история. Не обладая классической мускулистой фигурой, ты рискуешь оказаться вне любой групповой поддержки и даже в изоляции. Мужской Взгляд давит на мужчин. Раздевалки теперь превратились в места проведения парадов. Востребованность инъекций для увеличения члена (так называемых Brotox) и других подобных способов обусловлена не столько стремлением улучшить сексуальную жизнь, сколько нежеланием краснеть от стыда в общем душе. Абдоминальные импланты, стероиды, восковая эпиляция… Конечно, гетеросексуалам это помогает привлекать женщин, но в первую очередь они пытаются впечатлить других мужчин. Все это рождается из потребности принадлежать к группе, быть принятым и «достоверным» мужчиной.

Результат может оказаться удручающим. Между 2010 и 2018 годами количество мужчин с расстройствами пищевого поведения, госпитализированных в стационары, увеличилось более чем вдвое, притом что к врачам обращаются (по разным оценкам) до 10% мужчин, страдающих такими расстройствами. Почти миллион человек в Великобритании используют анаболические стероиды по эстетическим соображениям, а не в связи со спортивными потребностями. Такова темная сторона позитивного в целом явления — фитнес-бума, породившая новые способы подавления. Не нужно быть параноиком-технофобом, чтобы увидеть здесь связь с развитием социальных сетей, поскольку рост показателей практически полностью совпадает: мы постоянно фотографируемся, нас постоянно фотографируют, мы постоянно находимся на виду у множества людей. Мы живем в состоянии гиперсамосозерцания. Какая психика способна выдержать напор диких коней самоидентификации, разрывающих тебя на части? И нет, это не вызов, на который ответят тысячи подражателей Дуэйна Джонсона: «Давай, братишка».

Бетонные стены. Воздух тягучий, словно жвачка. Пот струится из пор. Господи Иисусе.

Основная тренировочная зона Manor была организована на переоборудованной парковке. Я как раз сражался не на жизнь, а на смерть с огромной покрышкой. Если я не сумею удержать ее, она свалится и раздавит меня. Паникуя, в поисках помощи и совета я посмотрел на слоган, написанный по трафарету на стене рядом со мной: «Сделай это, черт побери!». Я постарался разглядеть поверх покрышки своего коллегу Марка — в надежде, что у него дела обстоят еще хуже, — но увидел только идущего ко мне Джейсона Фокса. Я стиснул зубы, выжимая из себя последние силы, и пихнул покрышку так, что она встала на ребро и упала. Я последовал ее примеру и рухнул на спину, но в другом направлении. В поле моего зрения появилось перевернутое лицо Фокси. Он ничего не сказал, просто засмеялся с явным удовольствием и пошел дальше.

Мое членство в Manor проходило не очень хорошо, потому что я не посещал их занятий. Однако сегодня мы с Марком получили приглашение на открытую тренировку, которую Фокси проводил в рамках презентации бренда. Я почему-то решил, что смогу ее выдержать, но оказалось, что все люди на планете превратились в Терминаторов, а сложность упражнений увеличилась настолько, что я почувствовал себя представителем другого биологического вида: вроде морского слизня, барахтающегося на полу. Остальные члены команды, спортивные мужчины и женщины, сложенные словно спартанские воины, помогли мне встать — казалось, только для того, чтобы я увидел, как они вернули покрышку на место, будто это был пончик. Меня затошнило. Я схватил бутылку для воды и подошел к латунному крану, агрессивно торчащему из стены. Пока он выплевывал воду в бутылку, я осмотрелся и обнаружил еще один слоган: «Если ты ищешь гребаное зеркало, ты ошибся качалкой».

Я повернулся и увидел, как Марк раскачивает канат. Он делал это с серьезным видом, его тело образовывало жесткий каркас, зубы сжимались в напряжении. Фотограф, пристроившийся неподалеку, ловил каждый момент этой героической борьбы. Невероятно. Марк занимался столько же, сколько и я, — то есть не занимался, — какого черта у него все получается? Я вернулся к своей группе и шагнул на беговую дорожку — подошла моя очередь тридцать секунд бежать на полной скорости. Дорожка мгновенно разогналась, и я должен был держать темп, иначе упал бы и разбил нос о дисплей. Несмотря на всю мою способность к самообману, я знал, что во время бега выглядел не очень. Словно одетая лошадь, падающая с лестницы. За полсекунды до сердечного приступа, который, скорее всего, убил бы меня, время закончилось. В новых тренировочных лосинах (между прочим) я по стеночке прошел к туалетам — в голове стучало: меня сейчас вырвет — и над унитазом громко оплакал гибель своей самооценки. Я постоял, упершись лбом в сушилку для рук, пока не убедился, что тренировка закончилась, а после вернулся в зал. Марк выглядел измученным, но держался на ногах, еще разминаясь.

— Меня вырвало, — сказал я ему.

Он кивнул, растягивая спину.

— Я тоже был на грани, но на пути к туалету подумал: «Нет, я должен быть с командой» — и вернулся.

Я подумал: вот в чем разница между нами.

На выходе мы обменялись рукопожатиями с улыбающимся Фокси, а потом под влиянием момента я положил руку на плечо Марка.

Общая борьба сближает людей. Как и взаимное восхищение, связанное с физической трансформацией. Пот — это околоплодная жидкость, возникающая в процессе рождения Мужчины. Я начал понимать это не в конце того печального дня, а впоследствии, когда моя сердечно-сосудистая система перестала противиться попыткам улучшить ее. Серьезные упражнения — это боль, совместное переживание боли, понимание пользы боли. В какой-то степени речь шла о мазохизме и химическом взрыве, спровоцированном напряжением, но с точки зрения самооценки и связей между людьми речь шла о подлинности. О мужском желании быть «подлинным».

Хотя «подлинность» — это типичный макгаффин (нечто неопределенное, но крайне желанное), мужчины практически с религиозным пылом стремятся обрести этот статус. Мускулистое тело для мужчины — наиболее прямой способ доказать свою «подлинность». Бицепсы не лгут: они реальны, осязаемы, и ради их приобретения надо пострадать. О мышцах можно заботиться, но их нельзя подделать (ну, не считая имплантов для пресса, которые, при всем уважении к пластическим хирургам, выглядят словно шесть сосисок в вакуумном пакете). Тяжелые упражнения просты и реальны, это ручная работа над собой.

И это, вероятно, единственный путь, не приходящий в голову большинству мужчин. Действительно, подобное предложение часто воспринимается в штыки. Идея о том, что мужественность создается усилием, а не дается от природы, попадает прямо в сердце мужского сопротивления сомнениям в их мужественности. Она разрушает очарование вечного поиска «подлинности», стремления к настоящему себе. Но эти сомнения — не нападение и не предположение о том, будто такие усилия бессмысленны; создание собственной реальности с ценностями, которые работают для тебя, достойно восхищения. В наших силах — просто признать, что это должно создаваться нами. Соответствие классическому идеалу сурового парня — это лишь один из многих способов самовыражения, необязательно более подлинный, чем, например, превращение в изящного гота. Ощущение собственной подлинности может базироваться на разных ценностях и с физической стороны должно идти от принятия своего тела, каким бы оно ни было, даже если оно не соответствует принятым в обществе стандартам.

В то время я не вполне это понимал.

Я пыхтел и мучился с гантелями и постепенно начинал получать удовольствие от власти над своим телом. Я не ставил себе цель накачаться — достаточно было бы перестать походить на стопку оладий, — я хотел обрести уверенность в своем физическом состоянии, так как всегда стыдился его.

Большинство мужчин выбирают себе ролевые модели, ориентируясь на тело, а не на ум. Наши мысли — о физическом. Актеры и спортсмены с красивым телом — богоподобны. И здесь снова вмешивается понятие подлинности: популярные мужские идолы «идут своим путем», истекая кровью, потом и слезами. Особые почести раздаются физическим, активным формам лидерства. В этом нет ничего плохого, однако тело и ум, думаю, следовало бы оценивать вместе.

Мальчики часто стыдятся своих интеллектуальных достижений, чего никогда не происходит с физическими: если ты умный, ты либо отрицаешь, либо скрываешь это и при первой возможности разрушаешь мозг алкоголем. Те, кто с гордостью демонстрирует свой ум, ну… в лучшем случае остаются вне коллектива. Это трагично, ужасно, абсурдно, но реально: из-за интеллекта многие молодые мужчины становятся жертвами буллинга. Главное для парней — тело: кто сильнее, крепче, спортивнее, тот и правит в школе. Такие проявления интеллекта, как юмор, хитрость и острый язык, конечно, ценятся, но упорная учеба с утра до вечера считается чуть ли не извращением. Важно, наоборот, не стараться, относиться наплевательски. Мальчики уступают девочкам на всех уровнях образования, и это частично связано с культурой мужского коллектива и родительским поощрением именно физических достижений. Девочки прилежно учатся, чтобы потом столкнуться с меньшими зарплатами, и эта несправедливость, похоже, подтверждает: мужчин ценят не за их мозги, а просто за то, что они мужчины.

Феминистское отношение к этой несправедливости распространяется среди молодых девушек посредством культурных и социальных связей, поддерживая их и давая силы для борьбы. Девочек поощряют к выходу за рамки общественно приемлемых рамок гендера, а мальчиков — нет. Их, напротив, редко учат проверять или преодолевать гендерные ограничения. Мальчики — «стандартные люди», правящие мужчины — будто бы уже имеют все необходимое, так зачем вмешиваться? Но, как видно на примере психического здоровья, оставлять мальчиков наедине с собой — ведь «у них все нормально» — опасно. Более того, нельзя пропагандировать равенство только среди девочек; если вы хотите перемен, мальчики тоже должны вникать в суть проблемы.

В частности, необходимо поддерживать в мальчиках стремление исследовать разные аспекты маскулинности. Основной позитивный образ, который они видят сейчас, так или иначе связан с миром спорта: «стойкость», «командный дух» и «упорство» — важные качества, и спорт, конечно, помогает обрести уверенность и чувство собственного достоинства любому человеку, независимо от уровня интеллекта или других способностей. Однако в прочих сферах жизни такие позитивные подходы слишком поверхностны. Вряд ли вы когда-нибудь слышали, чтобы о мальчике говорили: «Сегодня он был круче всех в добрых делах» или «Порвал алгебру в клочья».

Популярные ролевые модели, которые мы показываем мальчикам, — это тоже преимущественно спортивные типажи: люди на телевидении, на обложках журналов, в рекламных кампаниях выглядят как тщеславные машины, лишенные мозгов и ставящие себя выше эмоций. Это один из видов пропаганды, создающий фантом доминантного самца. В реальной жизни лучшие спортсмены добиваются успеха, потому что тренируют не только мышцы, но и мозг и, что важнее всего, эмоции. Мы показываем лишь половину истории этих людей, демонстрируем результат, а не процесс. Успешные боксеры, например, посвящают много времени обдумыванию стратегии — посмотрите на Мухаммеда Али, побеждавшего противников хитростью, — но, как правило, нам представляют их не более чем накачанными жестокими ублюдками.

Я не хочу принизить роль спорта в воспитании мужчины; напротив, я пытаюсь подчеркнуть те возможности, которые он предоставил в последние годы для расширения параметров мужественности. И это возвращает нас к изменчивым эффектам социальных сетей: через медиа спортсмены могут раскрыть реалии своей жизни, рассказать о роли друзей и семьи в их развитии и о сложностях мужского бытия. Это одна из самых многообещающих штук, принесенных нам цифровизацией. Неслучайно величайшими разрушителями табу в области мужского психического здоровья становятся звезды спорта, ведь они, с одной стороны, наиболее заметные ролевые модели для мужчин, а с другой — те, от кого обычно не ждут глубоких рассуждений, что крайне неверно.

Психика боксера из Халла, кавалера Люка Кэмпбелла, олимпийского чемпиона, должна быть крепкой, как кожа на барабане. Я встретился с ним, когда он приехал в Лондон лечить бицепс. Люк сидел в Pret a Manger и спокойно ел овсянку, в то время как возле него работяги из Хаммерсмита толпились в очереди за кофе; первым, что я заметил в его облике, были огромные серые глаза, которые, казалось, испускали колючие лучи, когда он оценивал обстановку вокруг. Я хотел поговорить с ним о психике боксера и о том, почему вы можете, поддерживая по жизни хорошую форму, все равно проигрывать, если голова не в порядке.

Целеустремленность всегда была его сверхспособностью, рассказал он мне, но это постоянная битва с самим собой.

Люк говорил о том, что происходит в его голове на ринге и почему важно чувствовать свои эмоции, чтобы сохранять самообладание.

Это «состояние потока» — термин, часто встречающийся в спортивной психологии. Когда тело и ум едины, появляется немыслимая ясность. Каждый спортсмен стремится к такому состоянию — как и каждый человек: достичь предельной концентрации на своем деле, чтобы забыть о себе и действовать не раздумывая, словно во сне. Несмотря на царящий сегодня хаос маскулинности, главная цель любого из нас остается той же, что и всегда: найти что-то, что позволит подняться над обычными человеческими заботами и «на пике» прикоснуться к запредельному.

— Я умею быть собранным, — говорит Люк. — Ты слышишь, как все твердят детям «Соберитесь!». Но никто не учит их собранности. Я тренирую своего младшего сына: он выполняет упражнения на стенке или даже просто пересчитывает дробинки в мешке — и так учится фокусировать свой ум.

Даже краткие моменты концентрации могут принести удовлетворение, очень нужное в наше время, когда жизнь уже с ранних лет достает нас своими требованиями.

В вечно давящем мире мгновенных, видимых достижений люди ищут короткие пути. Но совершенство не достигается таким образом. Быстрые решения приводят лишь к разочарованию и зависти. Во всех соцсетях мы видим чужие успехи, и, если хотим достичь того же, мы должны стремиться к этому так же сильно. Достижения предполагают работу над собой. Работа над собой требует решительности. Придется перестать фантазировать и впрячься в тяжелый, однообразный труд, чтобы не только получить желаемое, но и многому научиться в процессе. Это позволяет людям, подобным Люку, оставаться непобедимыми. Он только что завершил бой с Василием Ломаченко, одним из величайших бойцов современности. Несмотря на прогнозы, Люк действовал по-своему, держал дистанцию и доставил Ломаченко немало проблем. Но чем все закончилось?

Опять к основам. В стремлении к улучшению. Метод спортсменов — или, если хотите, мировоззрение бойца спецназа вроде Фокси — можно применить к своей жизни, в том числе к самым мрачным ее моментам, когда тьма обступает со всех сторон. Прежде чем Люк ушел, я попросил его дать свой любимый совет.

— Тот же, что у королевского спецназа и героев сериала «Дуракам везет»: «Кто смел, тот и съел». Ах да, и еще: «К черту все».

Умение посылать все к черту можно считать важным навыком для мужчины. Хотя штампы, утверждающие, будто мужчины «устроены просто» или «ничего не слышат», раздражают, в них отражается мужская целеустремленность, доходящая до игнорирования всего вокруг. По крайней мере я отмазываюсь так. Но есть и позитивная сторона: способность увлечься, сконцентрироваться на собственных стараниях, не думать о последствиях — это то, что объединяет футболистов, художников, ученых, всех, кто занят настоящим делом.

К черту!

Случается, это приводит к катастрофе. Дзен помогает, когда ты стоишь перед украинским качком, готовым заехать тебе по лицу; но вот отправляться без подготовки на долгую благотворительную прогулку — глупо. Тот же талант — забывать обо всем вокруг и мчаться за мечтой, отринув сомнения, — способен завести в дебри самообмана. Реальность умеет больно кусаться. Хитрость состоит в том, чтобы осознавать эту способность и направлять ее, не подавляя. А также не бросаться навстречу испытаниям в одиночку: пусть кто-то будет рядом для поддержки. Если мужественность относительна, то и перемены в ней — тоже: все мы находимся в одной лодке.

Накануне вечером мы были в безобразном полуподвале дорогого крафтового паба. Люк сидел рядом со мной вместе со своим другом, боксером Дэйвом Алленом, и бывшим профессиональным игроком в регби Кирнаном Майоллом. Мы собрались на групповое обсуждение проблем психического здоровья, и я, закончив речь, передал микрофон поднявшемуся Фредди Флинтоффу. Я опустился на стул позади него. Слишком близко. Если бы он отступил назад хотя бы на полшага, то оказался бы у меня на коленях, словно кукла чревовещателя. Когда он заговорил, я тихонечко просочился под его локтем и скрылся в тени.

Флинтофф обладает завидной легкостью публичного человека, привыкшего к тому, что его слушают. Он осмотрел помещение и начал:

Такие высказывания из уст национальных спортивных героев, несомненно, что-то новое. Накануне последнего чемпионата мира по футболу несколько английских игроков рассказывали о проблемах психического здоровья — при полной поддержке их тренера Гарета Саутгейта; всего двадцать лет назад подобное было бы немыслимо. Но Флинтофф совершил прорыв в общественном восприятии спортивных деятелей — при помощи организаций, занимающихся вопросами психического здоровья (CALM и Heads Together), допущенных на стадионы спортивными властями. Они раскрыли перед публикой слабости ее идолов и показали, как «обычные» мужчины могут принимать свои слабости. И снова мы видим: путь к расширению общепринятого понятия мужественности в сторону большей эмоциональности лежит через психическое здоровье, в том числе психическое здоровье наших, ранее казавшихся непоколебимыми, бойцов спортивных арен.

Кирнан Майолл — крупный мужчина ростом более двух метров, бывший игрок команды Wasps, ставший известным после того, как публично рассказал о своей борьбе с депрессией. Мы общались с ним на мероприятии, организованном для сотрудников медиаагентства и посвященном психическому здоровью. Кирнан поделился тем, каково это — быть элитным спортсменом, который находится внутри системы с девяти лет.

— Это потрясающее чувство — дожимать себя до предела и видеть, как другие люди делают то же самое, ставя свои тела на кон ради тебя: это вдохновляет на то, чтобы продолжать делать то же самое. И это значит, что команда способна достичь намного большего, чем ее члены по отдельности.

Его карьера поднялась до международного уровня, но потом в его жизни произошел крах личных отношений и Кирнан погрузился в депрессию. Как только он выходил за пределы поля, в нем как будто щелкал переключатель, и он предавался саморазрушающему веселью — распространенный, но редко обсуждаемый признак депрессии, который вызван пренебрежением к себе и на самом деле является формой самоповреждения. На поле, однако, все выглядело нормально:

— Я вряд ли пойму, почему сыграл свои лучшие матчи, находясь на грани суицида.

Тренироваться становилось все сложнее. Что-то шло не так, но он скрывал это.

Все пришло к логическому концу, когда в результате выборочных анализов в его крови обнаружили кокаин — глядя назад, он считает, что именно это спасло его. Его отправили к психиатру, который диагностировал депрессию и предложил Кирнану пройти реабилитацию.

— Когда появились проблемы с психикой, я решил, что такое могло случиться только со мной, что я единственный псих. И только обратившись за помощью, я узнал, что это обычное дело — особенно с учетом обстоятельств.

В настоящее время Кирнан пишет кандидатскую о психиатрической поддержке для спортсменов. Потому что пока таковой не существует. Джонни Бенджамин, с которым мы встречались ранее, рассказывал, что предложил одному из футбольных клубов Высшей лиги провести встречу, однако клубный психолог предупредил: на выступлении нельзя говорить о самоубийствах. Это поставило Джонни в тупик.

— Я сказал психологу: «Я не понимаю. Они взрослые люди и должны об этом услышать». А он ответил: «Нам необходимо оберегать их, держать завернутыми в вату. Представьте, что будет, если игроки начнут говорить о своих проблемах: их высмеют и унизят на ближайшем же матче».

Опасения на верхних уровнях оставляют без должной поддержки игроков и, как следствие, тех, для кого они являются ролевыми моделями. Приоритет — уберечь игроков на короткое время, пока длится контракт, и тем самым спасти инвестиции клуба.

Я попросил Кирнана рассказать подробнее о том, как ему удается добиваться результатов на поле при всех проблемах в обычной жизни, и в его ответе прозвучала та же мысль, что и в рассуждениях Люка о «состоянии потока».

В обеденный час пик мы отправились с Кирнаном прогуляться по Сити. Благодаря размерам моего собеседника нам удалось занять в кофейне достаточно места, чтобы поговорить. Меня интересовало, что он думает о причинах современного интереса к экстремальному спорту и о том, является ли это ответом на развитие технологий. Он кивнул.

Видит бог, мне нужно как-то избавляться от тревоги. Но почему лучшее решение — это агрессивные виды спорта? А не что-нибудь, в чем я более прошарен: поедание кексиков, нытье?

Я вернулся в Manor, желая снова избежать участия в тренировке, на этот раз по уважительной причине: тяжело поднимать штангу, когда у тебя вместо рук — разваренные макаронины.

— Давай, Мартин, включайся, черт тебя дери! — Крис Бау помахал мне от двери, как обычно, подбадривая. Он соучредитель Manor и бывший профессиональный боксер. Перед душем я остановил его и предложил поговорить; мы отправились в его офис вместе с другим членом клуба, которого все называли Чудным Моряком. Сначала я, упиваясь своей ролью слабейшего мужчины в комнате, попросил их объяснить мне, как занятия в качалке могут повлиять на психическое состояние, на настрой человека.

Крис рассказал, что они специально обустроили Manor как место, свободное от мачистской чепухи, которая характерна для клубов такого рода:

Есть в фитнесе нечто, благодаря чему возникают компании, кардинально отличные от традиционных банд из паба. Тяжелый труд, направленный на самосовершенствование, требует взаимной поддержки, а она, в свою очередь, способствует открытому обсуждению общих мыслей, проблем и тревог. Именно то, что нужно мужчинам. По словам Криса, важно также учитывать, что это не чисто мужское пространство — среди членов клуба 40% женщин. И хотя мы концентрируемся на мужском опыте, главное во взрывном росте популярности фитнеса — то, что он предоставляет возможность всем полам заниматься общим делом, и это создает разнообразную среду, в которой могут расцветать различные типы мужественности.

Крис считает, что их реклама работает, потому что обращена как к мужчинам, так и к женщинам нового времени.

Другой важный аспект современного стремления к экстремальному фитнесу связан с однообразной работой, на которую обречены большинство мужчин. Даже забравшись высоко по традиционной карьерной лестнице, ты получаешь не то, что ожидал: внешние приобретения ничего не дают внутреннему тебе.

Крис уверен: если комфорт заглушает ваши стремления и дух, значит, необходимо периодически делать шаг в другую сторону.

В этот момент в разговор вступил Чудной Моряк; он рассказал о том, как дисциплина способна помочь в борьбе с саморазрушением и как она помогла ему с его пьянством.

Я подумал, что это одновременно тревожное и точное замечание. Мужские позывы к саморазрушению можно связать со скукой, тоской, а также с желанием посмотреть, что будет, если… Люди ищут испытаний, и если не находят, то, на мой взгляд, пытаются привнести их в свою жизнь за счет разрушения. Если для решения ежедневных задач достаточно принять холодный душ и поколотить кувалдой по покрышке — это отлично. Увлечение фитнесом и экстримом помогает ощутить полноту жизни, недостижимую в повседневности современного работающего человека. Оно идет из потребности не стоять на месте, а делать что-то более значимое. И в этом есть доля экзистенциальности: поиск реальности за пределами той, которая дана изначально. Следовать за этим увлечением — значит одержать победу над обществом, начальством, родителями и даже гендером. Это побег из внутренней тюрьмы.

— Обязательно приходи ко мне на тренировку по боксу в пятницу, — сказал Крис на выходе. — Увидимся на этой неделе, хорошо?

Он всегда говорит это мне, и я всегда отвечаю, что приду.

Но я не приду.

Впервые собравшись на занятия боксом, я узнал, что перед ним я должен обмотать руки специальным бинтом и, если я не делал этого раньше, тренер поможет. Это меня не устроило.

Моя левая рука деформирована.

На ней три пальца вместо пяти. Я таким родился и всю жизнь пытаюсь это скрыть.

Тело — не менее значимая составляющая образа мужчины, чем реальная власть. С раннего мальчишеского возраста общество делает акцент на совершенстве мужского тела, тем самым превращая его в основной источник успеха или неудачи. Социальное давление рано достигает тебя — в школе, в семье, в твоей среде и дружеской компании, в твоем классе, среди людей с твоим цветом кожи или твоими сексуальными особенностями — и оставляет множество шрамов на психике. Но, становясь взрослыми, мы способны найти решение — вернувшись к тренировкам, спорту, экстремальным хобби. Это возможно.

Однако некоторые шрамы не проходят полностью и требуют отдельного ухода.

Моя левая рука словно некая злая сила, таящаяся за пределами моего зрения, она будто призрак, чье присутствие скорее ощущается, чем видится. Я настолько привык не замечать ее, что для меня она практически не существует, а если и существует, то в форме воспоминания или затаенного страха. Хотя моя рука — кость моего скелета и плоть моего тела, я обращаюсь с ней так, как будто ее нет. Умный мальчик — замечательно все придумал! Когда какой-нибудь ребенок на площадке спрашивал, правда ли у меня «трехпалая рука», я просто все отрицал. Прятал ее в кармане и говорил: «Чушь собачья». С течением лет стратегия не изменилась. Я до сих пор по привычке прячу ее — настолько успешно, что в те редкие моменты, когда кто-то замечает ее, удивляюсь едва ли не больше их: Господи Иисусе! Когда это случилось?

Почему моя рука — сила именно злая, а не добрая? Я изгнал ее из реальности своего рукава, создав в своей голове другую, и это дало ей огромную власть надо мной. Она больше не была изуродованной плотью: она стала мифом. То, что могло принести мне небольшие затруднения в жизни, обернулось непереносимым ужасом из-за решения ее скрывать. Никто не подталкивал меня к этому — даже самые отмороженные дети или взрослые ублюдки, встреченные на жизненном пути; это был мой выбор. И, в общем, он сбил меня с толку. Не лишил всех надежд, но успешно держит в состоянии молчаливой подавленности и непродуктивной тоски на протяжении стольких лет, что теперь это состояние уже непросто стряхнуть. Знакомые, семья и друзья — все это терялось в пустоте моего рукава. Думаю, я никогда не мог понять, кто я такой, потому что был слишком занят утаиванием себя.

Виноват в этом лишь я сам. Тем не менее я пришел к пониманию, что не все мои действия независимы — я не совсем сошел с ума, думал я; скорее, они всё же связаны с моим окружением и, раз я рожден мужчиной, с понятием мужественности.

Я стыдился своей руки. И стыд был основной причиной ее сокрытия. А ведь стыд существует только под пристальным взглядом, реальным или воображаемым, других людей. Ты предполагаешь, что тебя будут судить по стандартам, соблюдение которых ты видел в других местах. О, эти прекрасные руки! Очарованный, я смотрел, как чужие пальцы играют на гитаре, или поддерживают кий над бильярдным столом, или заполняют перчатку целиком, или держат девушку за руку. Я не злился на них — просто хотел иметь возможность делать то же. Но у меня имелась одна «хорошая» рука, и сыграть на гитаре или даже взять девушку за руку «плохой» рукой казалось мне, в моей больной реальности, невозможным. Сейчас я смотрю на маленькие ручки моих сына и дочери и восторгаюсь: какое обилие пальцев! Это странно, но их пальцы — как будто и мои тоже, и я чувствую то, что чувствуют они. Мне нравится это. Нравится, что с полным набором пальцев у них будет одной причиной для беспокойства меньше в этом беспокойном мире.

Вернемся, однако, к стыду: он, несомненно, связан с ощущением себя неполноценным человеком, не таким, как остальные. Всякий раз, когда о моем изъяне упоминали в начальной школе, казалось, никому не было дела, и я тоже не обращал на него особого внимания. Но в период полового созревания самокопание вонзило в меня когти, я стал присматриваться к своему растущему телу, к своим умственным способностям и думать о том, как смогу вписаться в этот мир… И тогда все развалилось. Я чувствовал, что надежды нет: я отвратителен и жалок, на мне какое-то проклятие. Я ненавидел свою руку, ненавидел себя и нашел единственный способ продолжать жить — сделав вид, что ее нет. Ведь если я хочу вписаться в компанию других мальчиков, а позже — мужчин, соблюдая все требования Нормальности, я не должен отличаться. Именно поэтому и держал проклятую руку подальше от чужих взглядов.

Впрочем, в этом нет ничего сложного: держи «плохую» руку в кармане, когда это возможно, бери одну кружку пива зараз, не играй в бильярд, не носи зимой перчатки, чтобы избежать «синдрома болтающегося пальца», прячь руку в другой руке, или под одеждой, или под столом… Все это отдаляет от жизни; болтая в баре, ты постоянно следишь, не смотрит ли кто на тебя. Если чей-то взгляд останавливается на тебе, подстройся, поменяй позу, убери руку подальше и продолжай улыбаться. Со временем я обнаружил: чем тише я себя вел, тем меньше на меня смотрели, и это настолько крепко вошло в мою голову, что я старался стать максимально невидимым.

Я ощущал себя Не Таким. Несмотря на обычную карьеру белого мужчины, я чувствовал себя совершенно иным. Возможно, именно это и заставило меня посмотреть под другим углом на мужественность — нечто такое, к чему я сознательно стремился, а затем, вкусив плоды ограничений и лжи, отверг. Я видел, как мужчины стараются действовать согласно принципам «Мы против Них», или «Нормальные против Иных», или «стандартные люди» против тех, кто как бы «не совсем человек». И в какой-то момент я перестал хотеть быть частью этого, так как предполагал — знал, — какой вред это способно нанести. Хуже того, я понял, что сам вступил в этот «мужской» сговор, предав свой статус Другого. Я предал его из страха потерять то, что мне давала принадлежность к Нормальным. Это тяжело признавать. Мир разделенности и ненависти стоит на фундаменте из таких предательств.

Несчетное количество мужчин, несомненно, чувствуют себя непохожими на тех, какими они якобы должны быть. Но можем ли мы перестать наконец прятаться и полностью принять себя? Можем ли мы радоваться всему Иному, что есть в нас? А после помочь тем, кого из-за предрассудков до сих пор считают Другими, присоединиться к новой, многообразной Нормальности?

Инопланетная королева пристально смотрела на меня. Передо мной стояла Чеддар Великолепная. Истинный цвет ее глаз скрывался под черными линзами, такого же цвета помада покрывала губы, сосредоточенно поджатые. Тональная основа толстым слоем быстро ложилась на мое лицо. Чеддар трудилась надо мной, купол ее идеально выбритой головы поблескивал. Мне запретили смотреть в зеркало, пока макияж не будет закончен, но я и не стремился, потому что боялся. Я вышел из своей гетеронормативной зоны комфорта, выбрался из тихого кокона в многоцветную реальность. Я сидел, глубоко засунув ладони под бедра.

— Быть геем означает, что большую часть времени тебе приходится что-то прятать, — произнесла Чеддар со своим неповторимым манчестерским акцентом.

Далее — помада. Я никогда не пользовался ей, за исключением одной странной вечеринки по поводу Хеллоуина, когда мне только исполнилось двадцать, и безумной недели глэм-рока, когда я отбросил свои неврозы, накрасился помадой и карандашом для век и зажигал, как Игги Поп, в самом дальнем углу самого темного паба в городе. Сейчас я чувствовал себя в большей опасности со своей окостеневшей за много лет взрослой мужественностью; тем не менее это было не простое заигрывание с гламуром, а сознательная трансформация за пределами моих обычных рамок. Чем больше макияжа покрывало мое лицо, тем более открытым я себя ощущал.

Чеддар и вся ее «дрэг-семья» предложили журналистам попробовать свой мир на вкус в рамках продвижения телевизионного шоу Drag SOS, призванного помогать людям выбираться из жизненных ловушек с помощью расшитой блестками веревочной лестницы. Участники шоу, как правило, неуверенные в себе души, ищущие любви и заботы, или гетеросексуальные отцы, пытающиеся наладить таким образом связь с гомосексуальными отпрысками. Это было окно в мир меняющихся восприятий. Наклеивая бабочек на мои виски, Чеддар рассказывала об «очень маскулинном» игроке в регби из Уэльса, прошедшего через этот опыт ради своих детей:

— Он хотел, чтобы они росли с пониманием: в мире есть множество путей. Это просто фантастика.

Затем Чеддар водрузила на мою голову проволочный каркас, который сделала дома. Его покрывали фрукты, цветы и снова бабочки. Закрепляя его, она спросила, что во всем этом действе доставляет мне дискомфорт. А я-то думал, что круто притворяюсь.

— Открытость, — ответил я, — на личном уровне. Как гетеросексуальный мужчина, я с самого детства приучен не надевать ничего подобного. Надо быть натуралом — без дураков.

— Тогда для чего ты решил попробовать дрэг?

Чтобы испытать на прочность границы того мира, который нас как мужчин учат создавать вокруг себя. А еще мне нужно больше подписчиков в Instagram.

Сидя там, я вспоминал знакомых геев, с которыми близко общался в разные годы, особенно тех, с кем жил и работал в возрасте двадцати с небольшим. Мое влечение к ним могло быть сексуальным, но, скорее всего, оно было связано с их четкой самоидентификацией. Пока я не мог разобраться с самим собой, понимание ими собственной сексуальности, необходимость открываться друзьям и семье, казалось, дали им четкое осознание того, кто они такие. Они обладали силой характера, сформировавшейся, несомненно, в череде трудностей; ее так не хватало моим гетеросексуальным друзьям. Втайне я сопереживал тому, через что они прошли, кое-что зная об ощущении инаковости, сопровождавшем их по жизни. Я не открывал им этого, не делился своим секретом, но надеялся зарядиться немного их силой.

Обдумывая все это, я поделился с Чеддар сомнениями в том, что справлюсь с такой ролью.

— Не думаю, что это правильный подход, — возразила она. — Дрэг, который слишком старается, — плохой дрэг. Большинство людей воображают, что должны изобразить заранее заготовленную карикатуру, но смысл дрэга не в этом. Он дает возможность с комфортом побыть тем, кем тебе хотелось бы. Речь здесь идет о самовыражении.

Чеддар отошла в сторону, уступая место Тете Бэнг. Тете — женщина, менее известный, но не редкий тип дрэг-квин; она рассказала, как это увлечение помогло ей найти путь к самопознанию, ведь ее с рождения не считали особо женственной — она не походила на «типичную девочку».

Эта история о поиске новой идентичности за пределами той, что была назначена обществом, и новой поддерживающей компании звучала вдохновляюще, но сколько же страданий требовалось перенести, чтобы пройти этот путь. Достаточно иметь «не такую» сексуальность или не оправдывать «гендерных ожиданий», чтобы жизнь стала весьма непростой. «Не такой» — до сих пор ярлык для того, кто не является Стандартным Мужчиной.

Макияж был закончен. Мне помогли надеть корсет, который заставил меня выпрямиться впервые за несколько десятилетий. Сверху Чеддар накинула кимоно. Я никогда раньше не носил кимоно. Они ведь почти ничего не скрывают, так?

— Готов посмотреть в зеркало?

Думаю, да.

Я обернулся навстречу истине. Кимоно всколыхнулось, и я испытал странное чувство — я не узнал себя в отражении.

Мартин Робинсон был не таким. Мартин Робинсон был… великолепен.

Да что там говорить. Не просто великолепен — я был произведением искусства. Знаете, обычно я выгляжу как тревожный персонаж картин современного художника Фрэнсиса Бэкона, но сейчас передо мной стоял второстепенный персонаж картины Боттичелли, только с волосатыми руками и родинками на ногах.

Однако превращение в дрэг-квин еще не завершилось: мне предстояло взгромоздиться на пятнадцатисантиметровые каблуки. Я с трудом поднялся на них, широко расставив руки (словно Христос), а Чеддар принялась за шнуровку. Боже мой, для чего ты меня оставил?[27] При росте под два метра дополнительные пятнадцать сантиметров привели к тому, что фрукты на моей голове уткнулись в решетку потолочного кондиционера и начали замерзать. Я дернулся было вперед, но тут же рухнул на пол, напоминая первый летательный аппарат. Если хотите продемонстрировать мужчине, что такое психосексуальный садизм, которому общество подвергает женщин, наденьте на него туфли с высоким каблуком. Это все равно что заниматься повседневными делами, когда твои ступни засунуты в живых гусей.

Меня спустили по лестнице и провели через студию — хнычущего новорожденного, — чтобы сфотографироваться. Самостоятельно я не мог сделать ни шагу, не вывихнув щиколотку и не опрокинувшись. Только поддержка Чеддар и Тете с двух сторон позволила мне попозировать для фото.

— Давай воздушные поцелуйчики! — призывал меня фотограф.

— Сэр, я опасаюсь за свою жизнь, — шипел я между вздохами.

Отмучившегося, меня прислонили к стене и приступили к фотографированию другого журналиста в дрэг-наряде. В одиночестве и в полной неподвижности я напоминал скорее статую, чем мужчину. Было бы странно с моей стороны вернуться к привычной мне технике невидимости — учитывая ДРЭГ-НАРЯД. Настроение ухудшалось. Живой спектакль — это нечто противоположное тому, чем я хотел бы быть, но меня мучило и другое: я понимал, что не дорос до этого опыта. Несмотря на слова Чеддар, я представлял, что трансформация способна раскрыть веселую, уверенную в себе, дикую сторону моей натуры: немного уайльдовского остроумия, капельку куража Дэвида Боуи, — но нет. Я только сильнее сжался. Что со мной не так? Если бы вы дали мне ключи от шоколадной фабрики, я начал бы производить на ней картон.

Чеддар помогла мне слезть с каблуков и усадила в кресло, предложив чашечку чая. Бабочки опадали с моего лица, пока я пытался проглотить свою неудачу и расспрашивал ее о том, почему на телевидении так популярен дрэг, в частности ее шоу и другие (например, «Королевские гонки Ру Пола».

— Общество любит визуальные образы, — сказала Чеддар.

Но готовы ли к этому гетеросексуальные мужчины?

Когда речь заходит о культуре, мы с удовольствием обращаем взоры к Стране Аутсайдеров. Практически во всем великом искусстве присутствует вызов привычкам, к которым чувствителен мейнстрим. Творцы-аутсайдеры делают шаг в сторону от мейнстримной культуры. То же самое я вижу в дрэг-семье, когда они собираются в «Формике», чтобы поесть пирожных в холодном свете стрип-клуба, — словно ожившая фреска, на которой самопровозглашенные создания поп-арта подрывают и высмеивают все это с мягкой улыбкой. Они ищут необычное за пределами того, что ожидает от них общество; они не чужды пафоса (знака своей изолированности) и циничного юмора, происходящего из глубокого понимания предательской сути мира. Их смелые поиски — это новые способы жить, которые страшат остальных. Влияние гей-культуры на искусство, моду, музыку огромно — невозможно даже перечислить все примеры. Коллективный образ Британии вырастает прямо из нее.

Так почему же борьба за права и широкую представленность сообществ ЛГБТ+ до сих пор ведется столь ожесточенно? Мы пожинаем плоды этой культуры аутсайдеров, но по-прежнему не принимаем их самих.

Одна из причин, по моему мнению, связана с гетеросексуальными мужчинами, изолированными в своем привилегированном мирке, которые не прилагают даже минимума усилий для поддержки тех, кто отличается от них, — тех, кто «провалил» экзамен на Нормальность. Протестовать — дело самих «не таких», а Стандартный Мужчина просто послушает… поэтому-то шестерни равенства и вращаются так медленно.

Чтобы наступили реальные перемены, мир должен перестать существовать. Тот мир, который мы знаем: который встречает нас, когда мы выходим из дома, и который мы почти не замечаем, потягивая свой фраппучино. Ведь с этим придет конец нашей самоидентификации, стиля жизни, безопасного существования. Перемены пугают. Реальные перемены — это не новая стрижка или пост в Instagram в поддержку наиболее понятного политического вопроса; реальные перемены меняют жизни.

Равенства добиться трудно. Эта идея не нова, она уже многократно возникала в конституциях, манифестах, законах — так почему мы до сих пор не воплотили ее в жизнь? Речь идет, конечно, о реальном равенстве — социальном, трудовом, культурном. В Великобритании гендерный разрыв в оплате труда обходится женщинам примерно в 140 миллиардов фунтов в год.

Напрашивается вопрос: действительно ли люди желают достичь равенства?

Под «людьми» я имею в виду мужчин.

Хотят ли они перемен?

И это приводит нас к мысли о необходимости самоанализа для мужчин. Честного взгляда на себя: «Что я защищаю на самом деле?»

Главная опасность сегодня — в исторический период перемен, когда быстрое развитие технологий ставит под сомнение все, включая политику, общественное устройство, национальность, самоидентификацию, — это риск потерять возможность прийти к равенству. За приз под названием «свобода для всех» следует бороться, иначе он не достанется никому. И бороться не на периферии, а в самом центре, среди тех, у кого есть власть, — среди Стандартных Мужчин, которые имели шанс изменить все, но не воспользовались им.

Конец твоего мира. Многие мужчины вздрагивают от этой мысли, их передергивает от атак на патриархат, они бесятся даже от слова «патриархат»: «Этого просто нет… что за чепуха». Я понял: есть в этом и моя вина — я предал собственную индивидуальность ради комфорта. Я один из многих, кто просто пытается делать максимум возможного. Трудно вырваться за пределы собственного узкого мировоззрения. И все-таки у всех есть возможность жить лучше.

Мужественность не патология, но она способна привести к неврозам. И из этой ее особенности зарождается процесс социального отчуждения. В стране, подобной Великобритании, где исторически доминируют белые гетеросексуалы, все просто: всякий, кто не гетеросексуален, не мужчина и не белый, — тот Другой. Этот невроз объединяет всех: женщин, представителей ЛГБТ+, чернокожих, азиатов, людей с ограниченными возможностями — все они «неправильны», так как не являются стандартными белыми мужчинами. В основе этого лежит узкий взгляд на мужественность, который формируется у мужчин с раннего детства. Отчасти самоидентификация мужчин сдерживается старинными ностальгическими формами — безопасными, простыми и легко контролируемыми. Внутри остается место для движения, немного личного пространства — больше, чем кажется, но выйти наружу невозможно: в наши головы вбита способность отличать «другое» и отвергать это, укрепляя тем самым самоидентификацию. Это глубоко укоренилось в мужской психологии — но не настолько глубоко, чтобы просто пройти мимо.

Идея Отчуждения ведет свое начало от отношений мужчины и женщины. С истории творения Адама и Евы. Женщину сотворили из ребра исходного человека, затем она, после пятиминутной демонстрации своего тела, отправилась в сад поболтать с какой-то змеей и в конце концов все испортила. Ненадежные, низкие женщины — грешницы от начала времен! Этого достаточно, чтобы с того самого момента мужчина относился с подозрением ко всем, кто выглядит иначе…

Использование противопоставления для самоидентификации имеет глубокие корни — дети, например, учатся определять себя, отвергая то, что им не подходит: «Это для маленьких… это мальчуковая зубная щетка… это для девочек с желтыми волосами… нет, папа, просто нет». И мы надеемся, что дети в конце концов это перерастут. Однако мужской невроз Отчуждения не дает этому произойти. Некоторые мужчины, особенно озабоченные демонстрацией своей мужественности — «правильного» способа быть человеком, — готовы отвергать Другое в любых формах. Вся их жизнь — это спектакль о Мужском Бытие, герой которого не позволяет себе стать полноценной личностью.

Призывы к равенству будут постоянно звучать вокруг, не приводя ни к каким результатам, потому что, похоже, мужчины на самом деле этого не хотят. По крайней мере те из них, кто наделен властью что-то изменить, но слишком боятся потерять эту власть. Таким образом, поддержка равенства со стороны мужчин может оказаться притворством. «Разрушим патриархат!» — обязательно, но не сегодня. «Нанимайте больше чернокожих!» — только немного, в рамках квоты. «Поддержим гей-парад!» — конечно, но ты, сынок, туда не пойдешь.

Мужской невроз — это невроз власти. Он происходит от того, что мы постоянно ожидаем удара сзади. Пока все под контролем, инакомыслие остается в рамках.

Но как мы способны изменить это? Только сдавшись. Отказавшись от всего, чем, как нам внушали, должен быть мужчина, и протянув руку нуждающимся в помощи.

Если мы хотим исследовать новые способы проявления мужественности, то отпустить — лучшее начало. Счастье можно искать не во власти, а в сотрудничестве и принятии. В исследованиях и приключениях, внутри и снаружи. Иначе невроз власти полностью захватит сознание. И я думаю, что главная причина мужского беспокойства — нескончаемая демонстрация собственной мужественности и борьбы за власть — лежит в основе всех проблем. Таким образом, отказ от контроля — это путь к большей свободе для всех. Нужно поделиться властью ради равенства. Для этого требуются смелые мужчины, способные разрушить те опоры, которые помогают им возвыситься. И пока таковых нет.

Однажды, на обеденной встрече у крупного работодателя, я рассказывал, почему мужчинам следует быть более открытыми, не упоминая о том, что на самом деле меня беспокоило. Как часто бывает на подобных мероприятиях, посвященных мужественности, 95% присутствующих составляли женщины. В тот момент я жалел о том, что сам не умею открываться полностью, иначе дал бы выход своему праведному гневу.

Пряча руку за спиной, я начал рассказывать о депрессии в целом, в основном импровизируя (то есть болтая), пока не устал и не присел на сцене рядом с другими мужчинами, говорившими с большим чувством, чем я.

Внезапно все в зале замерли. К сцене подошел генеральный директор. Он поднялся к нам и шутливо ткнул кулаком одного из выступавших — того, кто ранее рассказывал, насколько трудно открывать другим свою гомосексуальность. Видимо, так директор показывал, что нормально к этому относится, выбрав при этом способ, не оставлявший сомнений в его собственной гетеросексуальности. Он взял микрофон и сказал, как рад был услышать все наши истории. Учитывая аудиторию, он быстро сменил тему и заговорил о полной поддержке женщин в компании, а также об укреплении равенства на всех уровнях.

— Но, — произнес он, и уже стало понятно, что последует дальше, — сначала мы должны увеличить прибыль! А потом уже начнем поднимать всех на один уровень.

Я огляделся и увидел, как потускнели лица некоторых женщин. Я слышал подобные слова и раньше от руководителей больших компаний: все они выступают за равные зарплаты, но мужчины не сумеют выдержать такой удар, а потому, чтобы женщины смогли подняться на их уровень, необходимо заработать больше денег. Работайте лучше, дамы, а мы посмотрим, что сможем сделать для вас. На самом деле эти парни говорят: «Я не готов высовываться ради перемен, особенно перед акционерами, — однако обязательно примажусь, если эта штука с равенством взлетит». Реальность бизнеса, конечно, состоит в том, что большая прибыль — понятие недостижимое, никогда не появится никаких «лишних» денег, и потому женщины продолжат свое медленное и тяжелое восхождение наверх.

Равенство ежедневно гибнет на этих полях сражений, и патриархат удерживает свои позиции. («Что, патриархат? Никогда о таком не слышал, брат…»)

Томас Пейдж МакБи, автор книги «Любитель: правда о том, что создает мужчину» (Amateur: A True Story About What Makes a Man) и первый трансгендерный мужчина, боксировавший в Медисон-сквер-гарден, рассказал мне, что был поражен тем, как сильно изменился мир вокруг него, когда он стал мужчиной.

— Я чувствовал, будто в мир добавили смазки, ведь я еще и белый, — говорит он.

Мы встретились в книжном магазине в северном Лондоне; Томас, с его татуировками и колючим взглядом, идеально вписывался в оформленный в пиратском стиле интерьер. Трансгендеры в наше время — живое доказательство изменчивой природы гендерной идентичности, представляющей собой комплекс из генетики, гормонов, сексуальных особенностей, воспитания, жизненного опыта и многого другого; они подтверждают, что человек способен активно развивать ее в любой форме, если, конечно, обладает достаточными для этого смелостью и поддержкой. Однако Томас, став мужчиной (к чему всегда стремился), столкнулся с массой противоречий: его «романтическое» видение мужественности — в том числе потребность испытать себя в мачистском мире бокса — разбилось о реальность мужского опыта, предполагаемого превосходства и физической угрозы: завидев его на ночной улице, одинокие женщины теперь перебегали на другую сторону. Из категории Других он перешел к Нормальным, которых в чем-то оказалось непросто принять.

— Я получил привилегию идти по жизни как мужчина. Потому что именно отсюда и берутся все эти привилегии — не от того, что я транс, а от того, что люди не знали о моей трансформации.

В своей книге Томас рассматривает эту ситуацию, задавая вопросы самому себе. Например, является ли он сексистом? Несмотря на свой опыт и несмотря на то, что он феминист, «заразился» ли он сексизмом от общества, в котором живет?

— Я решил последить за собой, — говорит он, — и заметил: на работе я перебиваю женщин чаще, чем мужчин, говорю с женщинами одновременно, быстрее отвечаю на письма от мужчин. Собрав эти данные, я смог переосмыслить свое поведение в офисе.

Он позаботился о том, чтобы женщины в команде имели возможность на равных участвовать во встречах, а также стал чаще просить их помочь с его задачами; Томас следовал путем малых, но важных мер, которые до сих пор непонятны многим мужчинам. («Попросить о помощи? Пусть лучше уволят…»)

Теперь Томас предлагает мужчинам оценивать собственное поведение, определяя свою роль и подсознательные способы доминирования, и работать над улучшением жизни окружающих. Когда я спросил его, что он делал бы, если бы боялся прослыть «токсичным», он ответил:

Неприятная для мужчин истина состоит в том, что, рассматривая свое поведение за прошедшие годы, они могут обнаружить постыдные моменты. Старинные стандартно мужские настроения и поступки, преобладавшие в течение многих поколений, — бытовая гомофобия, мизогиния, бытовой расизм — сегодня извлекаются на свет. То, что поощрялось в мужских кругах — «Реальный мужик! Да!» и тому подобное, — теперь считается симптомом целой системы подавляющего поведения, обращенной против Других. Понимание и признание того, что мир дает мужчинам право совершать недопустимые поступки, — это первый шаг к решению проблемы и прекрасный пример для подражания.

Чтобы отмахнуться от всего этого, как и от самого упоминания патриархата, придется игнорировать цунами свидетельств и доказательств. Исторически именно мужчины возглавляли различные организации и государства, обладали богатствами и властью, брали на себя ответственность. Причем мужчины конкретного типа, отвечавшие требованиям традиционной мужественности. Мы привыкли ждать от властей чего-то мужского, доминирующего (и лучше с усами, как у американского актера Тома Селлека), и это сформировало те ожидания, которые мы предъявляем в повседневной жизни, в офисе, в спортзалах и школах.

Представления о том, как должны вести себя «лучшие мужчины», — и есть патриархат, действующий зачастую подсознательно, хотя и на сознательном уровне он ведет свою работу. Мир «заточен» под мужские нужды, и все в нем, как показала Кэролайн Криадо Перес в своей книге «Невидимые женщины»[28], — от некоторых лекарств до ремней безопасности — тестируется на мужском теле, а не на женском. Ведь мужчина — это Норма, а все остальные должны просто зажать голову между коленями и молиться. Многие мужчины отрицают патриархальную систему, потому что буквально не замечают, насколько она сглаживает их жизненный путь.

Система, которая декларирует «Гетеросексуальные мужчины — в первую очередь», поощряет гомофобию, мизогинию и расизм — и, как результат, насилие, проистекающее из убеждения, будто жертва не совсем человек. Она значит меньше, чем кто-либо Нормальный, следовательно, и вовсе ничего не значит, а потому никого не волнует, что вы с ней сделаете. Эта презрительная жестокость лежит в основе преступлений, совершенных на почве ненависти, количество которых в Великобритании удвоилось с 2012–2013 годов (число преступлений на почве расовой ненависти выросло на 76%); в 2018–2019 годах преступлений, совершенных из-за ненависти к транссексуалам, произошло на 37% больше, чем годом ранее. Идея «нечеловека» лезет изо всех щелей, снизу и сверху, в том числе сквозит в словах «педики» и «негритята», используемых нынешним премьер-министром Борисом Джонсоном. Оборонительный мужской рефлекс — отвергнуть, чтобы подтвердить собственную силу, — ценит невежество.

Перемены тем не менее не являются прерогативой мужчин одного типа — даже самых могущественных. Годы борьбы за равные права и окрепшие в соцсетях голоса открыли для нового поколения другой мир, более сложный и разнообразный. Маргинальные в прошлом группы обрели поддержку и силу, а также возможность ускорять перемены посредством протеста.

Женщины — половина населения, которой все это время приходилось бороться со статусом «второго пола», — тоже добились успеха. Одной из значительных подвижек в распределении власти стала укрепившаяся роль женщины в бизнесе. В 2017–2018 годах женщин в руководстве компаний из списка FTSE 100 стало больше на 29% — почти на треть. Хотя всего шесть женщин из этого списка занимают пост CEO, каждая из этих компаний ставит перед собой цель предоставить женщинам лидерские позиции; в созданном при поддержке правительства обзоре Хэмптона — Александра (Hampton-Alexander Review) говорится о том, что половина руководящих вакансий в компаниях из списка FTSE 350 должна быть занята женщинами. Состав лидеров мировой экономики становится более разнообразным.

Но действительно ли повсюду наблюдается такой прогресс, поддерживаемый властями? К сожалению, повсеместно распространена показуха. Предрассудки не сдают своих позиций. Если ты женщина или предприниматель, принадлежащий к национальным меньшинствам, у тебя меньше шансов на венчурное финансирование во время пиар-кампаний: только 3% финансирования получают компании, возглавляемые женщинами, и только 1% — те, которыми руководят женщины из национальных меньшинств. Запустить свой стартап всегда было непросто, но существует еще и барьер для Других — реальный и психологический. Начать свой бизнес — до сих пор несбыточная мечта для людей, которым ежедневно напоминают об их положении в обществе: в самом низу.

Есть и еще одна проблема: даже несмотря на присутствие женщин в руководстве, система все равно остается сексистской. Распространяется ли равенство в компаниях, возглавляемых женщинами, на всех без исключения сотрудников? Предоставляют ли они возможность матерям работать по гибкому графику? Платят ли они равные зарплаты, а если нет, то предпринимают ли что-нибудь в этом направлении или лишь обещают светлое будущее? Гендерно и этнически разнообразный кабинет министров мало что значит, если правительство, в которое он входит, до сих пор поддерживает неравенство; в том же 2019 году на покраску самолета премьера и нанесение на него красивого изображения флага было потрачено денег больше (900 000 фунтов), чем на проекты местных властей, направленные против расизма (219 000 фунтов).

Действительность такова: если ты женщина, зарплата у тебя меньше, работы по дому ты выполняешь больше и с большей вероятностью вскоре упрешься в «стеклянный потолок» своей карьеры; после рождения ребенка ты начнешь сталкиваться неприятными последствиями, потому что все эти факторы в совокупности сделают возврат к работе экономически и социально невозможным.

В компаниях и странах, которые уже решают подобные проблемы, перемены оказались полезными и для мужчин. Они могут больше времени проводить с детьми, принимая на себя часть забот и меньше фокусируясь на работе как на единственном показателе мужской ценности. А фирмы, в которых работает больше женщин, лучше «чувствуют» себя на рынке: согласно данным исследования Института международной экономики Петерсона, проведенного в 91 стране, в компаниях, где больше 30% сотрудников — женщины, прибыль выше на 6%. Смотри, директор, ты можешь одновременно достичь двух целей.

Однако ответственность за эти изменения лежит и на мужчинах, а не только на женщинах, в противном случае прогресс остановится. Хватит уже в панике хвататься за статус-кво, двигаясь в сторону перемен. В рамках работы это означает равные зарплаты для женщин и мужчин — да, но требуется серьезно пересмотреть и трудовую культуру: обеспечить разнообразие кандидатур, скорректировать офисные правила, отказаться, наконец, от понятия «работа для мальчиков».

Последствия этого движения огромны — в политике, законотворчестве, культуре и личной жизни, — и масштабность проблемы может создать впечатление, что личная ответственность незначительна на ее фоне. Мы часто слышим о том, что мужчины чувствуют себя «парализованными» из-за феминистских протестов. Очень легко перекинуть обязанность по разгребанию мусора на кого-то другого. Что ж, это одна из огромных проблем — когда структурные, политические и личные изменения требуются постоянно, в течение долгого времени, и только так удастся достичь успеха.

Невидимость мужчины — это его выбор, при котором он предпочитает спрятаться за общепринятым мужским образом. Невидимость женщины — это подлинная невидимость личности. Невидимые мужчины все делают правильно — действительно, чем более ты невидим среди других, тем лучше: ты «классический мужчина», и, следовательно, тебе доверяют. Невидимые мужчины едут вверх по невидимому эскалатору патриархата, тогда как невидимые женщины незаметно моют полы в подвале.

Конечно, есть мужчины, которые уже рождаются «наверху» и наделены реальной властью в стране как часть элиты, чьи права подкреплены превосходством крови. Правящий класс продолжает держать в руках правительство, суды и СМИ, которые по-прежнему диктуют, как должна развиваться страна и — главное — как ее должен развивать мужчина. Элитное образование — это кузница, в которой закаляется несгибаемый характер мужчин-властителей.

Психотерапевт и писатель Ник Даффелл ведет несколько серьезных групп для мужчин в Великобритании. Одна из самых долго существующих — «Выжившие в школе-пансионе» — предоставляет безопасное пространство мужчинам, которые прошли через элитные школы и до сих пор страдают от последствий. Мы связались по FaceTime, и во время беседы каждый из нас расхаживал по своей квартире: он — среди книг и кожаной мебели, я — среди дешевых пластиковых игрушек и забытых бутылок с моющими средствами. Он изложил мне свои взгляды на систему контроля, основанную на неравенстве, легко бьющееся сердце которой — дисфункциональная мужская психика.

— Мы готовим почву под худшие из возможных неприятностей семейной жизни и интимности, — говорит Ник, описывая психологическое путешествие, продолжающееся вот уже несколько столетий, — с раннего детства разрывая привязанности и помещая мальчиков в странные ситуации, полагая, что они выберутся и не наживут себе психологических проблем.

В этой стране частные школы до сих пор выпускают людей, облеченных властью, и выросшие там мужчины ничего не знают о Других.

— Они не понимают женщин, — утверждает Ник. — У них сложные отношения с женщинами, и это, как правило, связано с бессознательной мизогинией — ведь именно матери отправили их туда. Они всегда винят матерей, а не отцов.

Ник подробно писал об этом в своей книге «Раненые лидеры», предполагая, что викторианский упор на рациональность, до сих пор заметный в программах элитных школ, напрямую влияет на то, по какому пути идут страны и каких ценностей они придерживаются. «Теория “просачивания благ сверху вниз” не работает относительно материального богатства, но работает в отношении идей и настроений».

Дети, помещаемые в школы-пансионы, покидают свои семьи, что ведет к нарушению привязанностей; вне родительского контроля их воспитанием занимаются сверстники. На примере Бена и Джейми в предыдущих главах мы уже видели, к каким трудностям способна привести необходимость оставаться со сверстниками лицом к лицу. По словам Ника, мы переключились с «вертикального образования от отцовской фигуры к сыну через наставничество» на «горизонтальное образование». В таких закрытых, «племенных» средах эмоциональная жизнь мальчиков не ценится и не ставится в пример, и впоследствии они продолжают череду поколений, воспитанных в той же традиции: они выходят в реальный мир и оказывают прямое влияние на то, как наше общество функционирует на всех уровнях.

— Мы возвышаем людей, неспособных к эмпатии и ответственному принятию решений, — говорит Ник.

Не хочу задеть тех, кто прошел через систему государственных школ, и не буду утверждать, что ничего не меняется. Джонни Бенджамин рассказал мне о том, как однажды он проводил встречу в очень крутой школе: в зале собрались все учащиеся, и один мальчик встал и рассказал о своих психических проблемах, а аудитория встретила его признания овациями. Но посмотрите на династии, управляющие страной, действующие, словно элита внутри элиты, и вы не сможете отрицать: мало что меняется в течение долгого времени, и последствия этого губят психику нации. Тем не менее большая часть населения чувствует себя увереннее, пока сохраняются такие традиции, им кажется правильным, что постаревшие выпускники Итона отвечают за все — ведь они воплощают традиционные идеи лидерства: рациональность, авторитарность и даже жестокость. Ну ты понял, настоящий лидер!

Мужчины испытывают постоянную потребность бороться за статус гегемона, и потому лидерские идеалы, которые мы видим повсюду на рабочих местах и в учреждениях — все эти «ответственный мужик», «истинный босс», «альфач», — формируют идеалы для мужчин в целом. Фундаментальный императив состоит в отрицании чувств, подавлении человечности.

— Наши мужчины не понимают собственных эмоций, боятся чувств, — размышляет Ник.

Патриархат может давать мужчинам преимущество, но реальную выгоду от него получает 1%. Остальным достается мир, ценящий лишь малую часть их личности: ту, которая сжимает зубы, затыкается и забывает о семье ради того, чтобы добавить несколько пенсов к прибыли. Внимание к другим своим чертам, понимание эмоций — это уже бунт против системы, процветающей благодаря ограниченному образу мужчины, создающему из нас эффективных работников. Это действительно бунт, потому что мы выступаем против тех, кто изо всех сил пытается поддерживать устоявшийся порядок, подогревая лихорадочную ностальгию о воображаемых временах, когда «мужчины были мужчинами». А сейчас мы кто — хомячки?

Женские движения и организации, как правило, смотрят вперед и предлагают изменения, которые освободят женщин от бремени устаревших стереотипов. Самые громкие мужские голоса, напротив, зовут нас назад, в те времена, когда мужчины обладали полнотой власти и никто не ставил это под сомнение. Такие мужчины не хотят свободы от предписанных им гендерных ролей; в отличие от женщин, им нравится быть в плену у стереотипов: «Проблема мужчин в том, что они никак не хотят отойти от желанного образа Джеймса Бонда». Женщины стремятся к свободе, мужчины — к контролю.

Злобную реакцию некоторых сердитых мужчин мы наблюдаем в соцсетях — атаки на феминисток, «снежинок», иммигрантов, веганов, всех, кто угрожает Естественному Ходу Вещей; их невротическая тревога обращает их затуманенные взоры в прошлое, управляемое «настоящими мужчинами», — иллюзорное настолько, что оправдывает и даже прославляет сексуальное насилие. Одним из способов отчуждения женщин является сексуализация. Патриархальная система опирается на представления о женщине как о предмете, который можно получить в качестве трофея, оплодотворить и запереть в доме, — и женщинам следует довольствоваться этим: «Выше нос, любимая, это, возможно, никогда не случится». — «Это уже случилось, придурок». Мир устроен по психосексуальным правилам, в соответствии с которыми женщине уготована роль игрушки для мужчины, а не равенство. Но женщин угнетают и в чисто сексуальном смысле.

Большая часть сегодняшних дебатов о мужском поведении появилась благодаря деятельности движения #MeToo. Похоже, своя история о насилии или оскорблениях есть у подавляющего большинства женщин. А большинство мужчин, кажется, притихли. Немногие из них — активные хищники, однако многие почувствовали угрызения совести. Появились несколько заявлений о «природных потребностях», а также болтовня о том, что «мужчины остаются мужчинами», но правда состоит в другом: мужчинам выдана культурная и социальная лицензия на то, чтобы так действовать, вот они и действуют. Даже Робин Данбар, эволюционный психолог, твердо уверен: несмотря на давление эволюции, такое поведение не является неизменным следствием маскулинности, и мужчин надо «учить вежливости». Это то, что мы когда-то имели, а потом потеряли. Однако попробуй поговорить о вежливости со среднестатистическим анонимом, посылающим тебе в личку альбом с фотографиями пениса: «…А это было в Уэльсе… холодный день… А вот лучше: Центральный парк прошлым летом. Правда, он классно смотрится?»

Система, в которой мы существуем, подпитывается историей искусства, сказками, общением, а теперь еще и цифровой культурой «бери-и-иди», в которой девушки преподносятся парням, как любой другой товар. Онлайн или офлайн — все равно. Вы можете сказать, что женщины поступают с мужчинами так же, но есть разница. Джордан Питерсон, авторитетный писатель, автор книги «12 правил жизни»[29], которая опирается на миф об Адаме и Еве, писал, что женщины связаны со стыдом с того момента, как Ева съела яблоко и заставила Адама прикрыться: право на стыд появилось у них, потому что они могут выбирать женихов. Согласно его теории, классический честолюбивый мужской настрой «пес пожрет пса» рождается из страха быть пристыженным: ты трудишься, чтобы стать крутым, а потому не готов быть отверженным.

Однако Джордан кое о чем забывает: хотя белым женщинам дано право выбирать самим, мужчина может настаивать. Зачастую превосходящий ее физически, он не привык принимать женское «нет» за чистую монету. Не все мужчины так поступают, однако мы на это способны и, согласно социальной динамике, должны бы. Если, конечно, мы настоящие мужчины.

«Упорный любую стену свалит».

«Ну что, вдул ей?»

«Давай, добейся, сынок!»

Пацанские фразочки, да, но мы слышим их со всех сторон, среди шума ежедневного общения. Безобидное подначивание в раздевалке? Вряд ли. Твоя задача — быть гипергетеросексуальным; это наиболее эффективный способ подтвердить статус успешного мужчины. Ты делаешь это, и тебя поощряют. Не подчиняешься этим правилам — значит, считаешься странным, геем, Другим.

И все это не остается внутри раздевалок.

Анушка Тейт сидела напротив меня в кафе на верхнем этаже «Тейт Модерн». Сальвадор Дали смотрел на нас с обложки книги, лежавшей на столе, роскошные усы обрамляли его улыбку. Она описывала свои обычные поездки на работу:

Анушка, экспрессивная и смелая, как, кажется, и все молодое поколение, выросшее на кофе, а не на дешевом сидре, ведет подкаст Project Pleasure («Проект Удовольствие») и имеет ученую степень по истории секса и сексуальности. Работая в мозговом центре движения Sex Positivity («Сексуальная позитивность»), она хочет искоренить устаревшие представления о сексе посредством образования.

— Мальчиков учат, что они должны уходить после секса, — говорит она.

Одно из средств, с помощью которых формируется столь пагубное отношение, — это язык, слова, которые мы используем в разговорах о сексе.

— Язык гетеросексуальных мужчин — это язык власти и завоеваний, — размышляет Анушка. — Дело не в сексе. Секс для них — не источник удовольствий, а предмет хвастовства перед другими мужчинами. Достаточно того, что у тебя был секс, и неважно, получил ли ты удовольствие.

Мы снова упираемся в необходимость постоянно подтверждать свою мужественность перед сверстниками, и эта необходимость укрепляет болезненное убеждение в том, что главное — не человек, который был с тобой, а ты сам и то, как твои действия повлияют на твой статус. По мнению Анушки, это происходит из-за отсутствия базовых знаний:

— Мальчикам в школах следует преподавать основы женской анатомии и объяснять, что такое согласие, — однако мужчин нельзя отпускать в свободное плавание.

Мужчины осознают это, но часто пытаются схитрить. Мы, типа, в курсе, но не хотим признавать масштаб явления — мы ведь все в этом замешаны. Мир, в котором мы рулим, ежедневно приводит в ужас значительную часть населения. Мы не на войне, но черт знает сколько людей вынуждены каждый день выходить из дома как на битву. Равенство в трудовой среде, возможно, появляется, но в социальной и сексуальной сферах до него еще далеко.

— Я неоднократно слышала: «Ну, у нас были женщины-премьер-министры, да в моей фирме генеральный директор — женщина», — говорит Анушка. — Однако суть-то не в том, что дискриминация по половому признаку незаконна. Да, перед законом мы равны, но мой опыт в этом мире отличается от твоего. Потому-то и сохраняется некоторый разрыв с мужчинами.

Этот разрыв связан с расчеловечиванием. Женщины — Другие и оттого немного пугают. Несмотря на предполагаемую разумность мужчин, Другой вызывает у них неадекватную реакцию: невроз до трясучки, который способен выражаться в агрессии. Исследование, проведенное Королевским колледжем, показало, что 33% женщин, недавно принятых на руководящие позиции, сталкиваются с неуважением и оскорбительными замечаниями — по сравнению с 13% мужчин. Женщины могут подниматься по карьерной лестнице, но реакция на это — не просто идеологическое сопротивление: сетевой троллинг, угрозы смертью и насилием, направленные на высокопоставленных женщин (парламентариев, телезвезд, активисток), губят разумную дискуссию и заменяют ее унизительными нападками.

Хитрить и прятаться — опасная стратегия. «Синдром стороннего наблюдателя» — побуждение к действию из-за сознательного невежества, поощрение посредством молчания — несомненно, присутствует: мужчины видят, как другие мужчины заходят слишком далеко, в Сети и в реальной жизни. Все большему числу мужчин необходимо дозреть эмоционально, чтобы выходить, когда это необходимо, из взятой на себя роли мальчика; формировать свое окружение, активно внедряя уважительное поведение. Мы и без долбаной рекламы Gillette разберемся, что нам следует делать. Ясно, что вокруг полно проблем и нельзя оставлять женщин разгребать весь этот мусор; мужчинам пора включаться и выступать вперед.

С некоторыми из перечисленных проблем, по мнению Анушки, можно справиться благодаря позитивному подходу к сексу и к отношениям, при котором женщины будут сами распоряжаться своим телом, и таким образом их ценность станет понятна обществу. Гетеросексуальные мужчины тем временем должны расчистить пространство для этого развития и активно поддерживать его, не воспринимая как угрозу.

— Я думаю, это прекрасный момент, чтобы услышать друг друга, — говорит Анушка. — Если ты, мужчина, надеешься построить отношения с женщиной, то прислушивайся к тому, что она говорит о своих желаниях. Многие мужчины, как мне кажется, придерживаются старых взглядов на мужественность, несмотря на заверения женщин в том, что они предпочитают более эмоциональную мужественность. Мы готовы принять вас с вашей новой мужественностью. Это требует от мужчин «прыжка веры».

Свой «прыжок веры» я совершил на мероприятии «Джем близости». Это был тренинг несексуальных прикосновений, на котором мы учились чувствовать себя более комфортно в близких отношениях. Я ненавижу близость. Ненавижу, когда ко мне прикасается кто-то кроме моих детей и жены, и даже в эти моменты я похож на дорожный знак. Мне кажется, что такая зажатость и тревога гетеросексуального мальчика связана с контролем, рациональностью, культурными стереотипами о том, каким должен быть мужчина, и более широкой социальной структурой власти Стандартного Мужчины. Был ли мой страх близости, моя эмоциональная незрелость барьером, отражающим сомнения в человечности остальных людей? Возможно, здесь я как раз ступил на путь исправления…

Зазвонили колокольчики и заиграла музыка, жанр которой я определил бы как «акустический гитарный хаус».

— Закройте глаза и свободно двигайтесь по комнате. Почувствуйте музыку ступнями.

Я прикрыл глаза, но не полностью — так делают мои дети, когда проверяют, ушел ли я из комнаты перед сном. Я не хотел врезаться в кого-нибудь из незнакомцев, которые танцевали вокруг плетеных ковриков танец в каком-то невообразимом, пугающем меня стиле.

— Почувствуйте колени, таз — пусть они двигаются.

Я мог бы подвигать тазом, но для этого мне пришлось бы остановиться. Это был компромисс. Так что я встал с закрытыми глазами и начал дергаться на месте, словно надувная фигура у заправочной станции. Сколько это еще продолжится?

— Хорошо. Возвращаемся в себя. Дышим и ощущаем себя в себе. А теперь найдите партнера для прикосновений.

Я предусмотрительно оделся в джемпер крупной вязки — самый толстый из имеющихся. Драгоценный шерстяной доспех, оберегающий от всего этого. Рядом стояла женщина. Судя по всему, она не особенно стремилась стать моим партнером, но рядом больше никого не было и казалось неприличным отойти к кому-то другому.

— Теперь выразите лицом и телом всю свою неприязнь к себе, — сказал модератор.

В пятнадцати сантиметрах от моего носа лицо женщины начало искажаться в болезненных гримасах, и я услышал не менее болезненные звуки. Глаза ее были закрыты, так что я улучил момент и посмотрел на других людей в зале. Господи, большинство из них делали то же самое! Линды Блэр из «Экзорциста» выли и изгибались, будто аниматроники.

Колокольчики вновь прозвонили, и я повернулся к своей напарнице, уже открывшей глаза. Я поощряюще покивал.

— Теперь меняемся: пусть другой партнер покажет свою безобразность.

Я покраснел и сложил руки на груди. Пробормотал под нос:

— Бр-р-р.

Моя партнерша подмигнула мне.

— Извините, — произнес я, — я не очень хорошо это умею.

— Все нормально, — подбодрила она.

Я посмотрел в пол. Изрыгнул еще один неискренний «бр-р-р» и сдался.

Опять зазвонили колокольчики.

О Боже, что еще?

Как оказалось, они провозгласили минуту прикосновений друг к другу. Очень осторожных, нейтральных прикосновений к рукам и плечам. Это было неловко. Ужасно неловко. Мы должны были говорить «да» каждые несколько секунд, давая согласие на продолжение, «пауза» — если не уверены и «нет» — если хотим остановиться. На самом деле мы придерживались негласной договоренности — сдерживаться, не выходя за рамки обычного: эдакое ванильное мороженое без добавок и посыпки. Я минуту поразминал локти своей напарницы, затем пришла ее очередь сделать со мной то же самое. Закрыв глаза, я вздрагивал при каждом прикосновении.

Я радовался возможности держать глаза закрытыми — учитывая звуки, доносившиеся со всех сторон комнаты. Сирена в моей голове орала о нарушении режима невидимости. Проявляемая другими легкая сексуальность заставляла меня замирать. Я не мог просто перешагнуть через себя и позволить всему идти своим чередом. Ранее, когда мы сидели в кругу на подушечках и раскрывали свои сексуальные секреты, я не переставал говорить что-то вроде: «Я никогда не доверял своему члену» и «Отцовство улучшило мою сексуальную жизнь, стерев воспоминания о том, в каком же дерьме я участвую». Люди делились глубокими размышлениями о себе, пытаясь разобраться в своей подлинной природе, и я желал того же, но продолжал отделываться глупыми шутками. Не знаю — то ли я слишком «отмороженный», то ли слишком старый, то ли у меня слишком много нерешенных проблем; а может, я, как типичный Стандартный Мужчина, имею предубеждения против всего, что хотя бы слегка попахивает хиппи. Скорее всего, причиной было все вышеперечисленное.

Давай, Мартин, сбрось скорлупу. Расслабься и присоединяйся.

Люди вокруг выглядели молодо и, казалось, были вполне довольны собой. Свежие лица, чуткие, хорошие танцоры, даже если музыка дерьмовая, — новое позитивное поколение. Расслабленные ведущие, милые, не стесняющиеся прикосновений, привлекательные; я чувствовал, что секс для них — это единение душ при свечах, а не способ справиться с похмельем.

Спустя два часа в комнате стало жарко, как на солнце, но мой свитер крупной вязки оставался на мне. Когда моя плоть уже начала запекаться под кожей, мероприятие наконец приблизилось к торжественному финалу. Нам предложили разбиться на группы по три человека и лечь на пол; далее двоим предстояло в течение десяти минут прикасаться к третьему партнеру. Не успел я настроиться, как все, словно похотливые лягушки, кинулись к выбранным партнерам, оставив меня, казалось, в одиночестве посреди комнаты — последний кандидат, худший кошмар любого мужчины.

Затем, будто во сне, я ощутил за спиной чье-то присутствие.

Медленно повернувшись, я увидел двух мужчин — самых крупных среди участников действа. Все женщины, казалось, объединились друг с другом или с симпатичными молодыми парнями со свежей кожей, оставив «стариков» не у дел. Мы втроем — все под два метра ростом, викинги, изгнанные с оргий Вальгаллы, — присели на диванчик и принялись делиться тем, какие прикосновения были бы нам приятны. Из обсуждений в начале сессии мы знали, что все являемся гетеросексуалами, и остальные двое, как я предполагал, тоже испытывали жуткую неловкость. Наиболее крупный и волосатый из нас начал первым; к моему удивлению, он, похоже, был совершенно доволен происходящим. Он хотел, чтобы ему помассировали ягодицы и бедра.

— Кулачками, — уточнил он.

Хорошо.

— И будет круто, если один из вас потопчет мне спинку.

Я выразил беспокойство по поводу возможного перелома вышеобозначенной спинки, но он не сдавался. Звон колокольчиков возвестил начало.

Волосатый мужчина лег на живот и уткнулся лицом в подушку. Второй массажист посмотрел на меня и спросил, не хочу ли я сам потоптать спинку, но я выпучил глаза и затряс головой. Я не собирался в довершение этого вечера отягощать свою совесть парализованной жертвой. Тогда второй мужчина, сложенный как чемпион по дзюдо, включился в игру: он поставил одну, а потом и вторую ногу на спину первого и начал ходить по ней туда-сюда, словно канатоходец.

— У-у-ур-р-рх! — возопил волосатый.

На секунду я решил, что он умирает, и задумался: умеют ли эти секс-инструкторы прятать тела — наверняка ведь это для кого-то фетиш, — но потом он издал тот же звук с большим удовольствием, и я приступил к работе. Пока дзюдоист шагал по позвонкам, я начал кулаками массировать бедра волосатого. Все вроде бы шло нормально, но он просил меня нажимать все сильнее и сильнее, и в конце концов мне пришлось налегать всем своим весом, молясь, чтобы он наконец забыл о ягодицах. Он поднял голову, пытаясь привлечь мое внимание. Я делал вид, что не замечаю этого, пока удавалось избежать его взгляда.

— Поиграй с моими волосами, — попросил он.

В течение следующих нескольких минут я накручивал его локоны на пальцы и думал о том, что это самые длинные минуты в истории человечества. Обычно я предпочитал волосы другой марки: женские, которые, как правило, лучше ухожены и ощущаются под пальцами, будто шелковые облачка, — в отличие от мужских, которые моют каждый вторник месяца, если накануне наша регбийная команда одержала победу.

Наконец зазвенели колокольчики. Каждая клеточка моего тела стремилась в туалет — чтобы отскрести там руки до самых костей, но дзюдоист тоже жаждал мощного массажа, так что гигиену пришлось отложить. Я был вынужден снова со всей силой разминать спину, бедра и руки. Мне показалось забавным, что они так по-мачистски подошли к этой задаче. Что плохого в более нежных прикосновениях? Сделали бы они нас менее гетеросексуальными? А если и да, то… что с того?

Когда подошла моя очередь, я попросил о хорошем, но более мягком массаже спины, без кулачков. Да, и не трогайте мои руки. Слава богу, они не стали спрашивать почему.

Мужчины устроились по сторонам от меня, и я почувствовал, как их ладони приятно прижимают ткань к моему телу. На последних минутах модератор предложил всем поменять позу. Я перевернулся на спину, глянув в сторону других групп, которые дошли до фигур, знакомых мне по фильму ужасов «Человеческая многоножка». Мои партнеры смотрели на меня, пока я пытался придумать, что им делать дальше.

— Обнимемся?

Они не возражали; я лег на спину, они положили головы мне на живот, и я прижал их к себе. Я еле сдерживался от смеха, хотя мне было приятно. По мере того как минута за минутой я все больше ощущал на себе их вес, я понимал прелесть мужчин — этих больших старых зверей с тяжелыми конечностями и медвежьим дыханием. Это было довольно приятно и…

Стоп. Этот волосатый играет со мной в «пяточки»?

Да, так и было.

Вежливо и аккуратно я убрал ногу. Но его ступня опять прикоснулась к моей — словно какой-то подозрительно прилизанный паренек в ночном клубе. Я подвинулся, чтобы между нами появилось расстояние, и на мою голову упала подушка. Я не стал убирать ее, пытаясь расслабиться, и решил, что, если он опять начнет трогать мою ногу, я просто позволю ему: проще разрешить, чем объяснять. Мы трое уже дышали в одном ритме, подушка все так же лежала на моей голове, и мне было так жарко, что глазные яблоки плавились в глазницах.

Зазвонили колокольчики!

Все закончилось.

Я открыл глаза и начал было подниматься, но вдруг понял, что на моей голове лежала не подушка, а рука дзюдоиста. Один, значит, играл в «пяточки», а другой тем временем гладил мои волосы. Я чувствовал себя как дебютантка XVII века, которую изнасиловали два похотливых барона, пока ее мать была в соседней комнате. Оскорбленный, я подобрал юбки и вышел.

Я выскочил на улицу, надел пальто и отправился домой, к жене и детям, размышляя о том, что же так напугало меня. Возможно, все дело в хипповской атмосфере, или в интимности как таковой, или в том, что меня трогали другие мужчины? Боялся ли я оказаться геем? Абсурд. Я всегда спокойно относился к своей сексуальности, но, быть может, на нынешнем этапе жизни я стал настолько сознательным Нормальным Мужиком, что подобная мысль показалась мне отвратительной? Неужели я так отдалился от гендерной гибкости, призывая к ней других мужчин? Что с того, что один мужчина гладит меня по волосам, а другой играет со мной в «пяточки»? Почему бы нет? Кого это волнует? Не лицемерь…

Это был «Джем Близости», и мы прикасались друг к другу в безопасном пространстве. Очевидно, эти мужчины хотели исследовать разные аспекты своей сексуальности — вполне позитивная тенденция. Я же, испугавшись, захлопнул перед их носами одну из дверей — но в свою защиту могу сказать, что не просил именно таких прикосновений, правда ведь? Я установил правила, очертил границы — в соответствии с договоренностями, — а они прокрались за их пределы.

Получается… вот как выглядит жизнь женщины. Чья-то рука пытается приобнять тебя за плечи, чья-то нога ищет твою под столом, чья-то эрекция прижимается к твоему бедру на танцполе? Напористость, происходящая от якобы данного права делать все, что хочешь. Как будто больший размер — это лицензия на получение удовольствия любым способом.

Я бездумно бродил по району — среди ветшающих многоэтажек, заколоченных магазинов, гниющей на тротуаре выброшенной мебели.

Уверен ли я, что расширение сексуальности способно ослабить патриархальную систему? Если у мужчин есть разные типы мужественности, которые им надлежит исследовать, значит, у них должно быть и несколько типов сексуальности? Время, которое мы тратим на защиту гетеронормативной мужественности, следует расходовать на развитие себя как человека: не защищаться, а расширяться. Учиться расслабляться вместо того, чтобы тревожиться из-за угроз.

Теоретически все выглядело разумно, но в тот момент я сопротивлялся этому. Я чувствовал, что причина — не в моей стареющей мужественности, а в боязни интимности. Конечно, я не люблю, когда ко мне прикасаются незнакомцы, потому что беспокоюсь о своей руке. К этому добавляется вызывающее тревогу неприятие нежности: контакт с человеческим существом приносит боль той холодной твердости, которую я воздвиг вокруг себя, — и действительно, разве те мужчины не были всего лишь нежны со мной? Они же не дергали меня, хихикая, за пенис. Нет, это я привык держать людей на расстоянии вытянутой руки. Обычно мне требуется лет десять на то, чтобы хорошо узнать человека и научиться смотреть ему прямо в глаза.

Учитывая все это, становится понятно: у людей вроде меня выстроены огромные психологические барьеры. И несмотря на некоторую Инаковость, я, как и многие мужчины, являюсь продуктом системы. В повседневной жизни нам еще предстоит проделать большую работу — помимо словесной поддержки перемен в мужественности, — чтобы сбросить с себя уютное одеяльце конформизма. Наряду с пониманием, что помочь мужчинам в будущем можно, не ограничивая мальчиков узкими рамками устаревших учений и не позволяя им попадать в ловушки устаревшего поведения. Свободное самовыражение за пределами предопределенных гендерных ролей начинается с воспитания дома: гостиные наших домов — это территория надежды. Жаль, что мужчины до сих пор работают в офисах допоздна, а потом успевают разве что забежать за кружечкой в паб.

Машины скорой помощи проносились мимо каждые несколько минут. Отделение неотложной помощи в ближайшем госпитале перестало принимать людей, потому что просто не было мест; лечение молодых людей ставилось в приоритет перед лечением пожилых. Коронавирус жестоко ударил по стране, и, несмотря на то что мы в конце концов заперлись в домах, следуя правилам локдауна, на мой взгляд, меры были приняты поздно.

Наша дочь заболела. Мэриан заболела. Я заболел. Наш сын тем не менее чувствовал себя хорошо. Непонятно, подцепили мы тот самый вирус или нет. Мы с Мэриан были напуганы, но скрывали это от детей; день за днем мы ждали, кому из нас станет хуже, кого увезут в госпиталь, и не сомневались: если это не коронавирус, то мы обязательно заразимся там.

В первые дни, когда смертность росла и все закрывалось, было ясно, что это национальная трагедия, мировая трагедия, и нормальная жизнь — походы в магазины, на стрижку, встречи с друзьями — казалась странной фантазией.

На второй неделе локдауна мы все выздоровели и вместе отправились в многомесячную изоляцию. Не появлялось ни малейшего лучика надежды, количество смертей росло, но многие люди, включая меня, находили утешение в размышлениях о том, как изменится жизнь в этой стране, когда все закончится. Я решил пропускать катастрофические ошибки правительства и сосредоточиться на людях. Единство, проявленное во время кризиса, новые отношения с соседями, возрожденное общение, пусть и на расстоянии, с членами семей и друзьями — все это способно принести в мир больше заботы и эмпатии. А какова же роль мужчин во всем этом? Способно ли время, проведенное дома, вызвать в них внутренние изменения? И как они это воспримут?

Несколькими неделями ранее произошло безобидное событие, которое потом стало казаться мне невероятно странным: два человека сидели за столом в пабе с несколькими кружками пива, по телевизору на фоне шел футбольный матч. Картина мужественности, могли бы вы сказать: знакомая и теплая, более дешевая, чем психолог, да и орешки здесь вкуснее. Простые удовольствия, которых мы вскоре лишимся.

Саймон Ганнинг, руководитель CALM, рассказывал мне о том, что количество самоубийств за год выросло на 11%, и объяснял, почему такую статистику стоит считать барометром общественного благополучия. Его организация недавно запустила линию поддержки для бездомных, среди которых риск суицида выше в четыре раза:

На экране позади нас Мохаммед Салах промазал, и камера переместилась на лица фанатов, страдальчески обхвативших головы руками. Саймон помолчал, затем продолжил:

Мы с Саймоном пили и размышляли о том, как можно заставить парламентариев, отвечающих за систему правосудия, доискиваться до причин криминального поведения, а не просто наказывать его.

— И первопричина — опять же маскулинность.

Мужчин поощряют к демонстрации силы и власти, а когда обстоятельства препятствуют достижению этих идеалов, результатом может стать преступление.

Саймон рассуждает о собственном опыте.

Дом там, где твое сердце, или там, где сердце было впервые разбито. Дом — это первая арена для уроков мужественности именно потому, что дом не мужское место. Согласно старинным патриархальным устоям, мужчине надлежало находиться каким-то образом над домашним пространством или как минимум принимать сравнительно малое участие в формировании эмоциональной атмосферы; и дети усваивают эти идеи. Отцовская ответственность огромна, но в течение многих лет после войны воспитание детей не было сферой ответственности отцов. Работа — мир мужчин, дом — мир женщин. Детская травма, питающая столь непродуктивное мужское поведение, часто возникает из-за пугающей фигуры в гостиной или пустоты на ее месте. Хотя присутствие отца ни в коем случае не является условием для теплой, счастливой семьи — это подтверждают семьи, состоящие из матерей-одиночек либо одних только женщин или небинарных людей, — но если с отцом что-то не так, это может оказать деструктивное влияние на дальнейшую жизнь ребенка. Матери тоже бывают кошмаром, однако мы говорим о мужчинах — у них есть склонность либо изображать «мужика в доме», либо отсутствовать эмоционально, а то и физически.

Но отец способен оказать и мощное позитивное влияние. Независимо от последующего опыта, трудно изменить впечатление о мужественности, полученное в детстве. Саймон, который, к сожалению, пил свой напиток медленнее, чем я (не то чтобы я пытался перещеголять его; просто у меня есть определенные проблемы с общением, и для их преодоления требуется больше алкоголя), рассуждал о трудностях всех гендерных отношений в этом мире:

Если мир должен измениться во имя равенства, отцам придется включиться в процесс дома — из вполне практических соображений. В 2019 году организация Promundo выпустила доклад «Положение отцов мира» (State of the World’s Fathers), содержащий анализ данных о 12 000 мужчин из 11 стран, включая Великобританию. Согласно ему, мужчины выражают желание проводить больше времени с детьми, а 93% британских пап утверждают, что «сделают все возможное» для участия в раннем развитии своих детей, однако только 44% из них взяли полные две недели отпуска по уходу за ребенком. Более того, отцам позволено брать так называемый родительский отпуск по окончании аналогичного у матери — фактически это узаконено с 2016 года, — но менее 1% из них воспользовались такой возможностью. По сути никто. Почему? Отсутствие реальных стимулов от работодателей, желающих, чтобы мужчина фокусировался на прибыли, неравная оплата — женщинам платят меньше, соответственно, если гетеросексуальной паре предстоит потерять одну зарплату, скорее всего, будет решено отказаться от зарплаты женщины, из-за чего в будущем она может не рассчитывать на больший доход, — и культурные табу; все складывается не в ее пользу. Плюс, конечно, уход за детьми выглядит как тяжелая и грязная работа: «Это мужской мир, и мы не должны вытирать какашки».

Я сидел с Гэри Баркером из Promundo и его дочерью в книжном магазине «Ковент Гарден». Они американцы и выглядят так, будто сошли с обложки глянцевого журнала; я же, пробежав под дождем, походил на чудака, вывалившегося из водосточной трубы. Дочь Гэри не участвовала активно в беседе, но удивила меня своим спокойным отношением к теме: молодая студентка американского университета, она привыкла к тому, что гендерные роли занимают верхние строчки в повестке дня.

Гэри основал Promundo после долгой работы в бразильском Рио-де-Жанейро; там он пытался найти альтернативные жизненные пути для мальчиков из фавел, чтобы удержать их подальше от банд. Этот свой опыт он описал в книге «Умереть, чтобы стать мужчиной» (Dying to be Men). Бывшие члены банд вошли в штат Promundo — организация начиналась с 20 таких молодых парней; они были промоутерами и соавторами программы «Мужество 2.0», которая легла в основу образовательной деятельности подобных объединений в разных странах. Сейчас Promundo работает с правительствами и неправительственными организациями по всему миру, собирая данные и обучая мальчиков и мужчин способам борьбы с гендерным насилием и регрессивной маскулинностью, которая, как правило, стоит за ним. Существуют огромные различия в положении мужчин разных стран, но есть у них и кое-что общее. По словам Гэри, ключевая особенность — это контроль мужчин над женщинами, а также то, что мужчины являются кормильцами. Гэри называет это «ловушкой дающего».

Мужчины связывают себя с работой. Мужчина — часть трудового мира, и это значит, что работа становится составляющей его личности, а коллеги — его племенем, поэтому потеря работы способна разрушить его. Потеряв свою предыдущую работу, я увидел в этом осуждение меня как мужчины: не перерыв в карьере, а мой личный провал. Согласно статистике мужских самоубийств в Великобритании, хуже всего обстоят дела в регионах с высокой безработицей, а самая высокая вероятность самоубийства — в возрастной категории 40–60 лет. Потеря работы, безусловно, влияет на это, разрушая семьи, склоняя к зависимостям, но есть и более важный аспект: она оборачивается потерей самого себя для любого, кто вырос с мыслью, что мужчина обязан быть кормильцем.

В наше время, как мы знаем, работающие мужчины не ограничивают себя рамками самоутверждения с девяти до пяти, они открывают для себя фитнес, экстремальный спорт и путешествия как важные составляющие жизни. Им доступны новые способы самоидентификации и развития.

Мысль о том, чтобы провести время дома с семьей, однако, до сих пор выглядит менее привлекательной. Конечно, некоторые известные отцы демонстрируют в Instagram любовь к своему дому и семье, поддерживаемые восторгом подписчиков, но статистически, глобально, мужчины не воспринимают дом как «свое место». Особенно если речь идет об уходе за детьми.

Доклад Promundo «Положение отцов мира» утверждает: когда мужчина более активно участвует в воспитании детей, результаты впечатляют. Согласно исследованию, мужчинам достаточно всего на 45 минут в день увеличить количество неоплачиваемого времени, посвященного заботе о детях (которое сейчас непропорционально разделено между родителями — не в пользу женщин); это даст женщинам больше времени на карьеру и улучшит качество жизни как отцов, так и детей. Даже Скандинавия с их «латте-папами» (мужчинами в декрете) не добилась равенства в этом вопросе, а в местах вроде Египта и Юго-Восточной Азии женщины трудятся в десять раз больше, чем их мужья; мужчины в этих странах будут опозорены, если поделят труд поровну с женами. Во всем мире царят одни и те же представления — о контроле над женщинами, о разделении труда на женский и мужской и роли мужчины-кормильца в семье.

Гэри предлагает не осуждать мужчин за это, а попытаться достичь результатов более продуктивным способом.

— Нам нужно понять и принять, что зачастую именно таким образом мужчины удерживаются на плаву и выполняют требования, которые, по их мнению, им предъявляет мир, — говорит он.

Задача — не покончить с мужественностью, а развить ее. Поощрять мужчин, подталкивая к более позитивным проявлениям. В этом есть огромный потенциал — учитывая, насколько сильно влияет на детей противоположное поведение, когда мужчина отсутствует или утверждает свою власть насилием, считая, что его мужественность расшатывается в этом женственном мире.

— Значимый фактор, провоцирующий насилие (в особенности домашнее, против ближайшего партнера, но и другие его формы тоже), — это то, что они видели дома, — говорит Гэри.

Гэри подчеркнул, что не предлагает превратить насильника в жертву или стигматизировать мужчин, ставших в детстве свидетелями насилия. Он призывает признать, что:

Работа Promundo над тем, чтобы «мужественность стала видна» (обучение мальчиков уважению, вниманию и сопротивлению насилию), как и глобальные исследования маскулинности, проводимые в партнерстве с влиятельными организациями вроде Unilever, — все это привлекло к их деятельности внимание ВОЗ и правительства, потому что всем ясно: то, что происходит в домах страны, напрямую влияет на качество жизни народа страны.

Для Чарли Уэбстер домашнее насилие — сердце социальных проблем, с которыми сегодня вынуждена справляться Великобритания. С этой харизматичной ведущей и борцом за права из Шеффилда я разговаривал по телефону. Чарли, кроме того, член комиссии Министерства юстиции, представляющей интересы жертв домашнего и сексуального насилия. Она рассказала мне, что видит последствия повсюду.

Чарли говорит от имени мужчин и женщин, жертв жестокого обращения в семье, и стремится к тому, чтобы это не превратилось в гендерную войну. Согласно статистике, в большинстве случаев насилию подвергаются девушки и женщины, а с 2018 по 2019 год количество женщин, убитых нынешними или бывшими партнерами, выросло на 27%; однако треть жертв домашней жестокости составляют мальчики и мужчины. Жертвы мужского пола страдают и от еще одного побочного фактора, связанного с маскулинностью: общество рекомендует мужчинам просто забыть об этом, и, если у них это не получается, их стыдят снова и снова.

— Язык крайне важен, — говорит Чарли.

Чарли выросла с тремя братьями в неблагополучной семье. Травма, по ее словам, была у каждого из них, но общество, как правило, смотрит на это иначе. Она рассказала о своем посещении проекта для молодых парней, которые больше напомнили ей насильников, чем жертв.

«Жестокость» — термин, который использует Чарли вместо «насилия»; последнее концентрируется лишь на физических аспектах, в то время как психологическая жестокость не меньшая проблема. Законодательство отстает в этом вопросе: даже если вы пережили 30 лет ада, полиции, чтобы приняться за расследование, нужен случай нападения или нанесения тяжкого вредя здоровью, так что эти 30 лет значат меньше, чем одно нападение. 85% жертв домашней жестокости никогда не связываются с полицией и не обращаются в суд. Чтобы сломать это табу, Чарли ведет подкаст «Необсуждаемое».

С ее точки зрения, домашняя жизнь и окружающая среда — ключевые факторы, закладывающие основу в мужскую дисфункциональность, особенно когда речь идет о молодых парнях, задержанных за уличное насилие.

Чарли указывает на связь между домашней жестокостью и суицидом; как будто один маленький осколок зеркала из сказки, попав обществу в глаз, принес столь ужасные проблемы:

В этом и состоит глубокая истина маскулинности: особая среда формирует ее особую форму. Среда и есть маскулинность: там, где ценится гегемонная маскулинность, мужчины следуют определенным сценариям. Мы все действуем так, как диктует нам мир, в котором мы выросли, и повторяем те способы взаимоотношений, которые наблюдали в нем. Нам необходимо развивать в мужчинах самоуважение и самоценность, не зависящие от соответствия каким-то физическим требованиям, — но одновременно мы сами должны коренным образом пересмотреть свое отношение к мужской ценности. Начиная с роли мужчины в доме.

Мы знаем, к каким разрушительным последствиям ведет сила, находящаяся в руках отцов, и можем (должны!) поощрять другие способы поведения. Дети расцветают при поддержке отцов: безопасность и теплота создают стену, защищающую ребенка как изнутри, так и снаружи. Отец в роли заботливого родителя и защитника, способный без стеснения показывать свои чувства, оказывает огромное влияние на своих детей и на тот след, который они оставят в мире.

Напоследок Чарли дает мужчинам совет:

В лесу, на окраине графства Кент, в секретном месте, известном немногим, стоит огромный дом с вертолетной площадкой, обвешанный камерами наблюдения. В этом доме меня ждал человек, которого мне однажды отрекомендовали как «неприятного, но хорошего». Кстати, это сказала его жена.

Кев прежде служил в спецназе, а сейчас он бизнес-гуру, советник правительства и враг всех дураков. Он не любит ходить вокруг да около. Болтовня здесь запрещена. Визит к нему похож на посещение антиклиники: за вашей кожей там не ухаживают, а сдирают ее к чертям. И дело не в мачизме: Кев ненавидит любое притворство. Мне нравится находиться рядом с ним, и есть в этом что-то извращенное, ведь у меня нет возможности спрятаться.

Мы встретились с ним за несколько месяцев до начала локдауна. Я люблю приходить в его дом — будто на вечеринку в бункере, где можно напиться и сбросить груз с души. Где удается поговорить с тем, кто, возможно, является полной моей противоположностью; тревога ненадолго улетучивается, все открыто и понятно. Ему на это наплевать, по его словам. Его жизненная позиция — результат многих лет борьбы с трудностями детства: он рос в детских домах, подвергался травле в школе, страдал от жестокого обращения, сбегал, насиловал и воровал и в итоге в 16 лет предстал перед судьей, который предложил ему выбор: пойти в тюрьму или на военную службу. Кев предпочел последнее и сосредоточил свой пугающе высокий интеллект на карьере в спецназе. После увольнения со службы он прекрасно обустроился. По сути, он один из тех людей, глядя на которых ты думаешь: что я делаю со своим временем? Я не могу видеть «Мустанг» в его гараже — это слишком больно. Однако меня поражает та открытость, с которой Кев говорит о своей семье.

Во время нашей встречи в домашнем баре Кева, украшенном винтовками, пистолетами, патронами и прочими сувенирами — я думаю, что это сувениры, но, возможно, это и настоящее оружие, — его жена и дети периодически заходили в комнату, и я заметил, что его поведение и яркая лексика не менялись при обращении к ним. Чувствовалось, что в этой комнате живет чистая и неукрощенная, такая неупорядоченная человечность, которую можно схватить, потрясти. Я спросил, вникает ли он в проблемы своих детей. Я много раз наблюдал, насколько минимальным бывает взаимодействие отцов с трудностями реальной детской жизни, их тревогами, связанными с отношениями, — обычно это материнская епархия. Кев считает, что в функциональной семье все должно быть иначе, и он сознательно создал безопасное пространство, в котором могут общаться члены его семьи. По его убеждению, это особенно важно для младшего сына.

— Мальчики должны понимать свои эмоции, — сказал он, бросив в меня гранату и еле удержавшись от смеха, когда я в панике уронил ее на пол.

Он продолжил типичной проповедью о том, почему именно отцам надлежит прививать социально ответственные ценности новому поколению мальчиков.

Таким образом, взаимодействие с мальчиками, в процессе которого родители поощряют выражение эмоций, принципиально; нельзя позволять им закрываться в себе. Это, конечно, может поднять уровень шума, но как минимум предотвратит одинокое и разрушительное погружение в безмолвие.

Семья Кева следует правилам, разработанным в спецназе:

Смысл не в том, чтобы подчиняться армейскому уставу, а в том, чтобы почерпнуть в этих правилах полезные мысли. И, вооружившись ими, составить собственный устав. Если мы заглянем в самые глубины души, что там увидим? Кем мужчина хочет стать? Какое влияние он способен оказать на общество? Кому он сумеет помочь?

Позже, когда мы достигли более психоделического состояния, Кев показал мне свою коллекцию зубов динозавров. Он провел зубом тираннозавра по моей руке, чтобы я ощутил острые, зазубренные края, а потом продемонстрировал несколько наконечников стрел каменного века. Я держал наконечник в ладони, думая о человеке из Чеддара, и чуть не пустил слезу (ее крепость была бы примерно 40 градусов).

— Человеческий гений, — проблеял я. — Невероятное развитие нашего вида… В этом должен быть какой-то смысл…

Древние люди, обтачивая эти камни, делали это не для того, чтобы похвастаться в Tinder: они решали реальные проблемы. Вместо того чтобы застрять в западне прошлого, разве не прекраснее жить с мыслями о будущем, способствуя развитию человечества? Разве это не приключение, не вызов для мужчин — шагнуть за пределы Мужского Бытия к статусу Продуктивного Человека?

Мы побеседовали по телефону с Алексом Холмсом, представителем нового поколения молодых мужчин, стремящихся воспитывать следующее поколение в духе равенства и взаимоуважения. Алекс — авторитетный создатель программы «Послы против буллинга» (Anti-Bullying Ambassadors), в рамках которой волонтеров обучают оказывать видимую поддержку детям, подвергающимся травле в школах (сейчас в школах Великобритании работают 33 000 таких послов); кроме того, он заместитель руководителя фонда Diana Award, который выделяет часть наследия принцессы Дианы на поощрение вдохновляющих молодежных проектов.

— Мы уверены, что именно молодые люди способны изменить настроения и способы поведения в обществе, — говорит Алекс о сути своей работы.

Несмотря на важность вовлеченности родителей в воспитание, не стоит сбрасывать со счетов и поддержку сверстников. Именно поддержку, а не насаждение гендерных предрассудков. По мнению Алекса, традиционные формы выражения мужественности играют определенную роль в буллинге. Мальчики, подвергающиеся травле, не ищут помощи, потому что не хотят, чтобы их стыдили за проявления слабости (на этом этапе и помогают послы). Он также замечает, что инаковость — это причина многих случаев травли:

Алекс утверждает, что основной источник разобщающих настроений (судя по тому, что он вынес из разговоров с детьми) — это семья.

Это классический стереотип «неправильного» отцовства, поддерживающий идею уличной «школы кулаков», согласно которой нельзя показывать слабость, для победы необходимо нарастить мышцы и «стать мужиком». Однако продуктивнее было бы, по мнению Алекса, «выделить время на изучение эмоций и способов их выражения».

Алекс считает, что перспективы, открывающиеся за пределами обычного окружения мальчиков, способны помочь им измениться.

Это одно из средств защиты: мы открываем мальчикам разные типы маскулинности ради будущего, в котором они не станут подстраиваться под немыслимые идеалы ограничивающей мужественности, а постараются создать собственную.

Самостоятельность. Личный выбор и ответственность. Твоя жизнь формируется не только семьей, в которой ты вырос. В определенный момент ты сам становишься у руля. Если в прошлом есть стыд или травматический опыт, люди зачастую пытаются идти вперед, не оглядываясь назад, и это важное человеческое качество — мы можем оставить позади прошлое и боль и двигаться к новым свершениям. Такая жизнестойкость спасительна. Но если мы продолжаем прятать от себя прошлое, со временем оно способно взять реванш. Взгляд через плечо, отвращение к собственной руке, заставляющие снова и снова проигрывать перед мысленным взором сцены из прошлого. Рано или поздно придется разбираться с этим.

Социальные сети могут постоянно напоминать тебе о прошлых глупых твитах и тормозить твое личностное развитие, но их особая привлекательность состоит в том, что они дают возможность редактировать жизнь. Позволяют создать эдакого экранного «я» — отфильтрованного поверхностного персонажа, понятную публике личность, спектакль для толпы, которая никогда не увидит того, как трясет тебя за кулисами. Это вполне похоже на повседневную жизнь — показное гендерно-специфичное поведение, — однако социальные сети усугубили эти тенденции: они поощряют особый тип зависимости от собственного образа и оказывают кошмарное давление, требуя неустанно поддерживать его. Давление это вызвано желанием конкурировать с другими, выискивая фальшь или недостатки в образе, копаясь в старинных «удаленных» постах с целью найти доказательства аморальности, заслуживающей худшего, чем смерть, наказания — отмены.

Это давление накладывается на поток новостей о катастрофах, на навязчивый маркетинг со слежкой за телефоном, на одноклассников, возникающих из ниоткуда и тянущих обратно в прошлое, на симпатичных котяток и знаменитостей, говорящих глупости, — на все это, требующее внимания в постоянно ускоряющемся темпе. Выходные заполняются потоком электронных писем и приложениями для совместной работы, создатели которых поставили себе задачу сделать самую тупую офисную рутину затягивающей похуже наркотиков. Жизнь сегодня — это безумная попытка успевать хотя бы что-то, и в этой гонке легко теряются ваши более глубокие проблемы, желания, психологическая неустроенность.

Безусловно, это влияет на мужскую психику.

Много лет назад на мое детство опустилась тяжелая завеса, через небольшие отверстия в которой я мог иногда посматривать на то, что усердно старался забыть. Гиганты и лилипуты в опилках на Халлской ярмарке, запах жира и тянучек, возбужденные крики, папа держит обе мои руки в одной своей и дует на них. Половина сладкого яблока, термос с супом, беготня по пустым трибунам стадиона клуба Rovers субботним вечером. Бабушка и дедушка машут нам с поля Коттингема, а мы с сестрой и мамой несемся мимо на поезде в Беверли (в моих воспоминаниях они такими и остались — до сих пор машут вслед нашему поезду). Я постоянно прячусь за ногами матери от незнакомцев. Прячусь за диваном от пришельцев из «Доктора Кто». Прячусь на дереве в саду, пылая от стыда. Тащу чемодан с игрушками по дороге, убегая из дома в четыре года, уверенный в том, что мама все равно поймает меня — вечно убегающего, но никогда не уходящего насовсем. Затем я ухожу в себя. Подростковые годы были трудны и остались в глубокой тени. Внезапная вспышка в памяти освещает образы сексуальной тревоги, проведенные в спальне часы тупого паралича с расфокусированным взглядом; отключка, находясь в которой я потихоньку строил мужской панцирь, чтобы спрятаться в нем.

Часть процесса взросления ребенка — отторжение родителя. Я боюсь этого. Отцовство стало одной из причин, по которой я решил разобраться с тем, кто я такой; но что более важно — общение с детьми позволило мне легально и естественно демонстрировать нежность, любовь и уязвимость. Теперь я страшусь того неизбежного момента, когда мои повзрослевшие дети отторгнут меня и непременно увидят во мне того неловкого мужчину, который как-то написал в своей книге, что надо быть с ними нежнее.

Хитрость любого отца в таких обстоятельствах — оставаться рядом и ждать, потому что дети могут вернуться из темноты взрослой жизни. Мой отец поступил так, и я вернулся. Естественным образом наши новые отношения сводились в основном к разговорам о спорте в пабе, но со временем мы начали говорить и о семье. О его деде, который был, как я понял, крепостным у местного землевладельца; возможно, в этом причина моего беспокойства, которое я испытываю в присутствии высокопоставленных людей. Я слушал и о его отце, моем дедушке, работавшем в Халле кондуктором автобуса; у него, как выяснил отец, в городе была вторая семья, и ему пришлось пройти через развод во времена, когда никто не разводился. Хотя мы это никогда не обсуждали, это, безусловно, повлияло на моего отца: не совсем травма, скорее, осознание того, что в людях заключено больше, чем видно на первый взгляд. Каждый человек сложнее, чем кажется; просто обычно он этого не показывает. И ты сумеешь узнать об этом, лишь заговорив с ним. Я еще много чего могу поведать о своем старинном неприятеле — разговоре.

Я решил вернуться в «Мужской клуб Энди».

Свое возвращение я представлял в красках. Я сижу в круге, ожидая, когда до меня дойдет мяч, и ощущая наплыв эмоций. Ведущий спрашивает: «Есть ли что-нибудь, чем ты хотел бы поделиться?», и я сжимаю мяч. Словно видеокассету вставляют мне в голову, и вся моя жизнь несется в ускоренном темпе на внутреннем экране. Химические вещества и гормоны наполняют мою кровеносную систему. Датчики безопасности Стандартного Мужчины воют сиренами, полиция мужественности в моем сознании срочно выезжает на место, чтобы заткнуть мне рот, — и обнаруживает, что уже поздно.

Когда я был здесь в последний раз, — сказал бы я, — я не сумел признаться в том, что реально беспокоило меня. Теперь я собираюсь…

После паузы, во время которой все присутствующие затаили бы дыхание, я медленно, драматично поднял бы левую руку.

Моя рука деформирована. У меня на ней три пальца, а не… ну… как положено.

Мужчины смотрели бы на меня, но никто не был бы шокирован, все выразили бы лишь сочувственный интерес к тому, что я скажу дальше.

Это не очень-то ужасно — многие люди находятся в куда худшем положении, — произнес бы я весомо.

После я позволю себе пустить одну слезинку в стиле Грегори Пека. И все закончится. Мужчины мне похлопают. И я успокоюсь, готовый двигаться дальше.

Я столько раз разыгрывал эту сцену в голове, что казалось, будто бы уже прошел через все это — и вроде ничего больше не нужно делать. Сентиментальность способна здорово путать мысли. Я рыдал на кухне, вспоминая опыт, которого у меня не было. Собственную смелость. В конце концов дошло до смешного, и я понял, что обязан пойти в «Мужской клуб Энди» — хотя бы посмотреть, что получится в действительности. Смогу ли я выступить так, как воображал, рассказать о своей руке группе других мужчин? Я должен это узнать.

Но пока я готовился к поездке, редкие упоминания о коронавирусе в СМИ переросли в нескончаемый репортаж о пандемии. По мере того как вирус распространялся от Китая к Европе, полки супермаркетов пустели. Я присоединился к обезумевшим папашам, охотящимся за припасами, — как в фильме о зомби. Все это казалось нереальным. Когда Италия закрылась, ежедневно фиксируя огромное количество смертей, не верилось, что это происходит. Поразительно, тогда мы думали, что беда обойдет нас стороной. Я не пошел в «Мужской клуб Энди». Я вообще никуда не пошел. И это продолжалось долго.

С течением времени количество смертей от коронавируса стало просто цифрами. Мы сидели дома, в безопасности, удачно избежав встречи с этой заразой, и с трудом верили в то, что такое множество людей борются за каждый вдох при помощи ИВЛ. В конце концов все опять открылось, и можно было вернуться к обычной жизни — с домашним обучением, новыми программами фитнеса для похудения, любительским садоводством, — почти забыв о страхе. Лишь время от времени, читая истории семей, потерявших своих родных, или слыша о том, что друг друга умер, или высовываясь из окна, чтобы поприветствовать медработников, мы ощущали весь ужас тех первых недель…

День тянулся за днем, и я неосознанно собирал вокруг себя все, что определяло меня как человека. Мои дети, моя жена, мои книги, любимые фильмы, старая музыка. Я чаще общался с родителями и восстанавливал связи с забытыми друзьями. Мне нравилось, что сын и дочь всегда дома, нравились их школьные задания, рисунки, вся эта возня и даже вечный беспорядок. Я чувствовал, что живу полной жизнью — так, как не жил много лет. Возможно, из-за смерти, ходившей вокруг: я был обязан бросать ей вызов.

Я размышлял о том, что этот период может стать переломным для мужчин. Вынужденное избавление от рабочей рутины — особенно это касается молодых отцов, вероятно сначала пришедших в ужас от необходимости круглосуточно ухаживать за детьми и убирать дом, — способно принести неожиданные и благоприятные плоды. Новый взгляд на собственный дом, основанный на понимании тех реалий, которые позволяют ему функционировать изо дня в день. Несомненно, некоторые отцы и так занимались всем этим, но для куда большего числа мужчин, не имевших на быт и детей времени или желания, это стало откровением. Полагаю, многие считали это кошмаром, но я задавался вопросом: есть ли шанс в этом новом послекризисном мире, что мужчины полностью займутся домашними делами и не захотят ничего менять. Возможно, хорошим вариантом был бы гибкий рабочий график; возможно, в следующий раз кто-то запросит более длительный отпуск по уходу за ребенком; возможно, 45 минут в день будут охотно использованы. Возможно, мир изменится навсегда.

Множество утопических фантазий появилось во время локдауна. Когда вы защищены от реалий мира, легко проецировать свои идеи на чистый лист, образованный пустотой за окном. Один из таких воздушных замков рухнул, когда я узнал статистику: во время локдауна резко возросло количество случаев домашнего насилия. Обвинений и вынесенных предупреждений в Лондоне стало больше на 24% в первый месяц кризиса, и, по мнению столичной полиции, намного больше жертв страдали молча, опасаясь, что их арестованный партнер потеряет работу и загонит семью в еще большие финансовые трудности. Не в каждом доме люди чувствуют себя как дома. В некоторых стенах живут не только люди, но и длинные истории алкогольной зависимости и психопатий. Среди жертв, конечно, есть мужчины, однако большая их часть — все-таки женщины. Кроме того, многие работающие женщины сообщали, что буквально превратились в домохозяек из пятидесятых, потому что их мужчины-партнеры отказывались от любых домашних обязанностей. Хочется спросить: какие аспекты защитной маскулинности так себя проявили?

Тем не менее я старался сохранять позитивный настрой и верить, что перемены не утопия. Борьба за человеческие души начинается с поиска того, во что можно верить, того, что покажет способ стать лучше. В какой-то момент мужчины прекратили этот поиск, и следовало начать его заново. Где-то впереди всех нас ждет могила, возможно, она ближе, чем мы думаем, — и в оставшееся время надо как минимум попробовать найти свет. Вдруг вирус — это шанс начать?

Люди, с которыми я беседовал в этот период, так или иначе подводили итоги. Поэт Дерек Оуусу, автор книги «Это напоминает мне» (That Reminds Me), оставался дома с матерью, но жаловался, что его проблемы с психикой усугубились, так как «сломались его механизмы выживания». Обычно он сочинял на улице, во время прогулок, но теперь это стало невозможно:

Боксер Конор Бенн, с которым мы связались через Zoom, признался: ему нравится, что с ними сейчас живет его отец — бывший мировой чемпион по боксу Найджел Бенн — и что его жена работает из дома. Конор размышлял о том, как вернулся к тому, что на самом деле имеет для него значение. И признал: он эмоциональный мужчина.

— Люди думают, что боксеры суровые, но я, пожалуй, плачу чаще, чем моя жена. Я очень эмоциональный парень. Чувствительный. Ты смотришь, как я боксирую, и думаешь: «Не, он не может быть таким — это я такой». Напоминаю: вы слышите это признание от человека, который больше всего на свете жаждет окончания локдауна, чтобы «врезать другому парню по морде».

Я тоже желал этого. Нет, не «врезать другому парню», но собраться с силами, вернуться к основам, решительно схватить искру жизни. Ощутить, как на сцену выходит новый, более развитый «я».

Мои дети верят в меня. Моя жена верит в меня. Я должен верить в себя. Сколько можно прятаться?

А моя рука? Ну, я могу относиться к ней так же, как мои дети. Без стыда, с юмором и честностью: «Папочка, почему у тебя такие пальцы? Они болят? А вот этот особенно странный. Не волнуйся, я помогу».

В этом же нет ничего особенного — да и никогда не было.

«Настоящего мужчины» не существует. Истинной мужественности не существует. Все, кто считает иначе, — либо под наркотой, либо работают в рекламе.

Нет единственно возможного способа быть мужчиной. Если бы он был, мы до сих пор сражались бы с медведями в пещерах. Однако в мир пришла цивилизация — и это не только женская заслуга. Понятно, что в разных обществах, странах, исторических периодах существовало и существует множество форм мужественности. Музыка, искусство, наука, не знаю… пчеловодство — все это лишь демонстрирует, как много достойных мужей (людей!) занимаются столь разными делами.

И сегодня есть мужчины, считающие, что нам следует вернуться к медведям в пещерах: в этом и состоит общее предназначение всех мужчин, а сон под одеялом — предательство мужского сообщества. Таких мужчин часто называют мужланами. Но правда в том, что мы не должны выбирать между пещерой и одеялом: мы можем делать и то и другое либо остановиться на любом другом промежуточном варианте. Я, например, готов бороться с одеялом и спать под медведем, если он пообещает не играть в «пяточки».

Это вопрос мужественностей — во множественном числе. Не одной — нескольких. Внутри одного человека. Это необходимо принять вместе с идеей о том, что вокруг нас много разных мужчин — и внутри каждого из нас много разных мужчин.

Не могу сказать, сколько точно. Трудно подсчитать даже, сколько в среднем. Во мне, если приглядеться… больше четырех, думаю. Четыре минимум. Но у меня есть психические проблемы, связанные с искаженным восприятием физического дефекта, так что я, вероятно, более зажат, чем большинство.

Однако я понял, что могу проявлять свою человеческую сущность большим числом способов, чем знаю за собой. И скорее всего, стремление быть как все ограничивает изучение этих возможностей. Оно загнало мою эмоциональную сторону за глухой забор частной жизни, где я открывался лишь перед женой и детьми. Дома я могу быть бестолковым, тупым, нежным, смешным, ранимым, слабым, злым, ярким и скучным — сколько заблагорассудится. Но, выходя за дверь, я будто прохожу через 3D-принтер в обратную сторону и становлюсь плоским.

Вероятно, это случается со всеми; на открытых пространствах мы принимаем необходимые защитные меры. А многие женщины нуждаются в буквальной физической защите. Мужчины способны на насилие, оскорбления и жестокость любого рода — неприятно осознавать, да, однако это происходит так часто и против такого количества людей, что уже считается частью нормализованной мужской самоидентификации. Подобное поведение можно отнести на счет эволюционных импульсов, но я поспорил бы: все-таки это выбор, сделанный из-за убеждения, будто именно таким и должен быть мужчина. Это убеждение нам преподносят авторитетные фигуры, о нем мы слышим от других мужчин, оно покоится на плечах многих исторических личностей. Приемлемая форма мужественности, таким образом, абсолютно неприемлема.

Требуются смельчаки. Смелость состоит в том, чтобы отойти от толпы и сделать то, что другие не смогли.

Мужчины должны понять это, ведь мир вокруг меняется. Прошлому надо позволить уйти, потому что прошлое слишком заботилось о безопасности, о следовании старинным идеалам; между тем будущее движется в другом направлении.

Однако многие мужчины, занимающие руководящие позиции, тратят свою энергию на торможение этого будущего. Те, кто ставит картонную фигуру сильного мужчины на то место, где должен быть Человек. Те, кто настаивает, что все в порядке. Те, кто протестует на улицах против неравенства в обществе, — крикуны, жаждущие внимания. Мужчины, сократившие число возможных градаций мужественности до двух: Альфач и Лузер.

Так проявляется подавление. Его хватка слишком сильна. Оно бьет по нервам. Корни его — в старомодном позерстве. Будущее — в гибкости: в связях между людьми и разнообразном опыте. Никто не обязан довольствоваться лишь тем, что навязывают семья, друзья, коллеги, кто угодно. Нужно искать себя.

Безумно надеяться на то, что все станут разделять одни и те же ценности, но у нас за плечами маячит Настоящий Мужик; его образ слишком привлекателен. Страшно чувствовать, что тебе не за что зацепиться внутри себя, и потому мы ведем себя как он, даже если не ощущаем себя такими. Очень много выдумок связано с установками о том, Каким Должен Быть Настоящий Мужик. Мужчина не плачет, мужчина не целует других мужчин, мужчина обеспечивает всю семью, мужчина не садится на пассажирское сиденье, мужчина не носит яркую одежду, мужчина придумывает имена для своих инструментов… Боже, неужели вся эта дурь имеет над нами власть? И ведь из-за своей кажущейся неспособности быть мужчиной мы становимся дисфункциональными. Стесняясь этого, мужчины гибнут от суицида. А другие мужчины следят, чтобы все эти выдумки продолжали жить; более того, они предъявляют такие же абсурдные требования к женщинам, а потом заставляют их соответствовать им всеми способами — вплоть до насилия (женщина убирает в доме; женщина растит детей; женщина должна быть добродетельной; женщина, показывающая свои ноги, сама напросилась; женщине нельзя показывать свое лицо; женщина — сосуд греха…).

Настоящий Мужик — неплохой актер. Он просто хорошо исполняет роль, отлично вжившись в свой гендер, играет по затасканному сценарию.

Обычно мужчины не склонны замечать, как это влияет на отношения. Мир, в котором они выросли, — их единственный мир. Однако, сменив среду или коллектив, можно изменить и себя. Безусловно, «изменить себя» не значит стать полностью другим человеком: это значит исследовать другие стороны своей личности, вырасти. И именно в этом смысл — в росте. От одной мужественности — ко многим.

Я думаю, такие открытия происходят постоянно, просто о них не говорят. Мужчины могут порхать от образа воина к образу метросексуала; по пути на работу они выбирают кроссовки в интернет-магазине и в следующую секунду уже спасают жизни от атаки террористов. Мы меняем подгузники утром и прыгаем из самолета с парашютом вечером.

Если мы сумеем более глубоко исследовать это и выразить, вместо того чтобы продолжать бессмысленное стремление к статусу Настоящего Мужика, то сможем пережить самые темные времена. Спасибо людям, которые говорят об этом и помогают другим спастись из личного ада, созданного ими самими. Людям, прорвавшимся от боли к свободе.

Ньюкасл готовился к Рождеству. О вирусе еще не было ни слуху ни духу, хотя теперь говорят, что он уже бродил поблизости. В то время массовые смерти казались глупым вымыслом, и на дворе стоял один из тех деньков средней паршивости, на которые только и можно рассчитывать в Англии.

Я шел мимо пабов и ларьков с шаурмой в сторону промышленных предприятий, окружающих город, к одной из пограничных зон с пустыми парковками, грязными казино, магазинами подержанных автомобилей и заброшенными зданиями. Другая сторона города, не показанная в туристических буклетах, но не лишенная очарования.

Напротив колледжа Ньюкасла, рядом с рестораном Hong Kong на Джордж-стрит, расположилось заведение Social. На вид — очередная модная кофейня, но на самом деле это кафе и парикмахерская, принадлежащие Road to Recovery Trust. Здесь создано безопасное пространство для людей, избавляющихся от зависимостей, где они могут работать, посещать консультации и отдыхать; это место силы для всех, кто пытается разорвать порочный круг пагубных привычек. Social также известен своими новогодними дискотеками, которые «не заканчиваются дракой, падением на пол и арестами. Вместо этого в конце все вместе прибираются, пылесосят и разъезжаются по домам на своих машинах, так как могут сесть за руль». Так сказал Питер Митчелл, исполняющий обязанности генерального директора, который провел для меня экскурсию.

На первом этаже разместилось кафе, оживленное в обеденное время и примечательное тем, что немногие его посетители сидели, уткнувшись в гаджеты: большинство разговаривали, в том числе с людьми за соседними столиками. Кафе это открыто для всех, однако прежде всего оно является основным на северо-востоке местом, где обсуждаются проблемы зависимостей; именно в этом регионе Англии количество смертей от алкоголя и наркотиков значительно превышает среднее по стране.

— Вон городской советник по вопросам наркозависимости беседует с двумя старшими офицерами полиции, — кивнул в их сторону Питер. Затем мы прошли наверх — посмотреть большой зал для мероприятий и меньшие по размеру комнаты, в которых проводятся занятия двенадцатиступенчатой программы, основанной на воздержании. На маркерной доске я прочел: «Анонимные алкоголики», «Анонимные наркоманы», «Анонимные игроманы», «Анонимные эмоционалы» и «Анонимные шопоголики». Онлайн-шопинг — это новая серьезная зависимость, по словам Питера. Увидел я и небольшие комнаты для индивидуальных встреч — в них часто проводятся финансовые консультации.

— Многие люди, проходящие реабилитацию, имеют большие долги, так как зависимость вытянула из них все, — говорит Питер.

Если вы живете в неблагополучном районе и, не видя перспектив, находите утешение в зависимости, то вы автоматически выпадаете из системы, и в этом состоит главная проблема. Суровая реальность нашей страны такова: тот, кто родился в бедности, считается человеком низшего ранга, и система относится к нему с чиновным презрением.

Мы смотрели в окно на расстилающуюся перед нами улицу. Питер рассказывал о своей предыдущей журналистской деятельности: он руководил командой местной телепрограммы Look North, не стесненный никакими ограничениями, и был настоящей занозой в боку местных организаций, погрязших в коррупции и некомпетентности. Глаза его блестели, когда он вспоминал это. Позже он неоднократно говорил о себе как о некогда успешном человеке, но, мне кажется, борьба за права людей помогает ему чувствовать себя живым, и именно потому он продолжает заниматься тем же: этот новый смысл изменил его, и материальные ценности перестали быть приоритетом. Такое бывает, когда побываешь в аду и вернешься назад.

На телевидении его жизнь вращалась вокруг серьезной работы, серьезной выпивки и серьезных мужчин: культура Пьяной Британии, в которой работа и пьянка конкурируют за звание основного жизненного приоритета, полностью стирая разделяющие их границы. После нескольких жизненных ударов Питер решил сосредоточиться на выпивке, вскоре потерял все и стал проводить дни с бутылкой водки в тени церкви. Всемирная организация здравоохранения называет зависимость болезнью, но Питер считает, что это, скорее, психологическое состояние: навязчивость.

— Будучи алкоголиком, я либо пил, либо планировал следующую пьянку, и счет шел не на рюмки, а на бутылки.

Начать реабилитацию было трудно, но ему помогла двенадцатиступенчатая программа Анонимных алкоголиков. Многих пугают религиозные коннотации, но Питер сказал, что речь там идет о создании собственного бога — «вселенная, природа или люди на собрании — Группа Пьяниц, которую вы тоже иногда хотите назвать своим богом», — ведь тебе необходимо отойти от своего эго и признать, что ты неспособен полагаться на себя.

— Рассказы о том, что алкоголь и наркотики якобы снимают ограничения — чушь, — говорит Питер. — В действительности они просто раздувают твое эго — а у мужчин еще и провоцируют агрессию. Но важно учиться смирению.

Всё чаще и чаще мы говорим о смирении. Одной из тех основных ценностей, благодаря которым можно сдвинуть мужественность в новом направлении. Мужчине предлагают быть всесильным и всезнающим королем мира, но, когда он становится достаточно успешным, этот мир пытается влезть в его голову. Работа, компания, потребительство — все поощряет его двигаться к успеху (и победе!) — и видеть в этом единственный смысл жизни. Смирение же, с одной стороны, призывает отпустить свое эго, а с другой — обладает реальной силой. Если ты сам становишься для себя адом, то тебе не нужно стремиться к новому, более симпатичному себе — ты должен полностью отвергнуть себя нынешнего. Для мужчин это означает снять с себя функции безусловного контроля. Как замечательно сформулировал Питер, «кладбища забиты сильными независимыми мужчинами».

Как мы уже говорили, проблемы мужественности часто связаны с политикой, их крайние проявления стимулируются факторами среды — как в самом низу общества, так и на самом верху. «Проживаемая» мужественность, однако, составляющая ежедневную реальность, — это нечто широкое, многогранное и подвижное. Если мы будем подчеркивать эмпатию и заботу как ключевые качества мужчины — и способность открываться как особенно крутой навык, — это позволит развиваться иным проявлениям мужественности; таким, которые помогут бороться за лучшую жизнь для тех, кому она нужна. Больше заботы и доброты в мужчинах приведут к тому, что и в обществе станет больше заботы и доброты. Все, что от нас требуется, — это прекратить играть.

— Практически все, что мы делаем как мужчины, провоцируется страхом, — утверждает Питер. — Мой страх проявлялся в гневе. Даже когда я был на пике карьеры, коллеги говорили: «Он немного сердитый». Но это было связано с тем, что я постоянно боялся. Боялся успеха и провала, страшился побеспокоить людей, или быть недостаточно хорошим, или показать другим, какое я дерьмо. В течение тридцати лет я только и делал, что хорошо играл свою роль, но никогда не говорил правды. Я никому не показывал своих настоящих чувств. Мужчинам это трудно дается.

Победить страх — значит противостоять ему. Когда я прикинул, как сильно страх влияет на мое пристрастие к выпивке, я испугался. Большая часть моего опыта держалась на нем — фактически сама моя личность. Вероятно, самый главный страх — потерять свою индивидуальность, какой бы дисфункциональной она ни была. В действительности же оторваться от личности — путь к спасению, надо лишь понять: то, что составляет личность, возможно, навязано другими, и то, что ты считал собой, — на самом деле вовсе и не ты.

Кто мы?

Способны ли оказаться для общества полезными?

Я думаю, на определенном этапе жизни один вопрос вытекает из другого. Если мы проанализируем, кто мы, и сумеем помочь себе, то сможем обратиться к обществу вокруг нас. Это способ вырваться из изматывающего цикла подтверждения собственной мужественности, в который нас загоняет страх и необходимость подчиняться стереотипам.

Чего не хватает, так это морали. Следования кодексу, определяющему, как ты планируешь жить. Это не религиозный и даже не этический подход: это просто разумное соображение. Развитие личных качеств предпочтительнее украшения внешней оболочки.

Прочная вера в себя как в центр мироздания — созданная маркетологами двадцатого столетия и подпитанная нашим цифровым временем — способна придать сил, но может и оставить тебя плутать в зеркальном лабиринте. Когда мир находится в таком трудном положении, необходимо изучать людей и выяснять, каковы твои более широкие обязанности и цели. Следующий шаг после того, как научился владеть собой, — позитивное влияние на мир в целом.

И это возвращает нас к самостоятельности. Мы знаем, что среда — и в буквальном смысле место нашего жительства, и наша семья, и друзья, и их ценности — играет роль в том, что конкретный человек делает со своим потенциалом мужественности. Но дело взрослых мужчин — строить жизнь, основываясь на собственных чувствах и разуме.

В наше время общество позволяет мужчинам некоторое количество аморальности. Главные мужчины общества — богатая элита — защищают свободу, и в том числе свободу не заботиться ни о чем. Безжалостная торговля, дикие расходы, дурное поведение, показная демонстрация статуса. Самая большая фантазия о мужском образе жизни вращается вокруг невероятного богатства, власти над людьми, частных самолетов, дорогих костюмов, красивых женщин, престижных яхт, экзотической еды, сигар, заменяющих пенис, и частных территорий за высокими заборами для нехороших дел — успех теперь выглядит так. Это пропагандируется как награда за «мужское» поведение — как его видят глянцевые журналы, — мечта Джеймса Бонда, крутая, изысканная марионетка, выпускаемая массовым тиражом. Мы мечтаем о том, чтобы быть — извините за резкость — мудаками. Но в этом нет никаких ценностей, результатов, кроме «достигаторства» самого по себе: если ты достиг, ты победил, и неважно, кто и как заплатил за это — ты или другие.

Вот почему нам нужно Новое Стремление — к этичному поведению, глубине личности, знанию, интеллекту, эмоциональной широте. К тому, что делает людей счастливыми. Не сомневайтесь, сдвиг мужского поведения к новым ценностям вроде этих изменит межличностные отношения и способы существования общества в целом. А для мужчины развитие зрелой, более разнообразной мужественности, благодаря которой он перестанет волноваться о том, чтобы выглядеть как мужчина, и начнет быть им, — это победа над страхом, личными травмами и ярлыками, раздаваемыми боссами, троллями, торговыми марками, бизнесом, правительством — всем этим злобным свинарником, желающим навечно оставить его в дерьме.

— Я думаю, «Талибан» держится на страхе перед женской сексуальностью, — Майк Снелл был в ударе.

Это одна из тех неудобных истин, к которым можно прийти только через два часа сидения в пабе. Мы собрались в настоящем старинном пабе, а не в пабе-в-винтажном-стиле, ниже по улице от студии Братьев Коннор — культового арт-дуэта, ворвавшегося в мейнстрим с разрушительными картинами и историей двоих мужчин, не являющихся братьями. В отдельном закутке они сидели передо мной, по очереди развивая теории и озвучивая свои проблемы: Майк — энергичный и резкий, и Джеймс Голдинг — рассудительный, внимательный и возмутительно хорошо одетый для молодого отца; ребята объединились под псевдонимом Коннор, обнаружив, что искусство способно помочь им преодолеть психические проблемы. Эта пьянка состоялась накануне локдауна и перед моей поездкой в Ньюкасл; после встречи я еще несколько часов пил в одиночестве. А пока Майк продолжал излагать свою теорию:

«Братья» размышляют об этом и, следовательно, о поощряющем это обществе как о западне, приносящей нам так много конфликтов. Их успех предполагает компромиссы — компромиссы, на которые все вынуждены соглашаться в течение жизни.

В этот момент вступает Джеймс:

Майк задумывается о собственных психических проблемах, о своей борьбе с суицидальной депрессией:

Сегодня, когда мир под руководством гордых белокурых лидеров становится все более разобщенным и неравноправным, многие ставят ему тот же диагноз — безумие, и это не удивительно. Братья Коннор, многое повидавшие, могут немало рассказать о том, как это действует на людей, которые только входят в общество. По признанию Джеймса, у него всегда была проблема с самоидентификацией, с приспособлением к среде, и началось это со школы.

— Я чувствовал себя другим, не таким консервативно настроенным, как все остальные, — говорит он.

Через какое-то время Джеймс, попавший в круговорот зависимости, потерял работу, девушку, машину и дом. Он оказался на улице.

— Удивительно, что даже без работы и ресурсов человек способен адаптироваться, — делится он. — На улицах я занимался жульничеством, воровал, участвовал в разборках и нападениях на магазины, становился жертвой похищения и сексуального насилия — в общем, жил в условиях, полностью противоположных тем, в которых вырос… Бодрит, да?

Нет, но многое делает понятнее. С одной стороны, это показывает, что может случиться с мужчиной, когда он пытается слиться с жизнью других мужчин, окружающих его. Люди способны жить так и быть счастливыми, но это не та жизнь, которую они выбирают сами, не то, что им нравится, не то, к чему стремится их душа; последствия же — для них и окружающих — бывают катастрофическими.

С другой, более отрадной стороны, Джеймс не погиб (хотя был к этому близок) и не попал в тюрьму (хотя был к этому очень близок). Он с трудом избежал пятилетнего срока, и после отец помог ему с реабилитацией, а Майк — с работой в сфере искусства. Джеймс вскоре отплатил Майку сторицей: когда тот впал в суицидальную депрессию, он приютил его.

В тот период и зародилась история Братьев Коннор — именно тогда они обсуждали свои проблемы и создавали искусство, чтобы развеселить себя и других. Их работы, выполненные качественно и с юмором, довольно скоро обрели широкую аудиторию, и благодаря связям с CALM они смогли наладить контакт со множеством людей, страдающих от зависимостей и от проблем с психикой. Джеймс вспоминает:

Позже я снова и снова возвращался к этим мыслям. Психические проблемы неизбежны в современном обществе. Решение в этой ситуации — отношения и общение. А следовать идеям о том, какими мы должны бы быть, крайне вредно для полноценной жизни.

Более того: следуя идеям о том, какими мужчинами мы должны быть, мы становимся союзниками системы, опасной для других. Система дает нам преимущества, но она параноидальна, построена на лицемерных предрассудках — например, что женщины порочны, когда ведут себя как мы (такое есть не только в «Талибане»). Это безумие пожирает нас, потому что превращает либо в соучастников, либо в будущих жертв предрассудков — вроде таких: «Мужчина должен постоянно работать, а любой мужчина, который этого не делает, слаб и бесполезен».

Таким образом, подвергать сомнению мужественность — значит протестовать против притеснения Других и подавления самих мужчин. На мужчин в этом контексте ложится двойная задача: вырваться из пут и взять на себя ответственность за освобождение остальных. Эти два пункта неразделимы: один должен следовать из другого. Действительно, если сначала снять цепи с других, само это действие уже способно освободить мужчину от его собственных цепей. Потому что, помогая другим, проявляя ради этого заботу и открываясь, он может вырваться из «мужской коробки», оставить позади ее безжалостный холод и начать жить.

Несмотря на мифы, которыми нас кормят, история полнится примерами мужчин, отвергающих навязанные модели поведения и создающих новые идеи, новые возможности для людей своего времени. И это происходит сегодня.

Путешествуя по стране, общаясь с разными людьми по телефону и в пабах, я постоянно замечал, что движущая сила, топливо всех разговоров об изменении мужчин во имя светлого будущего — это тема психического здоровья. Мужчины снова и снова возвращаются к ней.

Саймон Ганнинг из CALM вспоминал о своем посещении футбольного турнира, организованного клубом, принадлежащим Not Alone (организации, которая предоставляет молодым футболистам безопасное пространство, где они могут поговорить о психических проблемах).

Кажется, что начинается революция снизу; революция в поведении. Нападающие на «снежинок» озлобленные красномордые старые мерзавцы в пиджаках, злобствующие в уверенности, что они защищают «народ», в действительности играют в команде, терпящей поражение. «Среднестатистические» парни во всем мире уже начинают смотреть на себя с непривычной стороны.

Это было темой нашей встречи с Эбун Али, основательницей Mentality Live — сообщества поддержки психического здоровья, которое в основном фокусируется на чернокожих мужчинах Лондона; ее борьба за права и объединение принесла заметный успех.

— Чернокожие мужчины — сложная цель, когда речь идет о психическом здоровье, — утверждает Эбун. — Но они приходят на наши мероприятия, и это мощно.

На своих мероприятиях они побуждают мужчин к тому, чтобы те в первую очередь видели в себе людей — ведь часто, как выяснилось, они этого не делают.

На мероприятиях Эбун и ее команда стараются создать теплую атмосферу, в которой можно без опаски открываться и плакать; это не гегемоническое пространство соревнующихся эго, а нечто другое, новое.

— Мы стремимся привнести элемент человечности, — говорит она, — обращаясь к мужчинам как к человеческим существам, а не следуя маскулинной идеологии. Наши темы — реальная человечность, способы работы с трудными эмоциями и осознание того, что в действительности делает тебя счастливым.

Эбун вслед за Грейсоном Перри отмечает: если вам удастся заставить мужчин заговорить, остановить их уже не получится. Им просто нужно место, где они не подвергнутся осуждению. Например, «Мужской клуб Энди», отделения которого открываются по всей стране. Он помогает открывать новые возможности в отношениях между людьми — в том числе между близкими друзьями. Конечно же, необходимо вести непрерывный диалог, потому что, как замечает Эбун, проблемы с психикой — это не перелом ноги, который можно загипсовать и вылечить: это постоянно бурлящий водоворот, требующий внимания и заботы.

— Психическое здоровье звучит как модный термин, под которым на самом деле скрывается реальный личный опыт: самоидентификация, травмы и беспокойство.

Эбун также считает, что ключевой вопрос — это самостоятельность: нужно побуждать мужчин не только осознавать свои трудности, но и брать на себя ответственность за собственную жизнь.

Ответственность за свою жизнь. Она способна полностью изменить личность, но откуда она берется? Ее нельзя получить извне. Именно поэтому она меняет жизнь по-настоящему: она рождается внутри самих мужчин. Ее не подделать. И она начинается с провала. С ошибки, стыда, травматического опыта, который был проработан. Только признав свои проблемы, человек сумеет оставить их позади и двигаться вперед.

Я вовсе не утверждаю, будто без провала невозможно понять, кто ты есть. Тем не менее что-то необходимо пережить: смену деятельности либо обстановки, период серьезных размышлений; не стоит ждать увольнения (или эпидемии), чтобы начать новую жизнь. Я обнаружил, что обретение цели часто помогает людям найти смысл жизни. Понимание, что ты хочешь делать, и внутреннее спокойствие, приходящие по мере внутреннего роста.

Вступая в неизвестную область, человек идет на риск. Это не похоже на прыжок с горы — это страшнее: прыжок с высоты собственной самоидентификации. Одно следует за другим: ты скорее найдешь для себя новые аспекты мужественности и откроешь в себе новые таланты, если отступишь от обычного поведения.

Ник Даффелл считает:

Мужские ролевые модели меняются, смещаясь к новым ценностям, социальной ответственности, принятию своей эмоциональности. Да, смена ценностей — это длительная игра: потребовалось сто лет активной деятельности, чтобы достичь того, что мы сейчас имеем в вопросах гендерного равенства, — и предстоит еще долгий путь. Перемены могут происходить рывками, которые перемежаются периодами регресса, но за регрессом следует новый рывок; волна бьет в стену раз за разом, пока не разрушит ее, и такой стеной сегодня является старый мир. Для продолжения борьбы необходимо упорство и привлечение других к каждому новому удару.

И мы опять возвращаемся к вопросу: хотят ли мужчины меняться?

Я думаю, многие хотят. Мужчинам на самом деле не все равно. Они беспокоятся о других членах общества, и, полагаю, нужно донести до них мысль: им следует подвинуться и разделить власть поровну с остальными.

Увидеть других.

Выйти из зоны невидимости — значит стать заметным. Для меня заметность всегда ассоциировалась с любовью. Мне повезло встретить по жизни многих невероятных людей, которые замечали меня — им нравилось то, что они видели; достаточно было того, что они старались помочь мне, подтолкнуть меня, быть со мной. Это важно — удивительно! — чувствовать любовь, которая помогает двигаться вперед и становиться функциональной личностью. Женщина, мать моих детей — Мэриан — видела меня таким, какой я есть, и до сих пор видит, каждый день. Я надеюсь, что тоже помогаю ей быть заметной. Участвуют в этом и дети. Если меня нет рядом, они тут же стремятся меня найти. Найти, забраться на меня, свалиться, усомниться во мне, задать вопросы, толкнуть, потянуть, стереть в порошок — постоянно, безусловно замечая. Я люблю все это: то, что делает меня заметным после долгих попыток стать невидимым из-за стыда.

Дома я человек. Это меня утешает и радует. Но следует быть заметным и вне дома. Чтобы подавать пример детям, да и просто ради себя самого. Хотя процесс самоанализа важен для каждого, после него нужно показать нового, более целостного себя окружающему миру.

В какой форме — каждый решает сам. Когда у тебя есть свобода, ты сам выбираешь, что с ней делать. И мужчины, подобные мне, — белые, гетеросексуальные, принадлежащие к среднему классу, имеющие свободы больше, чем кто-либо, — обязаны помочь вкусить ту же свободу тем, кому повезло меньше; дать остальным, особенно Другим, возможность стать заметными. Что объединяет всех мужчин и женщин, с которыми я говорил? Чувство несправедливости, потребность восстановить справедливость, говорить от имени тех, кто лишен голоса, желание рассказать историю, отличную от той, которую мы слышали раньше.

Какими мужчинами мы должны быть? Любыми, какими хотим. В этом смысл. Это собственный выбор мужчины.

Постоянная борьба, которую человек ведет в течение своей жизни, — это борьба за то, чтобы стать тем, кем он хочет быть. Жизнь будет тянуть нас вниз, в пучину хаоса, раз за разом. И мы должны бороться до последнего — оставаясь гибкими, чтобы постоянно обновляться, и открытыми, чтобы исследовать дальнейшие возможности.

Всем, кто заинтересован в этом, приходится делать фундаментальный выбор. Принимать жизнь такой, какая она есть, или желать большего? Для себя и других. Только индивидуум, сам по себе, может ответить на этот вопрос.

Локдаун закончился. Мы впервые выехали всей семьей на машине, чтобы погулять в лесу. Солнце освещало мир, и на наших глазах природа откликалась в ответ на его тепло.

Мы шли под навесом из переплетенных веток, и тонкие лучики, пробиравшиеся сквозь него, то подсвечивали лицо Мэриан, то погружали его в темноту. Она нужна мне. Я люблю ее.

Я нес дочь, которая уже выросла настолько, что вскоре не позволит носить себя на руках. Она тяжеловата, но я не жаловался: я цеплялся за ощущение ее ладошек на моей шее, стараясь запечатлеть это в памяти и никогда не забывать.

Сын убежал вперед, потом вернулся; он убегал и возвращался снова и снова, и я, как всегда, беспокоился о канавах, собачьих какашках, лужах, волках и всем прочем, что могло бы навредить ему. Я подозвал его поближе и некоторое время шел, положив руку на его плечо.

Даже в тот миг я знал, что это только передышка, а не рассвет нового мира. Грядут бедствия всех разновидностей: экономические проблемы, безработица, очередные волны эпидемии, возрастающее давление на психику — вирус изменил мир, и не стоит ждать, что утопические чаяния сбудутся. Но я собирался с силами, строил планы, меньше пил, больше учился и пытался понять, как могу помочь. Я готов к тому, что будет. И оно еще не настало. А тогда я наслаждался моментом: я принимал его. Я осознавал: у меня есть это время, эти секунды, и они останутся со мной навсегда.

Я чувствовал, как моя рука лежала на плече сына. Моя левая рука. В конце концов моя странная рука перестала определять мое поведение. Она была тайным бременем, которое я нес, но в реальности это не помешало мне многого достигнуть. Так почему она теперь должна сдерживать меня? Я не ее жертва, она просто часть меня.

Солнце било в глаза. Моя рука не уродство. Не отклонение от нормы. Это моя форма, моя уникальная форма, результат особого замысла. Она совершенна.

Я нежно сжал ею плечо сына. Я ощущал его чувства, я видел его будущее. Я хочу расчистить для него как можно больше дорог, прежде чем он пойдет дальше без меня — познавать мир и себя самого. Надеюсь, время от времени он будет вспоминать о своем отце и утешаться тем, что я где-то тут, рядом.

Дочка запросилась вниз, и я нежно опустил ее на землю. Я желаю, чтобы и у нее был чистый путь, без шипов и упавших веток, без барьеров, препятствующих ее безграничному счастью.

Я придержал их ненадолго и отпустил бежать дальше без меня.

В первую очередь я хочу поблагодарить Мэриан за то, что она была рядом, пока я постепенно сходил с ума за компьютером и терял остатки мускулатуры. Твоя поддержка и то, что ты читала этот текст, помогли мне пройти через это. Спасибо и моим детям, которые стойко терпели мое невнимание; сын всегда был готов подбодрить меня добрым воодушевляющим словом, а дочь построила игрушечный стол рядом с моим, чтобы ощущать хоть какую-то близость ко мне.

Благодарю Джейми Биркетта, моего редактора в Bloomsbury Continuum, за содействие этому проекту, профессиональные советы и веру в меня. И всю команду, которая сделала эту книгу чем-то большим, чем просто куча слов.

Также хочу сказать спасибо моему агенту Чарли Бразерстоуну, который сопровождал меня на всех этапах пути и не раз вытаскивал своей мудростью из отчаяния и безумной паранойи.

Всех потрясающих людей, с которыми я разговаривал, сердечно благодарю за потраченные на меня время и энергию: Бена Уэста, Пурну Белл, кавалера Джонни Бенджамина, Брендана Стоуна, Дэмиена Риджа, Саймона Ганнинга, профессора Грина, Китти Николс, Джейсона Уильямсона (и тебя, Клэр, за организацию встречи), Фатиму Залман, Джейсона Фокса, Кирнана Майолла, Криса Бау, Чудного Моряка, кавалера Люка Кэмпбелла, Ника Даффелла, Эмму Сэйл из Killing Kittens, доктора Криса Морриса-Робертса, Джо Гилгана, Чеддар Великолепную, Тете Бэнг, Брендана Маэра из Movember, Анушку Тейт, Чарли Уэбстер, Кевина Голдингтона, Алекса Холмса, Питера Митчелла, Эбун Али, доктора Ричарда Куинтона, Дерека Оуусу, Конора Бенна, Гэри Баркера, Томаса Пейджа Мак Би и Братьев Коннор — Майка Снелла и Джеймса Голдинга.

Особая благодарность Люси Донахью, ведущей подкаста I am. I have журнала Happiful, — простите, что плачу, — а также «Джему близости» и команде борцов смешанных единоборств за то, что позволили мне испортить ваши великолепные мероприятия.

Марк Сэндфорд, несущий вместе со мной бремя проекта The Book Of Man: спасибо тебе, что был на моей стороне все время. Это много значит для меня.

Мама и папа, ваша любовь и поддержка всегда невероятно важны для меня. И не беспокойтесь: несмотря на рассказанное в этой книге, я в порядке, честное слово.

И наконец, я хотел бы отдать дань уважения всем мужчинам и мальчикам, погибшим вследствие суицида, а также организациям, ведущим борьбу за сокращение количества самоубийств, и особенно близким моему сердцу «Мужскому клубу Энди» и CALM. Я надеюсь, что в какой-то мере эта книга внесет полезный вклад в их деятельность — и поможет всем гендерам обрести свободу и полноту жизни.

Мартин Робинсон — редактор и основатель The Book Of Man, мужского сайта нового типа, направленного на деконструкцию устаревшего представления о мужественности и продвигающего новую концепцию маскулинности. Он регулярно участвует в экспертных встречах, участвует в подкастах и выступает на радио, где рассказывает о своей работе. До основания этого сайта Мартин 17 лет работал в различных журналах, от Maxim до NME, а также был редактором журнала ShortList. Живет с двумя детьми и женой в Южном Лондоне.

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Грейсон Перри (род. в 1960 году) — английский художник, керамист, занявший в 2008 году 32-е место в списке «100 самых влиятельных людей в Британской культуре» газеты Daily Telegraph. Прим. ред.

Welcome to Hell (англ.) — добро пожаловать в ад. Прим. пер.

Эстуарий — однорукавное устье реки, которое расширяется в сторону моря и во время приливов становится судоходным. Эстуарий Хамбер расположен на восточном побережье Англии, образован реками Трент и Уз, впадает в Северное море. Прим. ред.

Филип Ларкин — британский поэт и музыкальный критик, лучший британский писатель послевоенной эпохи по мнению газеты The Times. Прим. ред.

Throbbing Gristle — скандально известная британская музыкальная группа, популярная в конце 1980-х годов; положила начало жанру индастриал. Прим. ред.

Бош (фр. boche) — презрительное прозвище немцев во Франции. Из французского языка проникло в другие — русский, английский, португальский и т. д. Прим. пер.

Газза — спортивное прозвище английского футболиста Пола Джона Гаскойна, одного из лидеров сборной Англии с конца 1980-х годов до середины 1990-х. На чемпионате мира 1990 года англичане дошли до полуфинала, уступив сборной Германии, после чего кадры с плачущим от обиды Газзой увидел весь мир. Прим. ред.

Centre Parcs Europe — европейская компания, занимающаяся организацией отдыха на природе. Прим. пер.

Синдром северного (полярного) напряжения — особое состояние организма, при котором нарушаются различные процессы, происходящие на клеточном уровне. Среди его симптомов — утомляемость, «полярная» одышка, нарушение сна, астения. Прим. ред.

Отсылка к знаковой речи Уинстона Черчилля «Их звездный час» (англ. Their Finest Hour), произнесенной им 18 июня 1940 года перед палатой общин, после вступления Великобритании во Вторую мировую войну. Проявить дух Дюнкерка (англ. to show the Dunkirk spirit) — значит обнаружить непоколебимое мужество в трудных обстоятельствах. «Сохраняйте спокойствие и продолжайте действовать» (англ. Keep Calm and Carry On) — фраза с английского агитационного плаката, появившегося в 1939 году в начале Второй мировой войны. Прим. ред.

«Восстание против вымирания» (англ. Extinction Rebellion) — основанное в Великобритании в 2018 году социально-политическое движение. Используя методы ненасильственной борьбы, выступает против климатических изменений, потери биоразнообразия и риска социально-экологического коллапса. Прим. пер.

#MeToo — хештег, мгновенно разлетевшийся по социальным сетям в октябре 2017 года. Символ осуждения сексуального насилия и домогательств, ставший популярным после скандала и обвинений кинопродюсера Харви Вайнштейна. Прим. ред.

Термин «womxn» — последний среди нескольких альтернативных политических вариантов написания английского слова «woman». «Х» в нем сообщает, что женщина не соотносит себя ни с каким полом или цветом кожи. Прим. ред.

Слова из песни Wonderwall британской группы Oasis. Прим. ред.

Лиам Галлахер — основной вокалист и автор нескольких песен группы Oasis. Прим. ред.

Томас Эдвард Йорк — британский рок-музыкант, вокалист и гитарист группы Radiohead. Прим. ред.

Имеется в виду фильм Мартина Скорсезе «Волк с Уолл-стрит», основанный на одноименных мемуарах бывшего нью-йоркского брокера и финансового махинатора Джордана Белфорта. Прим. ред.

Дрэг-шоу — представление, состоящее из песен, монологов или пародий. В нем участвуют так называемые дрэг-квин — чаще всего это артисты-мужчины в сложном гриме, переодетые в женскую одежду. Прим. ред.

Слова из песни Acquiesce группы Oasis. Прим. ред.

Инцелы (от англ. involuntary celibates — «невольно воздерживающиеся (от секса)») — члены субкультуры, которые, желая найти сексуальную партнершу, якобы не могут это сделать и вину за свое невольное воздержание целиком возлагают на женщин, при этом иногда даже призывая к изнасилованиям. Прим. ред.

Сканторп — один из крупнейших металлургических центров Великобритании. Прим. ред.

Отрывок из песни Top it Up группы Sleaford Mods. Прим. ред.

На самом деле Болдуин цитирует Библию (Притчи Соломона, 29:18). Прим. ред.

Мармайт — традиционный английский продукт, паста, изготовленная из концентрированных пивных дрожжей с добавлением трав и специй. Прим. ред.

Тюрьма категории D в Великобритании — так называемая открытая тюрьма, заключенные которой могут проводить большую часть времени вне изоляции, работая, обучаясь, проходя реабилитацию. В открытых тюрьмах содержатся только те заключенные, которые не представляют угрозы для общества. Прим. ред.

«Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши…» Фрагмент цитаты из 17-го стихотворения цикла «Обращения к Господу в час нужды и бедствий», написанного английским поэтом XVI–XVII веков Джоном Донном. Строка эта широко известна и часто цитируется благодаря Эрнесту Хемингуэю, который сделал ее эпиграфом к своему роману «По ком звонит колокол». Прим. ред.

Автор повторяет фразу из Евангелия (Мф, 27:46).

Издана на русском языке: Перес, Кэролайн Криадо. Невидимые женщины. Почему мы живем в мире, удобном только для мужчин. Неравноправие, основанное на данных. М.: Альпина Паблишер, 2020. Прим. ред.

Издана на русском языке: Питерсон Д. Б. 12 правил жизни. Противоядие от хаоса. СПб.: Питер, 2019. Прим. ред.