Холодным утром 1386 года, через несколько дней после Рождества, тысячи людей собрались на площади за одним из парижских монастырей, чтобы наблюдать за смертельной схваткой двух рыцарей. Прямоугольное поле поединка, огороженное высоким деревянным забором, взяли в кольцо вооруженные копьями стражники. Карл VI, восемнадцатилетний король Франции, расположился вместе со своей свитой на украшенной трибуне вдоль одной из сторон. Остальное пространство хаотично заполнила огромная толпа зевак.

Облаченные в доспехи и вооруженные мечами и кинжалами соперники сидели на стульях с высокими спинками друг против друга, каждый у массивных ворот, которые имелись по обе стороны поля для поединка. Пока священники торопливо уносили с поля алтарь и распятие, перед которыми поклялись противники, слуги с трудом сдерживали гарцующих боевых коней.

По сигналу главного судьи-маршала поединка рыцари должны были сесть на коней, и, вооружившись копьями, ринуться друг на друга. Стражники запрут за ними ворота. Не имея ни малейшего шанса на побег, воины должны были биться до тех пор, пока один не убьет другого, доказав тем самым свою правоту в их ссоре и огласив божий вердикт.

Разгоряченная толпа с интересом наблюдала не только за соперниками и юным королем с его пышной свитой, но и за красивой молодой женщиной на обитом черной тканью помосте. Женщину, одетую в траур, охраняли стражники.

Чувствуя на себе пристальные взгляды толпы, она напряженно смотрела на поле для поединка, где вскоре кровавый исход схватки решит и ее судьбу.

Если ее защитник победит в судебном поединке, убив своего противника, она будет свободна. Но за его поражение ей придется заплатить собственной жизнью за ложные показания, данные под присягой.

Это был день поминовения святого Томаса Бекета[3], и дама понимала, что возбужденная толпа не прочь увидеть не только гибель рыцаря в смертельном бою, но и казнь клятвопреступницы.

Когда колокола Парижа пробили назначенный час, главный королевский маршал широким шагом вышел на поле и поднял руку, требуя тишины. Битва должна вот-вот начаться.

В XIV веке рыцари и паломники несколько месяцев добирались до Святой земли из Парижа или Рима, а путешествие через всю Европу и далее по Шелковому пути в Китай занимало у монахов и торговцев год и более. Азия, Африка пока не были колонизированы европейцами, а Америку еще только предстояло открыть. Сама Европа едва не пала под натиском арабских завоевателей, которые в VII веке покинули Аравию, приплыли из Африки на Сицилию и в Испанию и захватили их. В сражениях с христианами, арабы продвинулись к северу до французского Тура, прежде чем повернули назад. К XIV веку угроза завоевания висела над Европой, христиане уже более шести столетий подвергались мусульманским набегам, периодически совершая Крестовые походы против иноверцев.

Свободное от коалиционных войн с мусульманами время христиане проводили в междоусобных распрях. Европейские монархи, являвшиеся по сути одним большим семейством братьев и сестер, кузенов и кузин, переженившихся друг на друге, постоянно грызлись между собой за престол и земли. Частые войны между враждовавшими монархами обращали города в руины, а обрабатываемые земли — в пепелище; люди погибали в сражениях или умирали от голода, а сами правители несли огромные убытки. Чтобы пополнить казну, они повышали налоги, чеканили монеты с меньшим содержанием драгоценных металлов, или просто обирали наиболее подходящих жертв, вроде евреев.

Королевство Франция находилось в центре Европы. Пересечь ее обширную территорию можно было с юга на север за 22 дня, а с запада на восток — за 16 дней.

К тому времени, Франция, кузница феодализма, уже существовала около десяти веков. Основанная в V веке на руинах Римской Галлии, она стала оплотом Карла Великого против исламской Испании в IX веке. А в начале XIV столетия превратилась в самое богатое и могущественное государством в Европе. Но буквально за несколько десятилетий все изменилось: фортуна отвернулась от Франции, и ее народ оказался на грани выживания.

В 1339 году англичане пересекли Ла-Манш и вторглись во Францию, положив начало долгому разорительному конфликту, вошедшему в историю как Столетняя война. Разгромив французских рыцарей в битве при Креси в 1346 году, англичане захватили Кале. Через десять лет в битве при Пуатье погиб весь цвет французского рыцарства, а короля Иоанна II англичане взяли в плен и увезли в Лондон.

Освободили августейшего пленника только в обмен на огромные французские территории, множество знатных заложников и обещание заплатить колоссальный выкуп в три миллиона золотых экю.

Пленение короля и цена его освобождения потрясли Францию, в стране вспыхнула гражданская война. Оппозиционно настроенные дворяне предали Иоанна II, переметнувшись на сторону английских захватчиков, крестьяне, разгневанные новыми налогами, взбунтовались против своих господ, а парижане, разделившись на враждующие фракции, устраивали резню прямо на улицах города.

Бед французам добавила череда засух и неурожаев, а также пандемия чумы. «Черная смерть», которая в 1348–1349 годах унесла треть населения Европы, возвращаясь за своим скорбным урожаем примерно каждые десять лет, оставляя в полях и на улицах городов горы не захороненных трупов.

По стране ходила смерть, которую художники тех времен изображали в виде завернутого в саван скелета с огромной косой в руках, а над колокольнями развевались черные флаги, предупреждавшие о том, что деревня поражена чумой. Казалось, сам Господь оставил Францию.

В 1378 году Европу потряс Великий раскол, разделив христиан на два враждующих лагеря во главе с соперничающими папами в Риме и Авиньоне. Папа Римский благословил Англию на жестокую и корыстную захватническую войну с Францией, а английское духовенство призывало к новому Крестовому походу и продавало индульгенции, чтобы финансировать расправу над французскими «еретиками».

Вслед за армиями английских захватчиков во Францию ринулись преступники и изгои со всей Европы. Банды разбойников, известные как «рутьеры», стали настоящим божьим наказанием. Они держали в страхе города и деревни, грабя, насилуя и убивая.

В стране охваченной насилием и анархией, люди бросились строить укрепления. Запуганные жители деревень возводили земляные валы и копали оборонительные рвы. Отчаявшиеся земледельцы окружали свои дома и амбары каменными стенами и траншеями с водой. Стены городов укрепляли вширь и достраивали вверх. Церкви и монастыри стали походить на неприступные крепости.

Кровопролитная война и дух Крестовых походов, подогреваемые Великим расколом, породили множество злодеяний. Не щадили никого. В июле 1380 года английские войска совершили жестокий набег на Бретань, в ходе которого они «захватили монастырь, насиловали и пытали монахинь, а потом увезли некоторых из этих несчастных женщин с собой, чтобы развлекаться с ними до окончания своего грабительского похода»[4].

Осенью 1380 года король Карл V умер, оставив королевство своему одиннадцатилетнему сыну Карлу VI. В те времена Франция занимала две трети своей нынешней территории и представляла собой скорее не единое государство, а пестрое лоскутное одеяло обособленных феодальных вотчин. Огромные территории удерживали четверо дядей юного короля, назначенные регентами до его совершеннолетия; остальные земли были заняты вражескими войсками. Наиболее могущественному из дядей Карла VI и основателю династии Филиппу Смелому принадлежала Бургундия, которая вскоре смогла соперничать по могуществу с Францией. Графство Анжу принадлежало герцогу Людовику I Анжуйскому. Прованс был самостоятельным графством и еще не входил в состав Франции, а часть Гиени контролировали англичане. Бретань являлась практически независимым герцогством, а Нормандию заполонили англичане, откуда, вербуя в свои ряды многочисленных перебежчиков, они совершали набеги. Стратегический порт Кале англичане давно превратили в свой полный вооруженных до зубов солдат бастион и целились оттуда в самое сердце Франции — Париж.

Окруженный врагами и соперниками, мальчик-король формально правил примерно десятью миллионами населения. Его подданные принадлежали к трем основным социальным классам, те, кто сражался, молился и те, кто работал: воины, духовенство и трудовое население. Трудящихся было большинство, некоторые из них были горожане-лавочники, но основная часть состояла из крестьян, которые обрабатывали феодальные земли местных господ, или сеньоров. В обмен на защиту в случае войны и клочок земли для личного пользования они пахали и собирали урожай на полях своего господина, рубили дрова для его очага и отдавали ему часть своего урожая и скота. Прикрепленные к своим землям с самого рождения, крестьяне говорили на местных диалектах, жили по местным обычаям и почти не имели национальной идентичности.

Крестьянин работал на феодала, тот в свою очередь служил своему сюзерену. Мелким дворянином считался рыцарь, владевший парой земельных наделов (феодов). Знать, носящая титулы графа или герцога, одаривались крупными наделами. Земли феодалы получали от своих сюзеренов за военную службу. Вассал, то есть любой феодал, поклявшийся служить своему сюзерену, связывал себя с ним договором, который оформлялся церемонией оммажа и клятвой верности.

Вассал вкладывал соединенные ладони в руки сюзерена, опускался перед ним на одно колено и говорил: «Господин, отныне я твой человек». Затем, встав с помощью сюзерена, скреплял свою клятву поцелуем в губы, обещая служить до самой смерти. Подобные ритуалы укрепляли взаимные союзы и сплачивали общество.

Пожизненные обязательства сюзерена и вассала друг перед другом основывались главным образом на земельных владениях. Закон феодального общества гласил: «Нет господина без земли, и нет земли без господина». Земля приносила жизненно необходимый урожай, солидную ренту либо деньгами, либо в форме натурального оброка, а также давала возможность призвать на военную службу подвластных феодалу рыцарей и доруженосцев. Именно земля являлась главным источником богатства, власти и престижа и самым надежным активом феодальной знати, который можно было передать наследникам вместе с фамилией. Земельные угодья зачастую становились причиной распрей и смертельной вражды.

Нигде не сражались за земли так неистово, как в Нормандии — центре кровавых войн еще со времен античности. Здесь кельты бились с римлянами, римляне — с франками, франки — с викингами, а затем уже французы и англичане столкнулись в период Столетней войны. Викинги или норды[5] в итоге поселились на землях, завоеванных у франков, взяли в жены местных женщин и со временем превратились во франкоязычных норманнов.

Герцоги Нормандии, династия которых была основана в 911 году, стали вассалами французского короля.

В 1066 году герцог Нормандии Вильгельм с армией рыцарей высадился в Англии, где в битве при Гастингсе победил короля Гарольда II и сам короновался на английский престол. В историю он вошел как Вильгельм Завоеватель. Став королем Англии, герцог Нормандии на равных соперничал с королем Франции. На протяжении последующих полутора веков Нормандия с ее процветающими городами и богатыми монастырями, оставалась владением английской короны.

В начале XIII века король Франции в ходе трудной военной кампании отвоевал у короля Англии большую часть Нормандии. Но английские монархи, будучи норманнами по крови, все еще мечтали вернуть Нормандию себе.

Да и в самой Нормандии многие потомки старинных норманнских семейств, не считающих себя французами, с надеждой смотрели на Англию, ожидая ветра перемен. Когда началась Столетняя война, и англичане стали отвоевывать Нормандию, многие знатные норманны предали французского короля, став союзниками английских захватчиков.

Среди верных норманнов, которые присягнули на верность юному королю Карлу в 1380 году, был старинный знатный род Карружей. К тому времени сиру Жану де Карружу III было за шестьдесят. Еще в юности, с самого начала Столетней войны, он успел поучаствовать во многих кампаниях против англичан.

Будучи вассалом графа Першского, Карруж был назначен капитаном стратегически важной крепости Беллем, а также считался виконтом Беллемским — местным королевским представителем.

В 1364 году Карруж помог собрать деньги на выкуп короля Иоанна из английского плена.

Почтенный рыцарь был женат на Николь де Бушар, женщине из знатной семьи, в браке с которой у него родилось трое детей. Родовым имением семьи был город Карруж, расположенный на холме примерно в двадцати километрах к северо-западу от Алансона.

По преданию, династию Карружей породили кровь и насилие. В одной из легенд рассказывается о родоначальнике семейства графе Ральфе, который влюбился в колдунью и тайно встречался с ней на лесной поляне у родника. Однажды ночью ревнивая жена графа выследила и неожиданно напала на влюбленных с кинжалом. На следующее утро графа нашли с перерезанным горлом. Графине удалось остаться вне подозрений, несмотря на выступившее на ее лице таинственное красное пятно. Вскоре она родила сына, которого назвала Карлом. Когда мальчику исполнилось семь лет, у него на лице появилась точно такая же красная отметина, за что его прозвали Карл ле Руж[6]…

Целых семь поколений дети в семье графа тоже имели на лице красную отметину, пока гнев колдуньи не ослаб. Предание гласит, что имя Карл ле Руж со временем превратилось в Карруж. Красный цвет также присутствует и на родовом гербе семейства: пурпурное поле, усеянное серебряными геральдическими лилиями. И если кровавое прошлое семьи, возможно, не более чем народное предание, то род Карружей действительно дал миру династию беспощадных воинов.

Один из первых представителей рода Карружей, сир Робер де Виллер, в начале XI века сражался в армии короля Филиппа II, отвоевывая Нормандию у Англии. В 1287 году один из его потомков, Ришар де Карруж, выступил в качестве поручителя на судебном поединке, поклявшись сразиться за своего сюзерена, если тот не сможет драться сам.

Старший сын Жана де Карружа III, Жан IV был прирожденным воином. Когда-то его воинственное лицо дерзко смотрело с фрески аббатства Сент-Этьен в Кане, где он изображен рядом с верным конем, в полном боевом снаряжении, с мечом и копьем наготове. Но его образ сильного и решительного воина, потомка суровых норманнов, давно поблек и канул в небытие. Выросший в седле юный Жан, вероятно, не получил должного образования, поскольку на сохранившихся документах стоит только его печать, и нет подписи. В 1380 году он носил титул оруженосца[7]. И хотя это слово скорее рисует образ доблестного юноши, Жану было уже за сорок, и он был закаленным в боях ветераном, одним из тех «зрелых мужчин и истинных рыцарей по духу, но не по титулу». По всей видимости это был жесткий, честолюбивый, даже безжалостный человек, моментально вспыхивал от гнева, если ему мешали достичь желаемого, способный годами носить в себе обиду.

Участвуя в кампаниях по освобождению Нормандии от англичан, к 1380 году Жан IV командовал небольшим отрядом оруженосцев. На войне он стремился прославить свое имя, разбогатеть, мародерствуя или захватывая заложников и требуя за них выкуп. В XIV веке это было прибыльным занятием. Он также стремился получить титул рыцаря, что удвоило бы его жалование за участие в военных кампаниях. Семейное имение Карружей, вероятно, приносило 400–500 ливров дохода в год в виде ренты, а жалование рыцаря во время военной кампании составляло один ливр в день. Оруженосец получал лишь половину этой суммы.

Когда Жану исполнился 21 год, он вступил в права на долю наследства, включая землю, приносившую ренту. После смерти отца он должен был получить все остальное, за исключением небольшой части, отписанной его младшему брату Роберу и сестре Жанне.

Робер, как и многие младшие сыновья в знатных семьях, мог рассчитывать лишь на небольшое наследство и потому решил стать священником. Жанна вышла замуж за рыцаря, получив в качестве приданного часть отцовских земель. Их мать, Николь, владела собственными землями. После смерти мужа она сохраняла право на эти земли и на ренту. Все остальное наследовал Жан, он же должен был продолжить род Карружей и завещать все своему наследнику.

Основное наследство Жана включало замок и землю в Карруже. Из города на вершине холма открывался вид на огромные угодья плодородной земли, тянувшиеся на северо-восток к Аржантану. Замок в Карруже, построенный в 1032 году Робером I, герцогом Нормандии, отцом Вильгельма Завоевателя, не раз подвергался осаде. Сам город, расположенный на перекрестке главных торговых дорог и на пути у паломников, стремящихся к святыне на острове Мон-Сен-Мишель, являлся процветающим центром ежегодно проходивших местных ярмарок.

К 1380 году семейство Карружей покинуло городской замок, атакованный и сожженный англичанами, и перебралось в замок неподалеку. Он был построен после 1367 года по приказу короля Карла V, чтобы усилить Нормандию в борьбе с англичанами, — еще один знак преданности семьи французской короне.

Представительный донжон, главная башня, сохранился до наших дней с тех самых времен, остальная часть элегантного замка Карруж была построена позже. Башня более пятнадцати метров высотой, с гранитными стенами в ее основании толщиной три метра. сохранила большинство своих оборонительных элементов, включая каменную наклонную отмостку для осложнения штурма, вытянутые бойницы для обстрела неприятеля, а также выступающий парапет с отверстиями в полу для метания снарядов или горячих жидкостей на головы врагов, осаждавших замок.

На верхних этажах жилой части замка находились кухня, жилые покои, помещения для слуг и уборная в эркере одной из стен. Внутри имелся колодец на случай штурма или осады. В прилегавших к башне казармах проживала прислуга и солдаты гарнизона.

Сам донжон состоял из двух примыкающих друг к другу квадратных башен. В их основании, внутри мощных стен было хорошо продуманное сочетание проходов и бойниц, позволявшее защитникам замка отступать из большой залы в малую и отстреливаться болтами и стрелами.

Военные элементы архитектуры замков наглядно свидетельствовали о том трудном положении, в котором пребывала местная знать, пока армия врага бесчинствовали по всей Нормандии, а шайки разбойников грабили деревни.

Помимо замка и земель в Карруже, Жан рассчитывал унаследовать у отца заветное звание капитана в Беллеме, а также, возможно, и титул виконта.

Основанная в XI веке, крепость Беллем на вершине холма примерно в 65 километрах к востоку от Карружа, принадлежала англичанам, пока в 1229 году французы в ходе тяжелой зимней осады не отвоевали ее. Французский король даровал Беллем графам Першским, а те по своему усмотрению могли назначить капитана этой важной крепости.

В ожидании остальной части наследства, Жан приумножил свое состояние, заключив выгодный брак. Его невеста Жанна де Тилли была дочерью богатого феодала, владельца мощной крепости Шамбуа. Женившись на Жанне, Карруж получил в качестве ее приданного часть земель и денег ее отца, а также укрепил связи в среде норманнской знати. В конце 1370-х годов жена подарила ему наследника.

Жан IV и его отец верой и правдой служили своему сюзерену — графу Роберу Першскому, который унаследовал свои владения в 1367 году. Граф, четвертый сын Карла де Валуа, был членом французской королевской семьи и двоюродным братом нескольких королей.

Он держал двор в Ножан-ле-Ротру, укрепленном городе примерно в 16 километрах к юго-востоку от Беллема, древней столицы графства Перш. Когда Робер стал графом Першским в возрасте двадцати с небольшим, Карружи, отец и сын, явились ко двору на церемонию оммажа, преклонили колени перед сюзереном, который был гораздо моложе их, и произнесли клятву: «Господин, я твой человек». После того как господин поцеловал их в губы, они присягнули ему на верность. В течение следующих десяти лет они бывали при дворе у своего господина, платили годовую ренту, помогали воплощать в жизнь его указы и по первому зову являлись воевать с англичанами.

В 1377 году, в возрасте чуть больше тридцати, граф Робер неожиданно умер, не оставив наследника. По феодальным законам земли и замки Робера в Перше перешли его господину — королю Карлу V. Следуя традиции, король отдал Перш старшему брату Робера — графу Пьеру Алансонскому. А Жан и его отец едва ли не в одночасье стали вассалами нового господина, которому снова должны были присягнуть на верность, вверив ему свои жизни и судьбы.

Граф Пьер Алансонский, был одним из самых богатых, могущественных баронов Франции. Третий сын Карла Валуа, Пьер также приходился кузеном многим королям. В 1363 году, в двадцать с небольшим лет, Пьера отправили в Англию в качестве заложника вместе со многими другими представителями французской знати, чтобы гарантировать выкуп за короля Иоанна. Пьер пробыл в Англии чуть больше года и после смерти короля Иоанна вернулся во Францию. Будучи третьим сыном, Пьер изначально имел мало шансов унаследовать от отца графский титул. Но вскоре после возвращение из Англии, счастливое стечение обстоятельств вознесло его на самый верх, даровав огромное состояние и положение, поскольку два его старших брата выбрали церковное служение. Оба вскоре стали могущественными архиепископами, но им пришлось отказаться от унаследованных земель и титулов. В 1367 году, Пьер, которому не исполнилось еще и тридцати, стал графом Алансонским, хозяином огромных территорий. В 1371 году он удвоил свои владения, женившись на виконтессе Мари Шамайяр, от которой ему досталось еще пять феодальных имений. Со временем граф Пьер продолжил приобретать земли, получая огромную ежегодную ренту. Когда в 1377 году умер его брат Робер, Пьер получил все его владения в Перше, включая крепости Беллем и Эксм.

Огромное богатство графа Пьера Алансонского только разогревало его аппетит, и он продолжал покупать новые земли. Самым важным его приобретением стал Аржантан, укрепленный город на холме, примерно в тридцати километрах к северу от Алансона. Красивый город, выгодно расположенный стратегически, Аржантан был излюбленной резиденцией короля Анри II во времена, когда Нормандия находилась под контролем Англии. Граф Алансонский мечтал заполучить его, и в 1372 году он купил город, замок и окружавшие его земли за 6000 золотых ливров.

Пьер сразу же перестроил старый дворец в Аржантане и сделал его своей резиденцией, переведя сюда из Алансона весь свой двор. Дворец, величественное четырехэтажное здание с окнами в романском стиле и тремя квадратными башнями с остроугольными крышами, сохранился до сих пор.

В большой зале на втором этаже граф устраивал приемы. Здесь, восседая на украшенном инкрустациями троне на фоне висевших на стенах роскошных гобеленов, граф принимал посетителей, вел судебные заседания. В полдень в зале устанавливались длинные столы, и граф обедал в компании рыцарей, оруженосцев, духовенства и прочих гостей. По слухам, здесь же он развлекал своих любовниц, включая Жанну де Могастель, жену одного из своих вассалов, от которой у него был внебрачный сын. Граф Пьер не забывал и о супружеском долге: за четырнадцать лет брака его жена Мари родила ему восьмерых детей.

Это не означает, что граф Алансонский мог проводить все время, только лишь расширяя свои владения, наслаждаясь богатством и производя на свет наследников одного за другим, включая внебрачного сына. Граф Алансонский, как кузен короля и принц крови, был одним из самых доверенных вассалов французского короля в Нормандии. В его обязанности входило регулярно призывать на военную службу целую армию рыцарей, оруженосцев и солдат из своих обширных территорий. Граф сражался во многих королевских кампаниях, получил серьезное ранение при одной осаде и некоторое время служил королевским лейтенантом в Нижней Нормандии, провинции, которая лежит к западу от Сены.

Став вассалами графа Пьера Алансонского, Жан IV и его отец регулярно ездили в Аржантан к своему сюзерену для участия в судебных заседаниях или если их призывали на военную службу.

В свободное от придворных дел и военной службы время, Жан III в основном находился в Беллеме, где как капитан крепости отвечал за поддержание ее обороноспособности, осуществлял контроль за провиантом и гарнизоном, насчитывающим несколько десятков воинов. Поэтому рыцарь сделал Беллем своей главной резиденцией и проживал там вместе с женой Николь.

Жан IV вместе с женой, маленьким сыном и собственной дружиной жил в семейном поместье в Карруже и проводил при дворе в Аржантане больше времени, чем его отец.

Карруж находился гораздо ближе к Аржантану — на расстоянии 20 километров — это около пары часов езды верхом, чем Беллем, расположенный в 65 километрах, на преодоление которых требовался практически целый день пути.

Кроме того, Жан IV занимал должность камергера графа Пьера. Он был назначен на этот пост вскоре после того как поступил к графу на службу в 1377 году. Изначально, камергер являлся придворным, который прислуживает господину, оставаясь с ним наедине, что предполагало огромную степень доверия и близости. Но со временем должность стала скорее почетной нежели имеющей практическое значение. Тем не менее, как придворный оруженосец он был обязан явиться по первому требованию сюзерена, чтобы выполнить его специальное поручение или присутствовать на каком-то важном событии. За службу камергером Жан ежегодно получал небольшое жалование, помимо того, что имел честь принадлежать, по крайней мере формально, к узкому кругу советников и придворных графа.

Вместе с Жаном камергером при дворе графа Пьера в Аржантане служил еще один оруженосец по имени Жак Ле Гри. Будучи почти ровесниками, они были давними друзьями. Познакомились они еще на службе у графа Першского. Ле Гри, также как Карруж, был вассалом графа Робера. После смерти графа в 1377 году все его земли и подданные перешли к графу Пьеру. Оказавшись при дворе в Аржантане, оба вассала стремились доказать свою ценность и преданность новому господину.

Несмотря на свой дворянский титул, Ле Гри имел весьма скромное происхождение, и в отличие от Карружей его род вовсе не был таким старинным и благородным. Первым письменным упоминанием семьи Ле Гри считается документ 1325 года, в котором указан Гийом Ле Гри, отец Жака. Но в течение последующей половины столетия семья этих расчетливых карьеристов сумела быстро разбогатеть, прибирая к рукам многие ценные земли в Нормандии и уверенно продвигаясь в высшие ряды дворянства.

На родовом гербе Ле Гри то же сочетание цветов, что и на гербе Карружей, только наоборот: серебряное поле с перечеркнутой малиновой лентой[8].

Оруженосец Жак Ле Гри был рослым воином, славившимся силой рук и мертвой хваткой. В 1370 году граф назначил его капитаном стратегически важной крепости в Эксм. В отличие от Карружа, Ле Гри получил некоторое образование. Он имел малый церковный чин, а это означало, что он умел читать и во время мессы прислуживал священнику. При этом Ле Гри не давал обета безбрачия, он был женат и являлся отцом нескольких сыновей. В хрониках есть намеки на то, что Ле Гри был известный соблазнитель, что весьма типично как для оруженосцев, так и для клириков, и вместе с любовницами участвовал в кутежах графа Пьера.

К моменту поступления на службу к графу Жак Ле Гри с Жан де Карруж знали друг друга уже много лет и между ними установились теплые доверительные отношения. Когда жена родила Карружу сына, тот попросил Ле Гри стать его крестным. В Средние века это была огромная честь, особенно среди дворян, у которых крестный отец считался фактически членом семьи. Младенца старались крестить как можно скорее после рождения, чтобы направить его хрупкую душу на верный путь. Во время церемонии Ле Гри держал ребенка Карружей на руках перед купелью. Когда священник окунул мальчика в освященную воду, Ле Гри поклялся оберегать ребенка от дьявола и защищать его первые семь лет «от воды, огня, лошадиных копыт и собачьих клыков».

Если при графе Робере Жак Ле Гри процветал, то при графе Пьере его богатства многократно приумножились. Став вассалом графа Пьера, Ле Гри, как и его старый приятель Карруж, вскоре был назначен одним из камергеров. Он очень старался быть полезным графу и однажды даже одолжил ему почти 3000 франков. Благодарный сюзерен сделал Ле Гри своим фаворитом.

В 1378 году, всего через год после того как два оруженосца вошли в круг его придворных, граф Пьер сделал Ле Гри очень щедрый подарок: огромное и дорогое поместье Ону-ле-Фокон, которое совсем недавно приобрел сам. Так граф отблагодарил Ле Гри за преданную службу и весьма щедрую ссуду.

Поскольку подарок последовал очень скоро вслед за ссудой, то вполне вероятно, что граф купил Ону-ле-Фокон в основном на деньги Ле Гри, и таким образом, вассал помог своему господину финансировать покупку.

Такой шикарный жест не мог не вызвать зависти среди придворных, соперничавших за благосклонность графа. Особенно переживал Жан де Карруж: его род был гораздо древнее и благороднее, но очевидно, что звезда его старого друга при дворе графа всходила намного быстрее.

Оба оруженосца были приближенными лицами графа, однако капитаном крепости в Эксм граф назначал Ле Гри. В качестве протеже графа Жак часто бывал и при дворе короля в Париже. Богател новый фаворит очень быстро. Поэтому, несмотря на долгую дружбу, успех и процветание Ле Гри сильно задевали самолюбие Жана. Отношения между ними стали охладевать.

Вскоре после того, как два оруженосца присягнули на верность графу Пьеру и стали его придворными в Аржантане, Жан де Карруж пережил тяжелую утрату: его жена Жанна заболела и умерла. За этим страшным ударом вскоре последовало новое потрясение: вслед за матерью заболел и умер его маленький сын, крестник Жака Ле Гри. Буквально одним махом Жан лишился и жены, и единственного наследника.

Причиной двойного горя Жана могла стать любая из множества болезней, лечить которые в Средние века не умели: чума, тиф, холера, оспа и дизентерия. Жанна могла умереть и при родах. Многие женщины просто умирали от инфекции после родов, что случалось довольно часто, так как при возникновении осложнений не было никаких медицинских средств.

Потеряв семью, Жан де Карруж вскоре решил покинуть дом и рискнуть жизнью в бою. В 1379 году больной и слабеющий Карл V, прежде чем оставить королевство сыну, которому в ту пору было всего десять лет, решил изгнать англичан из Нормандии. Он собрал армию под командованием сира Жана де Вьена, прославленного французского адмирала. Жан де Карруж присоединился к королевской кампании осенью 1379 года и служил под командованием адмирала на юге Нормандии со своим собственным отрядом оруженосцев, службу которых оплачивал сам.

На ежедневное жалование в пол-ливра, Жан и его соратники должны были обеспечить себя доспехами, оружием, слугами и лошадьми. Военная кампания продлилась около пяти месяцев, и за это время Карружу пришлось объехать весь полуостров Котантен, на который совершали грабительские набеги англичане из бастиона в Шербуре. Судя по различным письменным документам, за период с конца октября 1379 по начало марта 1380 года Жан со своим отрядом проделали по полуострову путь в форме зигзага: от Безвиля на северо-востоке на юг, затем на северо-запад к Бриквебеку, рядом с Шербуром, и наконец опять на юг, в Кутанс примерно на полпути между Шербуром и Мон-Сент-Мишелем. Число воинов под командованием Карружа варьировалось с четырех в октябре до девяти в январе, а затем снова до четырех в марте, видимо, из-за потерь в сражениях.

Несмотря на неотвратимую опасность, Жан де Карруж вероятно с радостью встретил возможность поехать на войну. Кампания на полуострове Котантен позволила вдовцу сбежать от одинокой жизни в замке и погрузиться в знакомую и волнующую стихию сражений и приключений с товарищами по оружию.

Но неоднократно рискуя жизнью в боях с англичанами и теряя в сражениях своих людей, Карруж хорошо понимал, что он также рискует не продлить свой род. Если он погибнет, то его имя постепенно забудут, а земли граф раздаст своим вассалам. Если ему суждено выжить, то необходимо снова как можно скорее выгодно жениться. Только Жан мог продлить род Карружей, поскольку его брат, священник, не оставил законных наследников, а сестра, выйдя замуж, взяла другую фамилию. Разъезжая по полуострову Котантен и останавливаясь между сражениями в городах и замках таких как Безвиль, Карентан и Кутанс, Карруж присматривал себе подходящую партию. Как случайный гость на приеме у местного феодала или командующего крепостью он имел шанс во время застолья встретить девушку из норманнской знатной семьи и составить о ней мнение как о потенциальной супруге.

За улыбками, обходительностью и ухаживаниями феодала скрывались не столько любовь и романтика, сколько холодный расчет: земли, деньги, семейные альянсы и рождение наследников. Идеальной невестой была бы девушка благородного происхождения, из богатой семьи, с приданым, которое приумножило бы собственное состояние жениха и расширило бы его владения. Она должна была быть юной и способной родить ему здоровых наследников, хотя как он мог быть в этом уверен, беря в жены девственницу. Но ее целомудрие и скромность гарантировали, что это будут его законные наследники. И неплохо, если при всем при этом его избранница была бы еще и красива.

В 1380 году, когда Франция короновала нового короля, Жан де Карруж успешно завершил поиски новой жены. Вернувшись с полуострова Котантен, вдовец-оруженосец вскоре женился на девушке из старинного нормандского рода. Ее звали Маргарита и она еще никогда не была замужем — на момент обручения ей, наверное, еще не исполнилось и двадцати. Юная, знатная, богатая, а также очень красивая, она казалась идеальной невестой для феодала, желавшего приумножить свои владения и продолжить род. За Маргариту давали хорошее приданное, а поскольку она являлась единственным ребенком своего отца, то после его смерти она должна была унаследовать еще больше земель и другого имущества.

По общему мнению, юная Маргарита была прелестна. Один хронист описывает ее как «юную, красивую, добрую, благоразумную и благонравную». Последнее означало, что, несмотря на красоту, девушка не была склонна к флирту и кокетству. Другой хронист называет ее «очень красивой и сильной духом». И лишь в одном упоминании о Маргарите, которое оставил монах, весьма настороженно относившийся ко всем женщинам, не содержится похвал ее красоте и нраву. Позже, давая показания в суде, сам Жан де Карруж так же называл свою вторую жену «молодой и красивой», «праведной и благонравной», хотя, очевидно, что в своих определениях он был предвзят и преследовал свои интересы.

Портрет Маргариты некогда украшал стену аббатства в Кане вместе с портретом ее доблестного мужа, но поблек со временем, и потому подробного представления о ее внешности не сохранилось. Однако из многочисленных свидетельств, оставленных художниками и авторами той эпохи, можно понять, что именно восхищало людей в женском облике. На севере Франции эталоном красоты считалась женщина со светлыми волосами, бледным лбом, дугообразными бровями, серо-голубыми глазами, носом правильной формы, маленьким ртом, но при этом с полными губами, приятным дыханием и подбородком с ямочкой. У нее также была тонкая шея, белоснежная грудь, и тело хорошо сложенное и стройное. Она носила длинное льняное платье, обычно белого цвета, но по праздникам могла надевать яркие украшения поверх него. Большинство знатных дам носили броши или колье, а также золотые кольца с драгоценными камнями.

Ожидалось, что, став хозяйкой замка, Маргарита будет руководить домашней прислугой и помогать мужу управлять его землями, хотя в ту пору ей не исполнилось и двадцати лет. Став женой феодала, она должна была полностью взять на себя хозяйственные вопросы на время частых отлучек мужа, который уезжал либо в замок к сюзерену, либо воевать. На поясе длинного стелящегося платья хозяйка замка всегда носила огромную связку ключей от погребов, сундуков и кладовых. Она ежедневно раздавала приказания слугам, следила за воспитанием детей, заботилась о комфорте гостей замка, сидела во главе стола во время общих трапез в главной зале.

В личных беседах с мужем она могла давать ему советы, касавшиеся его службы при дворе, и по другим вопросам, поскольку сама имела политическое влияние среди своих знатных родственников и друзей.

Маргарите следовало вести себя как подобает госпоже, соблюдая все приличия. Положение обязывало ее быть обходительной, набожной, милосердной, осмотрительной и, конечно же, верной своему мужу. Для чистоты аристократической кровной линии крайне важным считалось, чтобы «жена получала только одно семя, а именно семя мужа, дабы посягатели из других семейств не смогли претендовать на права наследников». Какие бы вольности не позволяли себе феодалы с крестьянками в своих владениях или любовницами в городе, их собственные жены обязаны были блюсти целомудрие.

Женитьба на девушке из знатной семьи, в которой сочетались красота и целомудрие, давала Жана де Карружу определенную уверенность в том, что Маргарита станет верной женой и родит ему законных наследников. Маргарита была намного младше Карружа и, несомненно, оруженосец слышал широко известное высказывание что «молодая жена старика редко принадлежит только ему».

И все же, немолодые феодалы часто женились на женщинах намного младше их, поскольку юность предполагала способность к деторождению и обещала здоровых потомков.

У Маргариты имелся только один серьезный недостаток, из-за которого Карруж мог поначалу сомневаться в своем выборе. Она была дочерью печально известного Робера де Тибувиля, норманнского рыцаря, который дважды предавал королей Франции. Оба раза это случилось еще до ее рождения, в начале 1360-х. Но вероломство сира Робера подмочило репутацию семейства, и Маргарита выросла, считаясь «дочерью предателя».

Род Тибувилей даже древнее, чем род Карружей, и следы обоих семейств до сих пор можно найти в Нормандии. Семья Маргариты происходила из Эра, дождливого и плодородного региона на левом берегу Сены. Здесь река, петляя, несет свои воды вдоль Вернона и Лез-Адели, и, минуя Руан, впадает в море. Замок отца Маргариты Фонтен-ле-Сорель стоял в живописной долине реки Риль, неподалеку от старой римской дороги, ведущей от Эвре на запад к Лизьё.

Из этих мест был родом самый первый Робер де Тибувиль, чей сын служил при Вильгельме Завоевателе и участвовал в битве при Гастингсе. В 1200 году Робер де Тибувиль II выступил поручителем в судебном поединке. Примерно в это время у Тибувилей появился свой герб: серебряное поле, разделенное по горизонтали голубой лентой и украшенное снизу и сверху тремя красными горностаями — геральдическим символом, напоминающим перевернутую королевскую лилию.

Отец Маргариты, Робер де Тибувилль V, чуть было не потерял все состояние, которое так усердно наживали его предки на протяжении более трех столетий. В 1340-х годах он примкнул к остальным норманнским мятежникам и сражался против короля Филипа VI. В одной из битв он попал в плен и вскоре предстал перед королем и его судьями по обвинению в государственной измене. Сир Робер чудом избежал смерти и провел в тюрьме три года полные невзгод. Но, даже побывав на волосок от смерти и узнав, что такое бесчестие, спустя десять лет он снова нарушил присягу на верность, на этот раз данную королю Иоанну, и сражался за Карла Злого, короля Наварры и претендента на французский престол.

И снова сир Робер улизнул от королевского палача. В 1360 году его помиловали вместе с более чем тремя сотнями других норманнских мятежников.

Довольно скоро Тибувилю удалось восстановить положение при дворе. К 1370 году он уже командовал стратегически важной крепостью Вернон, примерно в пятидесяти километрах к югу от Руана. Ее массивная двадцатитрехметровая башня величественно возвышалась над долиной Сены. В том же году сир Робер женился на Мари де Клэр, а значит к этому времени его первая жена умерла, и Маргарита, совсем еще маленькая девочка лет восьми-десяти, осталась без матери.

Маргарита родилась уже после тюремного заключения своего отца, но потеря матери в раннем возрасте и годы взросления, проведенные в доме, где всем заправляла ее мачеха, определенно оставили глубокий след в ее душе. Из-за новой женитьбы отца уменьшилось и ее наследство, поскольку мачеха теперь имела право претендовать на часть владений Тибувилей. Однако, как единственный ребенок сира Робера, Маргарита все равно получала большое приданное и наследовала значительную часть его земель и состояния.

Скорее всего, Жана де Карружа познакомил с Маргаритой ее кузен Гийом де Тибувиль. Ему принадлежал замок Кревкёр-ан-Ож, расположенный в нескольких километрах к северу от Капомениля, одного из фамильных владений Карружей. Приданое Маргариты, безусловно, очень впечатлило Карружа, возможно даже больше, чем ее красота и знатное происхождение. Но он не сразу решился обручиться с ней из-за непростой истории ее семьи. Карруж опасался, что такой брак повредит его положению при дворе графа Пьера Алансонского. Несомненно, что, будучи кузеном короля, да еще успев побывать в заложниках у англичан, граф Пьер презирал помилованных норманнских изменников. Его могло удивить, что Жан де Карруж, его уважаемый камергер и преданный вассал, собирается жениться на девушке из рода Тибувилей, один из которых дважды подло предал королей Франции и служил их врагам.

Но в тоже время граф помнил одного из Тибувилей, который был вместе с ним заложником в Англии. А сам он недавно даровал своему вассалу Жаку Ле Гри имение Ону-ле-Фокон, которое купил не у кого-нибудь, а именно у отца Маргариты.

Вероятно, желание графа заполучить эту ценную землю, граничившую с его собственными владениями, пересилило угрызения совести о том, что приходится иметь дела со старым врагом. А может таким образом он хотел воздать должное великодушию короля, помиловавшего сира Робера двадцатью годами ранее, раз уж это сулило выгоду и ему самому. В любом случае, нет никаких свидетельств о том, что граф Пьер противился женитьбе своего вассала на дочери Тибувиля.

Жан и Маргарита поженились весной 1380 года. Церемония бракосочетания, по всей вероятности, проходила в приходской церкви Святой Маргариты всего в трех с лишним километрах от замка Карружа. Названная словно в честь невесты, церковь носила имя христианской мученицы, жившей в III веке в Антиохии. Святая Маргарита не отреклась от Христа несмотря на угрозы римского правителя и жестокие пытки. По легенде, однажды к Маргарите явился Сатана в образе дракона и проглотил ее. Но девушка стала креститься, и тогда дракон изверг ее целой и невредимой. Святая Маргарита также известна как покровительница рожениц.

Построенная в форме латинского креста, церковь имела круглые романские окна и характерный для нормандской архитектуры остроконечный шпиль. Здесь в присутствии родных и друзей, Жан и Маргарита, взявшись за руки, стояли перед алтарем, освещенным сальными свечами и окутанным запахом ладана. Священник, открыв молитвенник, три раза перекрестил пару пока нараспев произносил слова, благословлявшие их союз: «Ego conjungo vos in matrimonium, in nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen»[9].

За церковной церемонией следовало мирское торжество — праздник в большом зале замка жениха с менестрелями, танцами, множеством гостей и обилием вина. В конце вечера служанки невесты наконец подготовили Маргариту для первой брачной ночи, а священник благословил супружеское ложе на рождение наследников.

Венчанию и свадебным торжествам предшествовала еще одна важная церемония, а именно — заключение брака. По традиции гражданское бракосочетание состоялось заблаговременно на крыльце церкви. Здесь супруги во всеуслышание заявили о своем согласии вступить в брак, обменялись кольцами и поцелуями, а также передали друг другу свои земли и богатства.

Акт дарения гарантировал Жану и Маргарите право наследования в случае смерти одного из них и закреплял соглашение, заключенное во время помолвки. Состоятельные представители знати считали заключение на пороге церкви юридически обязывающего соглашения об обмене землями и материальными ценностями во всех смыслах более важной церемонией, чем благословление священника перед алтарем в церкви.

Хотя Карруж и радовался женитьбе на юной, красивой и богатой Маргарите, его настроение в день свадьбы, возможно, несколько омрачили условия брачного соглашения, заключенного на пороге церкви. В приданом его невесты, пусть и завидном, не было одного феода, который он страстно желал заполучить. Это было поместье Ону-ле-Фокон, которое отец Маргариты продал в 1377 году графу Пьеру Алансонскому, а тот годом позже подарил его Жаку Ле Гри. Продажа земли принесла отцу Маргариты больше 8000 ливров и, возможно, увеличило денежное приданное Маргариты, но потеря самой земли — и потенциальной ренты за нее, и права на наследие — не давала покоя оруженосцу.

Двумя годами ранее Карруж осознал, что граф больше благоволит Ле Гри, сделал того своим новым фаворитом, и передача Ону-Ле-Фокон была тому подтверждением. Но тогда Карруж едва ли мог знать, во что ему обойдется везение Ле Гри. Только когда он решил жениться на Маргарите и заинтересовался ее приданым, он вдруг понял, что феод Ону-ле-Фокон буквально уплыл из его рук в руки соперника.

Когда Карруж осознал, что мог бы сам владеть этим феодом в качестве приданого жены, он стал действовать, подав судебный иск, оспаривая продажу и передачу Ону-ле-Фокон, несмотря на то, что Ле Гри уже некоторое время владел этой землей. К маю 1380 года скандал вокруг клочка земли разразился такой громкий, что о нем прослышал сам король.

Весной 1380 года, Карлу V оставалось жить всего несколько месяцев, и он вот-вот должен был передать истерзанную войной страну и ее обремененный высокими налогами народ своему несовершеннолетнему сыну. Уставший от бесконечной войны с Англией, бремени невыплаченного огромного выкупа за отца, народных бунтов против новых налогов и многих других бед в своем королевстве, Карл получил прошение графа Пьера Алансонского одобрить дарение земли одному из его вассалов.

Получив одобрение короля на передачу земли, граф тем самым хотел прекратить спор вокруг Ону-ле-Фокона раз и навсегда. Больной и поглощенный своими мыслями король, когда ему передали просьбу графа Алансонского, его двоюродного брата и также одного из сильнейших в Нормандии старшин, охотно согласился ее исполнить.

29 мая 1380 года в королевском замке Боте-сюр-Марн рядом с Парижем, король вручил графу Алансонскому грамоту, в которой подтверждал передачу графом феода Ону-ле-Фокон во владение Жаку Ле Гри. В королевской грамоте говорилось, что земля передается оруженосцу в награду за его верное служение графу, оказание ему множества полезных услуг, включая ссуду в 2290 золотых франков — сумму, указанную в документе. Феод считался даром, не подлежащем отзыву, за который граф Алансонский обещал поручиться, защищать и оберегать от любых посягательств — юридический намек на иск Жана де Карружа. Король подписал грамоту, скрепил ее зеленой восковой печатью и приказал ее зачитать вслух жителям Ону, чтобы у них не осталось сомнений в том, кто их настоящий господин. Оглашение документа состоялось 10 июня перед приходской церковью Ону в присутствии тридцати девяти человек. Жан де Карруж проиграл иск, а королевская грамота словно воздвигла высокую массивную стену между ним и заветным феодом.

Женитьба на «дочери предателя» представляла совсем незначительный риск в сравнении с тем ущербом, который Карруж нанес себе сам ссорой из-за Ону-ле-Фокон. Он обидел и отдалил от себя старого друга и соратника камергера Жака Ле Гри, а имение при этом ему заполучить все равно не удалось. Он посмел перечить графу Алансонскому, своему сеньору, главному покровителю и защитнику. Да и при упоминании его имени при дворе короля у всех возникали неприятные ассоциации. Всего за три года службы при дворе графа Карруж оставил о себе впечатление как о вздорном и завистливом человеке, даже по меркам нормандцев.

Если за годы соперничества при дворе графа отношения между Карружем и Ле Гри стали прохладными, то ссора из-за Ону-ле-Фокон окончательно настроила их друг против друга.

О разрыве свидетельствует и тот факт, что Ле Гри, крестный (знак особой теплоты и доверия) безвременно ушедшего маленького сына Карружа, не присутствовал на свадьбе старого друга, и среди гостей, чествовавших новобрачных в замке его тоже не было. Ле Гри мог уехать по своим делам, но, скорее всего, его просто не пригласили на свадьбу. Жак Ле Гри не только пропустил торжество, но ему не довелось увидеть и Маргариту. Они встретились гораздо позже.

За последующие несколько лет положение Карружа при дворе графа Алансонского лишь ухудшалось, в то время как взлет Жака Ле Гри продолжался. В августе 1381 года граф посетил королевский двор в Париже, включив Ле Гри в свою свиту.

В Париже Ле Гри присутствовал на заседании совета, который возглавлял дядя короля герцог Людовик Анжуйский. Совет собрался обсудить претензии ненасытного герцога на Неаполитанское королевство в свете возглавляемого им Крестового похода, благословленного папой в Авиньоне.

Жан Ле Февр, епископ Шартрский, присутствовал на собрании совета и упомянул Ле Гри в своем дневнике в записи за 23 августа, где оруженосец скромного происхождения указан в компании высокопоставленных лиц: «мой господин герцог Анжуйский, я, епископ Шартрский; хозяин Шатофромона; хозяин Бюёля, сир Раймонд Бардий, сир Раймонд Бернард, и Жак Ле Гри, оруженосец графа Алансонского»

Сам граф Пьер не присутствовал на совете, отправив на него Жака в качестве своего личного представителя — знак огромного доверия, которое он выказывал фавориту. Ле Гри, хотя был всего лишь оруженосцем не из знатной семьи, лишь недавно получившей дворянский титул, теперь стал вхож в высшие круги королевского двора в качестве протеже графа Алансонского. Примерно в это же время Ле Гри назначили личным оруженосцем короля, что являлось очень почетной должностью и свидетельствовало о том, что граф, двоюродный брат короля, ценит его очень высоко.

А Карружа даже не приглашали в Париж. После горькой ссоры из-за Ону-ле-Фокона, граф Алансонский едва ли горел желанием включить взбалмошного оруженосца в свою свиту во время посещения королевского двора. Отпрыск знатного рода, с непомерно раздутым самомнением, Карруж вынужден был стоять в стороне и наблюдать как его старый друг Ле Гри, ниже по происхождению, но с гораздо более тонким пониманием придворной политики, поднимается все выше и выше по карьерной лестнице, в то время как от самого Жана удача продолжала отворачиваться.

В 1382 году произошла вторая, причем еще более яростная ссора между Жаном де Карружем и графом Алансонским. В тот год умер отец Карружа, оставив сыну земли и освободив должность капитана крепости Беллем. Этот престижный пост он занимал последние двадцать лет жизни. Жан ожидал, что унаследует должность капитана, поскольку она традиционно переходила от отца к сыну, но этого не случилось. Граф Алансонский, получив после смерти своего брата Робера право распоряжаться крепостью, теперь сам мог назначать капитана. И он передал этот важный бастион другому человеку.

Когда Карруж узнал о том, что его обошли, и заветная должность досталась другому, он пришел в бешенство. Если потерянный феод Ону-ле-Фокон изначально принадлежал Тибувилям, то Беллем принадлежал его отцу, поэтому Карруж еще сильнее почувствовал, что его несправедливо лишают законного наследства. Своим решение граф Пьер не только урезал полномочия и престиж Карружа, это была еще и публичная пощечина. Граф тем самым дал понять придворным Аржантана и местной знати, что Карруж недостоин своего отца и неспособен командовать прославленной крепостью и ее гарнизоном. При этом Жак Ле Гри давно являлся капитаном другой важной крепости — Эксм, что ставило Карружа в еще более унизительное положение. Лишившись Беллема, Жан опускался на более низкую позицию при дворе по сравнению с Ле Гри.

Жан де Карруж так разозлился из-за потери Беллема, что снова подал иск против графа Алансонского. В Средние века любили судиться, а дворяне в Нормандии особенно, и оспаривание вассалом решения сюзерена в высшем суде не было чем-то необычным, Карруж уже так поступал, пытаясь вернуть Ону-ле Фокон. И все же этот второй иск был рискованным шагом, так как определил бы его жизнь и судьбу на годы вперед.

И снова дело было проиграно в суде.

Иск еще больше оттолкнул от него графа, и это во времена, когда отношения между сюзереном и вассалом являлась краеугольным камнем общества и основой карьеры дворянина. Жак Ле Гри напрямую не участвовал в споре вокруг крепости Беллем, но после конфликта из-за Ону-ле-Фокона он, несомненно, занял сторону своего господина и покровителя. Поэтому эта вторая тяжба окончательно испортила и отношения между Карружем и Ле Гри.

Вскоре после спора из-за Беллема, вспыхнул новый конфликт между Жаном де Карружем и графом Алансонским. Это была третья ссора вассала со своим господином за три года и еще одна ссора, в которой напрямую был также замешан Жак Ле Гри. В результате два оруженосца еще больше отдалились друг от друга. Новая ссора произошла после того, как Карруж предъявил еще одну неверно рассчитанную претензию на землю и власть.

Желая восполнить свои недавние потери и имея необходимые средства, вероятно из приданого Маргариты, Карруж решил приобрести новые земли. 11 марта 1383 года он купил два феода, Куиньи и Пленвиль, у рыцаря Жана де Воложе. Оба владения, одно рядом с Аржантаном, а другое на севере Нормандии в регионе сегодня известном как Кальвадос, были плодородными пахотными землями, обещавшими богатые урожаи и отличную ренту. Так что неудивительно, что Карруж хотел их приобрести. Хотя расположение Куиньи — прямо между феодами графа Пьера и Жака Ле Гри — было предупреждающим знаком, который он проигнорировал.

Вскоре сделка расстроилась. 23 марта 1383 года, всего через двенадцать дней после продажи граф Алансонский предъявил преимущественную претензию на оба владения и потребовал, чтобы Карруж отказался от них[10]. Действительно ли Карруж не знал, покупая эти земли, что они обременены обязательствами? Или все-таки знал о законной претензии графа, но все равно поступил по-своему? Учитывая вздорный характер оруженосца, легко можно предположить второе. Напористость, благодаря которой Карруж стал бесстрашным воином, и которая наверняка не раз спасала ему жизнь на поле боя, напротив мешала ему при дворе графа, где тактичность и дипломатия способствовали продвижению быстрее, чем просто бравада или грубая сила.

В результате Карруж вынужден был вернуть Куиньи и Пленвиль графу, так и не успев вступить в права владельца. Граф возместил оруженосцу суммы, которые тот заплатил за земли. Но неудача означала для Карружа не только потерю земель, ренты, которую могли принести эти ценные владения, и права передать их наследникам, но стала еще одним унизительным ударом по его репутации при дворе.

Возмущенный бесцеремонностью графа, но вынужденный подчиниться его воле, Карруж обрушил свой гнев на соперника. Он негодовал от того, что Ле Гри втерся в доверие к графу, стал его новым фаворитом и пользовался его щедрым покровительством. Ле Гри служил капитаном крепости Эксм, а Карружу не доверили командование Беллемом. Ле Гри ездил в Париж и стал оруженосцем короля, а Карружа никто туда не звал. И самое обидное, граф просто подарил Ле Гри заветный феод Ону-ле-Фокон, а Карруж должен был за свои деньги купить дорогие земли и лишь затем, чтобы практически сразу же вернуть их господину.

Сбитый с толку успехами Ле Гри при дворе и своими неудачами, Жан убедил себя в том, что Ле Гри за его спиной плетет интриги. Он пришел к выводу, что с самого начала Ле Гри тайно подталкивал графа на действия против него, Карружа, а в результате этого сам оказался в выигрыше. Граф Алансонский три раза за три года изымал у Карружа собственность, на которую тот имел законное право — сначала Ону-ле-Фокон, затем Беллем, а теперь Куиньи и Пленвиль — и все это из-за подлых советов, которые ему нашептывал Ле Гри. Из этой череды неудач озлобленный и подозрительный Карруж сделал вывод: его старый друг, которому он когда-то доверял и с которым делился сокровенным, подло предал его ради собственного продвижения по службе. Ле Гри преуспел при дворе, вытерев о Карружа ноги.

Третья ссора Карружа с графом уничтожила последние остатки былой дружбы между двумя оруженосцами.

Виня старого друга в своих бедах, Карруж «теперь стал ненавидеть и презирать Ле Гри». Вероятно, он и другим жаловался на своего ненавистного соперника. Он мог и открыто обвинить Ле Гри при дворе, высказав злые упреки ему прямо в лицо. Обидчивость Карружа только ухудшила его репутацию, он прослыл завистливым, вздорным, невыдержанным человеком и перестал бывать при дворе. Хотя официально он все еще оставался одним из камергеров графа, на деле он стал персоной нон-грата. Весь следующий год, а может быть и дольше, Карруж не бывал при дворе графа. Аржантан находился всего в 19 километрах от его фамильного замка, но теперь их словно разделяла глубокая пропасть. Когда в августе 1383 года граф призвал Карружа воевать во Фландрии, тот вышел из кампании уже через восемь дней после начала сражений, что еще раз указывает на отдаление оруженосца от своего сюзерена.

Вероятно, для Маргариты это тоже было непростое время. Всего три года как она вышла замуж за Жана, а ее озлобленный и сварливый муж порвал связи при дворе, отгородился ото всех в своем замке и, сидя за его толстыми высокими стенами, размышлял о своих злоключениях. Несомненно, он и ей много рассказывал о Жаке Ле Гри. Она очень много слышала об этом человеке, но ни разу не видела его самого.

Не раньше 1384 года, когда конфликту между Карружем, графом Алансонским и Ле Гри пошел второй год, наметилось некоторое сближение сторон. Событие, побудившее Карружа прервать свое добровольное изгнание, произошло осенью того года, а, может быть, уже ближе к Рождеству.

Листва в яблоневых садах Нормандии уже опала, урожай яблок давно был собран. После жатвы поля лежали либо вспаханными под пар, либо были засеяны озимой пшеницей. Осень приносит в Нормандию холодную дождливую погоду, а зимой становится совсем промозгло. Дождь переходит в снег, дороги превращаются в грязную мешанину, а земля словно погружается в долгое зимнее оцепенение. В такое время люди ищут компании друг друга у домашнего очага.

В главных залах норманнских замков имелись огромные, высотой с человеческий рост, камины, которые топили чтобы обогреть продуваемые насквозь комнаты с высокими потолками и толстыми каменными стенами. Но часто комнаты в замках оставались холодными и сырыми круглый год[11].

В конце 1384 года, когда стало совсем холодно, Жан де Карруж получил приглашение от старого друга, оруженосца Жана Креспана, жена которого недавно родила сына, и молодой отец пригласил друзей и родственников к себе в замок отметить крестины ребенка и благополучное разрешение жены от бремени. Креспан жил в примерно 16 километрах к западу от фамильного замка Карружей, рядом с Ла-Ферте-Масе, городе, окруженным королевскими лесными угодьями. Здесь Креспан служил егерем, охраняя дичь для охоты и обеспечивая поставки древесины для королевского двора.

Карруж поехал в гости вместе с Маргаритой. С тех пор как обиженный оруженосец покинул двор графа в Аржантане, эта поездка стала одним из немногих его выходов в свет. Маргарите нечасто выпадала возможность покидать фамильный замок, и, конечно, за год она устала слушать рассказы мужа о его злоключениях. Поэтому ей еще больше, чем супругу хотелось выехать из дома и поблистать в обществе. У Креспана она ожидала встретить знакомые лица, ведь всего четыре года прошло с тех пор, как ей пришлось покинуть отцовский замок на севере Нормандии и переехать к мужу. В гостях она также надеялась завести новые знакомства.

Помимо Карружа и Маргариты, среди приглашенных гостей было много других знатных и уважаемых лиц. У Креспана было много связей при дворе короля в Париже, знал он и графа Алансонского. Но поскольку Ла-Ферте-Масе находился довольно далеко от Аржантана, по другую сторону от фамильного замка Карружей, тот не ожидал встретить у Креспана много знакомых ему придворных. Возможно, именно по этой причине он и принял приглашение Креспана, ведь сам он еще не успел до конца оправиться от череды дорогостоящих и унизительных конфликтов с графом Пьером.

Однако когда Карруж приехал в гости к Креспану и вместе с Маргаритой вошел в главный зал замка, среди приглашенных оказался и Жак Ле Гри, который пил вино и веселился вместе с остальными. Маргарита до этого ни разу не видела Ле Гри, все что она знала о нем, это услышанные от мужа нелестные характеристики о «подвигах» давнего друга-врага.

Взгляды Карружа и Ле Гри, встретились. Заметив это, гости насторожились, веселье замерло, в воздухе запахло грозой. Соперничество двух оруженосцев стало излюбленной темой для сплетен, а их злостные стычки из-за земель, должностей и покровительства при дворе графа Алансонского хорошо были известны местной знати.

Но ни вспышек гнева, ни обмена оскорблениями, ни вызовов на дуэль, ни угроз не последовало. Не было и попыток уйти от неловкой ситуации и проигнорировать присутствие друг друга. Напротив, оба оруженосца пошли на встречу друг другу, чему во многом способствовала радостная атмосфера вокруг и вино, которое лилось рекой. Разговоры и смех в зале освещенном факелами смолкли, и глаза присутствующих обратились в сторону двух оруженосцев.

По случаю праздника оба были в коротких камзолах цветов своего фамильного герба — красный у Карружа, серый у Ле Гри. Соперники остановились в центре зала и какое-то время словно внимательно изучали друг друга. Их разделяло всего несколько шагов. Карруж первым двинулся навстречу к Ле Гри, протянув правую руку. Ле Гри тоже подошел к нему, двигаясь весьма проворно для своих габаритов, и сжал протянутую Жаном руку своей мощной хваткой.

— Карруж! — сказал оруженосец в сером и улыбнулся.

— Ле Гри! — воскликнул оруженосец в красном, улыбаясь в ответ.

Поприветствовав друг друга и пожав руки, оба оруженосца как бы положили конец своей ссоре и помирились. Напряжение в зале спало. Гости, наблюдавшие за этой сценой, одобрительно воскликнули, женщины зааплодировали, а Креспан вышел вперед и поздравил их с примирением.

Сложно поверить, что эта была абсолютно случайная встреча. Креспан знал и Карружа, и Ле Гри и, возможно, действовал по указанию графа Алансонского, помогая ему помирить двух враждовавших оруженосцев.

Возможно, что Карруж, который мог носить в себе обиду годами, наконец осознал, что грустные раздумья в замке, побуждают его и дальше враждовать с Ле Гри и тем самым ранят его самого. Возможно, что и Ле Гри после нескольких лет натянутых отношений с Карружем, а затем и их горького окончательного разрыва, тоже стремился исправить положение.

Чтобы ни стояло за той встречей, сразу вслед за ней произошло еще кое-что удивительное. Поприветствовав и обняв Ле Гри, Карруж повернулся к Маргарите и велел ей поцеловать оруженосца в знак их примирения. Маргарита в длинном праздничном платье и драгоценностях вышла вперед поприветствовать Жака Ле Гри и поцеловала его в губы, как того требовал обычай. Дошедшие до наших дней хроники не оставляют сомнений в том, что именно она поцеловала его.

Хорошо зная о горькой ссоре мужа с Ле Гри, Маргарита вряд ли испытывала к нему расположение. За прошедшие несколько лет Карруж успел ей нарисовать портрет Ле Гри в самых мрачных тонах, да еще добавил ко всему этому слухи о его распутстве. Скандальное поведение Ле Гри, даже на уровне обычных слухов, едва ли позволяло рекомендовать его в качестве друга и просто знакомого замужней женщине. Поэтому, когда Жан велел Маргарите поцеловать Ле Гри, своего заклятого соперника и человека, которого он так долго винил в своих злоключениях, она, наверное, сильно удивилась. Даже если примирение было подготовлено, и Маргарита знала о нем заранее, она не могла не почувствовать, что, приказав ей поцеловать Ле Гри, муж зашел слишком далеко. Это был импульсивный жест, подогретый винными парами, поступок, о котором он позже мог только горько пожалеть.

Жак Ле Гри, наверное, удивился не меньше Маргариты. Едва он помирился с Карружем после стольких лет горькой вражды и отчуждения, как прекрасная молодая жена Жана вдруг подходит к нему и целует в губы. Ле Гри ранее доводилось слышать рассказы о восхитительной красоте Маргариты, так как женитьба Жана на юной наследнице была излюбленной темой разговоров при дворе. Но до этого момента Ле Гри никогда ее не видел.

Красота Маргариты, несомненно, произвела сильное впечатление на Ле Гри, как и на любого, кто ее встречал. Имея довольно скандальную репутацию и находясь в постоянном поиске новых любовных побед, он точно мог потерять голову от легкого поцелуя в губы красивой женщины. Вероятно, что чувственный интерес Ле Гри к Маргарите пробудился именно в тот момент.

Несмотря на примирение с Ле Гри, Карруж все еще переживал по поводу своих многочисленных неудач при дворе графа Алансонского. Поэтому весной 1385 года он решил на некоторое время покинуть Нормандию и поискать почестей и богатства за границей. Карруж присоединился к военной экспедиции в Шотландию, которая началась в мае 1385 года по приказу французского короля. Армия французских рыцарей и оруженосцев прибыла на кораблях в Эдинбург, где примкнула к отрядам шотландцев. Вместе они устремились на юг, в Англию, сметая все на своем пути. Они грабили города и замки, сжигали деревни и фермы, как раз в ту пору, когда на полях начинал поспевать урожай.

Экспедицию возглавил сир Жан де Вьен, прославленный военачальник. В 1373 году в возрасте тридцати трех лет он получил ранг адмирала Франции. Вьен реорганизовал флот, создал эффективную береговую охрану, и под его командованием французы осуществили ряд победоносных морских рейдов против англичан. Он также помог Карлу V победить Карла II Злого в 1378 году, а в 1379-м командовал кампанией на полуострове Котантен. Там под его началом несколько месяцев служил Жан де Карруж.

Армия адмирала включала более тысячи рыцарей и оруженосцев, и вдвое больше их слуг, а также арбалетчиков и «пажей-крепышей», в итоге силы французов насчитывали около трех тысяч человек.

Поучаствовать в экспедиции вызвались феодалы со всех концов страны. Присоединился к ней и Жан де Карруж со своим отрядом из девяти оруженосцев.

По натуре Карруж был «склонен к авантюрам» и, участвуя в экспедиции, он был только рад возможности на время уехать из тех мест, где недавно пережил столько унижений при дворе графа в Аржантане. Проявив доблесть во время заморской кампании, он вполне мог рассчитывать на рыцарский титул. Кроме того, Карруж надеялся обогатиться при разграблении английских городов и замков и поправить свое пошатнувшееся материальное положение.

Перед отъездом Карруж должен был попросить своего сюзерена освободить его от регулярной военной службы. Граф Алансонский дал свое согласие без колебаний. После стольких ссор с Карружем за последние годы он был только рад избавиться на какое-то время от взбалмошного вассала. Возможно, граф даже надеялся, что оруженосец не вернется, и поскольку наследника у Карружа все еще не было, то часть его земель отошла бы к нему, а он уже мог их распределить по своему усмотрению.

Карружу же следовало позаботиться о безопасности и комфорте супруги на время его отсутствия. Вражеские отряды и грабители все еще бродили по дорогам Нормандии, и Маргарита могла не захотеть оставаться в замке Карружей без мужа. А, возможно, оруженосец не в полной мере доверял своей молодой и красивой жене. Наемники из гарнизона всегда находились поблизости, а сам замок находился в легкой доступности от замков других феодалов.

Поэтому, прежде чем отправиться в экспедицию, Карруж перевез Маргариту в замок ее отца в Фонтен-ле-Сорель примерно в тридцати километрах к юго-востоку от Руана. Маргарита выросла в этом замке и покинула его всего пять лет назад, когда вышла замуж. Возможно, она сама выбрала Фонтен-ле-Сорель, даже несмотря на то, что всем в замке заправляла ее мачеха. Еще можно было пожить в замке овдовевшей свекрови, но это был менее привлекательный вариант.

Маргарите предстояла самая долгая разлука с мужем со дня их свадьбы, и не исключено, что его отъезд вызвал у нее дурное предчувствие. Она могла подумать, что муж устал от нее после пяти лет брака, или она чем-то ему не угодила.

Она до сих пор не родила ему наследника, а ведь именно о них он мечтал в первую очередь, когда женился на ней.

Правда, позже Карруж утверждал, что до самого его отъезда они с женой жили мирно и благочестиво, и нежно любили друг друга. Отношения с родственниками Маргариты у Карружа, видимо, сложились неплохие. По прибытии супругов в Фонтен-ле-Сорель к ним присоединился двоюродный брат Маргариты Робер Тибувиль, чтобы отправиться в Шотландию вместе с Карружем.

Вскоре Маргарита проводила мужа и кузена на войну. Она понимала, что им предстоит столкнуться со многими опасностями на море, на полях сражений и, конечно, она опасалась, что возможно не увидит их снова.

Чтобы присоединиться к экспедиции, Карруж и де Тибувиль вместе с другими добровольцами из Нормандии отправились в Слёйс, главный порт французов во Фландрии, где адмирал де Вьен собирал армию и флот.

Когда Жан и его соратники прибыли в многолюдный порт в конце апреля или начале мая, то увидели стоящими на якоре вдоль берега около двухсот вместительных трех- и одномачтовых кораблей с округлыми корпусами, на которых в те времена ходили в североевропейских водах.

Портовые рабочие грузили на борт доспехи и оружие, в том числе переносные пушки, множество другой провизии, которая может понадобиться в годичной заграничной кампании. Многие участники брали с собой на корабли и лошадей как для езды верхом, так и для перевозки багажа. На корабли также грузили щедрые подарки для шотландцев, включая пятьдесят латных доспехов и 50 000 золотых франков, запертых в крепких сундуках.

Прежде чем отправиться в плаванье, адмирал де Вьен заплатил всей армии аванс за два месяца службы. Перекличка войска, произведенная 8 мая 1385 года, свидетельствует о том, что Жан де Карруж, эсквайр находился в Слёйсе вместе с девятью оруженосцами под его командованием, и что ему выдано 320 ливров из расчета пол-ливра в день каждому.

20 мая адмирал отдал приказ отчаливать. Погода стояла ясная, дул попутный ветер. Корабли французов шли вдоль фламандского берега от Слёйса на север, миновали Зеландию, Голландию и Фрисландию, а затем взяли курс на запад в направлении Шотландии и залива Ферт-оф-Форт.

Стоило кораблям французов пришвартоваться близ Эдинбурга, как тут же разнеслась молва о прибытии многочисленной иностранной армии. Шотландцы стали жаловаться и ворчать: «Какой черт их сюда принес? Кто их прислал? Разве мы сами не умеем воевать с англичанами? Пусть возвращаются откуда прибыли, мы сами знаем, что делать».

Не желая отставать от своего народа, шотландский король Роберт заявил, что не пойдет на Англию, пока ему не заплатят большую компенсацию. Столкнувшись с саботажем шотландцев и не имея другого выбора, адмирал де Вьен согласился выполнить возмутительные требования короля Роберта. Иначе он бы просто лишился помощи союзников.

В начале июня франко-шотландская армия численностью примерно пять тысяч человек наконец вышла из Эдинбурга. Двигаясь на юг, войска перешли реку Твид, а затем повернули на восток. Продвигаясь к морю, французы и шотландцы сжигали деревни и фермы. Наконец они сделали остановку у замка Уорк, построенного на скалистом выступе над рекой Твид.

У замка была массивная главная башня, высотой в четыре этажа, и на каждом из них над входом имелся большой каменный свод с огромными «дырами-убийцами» — отверстиями, через которые защитники крепости могли метать в неприятеля камни, стрелы, лить кипящие жидкости.

Гарнизоном крепости командовал сэр Джон Лассебурн, который предусмотрительно перевез в замок жену вместе с детьми. Получив заблаговременно предупреждение о приближении неприятеля, сэр Джон усилил гарнизон и установил на стенах замка арбалеты и огромные бомбарды — тяжелые пушки. Помимо этого, со всех сторон замок был окружен широким рвом, чтобы замедлить наступление врага и сделать его более удобной целью для атаки сверху.

Адмирал де Вьен выслал вперед герольда, который сообщил сэру Джону, что тот должен сдать крепость или готовиться к осаде. В свою очередь сэр Джон прямо со стены замка выкрикнул оскорбления в адрес противника и предупредил адмирала, что тому лучше поскорее убраться из этих мест со своим войском, пока они не стали жертвами проделок коварных шотландцев. Переговоры закончились штурмом крепости.

Являя собой подвижную диверсионную группу, французы и шотландцы придерживались быстрой, агрессивной тактики и не имели с собой тяжелых орудий для осады вроде требушета — машины, метавшей каменные ядра за стены замка. Их маленькие переносные пушки не могли пробить толстые стены замка. Крепкое скалистое основание крепости исключало подкоп — рытье тоннелей под стенами с целью вызвать обрушение. Спешка проводившейся кампании не оставляла времени на то, чтобы морить голодом гарнизон замка, хорошо снабженный провиантом.

Поэтому адмирал приказал штурмовать стены крепости при помощи лестниц. Связав из длинных жердей лестницы, осаждавшие приготовились карабкаться по ним на стены замка. Сначала самые смелые, а за ними без оглядки все остальные. Закрепив лестницы у основания стен, французы проявили невероятную храбрость, взбираясь на самый верх, где сразу вступали в рукопашный и ножевой бой с солдатами гарнизона. Сэр Джон Лассеборн проявил себя как благородный рыцарь и отважный воин в схватке с французскими рыцарями.

На атакующих со стен замка лили кипящую жидкость, сыпали горячий песок или негашеную известь, стреляли из арбалетов. Выпущенная с короткого расстояния стрела легко могла пробить броню доспехов. Взбираясь по лестнице в тяжелых доспехах, невезучий захватчик рисковал и просто оступиться, сорваться вниз и разбиться насмерть. К тому же защитники замка, используя длинные жерди, могли опрокинуть лестницу в тот самый момент, когда враги уже почти забрались на самый верх.

Шотландцы в штурме замка участвовать отказались. Между тем, французские арбалетчики, расставленные вокруг крепости, планомерно обстреливали гарнизон англичан смертоносными стрелами, метко поражая каждую голову, показавшуюся над стенами. Французских воинов было так много, и штурм возобновлялся так часто, что в конце концов замок пал, рыцарь, его жена и дети были взяты в плен. Французы, которые первыми вошли в замок, взяли в плен более сорока человек. Затем они сожгли и уничтожили замок, поскольку понимали, что, сильно продвинулись вглубь Англии и не смогут удержать его.

Следуя вдоль побережья на юг, захватчики зашли на земли, принадлежавшие Генри Перси, герцогу Нортумберлендскому, где тоже уничтожили много деревень и ферм.

В это страшное и тревожное время Жан де Карруж и его товарищи отчаянно бросились в самое пекло войны, убивая солдат противника, мирных жителей, уводя скот и забирая все, на что падал взгляд. Французский летописец рассказывает, что его соотечественники несли «убийство, грабеж и огонь» на эти земли, «уничтожая все вокруг либо мечом, либо огнем, беспощадно резали глотки крестьянам и любому, кто встречался на их пути, не оставляя в живых никого независимо от его сословия, пола и возраста, будь то даже старики или грудные младенцы».

Английские лорды, чьи земли и замки оказались разрушены и разорены, быстро мобилизовали силы для контратаки. Юный король Ричард II, узнав о том ужасе, что творится у него в тылу, пришел в ярость и поспешил с еще одной армией из Лондона на север. Он поклялся уничтожить французских захватчиков и сжечь Эдинбург, чтобы наказать шотландцев.

Французы и шотландцы узнали о приближении англичан от шпионов. Адмирал де Вьен, как и король Ричард II, жаждал решительного сражения. Но шотландцы, напуганные рассказами о численности английской армии и обеспокоенные тем, что заканчивается провиант, призывали отступать дальше на север, чтобы воевать с врагом рядом со своей страной. Адмирал де Вьен, не желая терять союзников, согласился.

Стоило англичанами перейти реку Твид, они стали отвечать шотландцам той же монетой, дав волю беспрерывной череде кровопролития, грабежей и поджогов по всему десятикилометровому фронту и оставляя за собой все в руинах.

К изумлению французов, шотландцы спокойно позволяли англичанам разорять их земли, не вступая с ними в схватку. Они даже предоставляли англичанам свободный проход через свои земли, чтобы спасти их от разорения. Адмирал де Вьен, ужаснувшись такому предательству, обратился к шотландцам со словами: «Что же теперь должны делать ваши союзники, которых вы призвали себе на помощь?» На что шотландцы ответили: «Все, что им будет угодно».

Адмирал де Вьен приказал своим людям вооружиться, сесть на коней и ждать сигнала. В ту ночь английская армия разбила лагерь в нескольких километрах от Эдинбурга, уставшие воины заснули глубоким сном, предварительно выставив несколько стражников.

По приказу адмирала вся французская армия сумела незаметно проследовать под покровом ночи на юг, обойдя крепко спящих англичан на значительном расстоянии.

Когда англичане проснулись на следующее утро и подошли к Эдинбургу, то увидели, что городские ворота не заперты, улицы пусты, а жители бежали из города. Пока французы тайно уходили на юг, местные жители опустошили город от продовольствия, увели скот и скрылись в окрестностях.

Не прошло и нескольких дней, как Ричард II узнал, что французы снова вернулись в Англию, грабят и жгут его земли. В ярости он приказал сжечь Эдинбург, и 11 августа англичане превратили город в пепел, хотя крепость на холме уцелела. Затем Ричард повел свою армию на север по побережью до Абердина, круша все на своем пути.

Тем временем, в 240 километрах к югу французы и небольшая группа оставшихся с ними шотландских союзников бесчинствовали в Камберленде, зеленом и холмистом графстве к северу от Озерного края. Во время этого второго набега в глубинку Англии Жан де Карруж и его товарищи все еще надеялись обогатиться, продолжая мародерствовать и захватывая в плен местных жителей.

Следуя вдоль побережья на юг, французы и шотландцы уничтожали все на своем пути. Захватчики не встречали особого отпора поскольку страна была опустошена, а вся армия была в экспедиции вместе с английским королем. Так продолжалось пока, повернув обратно, французы не вернулись в Карлайл.

Карлайл некогда являлся опорным пунктом вала Адриана, оборонительного укрепления, построенного римлянами при императоре Адриане. Остатки вала до сих пор простираются вдоль торфяников до самого Ньюкасла. Карлайл постепенно превратился в английскую крепость с хорошо укрепленными стенами, башнями, рвами и запасами провианта на случай осады.

7 сентября французы и шотландцы начали штурм Карлайла. Приставив лестницы к городским стенам, они взбирались наверх, «собрав мощные силы в отчаянной попытке либо совсем уничтожить его, либо взять штурмом». Но взять крепость штурмом им не удалось. Слишком много препятствий мешало французам и шотландцам проникнуть в город. Находясь в глубине вражеской территории и опасаясь нападения, захватчики решили завершить бесполезную осаду.

Когда французы и шотландцы под грузом награбленного медленно шли обратно на север, сэр Генри Перси, сын и наследник герцога Нортумберлендского, неожиданно атаковал их с тыла. Молодой Перси, получивший прозвище Сорвиголова за стремительность и жестокость в конном бою, напал на захватчиков ночью «многих убив и многих обратив в бегство», а также взял в плен «двадцать шесть человек влиятельных и богатых».

Жану де Карружу и Роберу де Тибувилю повезло не оказаться в числе пленных или убитых. Не все их товарищи были так удачливы. В переписи армии адмирала, составленной месяц спустя, 28 октября, говорится, что Жан потерял пять из девяти своих боевых товарищей. Кто-то из них мог погибнуть в бою и раньше или же умереть от болезни. Но кто-то мог погибнуть именно во время неистовой и неожиданной атаки Сорвиголовы при отступлении французской армии. Как оказалось, это было последнее сражение кампании.

По мере того, как кампания близилась к концу, и отряды один за другим покидали поля сражений, адмирал де Вьен решил перезимовать со своей истерзанной армией в Эдинбурге. К этому времени Жан де Карруж уже находился вдали от дома более шести месяцев и обстоятельства складывались так, что ему с жалкими остатками его отряда предстояло пробыть в Шотландии как минимум до следующей весны.

Но шотландцы уже не были с французами такими гостеприимными как ранее: «Адмирал, его бароны, рыцари и оруженосцы очень страдали от голода, так как денег едва хватало для закупки провизии. У них осталось совсем немного вина, пива, ячменя, хлеба и овса, поэтому их лошади гибли от голода или от изнеможения».

Адмирал де Вьен еще больше усугубил и без того ужасное положение, когда завел тайный роман с одной из шотландских принцесс. В его адрес стали поступать угрозы. Многие французы теперь уже не хотели оставаться в Шотландии до весны — они боялись, что или умрут от голода, или их убьют шотландцы. Неохотно, но адмирал разрешил всем, кто того желал, вернуться домой.

Ввязавшись в войну с англичанами, французы покидали остров, люто ненавидя шотландцев. «Получив разрешение вернуться во Францию, они возвращались через Фландрию или же с любой другой стороны, где им удалось высадиться, голодные, без оружия и лошадей, проклиная Шотландию и тот час, когда они вступили на эту землю».

По возвращении на родину многие рыцари и оруженосцы были «так бедны, что не знали на чем им добираться назад». Своих боевых лошадей они давно потеряли. Некоторые хватали рабочих лошадей, стоило им увидеть их где-нибудь в поле и добирались домой, оседлав животных, приученных тянуть плуг или повозки.

Жан де Карруж вернулся в Нормандию в конце 1385 года. Его казна была пуста, а здоровье подорвано. Снаряжая себя в экспедицию, он потратил целое состояние, надеясь, что его вложения окупятся сторицей в виде награбленного: золота, серебра, лошадей и других ценностей. Но теперь он мог сказать, что его деньги просто выброшены в торфяных болотах Шотландии. Как и многие он вернулся домой больным, страдая хронической лихорадкой, чувствуя себя слабым и изможденным.

Подорвав здоровье, потеряв уйму денег и пятерых товарищей по оружию, потратив впустую шесть месяцев на безуспешную заморскую кампанию, Жан де Карруж вернулся лишь с одним ценным призом за все свои мучения — титулом рыцаря. В переписи разбитой французской армии, проведенной по возвращении из Шотландии в конце октября, он уже числится как «Сир Жан де Карруж, рыцарь». Это свидетельствует о том, что он отличился во время кампании летом или осенью того года.

Жану де Карружу было уже почти пятьдесят и до сих пор титул рыцаря при дворе графа Алансонского ему получить не удавалось. Новый титул означал, что впредь его следовало именовать шевалье, на чем он несомненно настаивал, когда вернулся ко двору в Аржантан. Также его жалование теперь удвоилось до одного ливра в день. Правда, он все еще не получил полностью всю сумму, причитавшуюся ему за участие в кампании.

Высадившись в Слёйсе, Харфлере или же одном из других французских портов, Карруж поспешил в Фонтен-ле-Сорель, где оставил Маргариту на попечение ее отца семь месяцев назад. Его сопровождал кузен Маргариты Робер, которому тоже удалось пережить опасности сражений, болезнь и морское путешествие.

В Фонтен-ле-Сорель они приехали ближе к Рождеству. Вероятно, Маргарите очень хотелось провести несколько недель в замке своего отца вместе с мужем и кузеном. Оба воина были сильно истощены после долгой кампании. Жан серьезно болел, а дороги зимой были очень плохие.

Но рыцарь не задержался в замке надолго. Через несколько дней он уехал и на этот раз взял Маргариту с собой. Он отправился повидаться с матерью, которая также не видела его много месяцев с самого его отъезда в Шотландию.

Николь де Карруж, теперь вдова, проживала в Капомениле, фамильном имении примерно в пятидесяти трех километрах к западу от Фонтен-ле-Сореля в Кальвадосе. Она переехала в Капомениль после смерти мужа тремя годами ранее, когда граф Алансонский отказал ее сыну в назначении на пост капитана крепости Беллем. По какой-то причине вдова не переехала жить к сыну и своей невестке. Но, возможно, Жана и Маргариту самих устраивало такое положение вещей.

Покинув Фонтен-ле-Сорель, Карруж и Маргарита поехали по старой римской дороге на запад к Лизьё. Зимой, когда дороги обычно были грязными и скользкими от снега и льда, путешествие могло занять у них минимум два дня с остановками на ночлег в городках на пути или в замках друзей. По плохим дорогам даже одинокий всадник на сильной лошади путешествовал бы дольше обычного. А зима 1385–1386 годов, согласно французской хронике, выдалась на удивление тяжелой и суровой. Маргарита, укутавшись в теплые одежды, могла сама ехать верхом или же сидеть в карете. Ее сопровождали две или три служанки, а еще несколько слуг отвечали за повозки с багажом.

Возглавляя небольшую семейную процессию, рыцарь держал наготове меч и другое оружие, а его слуги были вооружены ножами и палицами на случай нападения грабителей.

Карруж и его люди также были готовы противостоять рутьерам, которые в перерывах между затихавшими битвами Столетней войны жили на подножном корме, рыская по глубинке в поисках добычи и поэтому даже наезженные дороги были небезопасны. Так, под тяжестью багажа, и готовясь встретить засаду, супруги Карруж медленно держали путь в Капомениль по зимним дорогам Нормандии.

Маргарите едва ли хотелось покидать замок отца и ехать в гости к свекрови в Капомениль, да еще в лютую зиму и по бездорожью. Госпожа Николь одиноко жила в своем замке, где не было тех удобств и развлечений, которые имелись в Фонтен-ле-Сорель. Кроме того, Маргариту беспокоило здоровье мужа. После многих месяцев военной кампании и морского путешествия, Жану, которого теперь еще терзала хроническая лихорадка, требовалось не еще одно путешествие среди зимы, а покой. Пока супруги и их сопровождающие тряслись по разбитым дорогам, Маргарита, конечно, с волнением думала о том, как ее встретит госпожа Николь. За более чем пять лет брака она все еще не родила Жану наследника, в чем свекровь обязательно упрекнет невестку.

В конце января 1386 года графу Пьеру Алансонскому рассказали, что Жан де Карруж распространяет возмутительные слухи о его фаворите Жаке Ле Гри. Рыцарь утверждал, что пока он был в отъезде, Ле Гри вместе с сообщником напал на его жену госпожу Карруж и изнасиловал ее. Граф разгневался и решил во всем разобраться сам.

Он пригласил к себе в замок двух уважаемых дворян, чтобы подробно расспросить их обо всей этой скандальной истории. Одним из приглашенных был сир Бернар де Ла Тур, шурин Карружа, а вторым — Жан Креспан, оруженосец и королевский егерь, в доме которого чуть больше года назад Карруж и Ле Гри, казалось бы, помирились. Там же Ле Гри впервые увидел Маргариту. Предположительно, оба эти господина были в хороших отношениях с Жаном де Карружем и немного в курсе его дел.

Как следует из свидетельских показаний, запротоколированных позже, в ответ на расспросы графа двое придворных «подтвердили, что рыцарь и Маргарита много раз и в разных местах рассказывали и доводили до сведения окружающих, что тот самый Жак силой заставил Маргариту вступить с ним в половую связь».

Креспан и Ла Тур добавили, что рыцарь и его жена собирались сами приехать к графу, официально подать ему жалобу и добиваться справедливости.

Граф Алансонский ответил, что готов провести слушание по делу Карружа и Маргариты, раз уж он отвечает за разрешение споров между вассалами. Он собрал придворных, пригласив «священников, рыцарей, членов своего совета и других сведущих людей». Кто-то из священнослужителей был подкован в вопросах права, кто-то возможно вел протоколы совещаний, правда ни одного из них не сохранилось.

Слушание состоялось в главном зале графского дворца, изысканно украшенном гобеленами и коврами и обставленном тяжелыми деревянными скамьями. В назначенный день здесь собрались представители знати, духовенства и прочие придворные. Новость о страшном нападении на знатную даму, в котором обвиняют оруженосца Ле Гри разлетелась из Аржантана по всем графским владениям, поэтому в зале было полно и просто любопытных придворных. Невзирая на жуткий холод, они приехали на слушание, в надежде узнать правдой ли были ужасные слухи и воочию увидеть стороны конфликта.

Не для кого не было секретом, что Жак Ле Гри — фаворит графа. Многие сюзерены оказывались в ситуации, когда им приходилось выносить вердикт в спорах между их конфликтующими вассалами, один из которых являлся их любимцем. И хотя закон и обязывал графа Алансонского сохранять беспристрастность насколько это возможно, едва ли он являлся объективным судьей.

Но тут возникло еще одно обстоятельство. Когда граф поговорив с Креспаном и Ла Туром по поводу скандальных слухов, согласился рассмотреть иск Карружа и Маргариты против Жака Ле Гри и собрал придворных на слушание дела, рыцарь и его жена в назначенный день не приехали.

Отсутствие супругов на слушании и скупые свидетельские показания в отношении предполагаемого преступления, подтолкнули графа предпринять следующие шаги. Он приказал схватить и допросить Адама Лувеля, предполагаемого сообщника Ле Гри. Затем, в зависимости от новой информации, которую он получит таким способом, граф намеревался посовещаться с придворными насчет обвинений в адрес оруженосца и вынести вердикт.

В итоге суд под председательством графа постановил, что «упомянутый Жак полностью невиновен». Сняв обвинения с оруженосца, граф вычеркнул их из протокола и постановил, что «больше вопросов на этот счет поднимать не следует». Граф также бросил тень сомнения на Маргариту, ведь в первую очередь это она обвинила Ле Гри. Намекая на то, что женщина солгала, он сказал, что это якобы имевшее место изнасилование «наверное, ей просто приснилось».

Как только парижский парламент постановил провести расследование, Жан де Карруж и Жак Ле Гри стали готовиться дать показания. По требованию суда их следовало предоставить в письменной форме. При рассмотрении уголовных дел женщины не имели права сами выдвигать обвинения, но в качестве главного свидетеля Маргарита, естественно, могла выступать в суде, поскольку в протоколе сказано, что: «определенную информацию наш суд получил из показаний под присягой вышеупомянутой Маргариты».

Действительно, суд «пристрастно и неоднократно допрашивал и проверял» госпожу Карруж относительно выдвинутых ею обвинений в адрес оруженосца.

Как заметил сам Жак Ле Гри, в то лето Маргарита предстала перед королем и его советниками во Дворце правосудия, как и ее отец Робер де Тибувиль сорока годами ранее, когда его обвинили в государственной измене. В суде Ле Гри утверждал, что «никогда не видел» эту женщину и «не говорил» с ней за исключением двух раз — в Нормандии (в доме Жана Креспана двумя годами ранее) и теперь, в присутствии короля «в качестве стороны в данном процессе».

Получается, что Ле Гри точно видел Маргариту в начале расследования, когда она давала показания под присягой в высшем суде Франции до того, как служащие суда стали ее допрашивать без посторонних. К середине июля, когда началось расследование, Маргарита уже была на шестом месяце беременности, и потому ее публичные появления в парламенте превращались в тяжелейшие испытания.

Карруж, Ле Гри и Маргарита давали показания на их родном наречии — нормандском диалекте французского языка. Не сохранилось записи их дословных устных показаний, но в протоколах слушаний в парламенте осталось подробное резюме, составленное на латыни одним из секретарей суда. Это резюме — единственная рукописная копия которого дошла до наших дней, включает десять фолиантов, плотно исписанных коричневыми чернилами, поблекшими от времени. В документе записаны по пунктам обвинения Карружа в адрес Ле Гри на основании свидетельских показаний Маргариты под присягой, а также длинная и убедительная речь защитника Ле Гри.

В начале своего рассказа Карруж вспоминает о том, что он много лет доверял Ле Гри, считая его одним из самых близких и преданных друзей, и даже попросил оруженосца стать крестным его первенца. Желая подчеркнуть доверие и чистоту их дружбы, рыцарь описывает как Ле Гри взял на руки его маленького сына и держал его перед купелью, пока не передал священнику для обряда святого крещения.

Затем Карруж вспоминает случай в доме Жана Креспана, где Жак Ле Гри впервые увидел Маргариту, и где он сам попросил жену поцеловать оруженосца в знак их примирения и дружбы.

Рыцарь полностью пропускает период между этими двумя эпизодами, случившимися на глазах у широкой публики, а это пять или более лет, в течение которых умерли его первая жена, маленький сын и отец. За эти годы, ему не удалось унаследовать от отца престижный пост капитана крепости Беллем, он потерял несколько феодов, которые приобрел на законных основаниях, и его дружба с Ле Гри дала трещину в результате их соперничества при дворе графа Алансонского.

Карруж заявляет, что после той встречи в доме Креспана, где Ле Гри впервые увидел Маргариту, у оруженосца возникло к ней похотливое влечение. Рыцарь утверждает, что Ле Гри, будучи известным распутником, задумал соблазнить Маргариту и добавить ее в длинный список собственных побед.

Полагаясь на свидетельские показания жены, Карруж далее подробно описывает нападение на нее, утверждая, что Ле Гри «вступил в плотскую связь с Маргаритой, как сказано ранее, против ее воли и без ее согласия, совершил изнасилование, прелюбодеяние, предательство, инцест и дал ложные показания» — пять тяжких уголовных преступлений.

Помимо изнасилования Карруж обвиняет Ле Гри в прелюбодеянии, поскольку тот вступил в половую связь с чужой женой; предательстве, потому что тот разорвал узы доверия и дружбы с рыцарем; инцесте, так как Ле Гри разрушил родство, которое установилось между ними, когда Ле Гри стал крестным его сына, и наконец — лжесвидетельство, так как, не признав свою вину в двух разных судах, оруженосец дал ложные показания. И хотя во главе списка преступлений значится надругательство, которое Ле Гри совершил над телом Маргариты, ее волей и правами, прочие обвинения указывают на другие предполагаемые преступления, которые оруженосец совершил против самого рыцаря.

Карруж утверждает, что впервые узнал о преступлении от самой Маргариты, когда вернулся из Парижа, и что она просила его ради спасения собственной чести добиться справедливости и отомстить за нее оруженосцу. Рыцарь замечает, что его жена много раз клялась в правдивости своего рассказа, всегда твердо придерживалась своих показаний «ставя под угрозу свою душу и неоднократно присягая, когда ее допрашивали обо всем случившемся».

Подводя итог, Карруж — несомненно, по совету своего адвоката Жана де Бетиси — утверждает, что его дело отвечает всем условиям, необходимым для назначения судебного поединка: совершение преступления очевидно; наказание за него предусматривает смертную казнь, изобличить виновного возможно только в бою, так как ответчик отказывается признать вину; Ле Гри, ответчик, является «очевидным подозреваемым и обвиняемым» в данном преступлении.

Поединок решили провести на территории парижского монастыря Сен-Мартен-де-Шан, где имелось специальное поле для поединков и было достаточно места, чтобы вместить тысячи зрителей. Основанный бенедиктинцами в XI веке, монастырь протянулся вдоль улицы Сен-Мартен на правом берегу Сены, примерно в полутора километрах к северу от собора Нотр-Дам. Это был один из богатейших оплотов духовенства в Париже, а свое название монастырь получил в честь одного из самых почитаемых святых во Франции — Мартина Турского.

Мартин в юности был солдатом римской армии и служил в Галлии. Однажды зимой он увидел, как на улице замерзает нищий, разрезал свой плащ пополам и отдал половину несчастному. Позже он оставил военную службу, стал миссионером в Галлии и первым епископом города Тур. Святой Мартин считается покровителем всех военных: от солдат до оружейников. Поэтому поле монастыря, названное в честь солдата и святого Франции, как нельзя лучше подходило для судебного поединка, или «Суда Божьего».

Когда король Генрих I основал монастырь в 1060 году, он находился за чертой города, на месте осушенных болот. Территорию монастыря, занимавшую около пяти гектаров, опоясывала прочная стена, защищая его от захватчиков и грабителей. В 1273 году стену перестроили по приказу Филиппа III, укрепив каждый угол массивной двенадцатиметровой башней. Вскоре улица Сен-Мартен получила продолжение за городской стеной, новые лавки и дома примкнули к монастырю и постепенно он сам стал частью небольшого городка.

В 1356 году, когда англичане разгромили французов в битве при Пуатье и взяли в плен короля Иоанна, напуганные парижские торговцы скинулись на постройку более высокой и прочной стены в северной части города. Новая стена протянулась почти на 8 километров по правому берегу Сены, захватив дворец Сент-Поль на востоке, Лувр на западе и Сен-Мартен на севере. Окруженная новой стеной, территория быстро заполнилась улицами и зданиями, и к 1360 году городок Сен-Мартен стал частью Парижа. К 1380-м годам монастырь Сен-Мартен-де-Шан уже не располагался «в полях», как это было первоначально и откуда он получил свое название, а был поглощен городом. Такой стихийный рост города сегодня бы назвали городской агломерацией.

В 1386 году вход на территорию монастыря все еще осуществлялся через старые укрепленные ворота в южной стене, рядом с монастырскими постройками — часовней, трапезной, крытой галереей и больницей. Трапезная, где монахи в тишине обедали, пока один из них читал вслух Священное писание, восхищает и сегодня — зал в готическом стиле, с высоким сводчатым потолком, который в центре поддерживает ряд стройных колон, и высокими стрельчатыми окнами в стенах, сквозь которые струится солнечный свет. Рядом находится дортуар — общая спальня монахов. Из нее по удобной лестнице можно спуститься вниз в часовню, где монахи молились рано утром. Уборные в монастыре были одними из лучших в Париже. Холодная родниковая вода подавалась по акведуку, который шел с пригородных холмов прямо к монастырской стене.

Помимо часовни, галереи и других церковных сооружений на территории Сен-Мартен-де-Шан имелись здание суда и тюрьма, поскольку монастырь также выполнял функцию окружного уголовного суда, и все прилегающие к нему улицы попадали под его юрисдикцию. Судебный реестр монастыря пестрит записями об убийствах, кражах, изнасилованиях, разбойных нападениях и прочих преступлениях, а также наказаниях за них: от порки и выставления к позорному столбу до отрубания частей тела, повешения, погребения заживо и сожжения на костре.

В 1355 году некой Тэссан Осо отрубили ухо за кражу одежды, в 1352 году Жанну ла Прево закопали заживо за воровство — часто женщин за схожие преступления наказывали более жестко, чем мужчин. Судили и казнили даже животных. Свинью, убившую и съевшую младенца на улице Сен-Мартен, проволокли по улице и повесили. Еще одну свинью, которая покалечила ребенку лицо, приговорили к сожжению.

Лошадь, убившую человека, но сумевшую скрыться, видимо, с помощью своего хозяина, заочно приговорили к смерти и повесили ее чучело.

Но самой впечатляющей ареной правосудия на территории монастыря было поле для поединков, обустроенное на большой ровной площадке к востоку от основных построек. Сен-Мартен был одним из двух монастырей в Париже, имевших собственное поле для сражений. За несколько веков здесь прошло немало судебных поединков. (Вторым монастырем с такой ареной был Сен-Жермен-де-Пре, к югу от города.) Но судебные поединки теперь устраивались редко, и на поле Сен-Мартен в основном проводили спортивные рыцарские турниры. На них рыцари сражались верхом, используя копья и другое оружие с затупленными наконечниками, чтобы предотвратить серьезные увечья и смертельный исход.

Как правило, для судебного поединка выделялась ровная прямоугольная площадка сорок шагов ширину и восемьдесят шагов в длину, примерно 30 на 60 метров. Но поле Сен-Мартен удлинили, обустроив под спортивные состязания и его площадь составляла «всего 24 шага в ширину и 96 шагов в длину» — примерно 18 на 73 метра. Такая длина поля позволяла всадникам, пришпорив на лошадей, лучше разогнаться и сильнее ударить копьем, а меньшая ширина поля, всего четверть длины, позволяла зрителям наблюдать все перипетии сражений с более близкого расстояния.

Сама арена турнира и постройки вокруг нее были постоянными сооружениями, всегда готовыми к проведению рыцарских турниров. Но к 1386 году, когда судебные поединки стали редкостью, перед поединком площадку требовалось обустроить специально для боя между рыцарем и оруженосцем. В одной из хроник упоминается «арена, которая была построена в Париже на поле Сен-Мартен для поединка между Жаном де Карружем и Жаком Ле Гри». Это свидетельствует о том, что новые заграждения, зрительские трибуны и прочие сооружения были возведены на поле специально к этому событию.

По закону судебный поединок должен был проводиться на огороженном поле. Соответственно все поле было обнесено высокой деревянной стеной — прочной решеткой выше человеческого роста.

Здесь преследовалось несколько целей. Решетка позволяла зрителям следить за ходом боя и при этом защищала от случайного попадания летящего оружия и его обломков. Ограждение также гарантировало, что участники поединка не смогут бежать с поля боя, и никто из посторонних не вмешается в бой, как только он начнется. Вокруг высокой стены строили низкий деревянный забор, и оба ограждения, разделенные между собой аккуратной полоской земли, создавали зону отчуждения между ареной и зрителями.

По правилам, высота первой ограды должна составлять «от двух метров, если не выше; а деревянные решетки с каждой стороны должны быть толщиной сантиметров пятнадцать, плотно пригнаны друг к другу, так чтобы ни один посторонний предмет не мог попасть на арену и ни один предмет с арены не мог оказаться за его пределами. Ограждение следует строить таким высоким и крепким, чтобы никакие удары, толчки, налеты лошадей не могли его пробить».

В центре каждой узкой стороны поля находились тяжелые ворота высотой почти два с половиной метра, которые открывались и запирались огромным ключом и имели засовы с внешней стороны. На широкой стороне поля, примыкающей к трибунам, имелась третья дверь шириной в полтора метра. Через эту дверь на арену могли выходить судьи поединка. Эта дверь также запиралась на засов и закрывалась толстой железной решеткой с внешней стороны[19].

В каждом углу поля за внутренней стеной имелась деревянная башня, с которой судьи поединка наблюдали за боем. Здесь они находились настолько близко к происходящему, насколько возможно, чтобы видеть и слышать все что происходило на арене. Во время боя, в перерывах, с башен участникам поединка могли передавать еду и питье.

Во внешней стене, хотя и не такой высокой, также имелось два входа с распашными калитками. Во время боя вокруг этой ограды выстраивалась стража, чтобы держать толпу на расстоянии от внутреннего ограждения и подавлять любые звуки, которые могли бы помещать поединку.

По мере того, как приближался день поединка, ристалище монастыря Сен-Мартен готовили для приема нескольких тысяч зрителей, собирающихся поглазеть на это зрелище. Основную массу составляли простолюдины, горожане и жители окраин, готовые наблюдать за схваткой, сидя на земле или стоя на поле вокруг арены. Но среди зрителей были и представители знати, члены королевского семейства, гости со всей Франции, а то и из других стран, и все они надеялись смотреть поединок с комфортом.

Для них вдоль одной из сторон поля «соорудили большие трибуны, с которых знатные господа могли смотреть схватку двух бойцов». Подобно ограде вокруг арены, зрительские трибуны были крепко сколоченными деревянными конструкциями с перилами, ступеньками и удобными посадочными местами для особо привилегированных зрителей. Центральная трибуна выдавалась вперед на несколько метров, здесь должны были сидеть король, его дяди и высокопоставленные вельмож. Трибуна справа предназначалась для прочих придворных короля. Третью трибуну слева отвели для иностранных гостей, которых рассаживали «в соответствии с их рангом». Эти три трибуны предназначались исключительно для знатных мужчин, включая служителей церкви таких как епископ Парижа.

По обеим сторонам от центра имелись дополнительные трибуны для женщин. Они были устроены таким образом, что дамы могли «по желанию» выйти, например, если устанут или не вынесут жестокости представления. И наконец, следуя вниз по социальной лестнице, имелись трибуны для «горожан, купцов и людей еще ниже по положению», хотя большинству из них придется искать себе место просто на поле и смотреть бой сквозь решетки крепкого деревянного забора.

Различное вспомогательное оснащение для поединка либо привозили, либо собирали прямо на месте. На противоположных концах поля, в продольном направлении, плотники построили два помоста, на которые поставили тяжелые стулья, по форме напоминающие трон. Здесь должны были сидеть противники, пока их не позовут давать присягу. Рядом с каждым стулом было оставлено место для палатки или шатра — их разбивали за один-два дня до поединка.

В каждом из этих небольших военных лагерей имелась небольшая скамеечка, по которой участник поединка мог сесть на боевую лошадь непосредственно перед битвой. Лагерь Жана де Карружа, как апеллянта, находился с правой стороны от королевской трибуны, а лагерь Жака Ле Гри, ответчика, располагался слева.

Как только все конструкции на поле были отремонтированы или перестроены, перешли к подготовке самой арены. Землю внутри ограждения перекопали, чтобы очистить ее от любых инородных предметов или неровностей вроде корней и камней. Затем каждый дюйм земли посыпали слоем чистого просеянного песка. Песок делал поле гладким, ровным, пригодным для честного боя. Он впитывал кровь, пролитую воинами во время битвы, поэтому закованные в латы противники не рисковали поскользнуться, когда оставляли лошадей и продолжали бой пешими.

У огражденного поля монастыря Сен-Мартен было много ранних предшественников, поскольку судебный поединок берет начало с эпохи античности. В «Илиаде» Гомера, действие которой происходит в конце Бронзового века (примерно 1200 до н. э.) описан поединок из-за Елены Троянской. Битва шла на тщательно подготовленном поле. Перед поединком произносили молитвы и приносили в жертву животное. Римляне строили специальные арены для кровавых поединков гладиаторов, которые процветали во времена раннего христианства. И хотя в Римском праве не было определения судебного поединка как такового, античные арены, которыми была усеяна средневековая Европа иногда использовались для таких боев.

В Нормандии традиция проводить поединки возникла в XIX веке с приходом викингов. Они часто проводили такие битвы на островах, где камнями выкладывали круг, выделяя поле сражения. У скандинавов было принято вызывать соперника на дуэль, чтобы оспорить его претензии на участок земли или даже на жену.

В конце XIV века даже короли предлагали сразиться друг другу на закрытом поле чтобы разрешить территориальные споры. Во времена Столетней войны короли Франции и Англии регулярно вызывали друг друга на дуэли. В 1388 году король Ричард II, которому тогда было всего шестнадцать лет, предложил поединок четырнадцатилетнему Карлу VI и его дядям-регентам. Но тогда ничего из этого не вышло, поскольку предложение было скорее переговорной тактикой нежели настоящим вызовом.

Существует легенда о том, как однажды перед собором Нотр-Дам соорудили арену для поединка между человеком и собакой. История гласит, что в 1372 году одного королевского фаворита нашли убитым в его поместье под Парижем. Убийство раскрыть не удалось, пока не заметили, что собака жертвы, огромная борзая, очень преданная своему хозяину, каждый раз начинала рычать и лаять при виде одного человека. Все знали, что этот человек, Ришар Макер, завидовал покойному, его положению при дворе короля. Когда королю рассказали о том, как ведет себя собака, он расценил это как обвинение и приказал, чтобы Макер и собака сразились на судебном поединке.

В назначенный день огромная толпа собралась вокруг деревянного ограждения, установленного перед собором Нотр-Дам. Макер вооружился дубиной, а собаке дали большую бочку, открытую с обеих сторон, где она могла укрыться. Согласно одному отчету: «Как только собаку спустили с привязи, она без промедления ринулась на своего противника, зная, что первым должен нападать апеллянт. Но Макер, угрожая огромной дубиной, не подпускал собаку близко, и она бегала вокруг него на безопасном для себя расстоянии. Выжидая, собака крутилась тут и там и, наконец, улучив удобный момент, она прыгнула на противника и вцепилась зубами ему в горло. Собака схватила Макера зубами так сильно, что повалила на землю. Макер закричал, моля о пощаде». После того как Макера высвободили из клыков собаки, он сознался в преступлении и был повешен на Монфоконе».

Этот случай фигурирует во многих книгах по истории Франции, и поэты даже слагали о нем стихи, хотя маловероятно, что это произошло на самом деле. Но даже если это выдуманная история, она иллюстрирует популярное верование, что в кровавом поединке между «равными» мог быть вынесен справедливый вердикт. Король, который, по некоторым сведениям, присутствовал на поединке человека и собаки, счел итог поединка «знамением чудесного суда Божьего».

В середине сентября, когда парламент вынес решение в деле Карружа — Ле Гри, король Карл и его дяди уже уехали из Парижа во Фландрию, чтобы собрать там великую армаду для нашествия на Англию. Летом в присутствии Карла рыцарь вызвал оруженосца на поединок, и юный монарх с интересом следил за развитием конфликта вплоть до отъезда из Парижа. Король был в Аррасе, по пути в порт Слёйс, когда его известили о том, что парламент назначил поединок на конец ноября. Впереди было еще целых два месяца, а Карл планировал вернуться с триумфом из Англии гораздо раньше.

Но вмешалась плохая погода. Сильный шторм потопил многие корабли, буря вырывала с корнем деревья, много народу и лошадей погибло от ударов молнии. Во Франции тоже наблюдались странные явления, которые можно было расценить как предостережение. В Плезансе на берегу реки Марны, молния ударила в церковь, пройдя через храм насквозь. Внутри сгорела вся деревянная мебель и даже церковная утварь, и только фрагменты освященного лика Христа чудом уцелели. Около Лаона произошла «странная и неслыханная вещь»: повсюду летали огромные стаи ворон с горящими углями в когтях. Птицы побросали угли на крыши хранилищ с зерном, начался пожар и здания сгорели дотла. В конце концов, король и регенты решили отложить военную кампанию на следующий год.

В середине ноября, готовясь к отъезду в Париж, Карл очень хотел успеть на поединок, назначенный на конец этого месяца. Будучи всего семнадцати лет отроду, он очень любил жестокие состязания, особенно рыцарские турниры, и часто сам в них участвовал. Годом ранее на турнире в Камбре он с энтузиазмом бился с фламандским рыцарем, сиром Николасом д’Эспинуа[20].

Карл так любил рыцарские турниры, что несколькими годами позже, когда сорок английских рыцарей сражались с тремя французскими соперниками на трехдневном турнире в Сен-Инглевере, он посетил состязание инкогнито и в сопровождении всего одного придворного, чтобы смешаться с толпой и посмотреть бой поближе.

Желая присутствовать на бое между Карружем и Ле Гри, король забеспокоился, что может задержаться в пути из-за плохой погоды или по другой причине и не успеет вернуться вовремя. Его дяди, герцоги Беррийский, Бургундский и Бурбонский, тоже хотели застать сражение, и посоветовали юному монарху вмешаться. Всего за неделю до назначенного поединка, Карл послал гонца в Париж с приказом отложить дуэль до его возвращения. В качестве наиболее подходящей даты король указал субботу после Рождества — 29 декабря.

Парижский парламент спешно собрался на совещание 24 ноября — всего за три дня до назначенного поединка — последовали пожеланию короля и назначили новую дату, отложив бой более чем на месяц, хотя арена монастыря Сен-Мартен была уже практически готова, а оба участника поединка вели последние приготовления к битве.

Жан де Карруж и Жак Ле Гри узнали о переносе поединка сразу, поскольку их вызвали в парламент, где в их присутствии было вскрыто и зачитано письмо короля. Перенос поединка с конца ноября на конец декабря предоставили рыцарю, оруженосцу, а также Маргарите еще тридцать с лишним дней жизни. Но ни для кого из них это ожидание не было легким и спокойным, особенно для Маргариты, над которой нависла угроза смерти на костре.

Король и его дяди покинули Слёйс 26 ноября. На следующий день, когда изначально должен был состояться поединок, Карл прибыл в Аррас, а 5 декабря, через два дня после своего восемнадцатилетия, король вернулся в Париж.

В Париже юного короля ждала его супруга, шестнадцатилетняя Изабелла Баварская, на которой он женился в прошлом году. Как и большинство королевских браков этот союз устроили старшие родственники, которых больше беспокоили политические выгоды, нежели счастье будущей пары.

Амбициозные регенты короля давно стремились заключить военный альянс с отцом Изабеллы, герцогом Стефаном III Баварским. Герцог тоже искал союза с французским королевским домом. Но к всеобщему удивлению и радости, на черствой почве политического прагматизма расцвела роза романтической любви, потому что Карл и Изабелла страстно полюбили друг друга[21].

Во время переговоров о браке между двумя династиями, Изабелла согласилась соблюсти все традиции французского королевского дома. Она даже согласилась раздеться перед придворными дамами, которые должны были осмотреть ее полностью обнаженной. Подобный осмотр устроили еще до того, как Изабелла встретила Карла, и даже раньше, чем Карл узнал, кто его будущая невеста. Нужно было удостовериться, что девушка «способна вынашивать детей». Изабелла любезно согласилась на такую проверку, которую провели три французских герцогини, и видимо легко ее прошла.

Вскоре Изабеллу, теперь уже в изысканных одеждах, в дорогих украшениях, представили Карлу в присутствии придворных, которые с интересом следили за реакцией короля. Карл не говорил по-немецки, а Изабелла почти ничего не знала по-французски. Когда Изабелла склонилась в реверансе, «король подошел к ней, взял за руку, разрешая подняться, а потом посмотрел на нее долго и пристально. И с этим взглядом в его сердце вошли любовь и радость. Он увидел, что девушка очень красива, и у него возникло сильное желание быть с ней и обладать ею». Впечатление, которое Изабелла произвела на Карла обрадовало придворных, а коннетабль Франции сказал другому вельможе: «Эта девушка останется здесь. Король не может отвести от нее взгляд».

Карл настоял на том, чтобы сыграть свадьбу немедленно, и она состоялась 17 июля 1385 года, всего через четыре дня после знакомства пары. Изабелла прибыла на церемонию в «невероятно роскошной карете, а ее голову украшала корона, по стоимости равная выкупу, который король ей отправил».

За тожественным обрядом бракосочетания, который провел епископ Амьена в присутствии множества знатных гостей, последовало свадебное пиршество. Золотые подносы ломились от деликатесов, а придворные за столом наперебой ухаживали за королем и его невестой. Под конец вечера придворные дамы уложили невесту в постель, и вскоре к ней явился король «который уже давно страстно желал ее». Рассказ о королевском бракосочетании летописец заканчивает словами: «они провели вместе чудесную ночь, уж поверьте».

К январю 1386 года Изабелла забеременела, и двор облетела новость о том, что скоро родится королевский наследник. 25 сентября 1386 года королева родила сына. Все колокола Парижа звонили, возвещая о рождении принца, а к королю отправили гонца, чтобы сообщить радостную новость. 17 октября мальчика крестили и назвали Карлом. Таинство совершил архиепископ Руана.

Но младенец оказался болезненным и стал быстро чахнуть. Пока король был в отъезде, юная королева мать не отходила от кроватки малыша, но придворные врачи лишь разводили руками.

К моменту возвращения короля в Париж в начале декабря, здоровье маленького наследника еще больше ухудшилось. Доктора боролись за его жизнь, но малыш продолжал угасать на глазах.

В День избиения младенцев, 28 декабря, прямо накануне долгожданного поединка между Карружем и Ле Гри, дофин умер. Королевский двор, Париж и вся Франция оплакивали смерть маленького королевского наследника. В ту же ночь траурная процессия вельмож при свете факелов проследовала с телом младенца к королевской усыпальнице в Сен-Дени. Поскольку дофин умер в день памяти младенцев, убитых по приказу царя Ирода, то некоторые сочли это дурным предзнаменованием.

Но преждевременная смерть королевского наследника не заставила Карла и его придворных отменить запланированные праздничные торжества. Новый год считался почти таким же важным праздником как Рождество, и король вместе со своей свитой сразу же окунулся в череду празднеств, пиршеств, танцев и других развлечений. «В тот год Новый год при дворе отмечали с небывалым размахом… И несомненно главным событием праздничных торжеств был судебный поединок между Жаком Ле Гри и Жаном де Карружем».

По удивительному совпадению, женщина, судьба которой зависела от исхода поединка, родила примерно в тоже время, что и королева. Мальчик, которого при крещении назвали Робером, по всей видимости родился после 9 июля, когда началось расследование в парижском парламенте, но гораздо раньше 27 ноября, когда изначально должен был состояться поединок. Высший суд Франции никогда бы не рискнул казнить беременную женщину. Скорее всего, мальчик родился между началом сентября, спустя девять месяцев после возвращения Жана де Карружа из Шотландии, и серединой октября, спустя девять месяцев после предполагаемого изнасилования. Этот временной отрезок захватывает 25 сентября, когда родился дофин, так что оба малыша появились на свет почти одновременно.

Но если новорожденный сын короля и королевы умер накануне поединка, то первенец Карружа и Маргариты рисковал потерять обоих родителей и остаться сиротой, если грядущая дуэль закончится для рыцаря поражением.

Рано утром в субботу, 29 декабря, рыцарь и оруженосец проснулись в своих апартаментах на противоположных концах Парижа. После умывания, посещения мессы, каждый наконец позавтракал, прервав пост, который держал весь предыдущий день. Среди участников поединков существовала традиция за день до боя воздерживаться от приема пищи и даже проводить бессонную ночь перед алтарем. Известно, что накануне поединка Жан де Карруж и Жак Ле Гри просили помолиться за них в церквях по всему Парижу. Каждый просил Бога даровать ему победу.

После купания, молитвы и завтрака, слуги стали тщательно снаряжать своих господ к бою. Одежда состояла из легкой льняной сорочки на голое тело, поверх нее более плотное льняное одеяние с прокладками в области ребер, паха и других уязвимых местах.

Настала очередь доспехов. Их надевали, идя снизу вверх, и крепили по частям, чтобы снизить напряжение тела, поскольку это был долгий процесс.

Легкую матерчатую или кожаную обувь на ногах закрывали латные сапоги, или сабатоны, состоящие из соединенных вместе металлических пластин. Затем надевали кольчужные чулки, или шоссы, а поверх них — металлические латы: наголенники, наколенники и набедренники. Кольчужная юбка прикрывала поясницу и бедра. Торс защищал кольчужный нагрудник, который стягивался на талии кожаным ремнем.

Поверх него был либо еще один нагрудник — кираса, состоящая из металлических пластин, плотно прилегающих друг к другу, либо крепкий стальной панцирь. Отдельные элементы доспехов закрывали плечи, локти и предплечья. Руки защищали латные перчатки или рукавицы, выполненные из элементов кольчуги и металлических пластин. Перчатки внутри были прошиты кожей для лучшей хватки. Шею защищал стальной воротник. Наконец, на голову надевали плотный кожаный головной убор, а уже поверх него — бацинет, разновидность шлема с откидным забралом, защищавшим лицо и подбородок. К шлему крепили бармицу, кольчужную занавесь для защиты ушей и шеи. Опущенное клювообразное забрало с узкими прорезями для глаз и дыхательными щелями полностью скрывало лицо обладателя доспехов. Поэтому участники поединка поверх доспехов надевали безрукавку с вышитым на ней фамильным гербом. Все доспехи весили около 27 килограммов, и это без оружия и прочего оснащения[22].

Пока дуэлянты облачались в доспехи, к поединку готовили их лошадей. В Средние века рыцарский боевой конь являлся особой породой лошадей, отличаясь от тех, что использовались для охоты, поездок, полевых работ и других целей. Это всегда был или жеребец, или мерин — рыцарь никогда не сражался верхом на кобыле. К XIV веку это, как правило, был «могучий конь» ростом в 16 ладоней (одна ладонь равна 10,16 см) и весом до 635 кг. Конь должен был быть достаточно сильным и выносливым, чтобы выдержать под собой 140 кг — седло, наездника в доспехах и оружие. Боевых лошадей специально тренировали для быстрых атак, неожиданных поворотов, прыжков и других боевых маневров. Некоторые лошади даже были обучены убивать, вставая на дыбы и нанося удар копытом с металлической подковой.

Хорошие боевые лошади стоили дорого, их цена могла быть в несколько сотен раз выше цены рабочей или даже верховой лошади. Нормандия, где коневодство развивалось с давних времен, была просто усеяна фермами по разведению лошадей. Здесь выращивали жеребцов, известных по всей Европе.

В суде Карруж утверждал, что Ле Гри «богат, и в его распоряжении лучшие лошади». Сам же рыцарь, несмотря на финансовые затруднения, едва ли стал бы экономить на покупке хорошего боевого коня, поскольку от этого зависела его собственная жизнь, жизнь его жены и все остальное. Неизвестно привез ли каждый из них любимого боевого коня с собой или купил в Париже. Но эта лошадь предназначалась только для поединка.

Стандартная конская амуниция включала стальные удила с кожаными поводьями, четыре железных подковы, седло с высокой передней и задней лукой, подпругой, которой оно крепилось к брюху лошади, и различными держателями для оружия. Корпус коня защищала попона из металлических пластин, а морду — шанфрон: специальная металлическая маска с прорезями для глаз ушей и ноздрей. Шею и круп лошади также часто защищали доспехами из металлических пластин или кольчуги. Иногда они были пришиты прямо к попоне. По обеим сторонам седла свисали металлические стремена, а латные сапоги рыцарей имели шпоры с шипованными колесиками, с помощью которых они могли контролировать коней, поскольку часто во время схватки им приходилось отпускать поводья.

Пока лошадей готовили к поединку, Карруж и Ле Гри, облачившись в доспехи, тщательно проверяли боевое оружие: рыцарское копье, два меча, топорик и кинжал.

Рыцарское копье (лэнс) было длиннее и тяжелее простого метательного копья, распространенного в эпоху античности и в раннем Средневековье. Оно произвело революцию в ведении боя во время Первого крестового похода (1095–1099 гг.). Французские рыцари верхом наносили им сильные точные удары, сея панику среди сарацинов. Лэнс и техника владения им быстро распространились по Европе. Оружие стали применять как на поле боя, так и в турнирах и судебных поединках. Длина рыцарского копья составляла от 3 до 5,5 м, а вес — от 13 кг и более. К наконечнику крепилось стальное лезвие в форме листа или ромба, острое как бритва. Место захвата копья защищал круглый маленький ручной щиток. До того, как начать атаковать, рыцарь держал копье вертикально справа от себя, а в седле для оружия имелся специальный упор. Начиная атаковать, всадник опускал копье горизонтально перед собой, прижимал его к телу правой рукой и фиксировал древко на щите, который в свою очередь прижимал к груди левой рукой.

На древке копья, в том месте, где оно соприкасалось с щитом, имелась кожаная вставка, которое не давала копью соскользнуть. Приподнявшись в седле, крепко стоя в стременах с острым копьем наперевес, всадник, мчавшийся на тяжелом боевом коне, словно превращался в один мощный смертоносный снаряд.

За схваткой на копьях, как правило, следовал бой на мечах либо верхом, либо спешившись. Меч был основным оружием знатного феодала. И у Жана де Карружа, и у Жака Ле Гри имелся «крепкий короткий меч, похожий на большой кинжал, висевший у бедра». Так они были изображены на одном из королевских, ныне утерянных гобеленов.

Список оружия на судебном поединке, который состоялся в Бретани за несколько дней до боя Карружа и Ле Гри, включает: два меча, один с лезвием длиной 76,2 см и двуручной рукояткой длиной 33 см, другой с более коротким лезвием и с одноручной рукояткой длиной в 17 см[23]. Первый меч предназначался для рубящих ударов наносимых с размаха всем клинком. Второй меч, известный также как эсток, имел более толстое лезвие, заостренное на конце, и предназначался только для колющих ударов. Поскольку на поединке разрешались разные виды оружия, Жан де Карруж и Жак Ле Гри могли иметь в арсенале и тот и другой меч. Двуручный меч обычно крепили в кожаных ножнах на седле, а эсток вешали на пояс слева, поскольку большинство воинов были правшами и так им было легче выхватить меч в нужным момент.

На утерянном гобелене с изображением поединка Карружа — Ле Гри также был боевой топор. В середине и конце XIV века это было довольно распространенное оружие, поскольку им можно было пробить доспехи, шлем и даже размозжить голову противника. Некоторые рыцари особенно любили топоры, предпочитая их всем остальным видам оружия.

Типичный боевой топор того периода имел широкое лезвие с одной стороны рукоятки, которое с другой стороны уравновешивали либо молот с шипами, либо клювовидный выступ, известный как «клюв ворона». Верх рукоятки венчало копьеобразное лезвие. Средневековые воины восхищались этим универсальным оружием, сочетавшем в себе целых три, и называли его «троицей». Для пешего боя использовался топор с рукояткой длиной свыше полутора метров, что позволяло им размахивать из стороны в сторону расчищая себе путь сквозь ряды неприятеля. Но для боя верхом применяли топор с рукояткой длиной в 90–124 см. В седле имелось специальное металлическое кольцо для топора, откуда его всегда было легко выхватить.

Кинжал использовали в рукопашном бою, а также для того, чтобы расправиться с раненным или умирающим противником на финальной стадии боя. Его также применяли как метательное оружие. По сравнению с мечом и копьем кинжал был новым оружием, которое знать стала широко использовать в конце XIII века. К концу XIV столетия стандартный кинжал имел крепкое лезвие длинной от 15 до 30 см с острым концом для того, чтобы находить щели в доспехах или колоть в отверстия для ушей и глаз на шлеме. Кинжал, указанный в арсенале поединка в Бретани, был «изготовлен из железа или стали, или из обоих металлов» и имел лезвие «длиной примерно девять дюймов от рукоятки».

Помимо копья, мечей, топора и кинжала, каждый участник поединка имел щит, украшенный фамильным гербом. По мере того, как доспехи из пластин все больше заменяли кольчугу и становились главной защитой воина, щиты уменьшались в размере и закрывали только торс и шею наездника и таким образом создавали цель для копья противника. Когда воин выхватывал меч, сидя в седле или слезал с лошади и продолжал бой на земле, он вешал щит на ремне себе на шею чтобы освободить обе руки или носил его на левой руке, чтобы в нужный момент отразить им удары противника.

В день поединка Карруж и Ле Гри помимо оружия взяли с собой на поле кожаные фляги с вином, немного хлеба, завернутого в материю, и кошельки с серебром, чтобы заплатить за аренду поля. Каждый также запасся кормом для боевого коня, на случай если спор не удастся разрешить к ночи, и бой придется продолжить на следующий день.

В ранние утренние часы, пока Карруж и Ле Гри облачались в доспехи, публика начала прибывать на поле монастыря Сен-Мартен-де-Шан.

Новость о грядущем поединке разлетелась по всей Франции «вплоть до самых удаленных уголков королевства и вызвала такую шумиху, что люди ехали в Париж со всех концов страны», включая Нормандию, где участников поединка и их семьи все хорошо знали, как и женщину, оказавшуюся в центре конфликта.

Поединок выпал не только на рождественскую неделю, но и на день святого мученика Томаса Бекета В этот священный праздник многие лавки в Париже были закрыты, люди пребывали в праздничном настроении. Зрители начали стекаться к ристалищу лишь только забрезжил утренний свет. В конце декабря светает примерно в половине восьмого-восемь, по улице Сен-Мартен потянулся людской поток к главным воротам монастыря. К середине утра на территории монастыря уже собралась многотысячная толпа. Стражники, вооруженные пиками и булавами, рассредоточились вдоль огражденного стеной поля, чтобы удерживать зевак подальше от ограды и от ворот.

Зима 1386–1387 годов на севере Франции выдалась суровой и снежной. Тусклый солнечный свет едва ли согревал, а каменные стены монастыря плохо спасали от сильных порывов пронизывающего ветра, гулявшего по городу. Поэтому зрителям, пришедшим пораньше, чтобы занять лучшие места на поле, пришлось провести много часов на ужасном холоде. Вельможи, священнослужители, а также некоторые городские чиновники и купцы заранее забронировали себе места на трибунах и могли прибыть, когда им удобно. Но большинство зрителей, собравшихся на поле вокруг арены поединка — владельцы лавок и ремесленники, работники, подмастерья, студенты и жены рыбаков, а также нищие и карманные воришки — должны были расталкивать друг друга локтями, с трудом выискивая себе места.

Часы на башне отбивали каждый новый час, и мест на поле становилось все меньше, некоторые в поисках лучшего вида, устраивались на стенах монастыря и на тех немногих деревьях, что росли неподалеку.

Главными зрителями, присутствующими на поединке в тот день, были король Карл VI, его дяди — герцоги Бургундский, Беррийский и Бурбонский. Они прибыли через несколько часов после первых зрителей, но все же раньше полудня, когда по закону участники поединка в полной боевой готовности должны были появиться на поле. Стоило королю и его свите въехать через монастырские ворота на поле, об их прибытии возвестили звуки труб. Огромная толпа с интересом наблюдала, как красочная процессия следует от монастырских ворот к королевской трибуне. Все знали, что скоро начнутся официальные церемонии, предшествовавшие дуэли.

В Средние века практически ни одно массовое мероприятие, будь то свадьба или похороны, коронация или казнь, не обходилось без процессии. За трубачами, возвестившими о прибытии короля, ехал маршал поединка, который выполнял роль мастера церемоний на поле. За ним следовал официальный смотритель за доспехами и оружием. Его сопровождали несколько герольдов, «громогласных глашатаев», которым предстояло делать объявления для публики. Далее шел оруженосец в королевской ливрее. Он нес на подушке обнаженный меч справедливости — длинный, сверкающий, серебряный клинок с рукояткой, усыпанной бриллиантами, символизировавший власть короля на поле поединка. Следующим, верхом на лошади, укрытой попоной королевской расцветки, ехал сам юный король Карл VI собственной персоной. Его сопровождали четверо рыцарей, выступавших в качестве официальных свидетелей на поединке. Замыкали процессию дяди короля и другие высокопоставленные вельможи. Короля и его свиту охраняли стражники с пиками, часть из которых ехала верхом, а часть следовала пешком.

Король не просто был самым высокопоставленным зрителем на поединке, но по закону еще и председательствовал на нем как судья. Парижский парламент выдал разрешение на проведение поединка от имени короля, и Карл — помазанник Божий, действовал от имени высшего Государя и Судьи, который скоро должен был вынести свой вердикт в данном деле.

Карл, приказавший отложить проведение поединка на целый месяц, чтобы успеть вернуться из Фландрии и самому на нем присутствовать, также настоял на том, чтобы до его прибытия на поле ничего не начинали. Как только король поднялся на трибуну и занял место на мягком троне, обитом синим бархатом с золотыми лилиями, официально начались церемонии, предшествующие поединку.

Жан де Карруж, апеллянт, появился на поле первым. Он ехал верхом во главе собственной пышной процессии из поручителей и родственников. Оруженосцы и слуги шли рядом и несли необходимые для боя принадлежности. Согласно правилам, Карруж выехал на поле на обычной лошади «с открытым забралом шлема, мечом и кинжалом на поясе, в полной боевой готовности».

Один из пажей вел под уздцы боевого коня, оседланного и экипированного для боя, а другие слуги несли рыцарский щит и копье.

Помимо оружия, рыцарь взял с собой на поле шест чуть меньше метра, выкрашенный в синий цвет и увенчанный сверху серебряным распятием. Следуя во главе процессии, рыцарь часто крестился. Его щит, также как одежду поверх доспехов, украшал фамильный герб — малиновое поле с серебряными лилиями. Среди сопровождавших Карружа поручителей были граф Валеран де Сент-Поль и Робер де Тибувиль, кузен Маргариты.

Госпожа Карруж в длинных черных одеждах ехала в карете, задрапированной черной материей. Возможно, женщине сделали уступку, разрешив ехать в карете, а не верхом, поскольку она лишь недавно оправилась после родов. Маргариту сопровождали ее отец сир Робер де Тибувиль и ее кузен Томан дю Буа, который несколькими месяцами ранее вызвал на поединок Адама Лувеля. Парламент этот поединок не разрешил.

Пока карета проезжала мимо них, взволнованные зрители изо всех сил старались разглядеть печально известную госпожу Карруж. Молодость и красота Маргариты, ее черные одежды и роль обвинителя в скандальном деле сделали ее главным объектом внимания публики. Все тут же забыли о короле, его пышно разодетых дядьях и даже о воинственном рыцаре, все устремили взгляды на ту самую женщину, из-за которой состоится поединок.

Хотя Маргариту еще официально не обвинили в лжесвидетельстве, ей предстояло смотреть поединок под угрозой смертельного приговора, который вынесут тут же, если ее муж проиграет бой. Черный, по традиции цвет траура и смерти, часто носили палач и его жертвы, включая ведьм, еретиков, приговоренных сожжению на костре. Черный цвет одежды Маргариты говорил о том, что ее жизнь в тот день висела на волоске.

Родственники и друзья Маргариты, да и, наверное, многие зрители в толпе переживали за нее. Среди друзей ее мужа были уважаемые представители знати, которые принимали супругов у себя в Париже и выступили в качестве поручителей, обеспечивая тем самым выход рыцаря на поле поединка. По словам Жана Ле Кока, адвоката Ле Гри, многие верили в то, что правда на стороне рыцаря, и сочувствовали его жене.

Но адвокат замечает, что многие поддерживали и Ле Гри, среди его сторонников было много влиятельных королевских придворных и, возможно, сам король, поскольку Ле Гри был фаворитом графа Алансонского, кузена короля. Семья Ле Гри и его друзья люто ненавидели Маргариту за то, что она запятнала его имя и поставила его жизнь под угрозу, обвинив в таком тяжком преступлении. Они очень надеялись увидеть поражение рыцаря и смерть Маргариты на костре на исходе дня.

Среди зрителей чувства и симпатии к какой-либо из сторон не были так явно выражены. Многие из них даже не знали подробностей конфликта. Для случайных зевак поединок был редким событием, которое им никогда не приходилось видеть ранее, развлечением, дополнившим неделю рождественских празднований. Часть собравшихся, несомненно, относилась к Маргарите с состраданием, но многие распускали на морозном воздухе недобрые слухи, все сильнее накручивая себя и других перед дуэлью, и распаляясь от предвкушения даже еще более зрелищной казни женщины на костре, которая может последовать после.

Кто она? Ведьма? Колдунья? Соблазнительница? Холодный порывистый ветер бил Маргарите в лицо, дергал за траурные одежды. Она, наверняка, кожей чувствовала эти тысячи взглядов, устремленных на нее со всех сторон, а в них — смесь сочувствия, враждебности и любопытства. Даже присутствие на разбирательстве в парламенте несколькими месяцами ранее не могло подготовить ее к такому испытанию.

Последним на поле выехал Жак Ле Гри со своей свитой из родственников и друзей, включая придворных графа, которые выступали его поручителями. Как человек, которого обвинили в тяжелом преступлении, Ле Гри тоже вызывал у собравшихся жгучее любопытство.

За ним так же следовали слуги, которые несли его щит и другое снаряжение, и паж, который вел под уздцы боевого коня. По иронии судьбы на гербе Ле Гри присутствовали те же цвета, что и на гербе Карружа, только в сочетании наоборот — серебряное поле, перечеркнутое красной лентой.

Поравнявшись с огражденной ареной, рыцарь и оруженосец проследовали каждый на свою сторону арены: Карруж и его свита подъехали к воротам справа от королевской трибуны, а Ле Гри и его свита — к воротам слева. Каждый остановился рядом с собственным небольшим военным лагерем с шатром, стулом и лесенкой, по которым ему предстояло взбираться на боевого коня. Маршал поединка покинул свое место рядом с троном короля и поехал к правым воротам. За ним также верхом последовали герольд и двое из четырех рыцарей, выступавших в качестве официальных свидетелей. Еще один герольд и два оставшихся рыцаря направились к левым воротам.

У правых ворот маршал поединка приостановил свою лошадь рядом с лошадью апеллянта и потребовал, чтобы тот громко назвал себя и причину, по которой он явился во всеоружии на поле боя.

Громко и отчетливо, чтобы его хорошо было слышно всем собравшимся, рыцарь ответил:

— Многоуважаемый сеньор, маршал поединка, по велению нашего государя короля, я, Жан де Карруж, рыцарь, явился к вам верхом и во всеоружии, как подобает благородному человеку, который обязан выйти на арену и сразиться против Жака Ле Гри, оруженосца, в распре, касающейся гнусного преступления, совершенного против моей жены, госпожи Маргариты де Карруж. В этот день я взываю к Господу нашему, Пресвятой Деве Марии и святому Георгию Победоносцу как свидетелям моей правоты. Я явился лично выполнить свой долг и прошу тебя предоставить мне мою часть поля, ветра и солнца и все, что в подобном случае необходимо и полезно. Настоящим я клянусь, что буду исполнять свой долг при помощи Божьей, Пресвятой Девы Марии и святого Георгия Победоносца. Я заявляю, что буду сражаться верхом или пешим, как сочту лучшим для себя, используя собственное оружие по своему усмотрению, как для нападения, так и для защиты, как перед боем и во время него, как позволит мне Бог.

После того как апеллянт сказал свое слово, на поле официально вызвали ответчика. По сигналу маршала герольд выкрикнул:

— Месье Жак Ле Гри, выйди и исполни свой долг против месье Жана де Карружа!

Маршал верхом пересек поле и, поравнявшись с Ле Гри, также потребовал, чтобы тот назвал себя и причину, по которой явился во всеоружии на поле боя.

Ле Гри громко ответил:

— Многоуважаемый сеньор, маршал поединка, по велению нашего государя короля, я, Жак Ле Гри, оруженосец, явился к вам верхом и во всеоружии, как подобает благородному человеку, который обязан выйти на арену и сразиться против Жана де Карружа, рыцаря, по причине постыдного обвинения, которое он обманным путем и несправедливо вынес против меня, очернив мое доброе имя и честь. В этот день я взываю к Господу нашему, Пресвятой Деве Марии и святому Георгию Победоносцу как свидетелям моей правоты. Я явился лично выполнить свой долг и прошу тебя предоставить мне мою часть поля, ветра и солнца и все, что в подобном случае необходимо и полезно. Настоящим я клянусь, что буду исполнять свой долг при помощи Божьей, Пресвятой Девы Марии и святого Георгия Победоносца.

После того как соперники высказались, они представили письменные версии взаимных обвинений. Каждый держал в руке сверток пергамента с кратким изложением его дела. Эти грамоты были приготовлены заранее адвокатами соперников. Сидя верхом и взирая друг на друга с противоположных концов поля, Карруж и Ле Гри размахивали свернутыми грамотами в воздухе словно мечами. Словесная дуэль в суде вот-вот должна была уступить место настоящей битве на поле. Маршал попросил короля объявить поле открытым для поединка.

По сигналу короля, маршал приказал участникам поединка спешиться и каждому проследовать в свой лагерь. Соперники уселись на огромные стулья, установленные рядом с их шатрами и теперь наблюдали друг за другом с противоположных концов поля.

Поскольку участники явились на поле боя в назначенный день, их поручителей освободили от ответственности. Всех лошадей, кроме двух боевых коней, подготовленных специально для поединка, увели с поля.

Когда Карруж и Ле Гри заняли свои места, а маршал и герольды начали приготовления к поединку, Маргарита продолжала сидеть в карете на краю поля, ожидая, когда участники произнесут торжественные клятвы и начнут бой. Но очень скоро король Карл приказал ей занять свое место на сооруженном специально для нее помосте, задрапированном черным. Отсюда хорошо была видна вся арена. Здесь Маргарите предстояло «ждать милости Божьей и удачного исхода поединка».

Как только Карруж, Ле Гри и Маргарита заняли свои места, герольдмейстер в сопровождении двух официальных свидетелей, полагавшихся каждому из участников поединка, начал проверять у каждого из них оружие. Следовало удостовериться, что участники не принесли с собой никаких незаконных приспособлений и что копья, мечи, топоры и кинжалы у них одинаковой длины.

Пока проверяли оружие, один из герольдов вышел на поле, чтобы зачитать публике правила поведения на поединке.

— Слушайте все, сеньоры, рыцари, оруженосцы и остальные собравшиеся здесь! Приказом нашего государя короля Франции строго запрещено, под страхом смерти и потери имущества, всем кто здесь присутствует быть вооруженным, иметь при себе меч, кинжал и любое другое оружие, если только этот человек не является одним из официальных стражников поля или если он получил на то отдельное разрешение короля.

Далее, приказом нашего государя короля строго запрещено всякому, независимо от его положения, сидеть на лошади во время боя, за исключением участников поединка, а всякий вельможа, который так поступит, лишится своей лошади, всякий челядин, который так поступит, лишится уха.

Далее, приказом нашего государя короля строго запрещено всякому, независимо от его положения, выходить на поле поединка или находиться на арене, за исключением тех, кто специально уполномочен для этого, и всякий кто ослушается, лишится жизни и имущества.

Далее, приказом нашего государя короля строго запрещено всякому, независимо от его положения, вставать со своего места на скамейке или на земле и заслонять вид другому, под страхом лишиться руки.

Далее, приказом нашего государя короля строго запрещено всякому, независимо от его положения, разговаривать, жестикулировать, кашлять, сплевывать, кричать и делать что-то подобное во время поединка под страхом лишиться жизни и имущества.

Очевидно, что судебные поединки не были шумным развлечением, прерываемым выкриками и свистом толпы. За любое вмешательство, даже невольный выкрик могли серьезно наказать. Очевидцы пишут, что зрители наблюдали за боем как завороженные в абсолютной тишине, затаив дыхание.

С этого момента во всех церемониях поединка прослеживалась пугающая симметрия. Выработанные правила и ритуалы призваны были сделать бой справедливым, не оставляя ничего на волю случая или Провидения — «кроме, конечно, самого исхода». Следовало не только удостовериться, что оружие у участников одинаковой длины, но и соперники должны были выступать на равных. Жан де Карруж был рыцарем, а Жак Ле Гри только оруженосцем. И теперь Ле Гри вышел на поле и преклонил колено перед маршалом, чтобы тот посвятил его в рыцари.

Посвящение в рыцари — или дарование титула — не всегда являло собой подробный ритуал, включавший ночное бодрствование перед алтарем в церкви накануне, опоясывание оружием и тому подобное. Не всегда рыцарство даровалось за храбрость, проявленную на поле боя. Иногда воинов посвящали в рыцари накануне сражения, чтобы таким образом их мотивировать. В таком случае для посвящения оруженосца в рыцари сеньору требовалось лишь три раза ударить его по плечу плоской стороной меча и сказать: «Во имя Господа, Святого Михаила и Святого Георгия посвящаю тебя в рыцари, будь храбр, смирен и верен!»

Совершенно другое означало быть рыцарем на деле. Нужно было постоянно практиковаться с мечом и совершенствовать навыки верховой езды в рыцарских турнирах, а также в настоящем бою. За долгие годы Карруж успел поучаствовать во многих битвах. С юных лет он воевал во многих кампаниях и сумел остаться в живых. Самой недавней по времени была экспедиция в Шотландию. Жак Ле Гри хотя и являлся одним из личных оруженосцев короля и капитаном крепости Эксм, участвовал в военных действиях меньше, чем его противник.

Но Ле Гри был крупнее и сильнее физически, что давало ему другое преимущество в битве. Будучи намного богаче, он мог себе позволить лучшую лошадь, доспехи и оружие. И хотя в сентябре Ле Гри заболел, узнав о том, что поединок все же состоится, теперь он был в прекрасной форме и «выглядел бодрым и сильным», а «Карруж был слаб от лихорадки, которой страдал долгое время». По свидетельству одного из летописцев, рыцарь «в тот самый день страдал от нового приступа болезни».

Любой из этих факторов — комплекция и рост, сила, здоровье, богатство, военная выучка и опыт — мог оказаться решающим в битве и невозможно было предвидеть, как все обернется на поле боя. На дуэли соперников могли поджидать тысячи случайностей: от скользкой поверхности и порванного ремня до внезапного отблеска солнечного света от оружия противника или неожиданного удара мечом с разворота.

Когда Жака Ле Гри посвятили в рыцари, и он вернулся на свое место, на поле снова вышел герольд, на этот раз чтобы огласить правила участникам поединка.

— Если кто-либо из участников возьмет с собой на поле битвы любое оружие, запрещенное законом Франции, то это оружие у него следует изъять, ничего не выдавая взамен.

Если кто-либо из участников возьмет на поле битвы любое оружие, при изготовлении которого прибегли к заговорам, колдовству или другим ритуалам темных сил, из-за чего сила или умение его противника пострадают либо до, либо во время или после боя, и его права и честь окажутся под угрозой, злоумышленник будет наказан как враг Господа или как предатель или убийца, сообразно обстоятельствам.

Каждый участник должен взять с собой на поле достаточно хлеба, вина и другой пищи и питья для поддержания сил в течение дня, если ему это потребуется, а также все прочее, что сочтет удобным или необходимым для себя и своей лошади.

Каждый сражается верхом и в пешем порядке, будучи вооружен так, как ему удобно, любым оружием или приспособлением для нападения или защиты, кроме оружия и приспособлений, при изготовлении которых прибегли к помощи темных сил, или использовали амулеты, заклинания и все прочее, что запрещено Господом и святой церковью для всех христиан.

Каждый участник должен поклясться и заявить, что если Богу не будет угодно, чтобы он победил своего врага или изгнал его с поля боя к закату, то он примет это как волю Господа и согласится явиться продолжать бой на следующий день.

Поединок мог длиться весь день, но к закату или «к тому времени, когда на небе появляются звезды» конфликт мог так и не разрешиться. В таком случае бой возобновляли на следующий день. Что касается оккультного влияния на исход поединка, то в Средние века это был злободневный вопрос. В надежде выиграть бой участники порой прибегали к амулетам, заговорам и даже особому оружию, выкованному якобы с помощью потусторонних сил. Поэтому на судебном поединке было запрещено, под страхом смерти, прибегать к колдовству и мешать вынесению божественного вердикта.

Выслушав правила поединка, соперники должны были три раза поклясться. Теперь на первый план вышла религиозная составляющая их дуэли. Священники вынесли на поле алтарь и установили его в центре. Это был стол «длиной полтора метра, шириной почти метр и высотой шестьдесят сантиметров, накрытый позолоченной материей» на нем установили серебряное распятие и положили Евангелие открыв его на изображении Страстей Христа.

Священники, алтарь и святыни на нем были призваны освятить поединок как Божий суд. Распятие и Евангелие также напоминали о суде, приговоре и казни, которые Христос безвинно принял за грехи рода человеческого. Здесь, на поле, освященном символами Страстей Христа, Бог определит виновного, который сегодня прольет кровь за свои собственные грехи.

Первую клятву каждый из соперников давал отдельно, при этом церемонию проводил маршал, а священники выступали как свидетели. Апеллянт, Жан де Карруж, первым поднялся со своего места и подошел к алтарю. Он встал на колени, поднял забрало шлема, вытянул вперед правую руку, коснулся распятия и произнес:

— Клянусь этим воспоминанием о Спасителе нашем Боге Иисусе Христе, Святым Евангелием, которое лежит передо мной, верой истинного христианина, и святым крещением, полученным мной от Бога, что я преследую добрую, правую и святую цель и имею право защищать себя на этом судебном поединке.

После чего он снова призвал к помощи Бога, Богородицу и святого Георгия Победоносца.

Когда рыцарь вернулся на свое место, к алтарю подошел Жак Ле Гри. Он встал на колени и точно также поклялся в своей невиновности.

Вторую клятву соперники давали вместе, стоя на коленях перед алтарем напротив друг друга. Каждый положил руку на распятие, при этом их руки почти соприкасались. Каждый из них поклялся, что справедливость на его стороне, что он говорил правду, рискуя бессмертием своей души и что он лишится радостей рая ради страданий ада, если, давая клятву, солгал. Каждый поклялся, что на нем и на его лошади нет никаких волшебных амулетов, что он «всецело рассчитывает только на справедливость, свои добрые намерения, свое тело, лошадь и оружие». Затем каждый поцеловал распятие.

Третья и последняя клятва считалась самой обязывающей. Оба соперника по-прежнему стояли на коленях перед алтарем лицом друг к другу. Забрала их шлемов оставались открытыми, а правой рукой каждый касался распятия. Но в этот раз они протянули левые руки вперед и сцепились ими. Стоявший рядом маршал подставил под их сцепленные руки свою ладонь. Теперь они давали клятву друг другу, опять начиная с Карружа:

— Тебе, Жак Ле Гри, руку которого я держу в своей, я клянусь на священном писании, а также верой и крещением, которое я получил от Бога, что слова и поступки, которые я приписываю тебе и которые другие приписывают тебе — правда, что я преследую добрую, правую и святую цель вызвать тебя на бой, в то время как тобой движет зло.

И Жак Ле Гри, все также сжимая левую руку Карружа, ответил:

— Тебе, Жан де Карруж, руку которого я держу в своей, я клянусь на Священном Писании, а также верой и крещением, которое я получил от Бога, что, вызывая меня на бой, ты преследуешь дурную цель, в то время как у меня есть добрая и верная цель защищать себя.

Поклявшись, каждый снова поцеловал распятие.

Третья и последняя клятва по форме походила на многие другие средневековые ритуалы — от бракосочетания до коммендации (заключения вассального договора). Но во время этих совместных обрядов участники сцепляли правые руки, а перед поединком — левые. Это указывало на то, что их связь враждебная.

Давая клятвы, участники поединка рисковали не только своими жизнями, богатством, репутацией, но и бессмертием своих душ. Один из присутствовавших священников указал на святыни на алтаре и торжественно напомнил двум соперникам и всем присутствующим, что исход поединка будет означать «проклятие для того, кто виновен, для его души и тела, учитывая клятвы, которые они только что дали, поскольку приговор им вынесет Бог».

Выслушав предупреждение священника, оба воина поднялись с колен и вернулись на свои места на противоположных сторонах поля.

Как только соперники назвали свои имена, сформулировали обвинения, вручили судьям свитки, дали проверить свое оружие, услышали правила поединка и торжественно поклялись три раза, осталась одна последняя церемония.

Смертельные поединки уже стали во Франции редкостью, и еще большей редкостью был поединок, в которых на кону стояла жизнь женщины. Как главный свидетель в деле, Маргарита также должна была поклясться вслед за участниками поединка.

Жан де Карруж подошел к жене и подняв забрало на шлеме встал рядом с ней и произнес:

— Сударыня, на основании ваших показаний я скоро буду рисковать жизнью в бою с Жаком Ле Гри. Вы знаете, с благой ли целью я это делаю.

Огромная толпа замерла, и все взгляды устремились на Маргариту, которая ответила:

— Мой господин, это так, вы можете уверенно сражаться, поскольку цель благая.

На что рыцарь просто ответил:

— Все в руках Господа.

Это были последние слова, которыми обменялись Жан и Маргарита перед поединком. И он, и она понимали, что, возможно, это их прощальные слова друг другу.

Рыцарь «поцеловал жену, сжал ее руку и осенил себя крестным знамением». Потом он развернулся и пошел обратно на свое место на правой стороне поля.

Очевидец в хронике описывает, с какой тревогой Маргарита наблюдала, как ее муж готовится выйти на поле, чтобы сражаться за их жизни: «Госпожа не сводила глаз с поля и отчаянно молилась Господу и деве Марии, покорно прося их даровать ей в этот день победу, на которую она имеет право.

Очевидно, что она очень нервничала и совсем не знала, что ждет ее саму, ведь если ее муж проиграет, ее не пощадят и сожгут на костре. Не знаю — поскольку никогда не говорил с ней — не часто ли жалела она о том, что решила идти до конца, и они с мужем оказались в смертельной опасности — но теперь ей ничего не оставалось, как ждать исхода».

Маргарите правда грозила смертельная опасность. Учитывая, что во время правления Карла IV одного королевского служащего казнили по сфабрикованному обвинению в ереси, можно предположить какая ужасная судьба ждала женщину, если ее муж проиграет поединок. «Они подталкивали его вперед. Костер был готов. На площади установили виселицу, а прямо рядом с ней — столб с тяжелой железной цепью. К вершине виселицы крепилась еще одна цепь с железным ошейником. Ошейник расстегнули, надели осужденному на шею, застегнули и потянули цепь вверх, чтобы он мучился дольше. Первой цепью осужденного как можно крепче привязали к столбу. Все это время он кричал и вопил. Как только он оказался крепко привязан, вокруг столба положили огромные стопки хвороста и подожгли их. Они сразу вспыхнули. Так его повесили и сожгли, а король Франции мог наблюдать за всем из окна, когда пожелает».

Если Маргарите предстоит сгореть на костре, король Франции тоже сможет понаблюдать за ее смертью. В Средние века люди, от короля до самого бедного крестьянина, охотно шли смотреть жуткие спектакли с пытками и смертью. Даже дети регулярно становились свидетелями сожжения на костре, обезглавливания, повешения, утопления, погребения заживо и других мучительных казней. По хроникам можно предположить, что те, кого сжигали на костре, могли мучиться полчаса и больше, прежде чем наступала смерть.

Очевидец едва ли преувеличивал, написав, что Маргарита очень нервничала, наблюдая за происходящим на поле, где решалась ее судьба. Он даже предположил, что она пожалела о том, что настояла на своих обвинениях и поставила под угрозу свою жизнь и жизнь мужа. Но он признает, что, конечно, не мог знать ее истинные мысли и чувства в тот мучительный момент, так как никогда не говорил с ней.

Наконец все церемонии завершились, все нужные слова прозвучали и настало время поединка. Жан де Карруж и Жак Ле Гри проследовали в свои шатры, где слуги в последний раз тщательно проверили их доспехи и оружие. Тем временем священники спешно унесли с поля алтарь, распятие и Евангелие. Двое помощников разровняли песок на том месте, где стоял алтарь, снова превратив арену в чистый белый лист. Король, придворные и вся огромная толпа с нетерпением ожидали начала дуэли.

Когда участники дали знать, что они готовы к бою, в центр поля снова вышел герольд. Он повернулся лицом к королю и ждал, пока воцарится полная тишина. Публика замерла в предвкушении. Слышно было только как ветер треплет флаги над красным и серебряным шатрами, и фыркают боевые кони в ожидании всадников.

Герольд громко и отчетливо, чтобы его хорошо слышали на любом конце поля, объявил:

— Выполняйте свой долг!

Прежде чем он успел прокричать эту команду в третий раз, как того требовал закон, участники с оружием наготове вышли из шатров. Забрала на их шлемах были опущены. Каждого окружала группа суетящихся слуг.

Гремя доспехами, Карруж и Ле Гри размашисто прошагали к боевым коням. Каждый поставил ногу в латном сапоге на ступеньку лестницы, готовясь по команде сесть в седло.

Герольд покинул поле и на его место вышел маршал поединка. Четыре официальных свидетеля, двое с одной стороны поля и двое с другой, заняли свои места у открытых ворот и скрестили копья, преграждая выход на арену. Маршал поединка стоял в центре поля, держа в руках белую перчатку. Все взгляды были устремлены на него. Оба участника стояли наготове рядом с боевыми конями, внимательно наблюдая за маршалом. Тот медленно поднял перчатку высоко над головой и вдруг резко выкинул ее вперед со словами:

— Приступайте же!

Не успела перчатка коснуться земли, а маршал выкрикнуть команду в третий раз, участники схватились за луки и вскочили в седла при поддержке слуг. Дежурившие рядом оруженосцы протянули рыцарям копья и щиты. У обоих участников поединка на поясе уже висели меч и кинжал, а второй более длинный меч и топор были закреплены на седлах. В последнюю очередь оруженосцы подали соперникам их громоздкие копья, которые те закрепили вертикально в упоре седел. Как только бойцы оказались верхом и в полном вооружении, слуги отпрянули назад. Посадка на коней была последним разрешенным контактом бойцов с другими людьми перед боем. С этого момента каждый из участников поединка мог рассчитывать только на себя.

Жан де Карруж и Жак Ле Гри тут же пришпорили лошадей. Четверо свидетелей, преграждавших выезды на арену, расступились, пропуская всадников, мчащихся друг на друга с противоположных концов поля. Стража тут же закрыла тяжелые ворота и заперла их. Маршал поединка спешно покинул поле через маленькую дверцу в стене в центре арены напротив королевской ложи, закрыв ее за собой.

Карруж и Ле Гри остались один на один на закрытой арене. Все пути к бегству блокировали двойная деревянная стена и живая изгородь из стражников со стальными пиками. Соперники приостановили коней и пристально смотрели друг на друга сквозь опущенные забрала шлемов. Лошади нетерпеливо топтались на месте. «Оба уверенно держались в седле и хорошо владели оружием. И первым лицам Франции, пришедшим смотреть поединок, было отрадно видеть это».

Пока огромная толпа все больше и больше сгорала от нетерпения, два смертельных врага внимательно изучали друг друга. Горячее дыхание обдавало забрала их шлемов, а одежда под доспехами уже стала влажной от пота. Каждый жаждал смерти сопернику подобно тому, как огонь и вода стремятся уничтожить друг друга.

Закрытая арена, поначалу отрезавшая противникам пути к отступлению, сулила обоим тяжелое испытание, в результате которого один будет повержен, а другой оправдан во имя справедливости. Карруж и Ле Гри будут биться беспощадно, пока не случится одно из трех. Либо один убьет другого, доказав правдивость своих обвинений и вину своего врага; либо один вынудит другого признать, что тот солгал, давая клятву, и это повлечет за собой казнь виновного через повешение; либо один изгонит другого с арены, и изгнанного сочтут виновным и казнят.

Они будут биться не только беспощадно, но и без правил. В смертельном бою, в отличие от дружеского состязания, ничто не мешало одному ударить другого кинжалом в спину или сквозь прорези для глаз в шлеме, ослепить, кинув песок в глаза, поставить подножку, ударить, прыгнуть на соперника, чтобы тот поскользнулся и упал. На поединке в 1127 году во Фландрии, измученные долгой схваткой, соперники под конец побросали оружие и стали бороться друг с другом, дубася друг друга латными перчатками, пока один не засунул другому руку под доспехи и не оторвал ему тестикулы, убив противника на месте. Рыцарский дух присутствовал на спортивных состязаниях и даже на церемониях, предшествовавших дуэлям, но как только начинался бой, о благородстве забывали.

Жан де Карруж на правах обвинителя начал бой, атакуя первым. Он опустил копье вперед, крепко прижал его к себе правой рукой и точно прицелился им в противника. Затем он пришпорил коня и ринулся вперед. Увидев, что Карруж сорвался с места, Ле Гри сразу выставил вперед копье и тоже пришпорил коня, поскакав прямо на врага.

В тот момент, когда всадники ринулись друг на друга, их разделяло метров шестьдесят. Но сильная боевая лошадь после резкой остановки могла перейти в галоп за несколько секунд. Даже легкой рысью, на скорости 15–25 километров в час, две лошади, скачущие навстречу друг другу, покрывали это расстояние чуть более чем за пять секунд.

Маргарите, наблюдавшей за происходящим на поле со своего помоста, эти несколько секунд могли показаться вечностью. Она видела, как ее муж опустил копье перед собой и пришпорил коня, как напряглись мышцы на ногах лошади, и из-под копыт вылетела горсть белого песка. Через мгновение с другого конца поля пришпорил коня Жак Ле Ги, и воздух наполнился грохотом тяжелых копыт. Все взгляды были обращены на атакующих рыцарей и их копья.

На поединках в отличие от спортивных состязаний в центре поля не строили ограждение, которое бы служило ориентиром для всадников и предотвращало столкновение лошадей. Но Карруж и Ле Гри «шли ровно по прямой, словно между ними протянули невидимый канат». Противники стремительно сближались, и острые стальные наконечники их копий резали воздух словно смертоносные снаряды. Общий вес несущейся галопом лошади, наездника, доспехов и копья составлял почти тонну, придавая мощный импульс копью, которое при ударе с ходу могло пробить щит, панцирь и поразить тело до кости. Оно могло зацепить металлический наплечник и сломать противнику ключицу, выбить его из седла, повергнув наземь, а падение в тяжелых доспехах было чревато переломами конечностей и другими повреждениями.

На копьях рыцарей трепетали треугольные флажки, сквозь облака песчаной пыли мелькали конские доспехи. Отполированные стальные шлемы и доспехи рыцарей блестели на солнце, отбрасывая вокруг себя причудливые блики.

Белая перчатка маршала поединка по-прежнему лежала в центре поля. Прямо рядом с ней противники с оглушительным грохотом столкнулись «нанеся друг другу точные и мощные удары по щитам с такой силой, что обоих чуть было не сбросило на землю». От громкого удара зрители вздрогнули, видя, как оба рыцаря «выгнулись назад до крупа лошади». Но Карруж и Ле Гри были опытными наездниками и потому «со всей силы обхватили бока своих коней ногами и удержались в седле». Одновременное столкновение и тщательно рассчитанная атака уравновесили удары соперников. Никто из них не был ранен, не вылетел из седла, не выронил копье или щит. Каждый вернулся на свой край поля, чтобы немного отдохнуть, отдышаться и восстановить силы.

Перед второй схваткой каждый из бойцов направил копье чуть выше, чем в первый раз, целясь противнику в голову. Карруж опустил копье перед собой, «крепко прижал к себе щит и пришпорил коня. Увидев это, его противник не замешкался и ринулся навстречу».

Сблизившись друг с другом, рыцари снова с чудовищным лязгом столкнулись, «ударив друг друга копьями по стальным шлемам, метко и с такой силой, что посыпались искры». Но «копья соскользнули по шлемам, и оба проехали мимо, даже не ранив друг друга».

Разогревшись, бойцы перед третьей схваткой снова сделали перерыв. Затем, «крепко прижав к себе щиты и внимательно осмотрев друг друга сквозь забрала шлемов», они пришпорили коней и атаковали друг друга «копьями, крепко держа их пред собой». В этот раз они снова целились друг другу в щиты. С грохотом промчавшись по полю, они ударили друг друга «со всей яростью». Каждый воткнул лезвие копья противнику в щит. Звуки ударов эхом отозвались в каменных стенах монастыря. Удары были нанесены с такой силой, что лезвия копий надломились, а мелкие осколки взлетели «так высоко, что просто так и не добросишь».

И у одного, и у другого копье надломилось рядом с местом захвата, а стальной наконечник вместе с расщепленным древком крепко застрял в щите противника. От удара «лошади зашатались», а всадники выгнулись назад, едва не вылетев из седла. Но треснувшие копья приняли на себя большую часть удара, и оба бойца сумели удержаться верхом. «Если бы копья не сломались, либо один, либо оба упали бы на землю».

Восстанавливаясь после схватки, Карруж пустил лощадь легким галопом и вернулся на свою часть поля. Он бросил на землю бесполезное копье и выдернул из щита застрявшее в нем острие вражеского копья. Теперь он вынул из кольца на седле топор. Ле Гри на другой стороне поля проделал тоже самое.

С топорами наготове рыцари снова поскакали навстречу друг другу, но на этот раз медленнее, то и дело маневрируя и выбирая лучшую позицию. Встретившись на середине поля, они еще некоторое время кружили на лошадях, медленно сближаясь, пока нос одной лошади не поравнялся с хвостом другой. Теперь дистанция между противниками стала минимальной, и они могли начать бой.

Пока их лошади продолжали кружиться на одном месте, отбрасывая копытами песок в стороны, Карруж и Ле Гри сражались практически вплотную. Лезвия топоров так и сверкали у них над головами. Во время этого рыцарского танца смерти они несколько раз крепко сцепились топорами и раскачивали друг друга в седле из стороны в сторону. Каждый хотел «чтобы противник потерял равновесие и упал с лошади на землю».

Расцепившись, рыцари расходились, но потом снова сближались, высоко подняв топоры, словно хотели разрубить друг друга пополам. Пока они яростно обменивались ударами, лошади под ними ходили ходуном, а латные сапоги в стременах то и дело со звоном бились друг о друга.

Иногда каждый из них сражался одной рукой, а во вторую брал щит и защищался им. Но одной рукой не получалось наносить полновесные удары, поэтому в основном и тот и другой участник поединка предпочитали держать топор двумя руками, используя его и для атаки, и для защиты. Щиты большую часть времени висели у бойцов на шее или за спиной. Попеременно раздавался то звон стальных лезвий, то глухой звук от удара рукоятки о рукоятку.

Бой на топорах разгорался все сильнее, но ни одному из бойцов не удавалось получить преимущество. Постепенно оба выбились из сил. «Несколько раз они разъезжались отдохнуть и отдышаться, а потом возобновляли бой, но тщетно».

Наконец Жак Ле Гри пришпорил лошадь и поехал назад, будто ему снова потребовалась передышка, но потом вдруг резко развернул коня и поскакал прямо на рыцаря. Карруж поднял щит, готовясь отразить удар Ле Гри. Достигнув точки атаки, Ле Гри схватил топор обеими руками, размахнулся и со всей силы нанес удар. Лезвие топора по касательной прошло по щиту Карружа, лишь слегка задев его, и со всей силы обрушилось на шею лошади, угодив прямо между пластин конского доспеха.

Лезвие пронзило позвоночник лошади, животное заржало и вздрогнуло. Лошадь подогнула ноги и стала оседать на песок, из ноздрей и шеи у нее полилась кровь. Карруж поспешил соскочить с лошади, не выпуская топора из рук.

Не останавливаясь, Ле Гри развернулся и атаковал Карружа снова. Он грозно занес топор над головой выбитого из седла рыцаря, но теперь развернул его другой стороной, чтобы бить не лезвием, а молотом c острым шипом на конце. Таким металлическим зубцом можно было пробить шлем и размозжить голову, особенно если удар наносил всадник по пешему противнику. с

Карруж, видя, как Ле Гри несется на него с поднятым топором и слыша, как позади него в предсмертных судорогах бьется его конь, отпрыгнул в сторону чтобы не попасть под копыта. Он встал лицом к летящему на него противнику, держа наготове топор. Но когда Ле Гри приготовился к очередному удару с двух рук, Карруж отпрыгнул в сторону. Преследуя движущуюся мишень, Ле Гри еще больше изогнулся в седле и чуть было не потерял равновесие. Чтобы удержаться в седле, ему пришлось задержать удар.

Когда конь Ле Гри проносился мимо Карружа, тот неожиданно сделал выпад вперед и ударил шипом топора в живот лошади, прямо под подпругой. Топор до рукоятки утонул у коня в животе — наконечник, лезвие, шип проткнули животному кишки словно гарпун.

Издав жуткий хрип, конь Ле Гри рухнул на землю и врезался в бьющегося в агонии коня Карружа. Ле Гри вместе с конем выбросило вперед, но он удержался в седле и не выронил топор. От неожиданности он замешкался и еще некоторое время сидел над двумя умирающими лошадьми, не зная, что предпринять дальше.

Оставшись без топора, Карруж достал меч. Это был эсток, короткий меч с рукояткой для захвата одной рукой, который он носил на поясе. Длинный двуручный меч все еще был в ножнах в седле под умирающей лошадью.

Ле Гри бросил топор и поскорее выбрался из седла, чтобы не попасть под удары копыт агонизирующего животного. На бегу он выхватил меч и, стоя за грудой из двух умирающих лошадей, повернулся к Карружу.

Оба рыцаря с минуту переводили дыхание. За это время толпа не издала ни единого звука, зрители наблюдали за всем молча, стоя как завороженные. Маргарита схватилась обеими руками за деревянные перила помоста и подалась вперед. Она вся напряглась, а ее лицо стало смертельно бледным.

Карруж первым нарушил паузу. Он обошел лошадей и встал лицом к своему врагу. Ле Гри замешкался, словно прикидывал есть ли у него шанс забрать топор или извлечь из-под умирающей лошади один из двух длинных мечей. Помимо короткого меча на поясе у каждого из рыцарей висел кинжал.

Когда Карруж приблизился, Ле Гри сделал несколько шагов назад по направлению к королевской трибуне. Здесь он прочно занял позицию на ровном участке поля и поднял меч в ожидании Карружа.

Изнуренные напряженной битвой на копьях и схваткой на топорах, оставшись без лошадей, оба рыцаря стояли и чувствовали на себе всю тяжесть доспехов весом в шестьдесят фунтов (27 кг). При бое на мечах им приходилось каждую секунду удерживать равновесие, будь то выпад вперед при нападении, или отскок назад при защите, или разворот при парировании вражеского удара. Им было жарко, и их тела под доспехами взмокли от пота несмотря на суровую зимнюю погоду. Теперь они уже не могли остановиться и утолить жажду вином, и даже просто поднять забрало шлема и вытереть струящийся по лицу пот.

Они медленно и осторожно кружили перед королевской трибуной, каждый выискивал удобный момент для нападения. Наконец они сошлись, «ринувшись друг на друга и атакуя яростно и бесстрашно». Сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее они размахивали мечами, то нанося, то отражая удары. Оба сражались «очень мужественно».

Звон острых стальных клинков, бряцание доспехов, глухие удары по деревянным щитам сливались в воздухе в одну брутальную песню, которая эхом отзывалась в стенах монастыря. Тусклый свет зимнего солнца почти не отбрасывал тени бойцов на поле, но его лучи отражались в натертых до блеска латах и сверкавших стальных клинках, из-за чего становилось все сложнее наблюдать за быстро развивающейся дуэлью через бреши в толстой деревянной стене.

Бойцы передвигались по полю очень быстро, топча арену тяжелыми латными сапогами и поднимая вокруг себя клубы песка и пыли. Зрителям было очень сложно следить за этой круговертью. Но все увлеченно и даже с азартом смотрели на арену и с нетерпением ждали исхода дуэли.

Сражаясь в пешем порядке в тяжелых доспехах, Жан де Карруж чувствовал слабость после приступа лихорадки накануне. Может быть, болезнь затормозила его реакцию. Может быть его на секунду ослепила вспышка солнечного света на мече противника. Или может быть он бросил взгляд на Маргариту, и в этот момент Ле Гри застал его врасплох.

Какой бы не была причина, но пока противники кружили по полю «атакуя, разя и парируя удары», Ле Гри улучил момент, сделал выпад и вонзил меч Карружу в ногу, ранив его в бедро. Острие меча пронзило плоть, и Карруж почувствовал острую боль. Кровь хлынула из раны и потекла по ноге.

«От вида крови зрители содрогнулись», по толпе прокатился негромкий гул. Ранение в ногу как таковое и особенно ранение в бедро представлялось очень опасным, поскольку могло вызвать быструю кровопотерю и лишить воина подвижности, ограничив ему свободу маневра при защите, не говоря уже о нападении.

Жан де Карруж теперь сильно рисковал проиграть бой, и «все, кто его любил, страшно перепугались за него». У Маргариты замерло сердце, когда она увидела, что ее муж ранен и истекает кровью. Всего через несколько секунд все может быть кончено. «Сильный страх охватил всех, кто наблюдал за битвой. Никто не перешептывался, люди затаили дыхание».

Но тут Ле Гри допустил серьезную ошибку. Вместо того чтобы дальше развивать свое преимущество, он вынул клинок из бедра рыцаря и отошел назад. «Рана могла стать фатальной для Карружа, если бы его противник не убрал из нее клинок. Но оруженосец сразу вынул свой меч».

Думал ли Ле Гри, что он смертельно ранил рыцаря, и тот просто умрет от потери крови через несколько минут? Или он не решился остаться в непосредственной близости с раненым, но все еще опасным противником, отошел за пределы досягаемости его меча? Так он мог на безопасном расстоянии подождать, пока Карруж совсем ослабнет от ранения и потери крови, а затем подойти и прикончить его.

В момент, когда противник отступил, Карруж увидел для себя шанс. Несмотря на болезненную рану, «рыцарь, еще далеко не побежденный, лишь выказал еще большее рвение сражаться. Он собрал все силы и мужество и пошел на врага». Идя на изумленного Ле Гри, Карруж крикнул так, чтобы его все слышали:

— Сегодня все будет решено!

То, что произошло далее, изумило зрителей. «Левой рукой Жан де Карруж схватил Жака Ле Гри за шлем, притянул к себе и, сделав несколько шагов назад, уронил своего врага на землю. Тот растянулся во весь рост, и тяжесть доспехов не давала ему подняться».

Это был неожиданный и спонтанный ход. С его помощью Карруж изменил ситуацию в свою пользу. Поверженный Ле Гри лежал на земле. Доспехи сковывали его движения, он не мог больше свободно размахивать мечом и наносить удары.

Рыцарь с мечом наготове стоял прямо над врагом. Он легко мог отразить любой неуклюжий удар Ле Гри, если тот вдруг попытался бы сопротивляться.

В искусно изготовленных доспехах воин был очень сильным и мог быстро передвигаться. Но стоило ему в них оступиться и упасть, то подняться уже было не так просто, особенно, если над ним стоял противник, готовый его снова сбить с ног мечом или точным ударом латного сапога. С упавшими рыцарями часто расправлялись словно с беспомощными омарами.

Запыхавшийся Карруж с мечом наготове полностью контролировал упавшего противника и жаждал его скорейшей смерти, но говорить с уверенностью об исходе дуэли пока было рано. Хотя Ле Гри лежал на спине и едва был способен обороняться, истекавший кровью рыцарь вдруг в ужасе обнаружил, что он не может проколоть доспехи оруженосца. «Он долго искал трещину или щель в доспехах врага, но оруженосец был закован в сталь с головы до пят»[24].

Карруж сбил с ног и фактически обезоружил своего врага, но сам он устал и был серьезно ранен. Времени ему терять было никак нельзя. Кровь продолжала сочиться из опасной раны на бедре, а вместе с ней уходили силы и жизнь. И пока оруженосец, защищенный крепкими доспехами, лежал на земле, преимущество медленно возвращалось на его сторону. Если бы Ле Гри удалось выждать достаточно долго, Карруж потерял бы слишком много крови, чтобы продолжать бой. Он мог и просто умереть от потери крови.

Отчаявшись воспользоваться преимуществом, добытым с таким трудом, а теперь ускользающим от него, пока поверженный Ле Гри лежит на земле, Карруж выбил меч из рук оруженосца искусным ударом собственного меча и прыгнул на своего врага.

Началась смертельная схватка на земле. Карруж сел на Ле Гри, прижал колено к его груди и начал колоть мечом шлем оруженосца.

Ле Гри изо всех сил брыкался и отбивался под Карружем, песок летел во все стороны.

Рыцарь пытался проколоть клювообразное забрало шлема Ле Гри, но меч соскальзывал и утыкался в землю.

Наконец, Карруж перестал колоть и принялся возиться с замком забрала. Поняв намерение рыцаря, Ле Гри начал сопротивляться еще отчаяннее. Он катался из стороны в сторону и резко крутил головой по сторонам, не давая рыцарю справиться с замком. При этом он тщетно старался найти на песке свой меч. Кинжал все еще висел у него на поясе, но он не мог достать его из ножен, поскольку Карруж сидел на нем верхом.

Пока противники боролись, огромная толпа, словно загипнотизированная, в ужасе смотрела этот спектакль. Карруж начал кричать Ле Гри. Маска шлема заглушала его слова, но ближайшие зрители могли их разобрать.

— Признавайся! Признавайся в своем преступлении!

Ле Гри затряс головой еще сильнее, словно отказываясь признавать вину и все так же не давая Карружу открыть забрало его шлема.

Карруж отчаянно теребя замок на шлеме грубой латной перчаткой, снова решил использовать меч. Но теперь он взял его за лезвие и стал бить тяжелой стальной рукояткой по шлему. Удары мечом по шлему слышно было со всех концов поля, а звон внутри шлема, наверное, стоял просто ужасный. Поскольку Ле Гри крутил головой, Карруж крепко зажал шлем свободной рукой, зафиксировав его под свои удары.

Рыцарь по-прежнему истекал кровью и силы покидали его. Теперь он бил медленнее, дольше делал паузы после каждого удара и выбирал цель для следующего удара более внимательно. Наконец очередным резким ударом рукояткой меча ему удалось отбить стальной штифт от замка. Забрало распахнулось, открыв лицо Ле Гри. Тот заморгал, глядя на свет и на лицо противника под маской шлема всего в нескольких дюймах от него самого.

Карруж вынул кинжал и снова крикнул:

— Признайся!

Ле Гри плотно прижатый к земле безжалостным рыцарем крикнул в ответ как можно громче чтобы его слышали все, кто был на поле:

— Именем Бога и под страхом проклятия моей души я невиновен в преступлении!

— Тогда будь проклят! — вскричал Карруж.

С этим словами он приставил острие кинжала к горлу оруженосца и, собрав все оставшиеся силы, вогнал острое тонкое лезвие в белую плоть, утопив кинжал в горле врага по самую рукоятку. Тело оруженосца пронзила судорога, из раны хлынула кровь. Ле Гри часто заморгал, а горло издало булькающие звуки. Он еще раз содрогнулся под рыцарем, после чего обмяк и замер.

Карруж сидел верхом на враге еще минуту или две, пока не убедился, что Ле Гри мертв. Затем он медленно поднялся. Его кинжал остался торчать в распластанном на залитом кровью песке бездыханном теле.

Ослабевший от утомительной схватки и потери крови Карруж открыл забрало шлема и посмотрел на жену. Маргарита прильнула к перилам помоста вытирая слезы. Пока толпа все также молча наблюдала за ними, супруги обменялись долгим взглядом. Казалось, что он дарует им новые силы.

Карруж повернулся к королевской трибуне и поклонился королю. Он посмотрел по сторонам, разглядывая огромную толпу. Зрители, только что ставшие свидетелями кровавой сцены, застыли в оцепенении. Тогда рыцарь, охрипший от жажды и усталости, вскинул голову и прокричал так громко, как только мог:

— Я исполнил свой долг?!

Десять тысяч зрителей, обязанные с начала поединка хранить молчание под страхом суровых наказаний, теперь ответили все как один:

— Да!

Рев ликующей толпы, признавшей победу рыцаря, вознесся над полем битвы и вылетел за стены монастыря, где до этого момента стояла мертвая тишина. В окрестностях монастыря Сен-Мартен и на соседних улицах города люди, услышав восторженные крики зрителей на поле, на какое-то мгновение перестали заниматься своими делами. Они поняли, что знаменитый конфликт разрешен, но пока не знали, кто победил на дуэли.

Пока крики ликовавших зрителей эхом отзывались в каменных стенах старого монастыря, стражники открыли правые ворота, и Жан де Карруж, сильно прихрамывая, вышел с поля. У ворот к нему подбежал слуга, который быстро отстегнул набедренник доспехов и перевязал рану полоской чистой ткани. Затем рыцарь проследовал к королевской трибуне. Прежде чем снова обнять жену и отпраздновать свой триумф, ему следовало засвидетельствовать свое почтение королю, который к тому же председательствовал на дуэли в качестве судьи.

Публика снова стихла, пока победитель медленно прошел вокруг поля и остановился перед королевской трибуной. Король Карл, его дяди, придворные смотрели на ослабевшего, но победившего рыцаря, который стоял перед ними в пыльных и забрызганных кровью доспехах. По словам одного из очевидцев, трудная победа над более сильным и здоровым противником казалась «настоящим чудом».

Жан де Карруж упал на колени перед королем, «но король сделал знак ему подняться. Он вручил кошелек с тысячей франков и сделал членом своей палаты с пенсией в две сотни франков в год пожизненно». После этого король Карл приказал одному из своих личных лекарей сопроводить рыцаря домой и заняться его раной.

Рыцарь не без труда поднялся на ноги, поблагодарил короля за щедрые дары и поклонился еще раз. Отойдя от трибуны назад, он развернулся и все также хромая, но ускорив шаг, пошел к жене.

К этому времени стражники освободили Маргариту, и она ждала мужа уже внизу у эшафота. Рыцарь «подошел и обнял ее». Так супруги стояли, обнявшись, на глазах у изумленной публики: он в грязных доспехах, она в длинном черном платье. Перед дуэлью они подарили поцелуй друг другу, возможно, в последний раз. Но теперь ими владели совсем другие чувства. Бог услышал их молитвы, долгие испытания закончились, и они были свободны.

Вскоре к Жану и Маргарите присоединились их ликующие родственники и друзья, и супруги-победители «отправились в собор Нотр-Дам совершить благодарственные подношения, прежде чем вернуться в свой дом» в городе. Так же, как и утром по пути на дуэль, супруги покинули поле целой процессией. Но теперь это было триумфальное шествие.

Этикет требовал, чтобы победитель покнул поле «верхом и в доспехах», демонстрируя публике оружие, которым он убил врага. Жан де Карруж победоносно выехал из монастыря верхом на той же лошади, на которой приехал на дуэль утром. Высоко над собой он держал меч и окровавленный кинжал, который он вонзил в горло Жаку Ле Гри.

Покинув территорию монастыря, процессия свернула на улицу Сен-Мартен и проехала примерно милю или чуть больше на юг, к реке и острову Сите. На протяжении всего пути по каменным мостовым супруги и их свита притягивали любопытные и восхищенные взгляды зрителей, стекавшихся из монастыря обратно в город. Парижане, не попавшие на дуэль, тоже вышли на улицы посмотреть на проезжавших мимо победителей. Дуэль закончилась, но представление еще продолжалось.

Собор Нотр-Дам располагался на другом конце острова от Дворца правосудия, где летом проходило расследование и состоялся вызов на дуэль. Строительство собора завершилось сто лет назад, в 1285 году, и когда Жан и Маргарита отправились в него, чтобы поблагодарить Господа за свое освобождение, две великолепные башни здания угрожающе нависали над площадью, на которой молились монахи, торговали вразнос купцы, просили милостыню нищие, предлагали себя проститутки, палачи четвертовали изменников и сжигали на кострах еретиков.

Предположительно, здесь же, во времена правления Карла V, произошла известная дуэль между человеком и собакой. А теперь, в предвечерние часы, в день святого мученика Томаса Бекета, рыцарь и его жена, пережив долгие и мучительные испытания, шли по этой площади к высоким бронзовым дверям собора, чтобы войти внутрь и помолиться.

Перед высоким алтарем, в сумраке, разгоняемом светом множества свечей огромного храма, среди аромата благовоний они вместе вознесли благодарственные молитвы за трудную победу на поле боя.

Говорят, что в соборе рыцарь не только помолился, но и преподнес кое-что из победных трофеев. По обычаю, победитель судебной дуэли получал доспехи поверженного противника, и в одной из хроник говорится, что Карруж положил на алтарь окровавленные доспехи своего заклятого врага. Так рыцарь признал, что своей победой он обязан Богу и выразил благодарность всевышнему.

А что же поверженный оруженосец? Когда Жан и Маргарита покинули поле монастыря Сен-Мартен и отправились в собор Нотр-Дам, останки Жака Ле Гри ожидало совсем другое место назначения.

Пока семья и друзья супругов Карруж радовались их победе, родственники и друзья Ле Гри пытались осознать весь тот позор, который обрушился на их убитого сородича.

Тело оруженосца было «приказано признать виновным и доставить на виселицу, в соответствии с установленными традициям дуэли». С Ле Гри сняли доспехи, вынесли с поля и «передали палачу Парижа». Палач бросил окровавленный труп в сани, запряженные лошадьми, и повез его за городскую стену на виселицу Монфокон.

Если бы исход дуэли оказался иным, то в руках палача Парижа, грозного мучителя в черном капюшоне, сейчас оказалась бы Маргарита. Женщину бы привязали к столбу посреди огромной стопки дров, и предали огню, после того как священники отпустили ей грехи. Но теперь палач вышел на поле, чтобы провезти по городу безжизненное тело оруженосца, труп преступника, вина которого доказана, человека, которого стыдятся и презирают.

В 1380-х годах, виселица Монфокон все еще находилась на расстоянии 800 метров к северу от Парижа. Сама по себе она напоминала город мертвых.

Печально известное последнее пристанище убийц, воров и прочих преступников, приговоренных в смерти находилось на вершине небольшого холма. Это было каменное двенадцатиметровое сооружение с массивными деревянными балками, на которые можно было повесить за раз от шестидесяти до восьмидесяти трупов. Преступников уже с петлями на шеях заставляли подняться по лестнице на виселицу. Останки тех, кого ранее казнили в городе другим способом (утопление, четвертование, обезглавливание), подвешивали на цепях. Трупы убитых на судебных дуэлях, поскольку их вина считалась доказанной, тоже висели здесь вместе с огромным «скоплением скелетов, раскачиваясь на цепях, жалобно скрипевших при каждом порыве ветра». Печально известный холм был прибежищем крыс, ворон, сорок и других падальщиков. Сюда их привлекал зловонный запах, и среди гниющих трупов они находили себе пропитания в избытке. Когда дул ветер с Монфокона, то запах гниения чувствовался и в городе за километр.

Трупы казненных преступников висели до тех пор, пока их кости не обгладают падальщики, а кости не обесцветятся на солнце и ветру. Высокая каменная стена и железная дверь, запираемая на засов, не давали родственникам или друзьям забрать тела казненных, а медикам украсть трупы для расчленения и изучения. Но постоянная потребность в свободном месте часто вынуждала снимать тела раньше и бросать их в каменный колодец неподалеку, где вместо погребения по христианскому обычаю и спокойного вечного сна, преступника ждала пугающая безвестность общей могилы.

Жан Фруассар, один из летописцев, оставивших отчет о дуэли, едва ли сочувствует бесславному концу оруженосца на Монфоконе, и считает виселицу и общую могилу справедливым возмездием Ле Гри за совершенное им преступление. Фруассар пишет об оруженосце как о человеке «скромного происхождения, который сумел пробиться наверх, которому благоволили Фортуна и многие знатные люди. Но когда такие люди на вершине и считают, что они в безопасности, судьба сбрасывает их обратно в грязь, и они заканчивают свой путь еще ниже, чем начинали его».

Под грязью, в которую окунулся оруженосец, Фруассар подразумевает арену, где мстящий рыцарь убил Ле Гри на дуэли, и пол, на который Ле Гри бросил беззащитную женщину чтобы надругаться над ней и опозорить.

Окончательное падение оруженосца воплощает справедливость как в буквальном, так и образном смысле. Летописец даже намекает на то, что госпожа Фортуна наказала оруженосца за ужасное преступление. И хотя Фортуна правит миром вслепую и ее безжалостное колесо одинаково меняет жизни как хороших людей, так и плохих, порой случается так, что смиренный, возгордившись, бывает снова усмирен. В этом и есть жестокая справедливость в общем порядке вещей.

Звание камергера короля и пожизненная пенсия, пожалованные Жану де Карружу сразу после победы с Жаком Ле Гри, не были единственными плодами поединка. В течение двух месяцев после дуэли парижский парламент постановил выплатить рыцарю 6000 ливров золотом. Согласно указу от 9 февраля 1387 года, эта сумма компенсировала Карружу «расходы и ущерб», которые он понес по вине оруженосца за время судебного процесса. Эти 6000 ливров, выплаченные из средств убитого оруженосца еще больше увеличили победный трофей рыцаря. Но сразив своего врага, отстояв свою правоту, спася жену от сожжения на костре и получив щедрые дары от короля, общественное признание и значительную компенсацию, рыцарь все еще не был полностью удовлетворен.

После смерти Ле Гри бо́льшая часть его земель вернулась к графу Алансонскому, включая Ону-ле-Фокон. Это было то самое имение, которое отец Маргариты продал графу в 1377 году, а тот в свою очередь передал Ле Гри в 1378 году. Убив оруженосца на дуэли, Карруж снова попытался заполучить желанный земельный участок. Только так он мог почувствовать, что отомстил врагу с лихвой.

Карруж даже пытался купить Ону-ле-Фокон, используя часть 6000 ливров, доставшихся ему из средств оруженосца. Новая тяжба за феод длилась около двух лет. Но в итоге рыцарю опять не удалось добиться желаемого и по той же причине, по которой ему ранее отказали в правах на два других имения, а именно — граф Пьер имел преимущественное право на эту землю. На слушании 14 января 1389 года парламент постановил, что Ону-ле-Фокон по праву принадлежит графу, навсегда оградив феод от дальнейших посягательств рыцаря на него. Много лет спустя Ону-ле-Фокон перешел во владение к незаконнорождённому сыну графа.

В первый раз Жан де Карруж поссорился с Жаком Ле Гри именно из-за этого феода. Чувствовал ли он теперь, что месть оруженосцу не оправдала его ожиданий, раз он так и не смог заполучить эту землю? И много ли значил этот феод для Маргариты? Она была главной жертвой Жака Ле Гри и пострадала от его преступления и последствий гораздо больше, чем ее муж. Пережив насилие, изнурительный судебный процесс, суровое испытание поединком, стремилась ли она вернуть часть собственности ее отца, если само название имения, неразрывно связанное с печальными событиями, всегда напоминало бы ей о том, о чем она старалась забыть всю свою оставшуюся жизнь?

В течение нескольких месяцев после дуэли, Маргарите видимо удалось отвлечься от собственного болезненного опыта и феодальных забот мужа, связанных с деньгами и землями, и посвятить себя заботе о ребенке, родившемся незадолго до этого. Мальчика назвали Робером в честь отца Маргариты Робера де Тибувиля. Он был первенцем у Маргариты или по крайне мере первым ее ребенком, о котором что-то известно. Позже у мальчика появилось двое братьев.

Подрастая, Робер начал понимать, что принадлежит к одному из самых известных (или печально известных) семейств в Нормандии. Его дед дважды предавал короля Франции, был обвинен в государственной измене и чудом не лишился головы. Его отец сражался на знаменитой судебной дуэли в Париже, против человека, обвиненного в изнасиловании его матери. И несмотря на убеждение того времени о том, что зачатие в результате изнасилования невозможно, могли ходить слухи, что Робер, появившийся у супругов Карруж после многих бездетных лет, на самом деле являлся незаконнорожденным сыном Жака Ле Гри.

Тем не менее, как первенец Жана и Маргариты и главный наследник Робер должен был унаследовать львиную долю семейных земель и богатств.

Хотя Жану де Карружу опять не удалось заполучить Ону-ле-Фокон, его победа на дуэли принесла ему признание и награды, которые ему не удавалось получить за годы службы при дворе графа Алансонского в Аржантане. При дворе короля в Париже он нашел новую и более высокую сферу для реализации своих амбиций. Через несколько лет после дуэли Карружа сделали одним из личных рыцарей короля, а 23 ноября 1390 года король Карл вручил ему 400 золотых франков как одному из своих кавалеров ордена Почетного легиона. Это был более высокий пост чем тот, который в своей время занимал Жак Ле Гри в качестве королевского оруженосца. Избавившись на дуэли от ненавистного соперника, Карруж фактически занял его место при дворе короля.

Оказавшись в кругу приближенных короля, Карруж стал получать важные поручения. В 1391 году он был в числе французских вельмож, которые отправились в Восточную Европу собрать информацию о нашествиях турков-османов на эти земли.

Незадолго до этого султан с огромной армией вторгся в Венгрию, и над всем христианским миром нависла мусульманская угроза. Эту информацию из Турции и Греции «доставили достопочтенный Бусико, маршал Франции, и сир Жан де Карруж». Сам факт, что Карруж назван в одном ряду с маршалом Бусико, свидетельствует о том почете, которым рыцарь теперь пользовался при дворе французского короля.

Прежде чем вернуться в Восточную Европу пятью годами позже с Крестовым походом, призванным остановить османскую угрозу, рыцарь помог уладить еще одну опасную ситуацию недалеко от родных мест. В 1392 году Францию охватил настоящий переполох, когда Пьер де Краон, аристократ, которого отлучили от королевского двора годом ранее, попытался убить Оливье де Клиссона, констебля Франции, считая его виновником своего изгнания. Краон с отрядом вооруженных всадников нагнал Клиссона ночью на улице Парижа, тяжелым ударом меча по голове выбил его из седла и бросил умирать. Но Клиссон выжил и смог назвать имя своего обидчика.

Когда Краон бежал в Бретань под защиту местного герцога, отказавшегося его выдать французскому королю, Карл собрал войско и отправился усмирять непокорного герцога и предать Краона правосудию.

Вот почему Жан де Карруж, только что получивший почетный титул кавалера ордена Почетного легиона, оказался в составе королевской процессии на пути в Бретань летом 1392 года вместе с собственной свитой из десяти оруженосцев. Король Карл, которому уже было двадцать три года, недавно избавился от контроля дядей-регентов и стал единственным правителем Франции. Но кампанию, которую возглавил юный монарх, ждала неожиданная развязка.

8 августа королевское войско проезжало через большой лес рядом с Ле-Маном. Стояла жаркая, сухая погода. Внезапно на дорогу выбежал человек без головного убора и в длинной рубахе, схватил лошадь короля под уздцы и закричал: «Король, дальше ехать нельзя! Поворачивай назад, тебя предали!» Решив, что перед ними сумасшедший, слуги короля принялись избивать этого человека, и когда он отпустил поводья, королевская процессия продолжила путь.

Около полудня они выехали из леса и начали пересекать широкую песчаную равнину под беспощадно палящим солнцем. Первые лица королевства ехали на некоторой дистанции друг от друга, каждый со своей свитой. Король ехал в стороне от войска, чтобы в него не летела пыль, герцоги Беррийский и Бургундский — на расстоянии нескольких сотен ярдов слева от него. Вот как описывает эту сцену летописец: «Песок под ногами был горячий, лошади обливались потом». Король оделся не по погоде, на нем были «черная бархатная куртка, в которой ему было очень жарко, и ярко красная шляпа». Вслед за королем ехал паж в отполированном стальном шлеме, а за ним еще один с копьем в руке.

В какой-то момент второй паж случайно выронил копье, оно упало вперед и ударилось широким стальным наконечником о шлем пажа, ехавшего перед ним. Раздался пронзительный лязг стали о сталь, и король, который был совсем рядом, поскольку слуги ехали прямо за ним, вдруг резко рванул вперед. В голове у него все еще звучали слова, которые безумец или мудрец сказал ему в лесу, и он вообразил, что его преследует огромное войско врагов, желающих его убить. От этого видения его рассудок помутился, и он вышел из себя.

Он пришпорил коня, затем выхватил меч, развернулся и поскакал прямо на своих пажей, больше не узнавая ни их, ни остальных. Ему казалось, что он на поле боя и окружен врагами. Подняв меч и готовясь ударить им любого, кто попадется на пути, король закричал: «Бей предателей!»

Испуганные пажи разбежались в стороны, чтобы не попасть под удар королевского меча, и в последовавшей неразберихе неадекватный король убил нескольких человек из собственной свиты. Затем он заметил своего брата Людовика Валуа и ринулся за ним. Испуганный Людовик пришпорил лошадь и поскакал что есть силы прочь. Услышав шум, герцоги Бургундский и Беррийский присмотрелись и увидели, что король с мечом в руке преследует брата. Герцог Бургундский вскричал: «Какое несчастье постигло нас. Король лишился рассудка! За ним! Ради Бога! Остановите его!»

Услышав призыв герцога, многие из рыцарей и оруженосцев ринулись за Карлом. Жан де Карруж, входивший в свиту короля, наверняка тоже бросился в погоню. Вскоре длинная рваная вереница всадников во главе с перепуганным братом короля и королем, вот-вот готовым его настигнуть, мчалась по песку под палящим солнцем, оставляя за собой облако пыли.

В конце концов Людовику удалось оторваться от короля, а вооруженные всадники настигли Карла и окружили его. Они образовали кольцо, и пока король продолжал отбиваться от воображаемых врагов они парировали его удары с особой осторожностью, чтобы не задеть его самого, ожидая, когда он выдохнется. Наконец Карл обессилел.

Один из рыцарей осторожно приблизился к нему сзади и крепко обхватил его. Остальные забрали у него меч, спустили с лошади и положили на землю. «У него как-то очень странно закатились глаза», он не говорил, не узнавал дядей и брата. Короля на носилках доставили обратно в Ле-Ман, а военную экспедицию пришлось свернуть.

Это был первый широко известный приступ безумия, от которых король будет страдать на протяжении своего долгого правления.

В последующие тридцать лет вплоть до самой смерти в 1422 году, в жизни Карла чередовались периоды ясного сознания, когда он казался вполне нормальным, и припадки умопомешательства, доводившие его до истощения.

Слишком чувствительный к яркому свету и громким звукам, он то и дело жаловался, что настолько хрупкий, что может разбиться как стекло. Карл, который лишь недавно освободился от контроля регентов и провозгласил себя единственным правителем Франции, теперь не мог управлять собой, не говоря уже о стране, и его полномочия перешли обратно к дядям и брату Людовику де Валуа, который чуть было не стал жертвой королевского меча.

Через год Карл чудом избежал смерти, когда он и пять молодых дворян, изображая дикарей, переоделись в льняные костюмы, смазанные воском и дегтем, приковали себя друг к другу цепью и в таком виде пришли на бал. Друзья Карла надеялись, что этот плохо продуманный розыгрыш поможет королю развеяться, отвлечься от грустных мыслей. Но один из гостей, пытаясь опознать дикарей, поднес свечу слишком близко к одному из них. Огонь перекинулся на костюмы, и те вспыхнули как факелы. Все спутники Карла сгорели заживо, кроме одного — тот успел прыгнуть в стоявшую рядом бочку с водой. Сам Карл в этот момент отошел в сторону, желая попугать придворных дам, и спасся благодаря герцогине Беррийской. Она не растерялась и накинула на него шлейф своей юбки, пока остальные «дикари» корчились в агонии на полу. Дьявольская вечеринка, вошедшая в историю как «Бал объятых пламенем» совсем расшатала нервы короля и лишь ухудшила его душевное здоровье, усугубив безумие.

Тем временем Франция и Англия вели мирные переговоры, которые инициировал необычный посол — Робер Отшельник, нормандский оруженосец, которому было видение во время шторма на море по дороге домой из Палестины. После этого он посетил дворы английского и французского королей и сказал им, что Бог ждет от них окончания долгой войны и хочет, чтобы они положили конец расколу церкви. К тому же Франция и Англия сближались перед лицом растущей османской угрозы, и в 1396 году два государства заключили мир на двадцать восемь лет, скрепив его браком Ричарда II и дочери Карла, Изабель. Но это был чисто формальный союз — Ричарду II было двадцать девять, а Изабель всего шесть, и позже они так и не смогли узаконить свой брак, поскольку всего через три года Ричарда свергли.

После примирения, в марте 1396 года, оба государства также объединились для большого Крестового похода против турок.

Жан де Карруж, вероятно соскучившись по военным приключениям, присоединился к Крестовому походу, участвовать в котором вызвались рыцари со всей Европы. Возглавили поход бургундцы, а именно Жан Неверский (Жан II Бесстрашный), сын герцога Бургундии Филиппа. В состав французского командования вошли: маршал Бусико, с которым Карруж ранее посетил Турцию и Грецию; Филипп Артуа, граф д’Э, выступавший одним из поручителей Жака Ле Гри на дуэли; и адмирал Жан де Вьен. Карруж сражался вместе с де Вьеном в Нормандии против англичан около двадцати лет назад, а в 1385 году присоединился к нему в печально известной шотландской экспедиции. Это была третья кампания рыцаря вместе с известным адмиралом.

Некоторые из военачальников считали, что надо идти прямо в Иерусалим, но разрозненная коалиция из армий так и не договорилась о четком плане действий. В конце апреля 1396 года французы и бургундцы собрались в Дижоне, где им авансом заплатили жалование за четыре месяца. Из Дижона они пошли на восток через Швейцарию, Баварию, Австрию и Венгрию. В Будапеште к ним присоединились другие крестоносцы, включая короля Германии и Венгрии Сигизмунда. Из Будапешта часть крестоносцев продолжила путь на юг, на Балканы, вдоль Дуная, а по реке за ними следовали корабли с провизией. Остальные выбрали более прямой сухопутный маршрут на север, мимо Белграда и Оршовы.

Крестоносцы снова встретились друг с другом в начале сентября в Видине, который они осадили и захватили, полностью уничтожив местный гарнизон. Продолжая путь на восток вдоль Дуная, крестоносцы, когда у них стали заканчиваться припасы, ограбили еще несколько городов. Двенадцатого сентября они вышли к Никополю, расположенному на территории нынешней Болгарии. Хорошо укрепленный город стоял на высоком отвесном берегу, и турки надежно его защищали. Первая попытка крестоносцев взять город рытьем подкопов и использованием переносных лестниц провалилась из-за нехватки осадной артиллерии.

К этому времени султан Баязид, предводитель турок, уже год осаждал Константинополь в четырехстах километрах от Никополя. Узнав о штурме крестоносцев Никополя, он прервал осаду и приказал своим войскам срочно идти на север.

Примерно 20 сентября в Казанлыке армия султана объединилась с сербскими союзниками, и уже с подкреплением, направилась в Никополь. Прибыв на место 24 сентября, турки разбили лагерь неподалеку от города и ночью послали гонцов, чтобы те призвали горожан держаться дальше, поскольку помощь на подходе.

Вместо того чтобы атаковать, султан выбрал место для сражения и организовал оборону: на горе за узким лесистым оврагом он приказал своим войскам соорудить плотные ряды из острых деревянных кольев. Крестоносцы увидели, что они зажаты между городом и армией султана. Мародерствуя в ближайших городах, но теперь, опасаясь ответного удара из Никополя, они перебили тысячи пленных и в спешке даже не потрудились захоронить их тела.

Утром в понедельник, 25 сентября, крестоносцы выступили из своего лагеря, готовясь сразиться с армией султана. Французы и бургундцы отказались идти за воинами короля Сигизмунда, к которым они относились как к крестьянам, и сказали, что сами пойдут впереди. Сигизмунд уступил, но предупредил союзников, чтобы те не заходили слишком далеко вперед, и стремясь атаковать, не жертвовали надежной позицией в обороне.

Не успели крестоносцы сформировать ряды, как своевольный граф д’Э схватил знамя и закричал: «Вперед! Во имя Господа нашего и Святого Георгия!» Жан де Вьен и другие французские командующие пришли в ужас и попросили графа подождать, пока все войска будут готовы. В ответ он обвинил их в трусости, и бросившись вперед, спровоцировал преждевременное наступление.

Тяжелая конница французов ринулась вперед, но вскоре всадники обнаружили, что мчатся под гору в лесистый овраг под градом стрел, которые на них с вершины горы обрушили турецкие лучники. Оказавшись внизу оврага у высохшего русла реки, крестоносцы теперь должны были взбираться на гору. Одни спешились, потому что их лошади погибли от стрел врага, другие — поскольку подъем на гору в некоторых местах предстоял слишком крутой.

Многим удалось подняться на вершину, так как их доспехи отражали большинство стрел. Но когда турецкие лучники отступили, за ними открылся лес из острых кольев, защищавших огромную османскую пехоту.

Крестоносцы принялись вытаскивать колья, чтобы пробиться к врагу, и пока они пробирались через бреши в защитном ограждении, им удалось убить или ранить большую часть легковооруженных пехотинцев противника, и когда они уже были готовы отправиться в погоню, внезапно на них обрушилась османская конница. В последовавшей рукопашной схватке французские рыцари сражались в пешими, атакуя вражеских лошадей кинжалами. Много жертв было с обеих сторон, и в итоге турецкая конница отступила. Решив, что одержали победу, изнуренные тяжелым подъемом на гору под палящим солнцем и градом вражеских стрел, преодолением частокола из деревянных кольев, сражением с пехотой и конницей, крестоносцы решили передохнуть.

Но тут из-за деревьев на них выскочил отряд турецкой конницы, находившийся в резерве у султана. Некоторых крестоносцев убили на месте, а другим пришлось отступить под гору, на которую лишь недавно взбирались и бежать назад к городу. Кто-то пытался перебраться в безопасное место за Дунай. Остальные продолжали удерживать завоеванные позиции и биться дальше, видя, как один за другим погибают их боевые товарищи. Жан де Вьен был одним из многих, кто пал в бою в тот день. Знамя с изображением Пресвятой Девы так и осталось зажатым у него в руке. Отряды Сигизмунда, следовавшие за французами, тоже были разбиты.

Столкнувшись с внушительным преимуществом неприятеля, многие крестоносцы сопротивлялись до последнего, но в конце концов сдались в плен, включая маршала Бусико и графа д’Э, который опрометчиво повел французов в наступление. Турки взяли в плен по меньшей мере три тысячи человек. За некоторых богатых и высокопоставленных пленников, таких как маршал Бусико и Жан Неверский, сын герцога Бургундии Филиппа, они затребовали выкуп. Но большинство рыцарей поплатились жизнью за ту мясорубку, что устроили днем раньше, султан не пощадил их. На следующий день после битвы турки обезглавили несколько сотен христиан, пока султан, сытый по горло этой бойней, не приказал ее прекратить.

Что стало с Жаном де Карружем в Никополе неизвестно. Скорее всего он погиб, сражаясь с турками недалеко от того места, где пал в бою его командир Жан де Вьен, и был погребен в общей могиле. Но, возможно, он стал одним из пленников, которых турки казнили на следующий день в отместку за массовое убийство их собратьев.

Учитывая его храбрость и воинственность, а также преданность командиру, маловероятно, что Карруж был одним из тех, кто бежал с поля. Битва при Никополе стала одним из самых сокрушительных поражений всех времен и положила конец трехвековым военным авантюрам европейцев на востоке. Жан де Карруж погиб в последнем Крестовом походе.

Если, провожая Жана в Крестовый поход, Маргарита расставалась с ним на время, то узнав о его гибели в битве при Никополе, она навсегда лишилась своего защитника.

Ее сыну, Роберу де Карружу, было всего десять лет, когда погиб его отец, и до совершеннолетия ему оставалось еще десять с лишним лет. Со временем ему тоже предстояло сражаться за Францию, когда Генрих V высадился в Нормандии в 1415 году.

Возможно, Маргарита могла рассчитывать на кузенов, Томана дю Буа, того самого, что однажды от ее имени вызвал на поединок Адама Лувеля; или Робера де Тибувиля, одного из поручителей ее мужа во время дуэли на поле монастыря Сен-Мартен. Но когда Маргарита попрощалась с мужем в последний раз весной 1396 года, и из заграничного похода он не вернулся, она могла почувствовать себя очень одинокой и покинутой.

Дуэль между Жаном де Карружем и Жаком Ле Гри десятью годами раньше официально положила конец судебному спору, но не слухам и догадкам. В двух хрониках говорится, что спустя несколько лет после дуэли в изнасиловании сознался другой человек — по одной версии это был преступник, которого собирались казнить за другое преступление, по другой — больной на смертном одре. Но в обоих источниках больше не приводится никаких подробностей, и ни одна из версий не была подкреплена доказательствами, но с тех пор многие летописцы и историки упоминали об этой легенде как о непреложном факте.

Одни предположили, что именно это «настоящее» признание преступника подтолкнуло Жана де Карружа отправиться в крестовый поход, либо чтобы избежать последующего скандала, либо чтобы искупить грехи. Другие утверждали, что новость об этом запоздалом признании побудила Маргариту уйти в монастырь, поскольку ее съедало чувство вины и раскаяния в том, что она оговорила невиновного и тот несправедливо погиб.

В одной из хроник говорится, что Маргарита ушла в монастырь и взяла обет целомудрия, в другой — что она стала затворницей и провела остаток дней в молитвах в уединенной келье. Но нет никаких свидетельств, подтверждающих эти невероятные истории[25]. Вдовы богатых феодалов иногда удалялись в монастырь на правах «гостей» и платили за свое пребывание там, и некоторые даже потом становились монахинями. Но Маргарита точно продолжала вести мирскую жизнь и занималась семейными владениями, чтобы позже передать их сыну Роберу. Поэтому версия о том, что она закончила жизнь затворницей, терзаемой муками совести, маловероятна.

Как ни странно, о Маргарите сохранилось меньше письменных упоминаний, чем о человеке, которого она обвинила в изнасиловании и который погиб на знаменитой судебной дуэли. Сохранился договор от 15 марта 1396 года (примерно тогда же Карруж отправился в Крестовый поход), по которому Гийом, сын убитого оруженосца, заплатил монахам аббатства Сен-Мартен в Се рядом с Аржантаном 200 золотых франков, чтобы они молились за бессмертие души Жака Ле Гри. Умирая на дуэли и не признавшись в преступлении, оруженосец, если он правда был виновен, тем самым проклял себя. Но многие, включая родственников Ле Гри, верили в его невиновность. Оплачивая заупокойные службы по нему в церкви, они тем самым продолжали протестовать против его несправедливой смерти и незаслуженного позора. В договоре, заключенном между семьей Ле Гри и монастырем, оруженосец, убитый за отвратительное преступление десятью годами ранее, назван не иначе как «человек, о котором сохранилась добрая память». Пять веков спустя потомки Ле Гри все еще пытаются опротестовать исход дуэли, считая его судебной ошибкой.

Мы никогда точно не узнаем о том, что произошло с Маргаритой в том уединенном замке. Хотя даже личный адвокат оруженосца подозревал, что его клиент виновен в преступлении, некоторые летописцы подвергали заявление Маргариты сомнению, и на протяжении веков многие историки соглашались с ними, порождая множество вопросов о преступлении, судебном процессе и дуэли. Но тех, кто верил рассказу Маргариты было не меньше и тогда, и теперь. Какой бы невероятной не казалась ее версия, она неоднократно и твердо отстаивала ее под присягой в высшем суде Франции с огромным риском для себя.

Смертельный поединок между Жаном де Карружем и Жаком Ле Гри стал последней судебной дуэлью, разрешенной парижским парламентом. Считается даже, что спорный исход дуэли ускорил упразднение института, который некоторые люди того времени и многие из тех, кто жил в последующие века, считали одной из самых варварских юридических практик Средневековья. Позже парламент еще несколько раз получал прошения на проведение судебной дуэли, но больше ни разу не предоставил свое разрешение.

Тем не менее, на протяжении следующих ста лет, судебные дуэли все еще проводились в разных уголках Франции, которые не подпадали под юрисдикцию парижского парламента. Например в Бретани и той части Фландрии, что находилась под контролем Бургундии. В 1430 году двое феодалов сражались на дуэли в Аррасе, в 1455 двое горожан бились дубинками на глазах у большой толпы в Валансьене, а в 1482 году подобный поединок состоялся в Нанси. Судебные поединки продолжали проводиться в других европейских странах, особенно в Англии, где и знать, и простой люд до последнего прибегали к такому разрешению конфликтов. В 1553 году смертельный поединок устроили в Ирландии с разрешения королевы Елизаветы. В Англии судебный поединок объявили вне закона фактически только в 1819 году, когда одно дело об убийстве спровоцировало вызов на подобную дуэль, и в итоге английский парламент был вынужден навсегда отменить эту традицию.

К тому времени в большинстве европейских стран, а также в Соединенных Штатах, только недавно провозгласивших независимость, дуэли превратились в занятие сугубо личное и незаконное, их устраивали тайно, обычно дрались на пистолетах, и поводом служило оскорбление, задевавшее честь джентльмена, а не обвинение в преступлении. В случае смерти одного из дуэлянтов, победителя могли обвинить в убийстве. Это свидетельствует о том, что дуэль больше не являлась частью системы правосудия и превратилась в пережиток прошлого.

Старинный ритуал, к которому прибегали для разрешения споров, прежде чем они рисковали перерасти в кровавую вражду, дуэль в Средние века превратилась в правовую процедуру с подробной религиозной церемонией и проявлением рыцарского духа. Дуэли устраивали в больших и малых городах, при дворах феодалов и на глазах у огромной толпы.

Но в более поздние времена, когда меч заменили пистолетом, и конфликтующее стороны отошли от рукопашного боя — дуэль выродилась в тайную и незаконную перестрелку на лесной поляне или пустыре и оказалась буквально на задворках цивилизации.

Дуэль стала бледным подобием того торжественного ритуала, которым она являлась в Средневековье, когда разгневанные феодалы вызывая друг друга на дуэль, бросали перчатку, облачались в доспехи, давали клятвы перед алтарем, пришпоривали коней на огороженной арене и сражались на глазах у тысяч свидетелей копьями, мечами и кинжалами, рискую честью, состоянием, жизнью и спасением души. С тех пор подобных зрелищ мир больше не видел.

Капомениль, место предполагаемого преступления, сегодня тихая деревушка в нормандской глубинке. Река Ви все также питает небольшую плодородную долину, в которой когда-то находилось имение Карружей. Все также большую часть года река, извилистое русло которой хорошо известно местным рыбакам, ловящим здесь форель, безмятежно несет свои воды через поля и сады, мимо средневековой мельницы и невысокого утеса, на котором когда-то стоял старый замок. После Карружей замок перешел к другим хозяевам, но постепенно он оказался заброшен и был снесен во времена французской революции. Сегодня от замка ничего не осталось кроме фрагментов каменной кладки, ставших частью построенных здесь позже домов и ферм, которыми сейчас усеян утес.

Примерно в миле к северу, за долиной реки, на возвышенности находится деревня Сент-Креспан. Шпиль местной церкви все также виднеется на горизонте. Этот вид, наверняка, был хорошо знаком Жану и Маргарите. На востоке протянулись невысокие холмы, а примерно в 16 километрах за ними находится городок Лизьё, прямо на пути из Фонтен-ле-Сореля в Капомениль. По этой дороге Жан и Маргарита путешествовали зимой 1385–1386 годов, когда самый беспокойный период в их жизни должен был вот-вот начаться.

Еще одна дорога ведет из Капомениля на юг к городку Сен-Пьер-сюр-Див, куда вызвали Николь де Карруж, и ей пришлось оставить Маргариту одну в замке в то роковое утро, когда совершилось преступление.

Сегодня в Капомениль можно попасть, следуя из Сен-Пьера на север по автостраде D16, а затем свернув на проселочную дорогу, ведущую вдоль реки Ви на восток. Это просто неприметная деревушка, насчитывающая дюжину зданий.

Утром в начале марта поля еще не просохли от поздних зимних дождей, вода в реке поднялась высоко, и ее сдерживает дамба рядом со старой мельницей. Сотрудник водной службы Франции открывает шлюзовые ворота, и вода заливает дорогу, ведущую через долину на север. На какое-то время Капомениль оказывается отрезанным от Сен-Креспана рвом с водой, похожим на те, что устраивали вокруг своих домов местные крестьяне во времена Столетней войны, чтобы защитить урожай и скот. Но вырвавшаяся на свободу вода постепенно отступает, солнце освещает плодородную землю, обещая скорый приход весны. Лишь вороны, громко каркающие на яблонях вдоль берега реки, продолжают о чем-то спорить.

На знаке, установленном вдоль дороги, я читаю современное название этого места — Капармениль. Неподалеку я вижу мужчину в резиновых сапогах. Он работает лопатой у себя в саду рядом с тем самым местом, где когда-то стоял старый замок. Я останавливаюсь на обочине и выхожу из машины. За несколько дней мне уже удалось пообщаться с уроженцами Нормандии, включая одного историка, который щедро поделился со мной новыми данными для моего исследования. Теперь мне интересно, знает ли этот местный житель о том, что в Средние века здесь был замок, и слышал ли он что-то о его обитателях. Может ему даже посчастливилось откопать на своем участке какие-то артефакты прошлых столетий.

Я подхожу к забору с колючей проволокой, за которым он работает и обращаюсь к нему на французском. Назвав себя, я спрашиваю мужчину, что ему известно о старом замке и семье Карружей. Оторвавшись ненадолго от работы, мужчина внимательно изучает меня. Он явно поражен появлению незваного гостя в его тихом феоде и воспринимает мои расспросы о его владениях настороженно.

Возможно, всему виной мой акцент, или то, что я не знал, как следует себя правильно представить, или он просто сразу распознал во мне американца. А может все дело в старой нормандской привычке — после тысячи лет войн, грабежей, предательства, и сборов налогов здесь не принято доверять любому незнакомцу, который неожиданно объявляется и задает неуместные вопросы.

Какой бы ни была причина, мужчина сухо отвечает, что с этими вопросами мне лучше обратиться в мэрию. Он поднимает грязную лопату и указывает ей мне через плечо в направлении Мениль-Може. Это в трех километра от того места, откуда я приехал. За спиной мужчины вдруг начинает грозно лаять собака. Она выпрыгивает из конуры и кидается лапами с огромными когтями на забор.

Я все так же стою за забором. Очевидно, что этот человек не собирается приглашать меня к себе, чтобы я топтал его исторические владения в поисках камней основания замка, или чтобы мы пропустили по стаканчику кальвадоса, местного яблочного бренди, пока я с интересом слушал бы его красочные пересказы местных средневековых легенд. Здесь, рядом с местом, где когда-то стоял уединенный старый замок, и где одна несчастная женщина стала жертвой ужасного преступления, теперь живет этот человек, возможно с женой и детьми, охраняя секреты этой земли. Он либо не желает рассказать, что ему известно, либо слишком занят, чтобы дать себя потревожить духам прошлого. Но я едва ли могу упрекнуть его в том, что он выпроваживает меня лопатой. У Нормандии долгая, жестокая и кровавая история, и даже сегодня на чужаков здесь смотрят как на потенциальных врагов, пока они не докажут свои дружественные намерения. Собака продолжает злобно лаять, а мужчина размахивать грязной лопатой, когда я благодарю его за совет и уделенное мне время, сажусь в машину и уезжаю.