Выйдя из квартиры, Йенна понимает, что находится в Суоменлинне. Она нажимает на гугл-карты и смотрит, как добраться до парома. Путь только один. Пошатываясь, она бредет вперед. Пальцы ноют, а туфли на высоченном каблуке еще и левую пятку натирают. Дорожный песок втягивает в себя шпильки. А впереди еще каменная мостовая. Несмотря на ветер, погода чудесная. Йенне приходит в голову снять туфли и прогуляться до парома босиком. Она оборачивается, смотрит на Ларсов дом, из которого вышла. На улице ни души. Куда бы Ларс ни запропастился, в офис он вряд ли пошел — без телефона-то. Йенну прошибает холодный пот при мысли о Ларсе и его пыхтении. Тайком сделанные фотографии только усугубили всю эту гадость, приправив ее каким-то липким страхом. Она надеется, что со временем от мерзких ощущений удастся отмыться. Ее почти трясет от злости. Может, как-то отомстить? Вот бы его вообще не существовало! Плетясь к парому с похмелья, Йенна даже представить себе не может, что ее желание очень скоро сбудется. Она больше никогда не увидит Ларса Сундина.

Саана не в состоянии встать с постели. Она вообще ничего не может делать, и это порядком раздражает. На столе грустит остывший кофе: она даже про него забыла. Саана берет телефон и открывает «Твиттер». Буквально одним глазком пробежится — и потом опять цифровой детокс. Весной она подписалась на полицейские новости. Это полезно не только для журналистки, вечно охотящейся на свеженькое, но и для писательницы, которой важно зацепиться за что-то интересное, загореться идеей. В этом отношении ожидания пока не оправдывались. Хотя, положа руку на сердце, Саана чувствует, что толком ни во что и не вчитывалась.

Бамперы всмятку? Обычно полиция как-то помягче выражается, удивляется Саана и отпивает немного кофе. Фу, совсем остыл. Тем не менее она делает еще глоток. Вот так простые люди узнают об авариях, о чьих-то трагедиях, думает Саана, возвращая чашку на стол.

Спустя неделю стало понятно, что заняться в Хартоле решительно нечем. И замечательно, этого-то она и хотела — чистой праздности в месте, где можно просто идиллически существовать и предаваться размышлениям. Однако сейчас, размышляя, Саана разочаровывается в себе, такой никчемной и ленивой. Она устраивается на 80-сантиметровой кровати в тетиной комнате для гостей и таращится на потолок. И мало-помалу, как бы ненароком, проваливается в безмятежный сон.

— Саана, просыпайся, — шепчет тетя Инкери и настойчиво ее тормошит. — Поверь, за столько дней сна ты уже оправилась и от похмелья, и от всех своих проблем. За семь, если быть точной. Сегодня действуем так: берем из амбара велосипеды и совершаем официальную велоэкскурсию по Хартоле, — говорит тетя и смеется, наблюдая детское недовольство на Саанином лице. Уже три часа дня. Тетя считает, что самое время выйти на какой-то активный диалог с Хартолой. Вспомнить, как Саана носилась тут летом. Погулять, размяться, поработать. Кто угодно закиснет, если будет целыми днями вылеживаться. Тетя уверена, что Саана уже и сама скучает по физическому труду — просто стесняется в этом признаться. Так что Инкери все сама организует и устроит ей регулярный моцион. Нечего тут сидеть сиднем в четырех стенах, когда лето на дворе.

— Давай для начала отдохнем на садовых качелях, — продолжает убалтывать тетя, и Саана понемногу оживает. — Можем взять с собой немного винца. Как тебе такое? — Тетина рука ложится Саане на плечо.

— Да, отлично, — улыбается в ответ Саана, и тетя отправляется за бокалами. Инкери всегда знает, за какую веревочку потянуть. Наполнив вином два модернистских бокала Саары Хопеа[8] на зеленой ножке, тетя ласково поглаживает Саану по щеке.

— Какое счастье, что ты здесь, — говорит она.

— Какое счастье приехать сюда, — отвечает Саана. Тетина рука приятно холодит щеку и странным образом успокаивает.

— Дела-то твои как? — спрашивает тетя.

— В целом неплохо, — отвечает Саана. — Увольнение было неожиданным, но это и к лучшему, наверное, что все так сложилось. Можно немного передохнуть. Последние пару лет я пахала как заведенная. В свободное время удавалось разве что на улицу выйти, глотнуть воздуха, — признается Саана и отпивает немного вина. В меру прохладное, в меру сухое — оно идеально.

— Как на личном фронте? — лукаво поглядывая, интересуется тетя.

— Никак, — говорит Саана. — Я со всех точек зрения сложный случай, — она смеется и поднимает бокал: за стабильность.

— Знаешь, это еще как посмотреть. Иной раз выбрать уединение куда мудрее, чем терпеть кого-то рядом, лишь бы этот кто-то был. Конечно, это не каждому под силу, тут смелость нужна, — говорит тетя, подливая обеим еще вина. — Но если чему меня жизнь и научила, так это тому, что, когда встречаешь своего человека, сразу перестаешь гадать и сомневаться. Тебе просто все ясно как божий день, — говорит тетя. Они любуются двором, уютно устроившись на садовых качелях. — Видимо, твой человек еще где-то бродит.

Саане нравится такой ход мыслей, она отталкивается от земли, чтобы сильнее раскачаться. Цветут тетины летние розы, спутницы Юханнуса[9]. Rosa pimpinellifolia. Будь воля Сааны, просидела бы весь вечер вот так, на качелях, разглядывая розовые кустики.

— А у тебя был такой человек, чтоб все ясно как божий день? — спрашивает Саана и хитро подмигивает тете.

Взгляд Инкери бесцельно блуждает по двору, пока она не переводит его обратно на бокал. Спустя мгновение, неожиданно для Сааны, тетя отвечает:

— Была парочка таких, но ничего толкового в итоге не вышло.

Тетя говорит, родители Хелены живут в Хартоле и до сих пор занимаются ягодами. Саана посылает в справочную службу запрос «ТОЙВИО ХИЛККА ХАРТОЛА» и сразу же получает в ответ контактные данные Хелениной мамы. Она уже почти готова позвонить, как телефон в ее руках неожиданно начинает вибрировать. На экране высвечивается неизвестный номер.

— Саана, — отвечает она и ждет реакции.

— Добрый день, вас беспокоит центральная криминальная полиция города Миккели, старший инспектор Салминен, — раздается из трубки. Саана в легком шоке.

— З-здравствуйте, — слегка запинаясь, говорит она.

— Вас интересовал давний случай, одно из хартольских дел восьмидесятых годов.

— Да, все верно, я бы хотела ознакомиться с материалами по этому делу, — с жаром откликается Саана. Обалдеть, кто-то из ЦКП решил связаться с ней лично!

— Наша полиция занималась этим делом, — коротко подтверждает Салминен.

— Так я смогу взглянуть на бумаги? Этот старый случай интересует меня, поскольку, ну… интересует, в общем, и было бы здорово изучить то, что есть, — позорно сбиваясь, лопочет Саана. Да и откуда ей знать, как правильно разговаривать с представителями центральной криминальной полиции?

— Сожалею, но материалы этого дела засекречены. Дело не раскрыто до сих пор.

— Засекречены? — Саана сомневается, что правильно расслышала. Разве дела не устаревают за пару десятилетий, после чего материалы оказываются в общем доступе?

Полицейский объясняет, что нераскрытое дело — это более сложный случай. Поскольку расследование было приостановлено, материалы засекречены. Ничто не может быть выдано постороннему человеку до тех пор, пока дело не закроют окончательно.

— Но разве такие старые дела кто-то расследует? — спрашивает Саана.

— Это не имеет значения, материалы никому не выдаются, пока дело не будет закрыто. Чтобы старое нераскрытое дело можно было возобновить, нужны либо новые открывшиеся обстоятельства, либо обвинение, основанное на конкретных доказательствах, — говорит мужчина и замолкает.

Саана не знает, что ответить.

— А бывает так, что старые дела вдруг обзаводятся новыми уликами?

— Во-первых, по прошествии десятилетий вещественные доказательства успевают частично или полностью утратить силу, да и в целом вероятность появления новых улик или свидетелей ничтожно мала, — отвечает Салминен. — Хотя случается всякое.

Саана ждет, что же там «во-вторых», но, похоже, ничего.

— А различные слухи и домыслы местных могут возобновить дело? — интересуется Саана. — Допустим, половина хартольцев убеждена, что девушку убили, — это заинтересует полицию?

— Мы в курсе тех слухов, что когда-то ходили вокруг этой смерти, но на подобных вещах далеко не уедешь. Нужна доказательная база. Хотя бы улики.

Саана немного растеряна. Она благодарит полицейского за уделенное время, хотя в голове роятся сотни новых вопросов. Получается, дело Хелены официально даже не закрыто! По какой причине его тогда приостановили?

После разговора Саане все видится в несколько ином свете. Если расследование приостановлено и та смерть не была признана самоубийством или несчастным случаем, тут явно что-то не так. Дело не на шутку интригует. Стало быть, речь идет о нераскрытом убийстве.

Хейди изучает содержимое офисного холодильника. Его медитативную пустоту нарушает лишь сиротливо притулившаяся сбоку упаковка молока, полная наполовину. Хейди принюхивается. Похоже, молоко не представляет угрозы. Под аккомпанемент похрюкивающей кофеварки Хейди ищет в шкафчике кружку с «Симпсонами». Временами, под настроение, ночная уборщица заботливо моет оставленную на столе кружку. Вот и сейчас она прямо-таки ослепляет своей чистотой. И высохнуть успела. Хейди мысленно отвешивает уборщице поклон. Она наполняет кружку нечеловечески крепким кофе, разбавляет его парой капель молока — и за работу.

Ян высовывается из-за монитора, приветствуя Хейди. Надо же, и Зак уже тут. Всех буквально поработило новое дело. Хейди не может сказать наверняка, где именно ночевал Зак — возможно, прямо в офисе.

Для рабочего вдохновения Хейди всегда нужны некоторые рамки, авральчики. Она умный и расторопный полицейский, которому нет необходимости кому-то что-то доказывать. Ни разу в жизни Хейди не работала для начальства: она служит тем, кто страдает, и их близким. Она дает им жизненно важные объяснения, предваряющие внутренний покой.

— Пробежимся еще разок по отчету Дайвера, — начинает Ян, кинув на общий переговорный стол увесистую стопку бумаги. Хейди просматривает результаты вскрытия, пока Ян вслух пересказывает ей основные моменты.

— Причина смерти Ларса — утопление. Сначала жертву чем-то вырубили. Дайвер ставит на электрошокер. Между выжиганием клейма и моментом смерти, если верить отчету, прошло не более часа. За исключением этого клейма, убийца никаких следов не оставил. У Ларса даже под ногтями чисто. На месте, где нашли труп, тоже никаких зацепок. Безупречная работа, — подытоживает Ян.

— Еще что-нибудь? — спрашивает Зак.

— У нас на руках размытое изображение человека, стоящего на заднем дворе жертвы. Йенна, девушка, которая, по всей видимости, общалась с Ларсом последней, сделала селфи. На фоне мы его и разглядели, — сообщает Хейди.

— А с остальными двумя девушками уже связывались? — интересуется Ян.

Хейди кивает:

— Да, хельсинкская полиция уже поговорила с обеими, их вечер продолжился по одному сценарию: сначала сидели до закрытия в клубе «Скохан», после чего пошли в «Макдоналдс» торгового центра «Форум». Это подтверждают записи с камер наблюдения из гардероба клуба и «Форума». Обеих девятнадцатилеток позвал на вечеринку Элиас Корхонен, и, судя по всему, одна из девушек, Алина Крон, неофициально встречалась с Корхоненом какое-то время. Они познакомились в «Тиндере», и девушка не была посвящена в подробности жизни Элиаса, а также понятия не имеет, чем в итоге закончилась та ночь. Фанни просто пришла с Алиной за компанию, они подруги.

— В общем, что касается телефона, — начинает Зак, поняв, что Хейди больше нечего сказать, — на имя Ларса зарегистрирован только один номер. О других сведений нет. В сообщениях обнаружилось вот это, — Зак показывает присланное изображение. — На картинке четко видны кости, я бы даже сказал, такой костяной венец, ну, или корона.

Ян одобрительно кивает Заку.

— С этого же номера был совершен входящий вызов Сундину. Длился немногим более минуты.

— Отлично, это важно. О номере что-то известно? — ненавязчиво перебивает Зака Ян.

— Это одноразовый предоплаченный номер, его отследили — всплыл один раз на Суоменлинне, и все. Мы его, конечно, мониторим. Если тот, кто позвонил, использует эту симку еще раз, выследим без проблем.

— Может, есть информация о покупке этой симки? Где, когда и кто покупал. Камеры слежения ничего не фиксировали? — Ян выжидающе смотрит на Зака.

— Просматриваем записи. Симка была куплена в киоске на железнодорожном вокзале.

— Предполагаю, что в деле замешан кто-то еще.

— Мы более-менее восстановили вечерний маршрут Ларса до момента, когда он вышел из дому чуть позже пяти утра. Сейчас важнее всего вычислить место, где произошло убийство. Криминалисты уверены, что к Королевским воротам Ларса доставили мертвым.

— Она молоденькая, кстати, — произносит Хейди, воспользовавшись внезапно накатившей тишиной. — Ну, Йенна. Слишком уж не по возрасту Ларсу, как по мне, — добавляет она, хотя никто особо не интересовался ее позицией. — Есть подозрение, что врагов у Сундина было предостаточно. По словам коллег, рекламщиков обычно или ненавидят, или обожают, но чаще все-таки ненавидят, — продолжает Хейди. — Сложно с этим не согласиться, особенно если вспомнить того Яакко Лахти. — Хейди замолкает под неодобрительным взглядом Яна.

— Так, у нас мертвый мужчина, клеймо и изображение короны, но нет мотива. Что заставило убийцу избавиться именно от Ларса? На сколько шагов он нас опережает? — задумчиво проговаривает Ян.

— Этот Элиас Корхонен… — в тон ему начинает Хейди. — Рыльце-то у него в пуху. Имя всплывало в связи с торговлей кокаином.

Хейди с большим интересом изучила отчеты хельсинкского управления по борьбе с наркотиками, и имя «Элиас Корхонен» упоминалось в них с припиской «мелкий дилер». Любитель побаловаться наркотиками, имеющий широкий круг знакомств, но продающий товар исключительно «своим». По прочтении этих документов Хейди не отпускал один-единственный вопрос. Если Элиас проходит как мелкий посредник, то кто же тогда крупный? Сначала Элиас был связан с огромными наркосделками между Финляндией и Россией, однако ближе к настоящему моменту в отчетах напротив имени Корхонена стала мелькать пометка «осведомитель». Приблизительное количество ввозимого наркокартелем товара впечатляет даже по международным меркам, эта криминальная сфера прямо процветает. Агентов стали внедрять два года назад, но каких-то четких сведений и цифр до сих пор нет. Имена, иерархия, структура — только наметки, никакой конкретики.

Годы в убойном отделе ЦКП научили Хейди многим вещам. И первая из принципиально важных — все не то, чем кажется. Почему многолетняя борьба с наркотиками так беспощадно буксует? Что скрывается за упомянутыми в отчете тремя сорванными засадами? Хейди мысленно кривится от банальности и грубости предположения, и все-таки налицо явный слив информации. Либо агент раскрыл себя картелю, либо в полиции завелся «крот». Когда речь идет о наркотиках, ни один из вариантов нельзя отметать.

Хейди ни за что не пошла бы работать в отдел по борьбе с наркотиками. Мир веществ напоминал ей вонючее, склизкое, разнородное месиво. Границы размыты, рамки условны, от следователя требуются совершенно иные качества, которых у работников убойного отдела зачастую нет и в зачатке. Барыги, бегунки, точки, подгоны. Во всем этом столько нюансов и посредников, что не всегда понятно, кто чистый, а кто нет.

Элиас показался Хейди единственным из всех допрошенных в офисе «Фаер», кому есть что скрывать. Хейди обладает даром вычислять брехунов и фантазеров с 99-процентной точностью. На работе эта суперспособность выручает постоянно, а вот в жизни — не всегда. Исключительная человеческая проницательность в свое время так впечатлила Яна, что он дал Хейди прозвище «сканерша».

— Я могла бы побеседовать с Корхоненом еще разок, если что, — предлагает Хейди, и Ян согласно кивает.

Когда Хейди отходит позвонить в комнату для допросов, Зак и Ян увлеченно гуглят изображения корон из костей.

После обеда Саана уже стоит в дверях парикмахерской, и колокольчик звонко возвещает о ее приходе.

— Проходите, проходите, — доносится из подсобки чей-то каркающий голос. — Я сейчас!

В крошечный зал крошечной парикмахерской вплывает Эйла, и Саана будто оказывается в одном из фильмов Альмодовара[43] прямо посреди Хартолы. На голове Эйлы замысловатый начес из угольно-черных волос, на глазах — синие тени, на ушах — кислотно-желтые пластмассовые клипсы.

— Эйла, — представляется дама и протягивает морщинистую руку.

— Саана, — отвечает Саана, разглядывая яркий маникюр Эйлы.

— На лето к нам приехала, да? — спрашивает Эйла, не особенно нуждаясь в ответе. Она усаживает Саану в парикмахерское кресло и ловко набрасывает на нее защитную накидку. Указательным пальцем приподнимает Саанин подбородок и проводит расческой по волосам, рисуя ровный пробор посередине. — Как будем стричься?

— Просто кончики подстригите, сантиметров пять максимум, — говорит Саана. Не для того она с потом и кровью отращивала длинные волосы, чтобы вот так взять и доверить их своенравному мастеру старой закалки.

— Ну, рассказывай, что привело тебя в Хартолу. Захотелось подышать деревенским воздухом или все же есть что-то интересненькое на уме? — скрипуче произносит Эйла.

Саана выдавливает из себя широкую улыбку.

— Я племянница Инкери, сюда приехала просто отдохнуть на лето, — отвечает она доброжелательно. — Дух перевести. Хотя, если честно, меня уволили, — признается Саана. Вероятно, собеседников типа Эйлы нужно брать искренностью.

— Вон оно что, — говорит Эйла и ровнехонько подстригает светлые, почти белоснежные волосы Сааны.

— Меня тут всерьез заинтересовало одно старое дело, и тетя Инкери намекнула, что вы знаете обо всем, что творится в Хартоле.

Эйла останавливается и смотрит на Саану в зеркало.

— В смысле, наша Инкери? Ее племяннице помочь — дело, конечно, святое, и я буду рада подсобить, но понятия не имею, чем именно. Толку-то от меня! — смеется Эйла, всем своим видом отрицая эту ложную скромность.

Саана рассказывает об истории, услышанной от Инкери, мол, пару десятков лет назад из пороговых вод выловили тело девочки, и тайна этой смерти до сих пор не раскрыта. Ведь не факт, что это было самоубийство или несчастный случай, как тогда говорили.

Эйла кивает и задевает расческой уши Сааны, перебирая пряди волос.

— Трагическая смерть Хелены стала одним из самых громких событий из всех, что происходили тут за время существования усадьбы, — сообщает Эйла. — Вот ты знала, что тогда этот случай привлек в наши края журналистку из одной крупной газеты?

Саана отрицательно трясет головой.

— Да, и ходила эта женщина тут, вынюхивала все и в итоге написала статью на два разворота о загадочной смерти в маленьком городке.

— А нет ли у вас этой газетки, случайно? — с надеждой спрашивает Саана.

— Да нет, конечно, я такое не храню, хотя по натуре страстный коллекционер, — усмехается Эйла. — «О чем молчит городок: Тайная жизнь девушки». Ну или как-то так, — припоминает Эйла, рукой рисуя в воздухе, прямо перед носом Сааны, огромный газетный заголовок.

— Хартольцы сначала обрадовались: надо же, приковали к себе внимание всей страны! Но радость быстро схлынула, когда они прочли статью, — продолжает Эйла. Берет с полочки пульверизатор и опрыскивает водой волосы Сааны. — Статья прямо вывела их из себя.

— А что это была за газета, не помните?

— Как ее там… «Хюмю»[44] или «Сэура»[45], это журнал, — отвечает Эйла, попеременно брызгая водой на волосы и расчесывая их.

Саана клянется себе во что бы то ни стало добыть нужный номер журнала.

— От статьи-то все слухи и пошли. В журнале были истории и других девушек, судьбы которых оставили после себя большой вопросительный знак. За два года до смерти Хелены без вести пропала некая Лаура. Вполне возможно, она просто сбежала, но журналисты намеренно сгустили краски.

— Лаура? — уточняет Саана, Эйла кивает.

— Лаура Мальм. Ее мать регулярно ходила ко мне, пока они не переехали в Йоутса.

Саана бормочет себе под нос это имя.

— Вот вы обычно в курсе всего, — продолжает Саана, понимая, что эта женщина просто кладезь информации, — расскажите о Хелене. Какой она была?

Эйла хитро рассматривает Саану. Она чувствует заискивание, однако на вопрос отвечает более чем охотно.

— Хелена была порядочной девочкой из порядочной семьи. Вся такая правильная и воспитанная. Готовая прийти на помощь в любую минуту, — говорит Эйла, широко улыбаясь Сааниному отражению в зеркале. Она пинает табуретку и оказывается перед Сааной: будет подравнивать передние пряди.

— Единственный ребенок в чопорной религиозной семье, добрая и вежливая девчушка, — тихо бормочет Эйла. — Ну, была. До того самого лета. Тогда в ней что-то изменилось. Прикрой рот, если не собираешься ужинать волосней.

Саана с любопытством пялится на Эйлу и смыкает губы. Она кивает, прося женщину продолжать.

— Хелена стала скрытничать. В ней появилось что-то новое, чего раньше точно не было. Увереннее стала, что ли, самолюбивее. Будто ей доверили тайное знание, ей одной — и больше никому.

— Когда вы видели ее в последний раз? — спрашивает Саана и быстро захлопывает рот, чтобы волоски с челки не попали на язык.

— В начале августа. Она пришла сюда и пожелала чего-то особенного. Хотела сменить стиль, начать носить другую прическу, — вспоминает Эйла. — Никогда этого не забуду. Она ушла, а я потом обо всем этом думала. Но буквально сразу поняла, что именно так меня озадачило: из Хелены прямо перла энергия, причем энергия не простая — такая появляется лишь в одном случае, — Эйла заговорщицки ухмыляется и вновь принимается за дело. — Когда кто-то не на шутку влюбляется.

Саана обдумывает эту информацию. В кого же, интересно, влюбилась Хелена?

— Что еще вы помните? — она не оставляет Эйлу в покое.

— Она вечно крутилась с девочкой по имени Йоханна, но про любовь ничего сказать не могу — не знаю. О каких-то вещах не болтают даже здесь.

Саана смотрит на Эйлу в зеркало.

— А еще кого-нибудь Хелена упоминала в разговорах?

Эйла отвечает на Саанин взгляд в зеркало и глубоко задумывается.

— Кажется, нет, — говорит она и ненадолго замолкает. Еще какое-то время комнату заполняет ритмичное клацанье старых парикмахерских ножниц.

— Хелена была натурой утонченной. Пописывала стихи на летних каникулах, занималась творчеством — и в школе тоже. Тем летом она еще была в конфирмационном лагере, — после паузы продолжает Эйла. — Ее смерть стала шоком для всех. В память о Хелене друзья по лагерю организовали минуту молчания в церкви Хартолы. Люди горевали, и никто не мог понять, почему Хелена захотела убить себя. Этот случай вызывал самые противоречивые эмоции, но горе всех объединяло. Такой конец для нашей любимой девочки… — задумчиво вспоминает Эйла и состригает последние волоски то с одного края, то с другого.

Стрижка готова, Эйла подносит Саане зеркальце в синей пластмассовой рамке и поворачивает парикмахерское кресло так, чтобы Саана взглянула на свои волосы со всех сторон.

— Ну, что скажешь? Не многовато обрезала? — спрашивает Эйла, уже даже не глядя на Саану. Она вовсю подметает пол, очищая его от серебристых волосков клиентки.

Саана разглядывает результат в зеркале. Да, руки у Эйлы откуда надо. Волосы сразу словно стали гуще, богаче. Голова преобразилась. И хотя светлая кучка на полу кажется пугающе внушительной, длина не пострадала.

— Замечательно, спасибо, — отвечает Саана, даря Эйле искреннюю улыбку. — Может, вспомните что-то еще о том случае?

Несмотря на грубоватость и некоторую суетливость женщины, Саана чувствует к ней симпатию.

— Ну, между нами, девочками, я так тебе скажу: полиция отнеслась к делу неожиданно прохладно. Как по мне, плоховато они расследовали, — доверительно сообщает Эйла и идет к маленькой стойке, чтобы пробить Саане чек на старомодном кассовом аппарате.

Саана осыпает Эйлу благодарностями, расплачивается и, довольная, покидает парикмахерскую. Несколько важных и весьма интригующих подробностей стоили ей всего-то кучки посекшихся кончиков.

— Прикоснись губами к моему перстню — и тогда мы сможем стать друзьями, — сказал барон и протянул Хелене руку, на мизинце которой поблескивало изысканное украшение. Хелена опустила взгляд на холеные пальцы барона и тут же устыдилась своих рабочих клешней, пожизненно отливающих красным клубничным цветом. А руки мужчины были дивно гладкими, что не совсем вязалось с его возрастом. Безупречные ногти на бледной коже. Барона забавляла реакция Хелены, но он все еще ждал. Хелена подумала, что это, наверное, одно из замысловатых правил европейского этикета — она и понятия не имела о подобных вещах. Поэтому она легонько коснулась руки барона и поцеловала ее. Ноздри затрепетали от аромата дорогущего мыла.

— Положение человека легко вычислить по его рукам, всегда помни об этом, — произнес барон, когда Хелена отстранилась. — Вот есть, скажем, руки рабочего: сухие безразмерные лопаты, которые, разумеется, полны силы, однако напрочь лишены той нежности, что может сводить с ума женщин. Понимаешь? Настоящий аристократ не позволит себе зачерстветь.

Пока барон говорил, они прогуливались по коридорам и комнатам усадьбы. Великолепное внутреннее убранство огромного дома лишь подогревало любопытство Хелены, а мужчина уводил ее все дальше, в гостиную — или зал, как назвал гостиную сам барон. Комната поражала воображение своей небесной глубиной, в ней все было выполнено в синих тонах: плотные бархатные портьеры, стены.

На одной из стен висело внушительное полотно в золотой раме. Оно изображало сцену, разыгравшуюся вблизи чернеющего водоема. Талантливо написанная почти обнаженная девушка была в воде. Хелена наклонила голову, ее взор был захвачен этой картиной. Чуть дальше из воды поднимался широкоплечий мужчина в меховой накидке и с костяной короной на голове. Словно речной бог. Хелена перевела взгляд с полотна на барона. Она не понимала, как вести себя в такой обстановке. Ей нужно сесть за стол или опуститься на диван? Чего от нее ждут? Барон внимательно посмотрел на девушку. Хелену прошиб холодный пот при мысли о том, что он сейчас спросит что-то о картине или вообще об искусстве. Нет, ей, конечно, нравилось разглядывать рисунки и прочее, но навскидку она бы припомнила лишь парочку имен известных художников. Пикассо да Галлен-Каллела[46] — вот, пожалуй, и все.

— О чем ты думаешь, глядя на эту картину? — спросил мужчина, оправдав все страхи Хелены, и жестом пригласил ее сесть на один из кроваво-красных диванчиков в стиле рококо.

— Не знаю, — растерянно ответила Хелена. — Я плохо разбираюсь в искусстве, — с горечью прибавила она.

— Нет необходимости разбираться в искусстве, чтобы наслаждаться им. Красота субъективна. Впечатления тоже субъективны, — произнес мужчина, пытаясь обнадежить робкую Хелену.

— Хмм, — задумалась Хелена и вновь посмотрела на картину, но уже с диванчика. Никто и никогда раньше не говорил ей, что искусством можно просто наслаждаться. В школе мало что ценилось выше зубрежки имен и дат.

— Глядя на нее, я думаю о власти, о силе. Почему девушка выглядит такой расстроенной, когда рядом с ней мужчина, похожий на короля или бога? Стало быть, она напугана, — сказала Хелена. Слова давались ей с трудом, взгляд не хотелось отводить от картины. Барон одобрительно кивал, стоя подле девушки.

— Król wody, — сказал он. — Это картина по мотивам польской народной сказки о Короле воды.

Хелена снова взглянула на полотно. У нее никак не получалось проникнуться к этому строптивому мужчине с костяной короной хоть какой-то симпатией. Его лицо поглотил туман над водой.

Барон ненадолго скрылся на кухне, откуда вышел с огромным серебряным подносом в руках. На подносе красовались ягоды, привезенные Хеленой, а также свежий ароматный хлеб и кусочки сыра с белой плесенью.

— Угощайся, пожалуйста, — любезно сказал барон. — Могу приготовить омлет, если хочешь.

— Спасибо, но я уже позавтракала, — тихо произнесла Хелена, однако не удержалась от одной из клубничек, которые сама же в усадьбу и привезла. «Нужно проявить вежливость по отношению к хозяину и принять угощение», — эхом пронеслись в голове слова матери, но что-то в поведении и манерах барона бросало вызов приличиям, толкало на опрометчивые поступки. Хелена испытала какое-то странное удовольствие, отказавшись от завтрака, с чем себя и поздравила.

— Не надоела еще клубника? — спросил барон.

— Никогда не надоест, — рассмеялась Хелена; теперь она держалась посмелее, разомлев от чужого внимания. От внимательного взгляда барона, от его странных вопросов и от того, что аристократ обращался с ней как с ровней.

Когда они обошли зал и остановились перед очередным внушительным полотном, Хелена почувствовала на своей пояснице почти невесомое прикосновение мужской руки. Он прощупывает границы дозволенного? В семье Тойвио было не принято обниматься, поэтому чужое касание, даже такое легкое, казалось необычным — неловким и волнующим одновременно. Хелена опять подумала о причудливых европейских манерах и позволила руке барона остаться на месте. Она и так перешла все границы в тот момент, когда в одиночестве переступила порог дома совершенно незнакомого мужчины. Снаружи все так же припекало солнце и все шло по-прежнему, но мир Хелены буквально перевернулся с ног на голову. Они с бароном беседовали до самого вечера.

Маму, сидящую в инвалидном кресле, они отвозят в тот самый лес, что по соседству с летним домиком. Ян и отец неотрывно наблюдают за ней, завороженно глядящей на деревья и небо. Мама бережно, поглаживая, касается коры вековой сосны. Она вслушивается в созвучие голосков дрозда, трясогузки и зяблика, принюхивается к ароматам воздуха, дышащего землей и следами дождя. Ян не может не думать о том, каково это — видеть белку в последний раз. Становится ли от этого ее шерстка более красочной и мягкой на вид? Неужели вот эта белка станет последним животным, увиденным мамой в жизни? Подобные вопросы сводят Яна с ума. К горлу уже подкатывает комок. Вдалеке кукует кукушка. Мама слушает мир сосредоточенно, не смея шелохнуться, оставляя природе свое безмолвное прощание.

Есть ли у мамы последнее желание? Хотел бы Ян знать, но спросить отчего-то не решается. Конечность оставшегося времени, его беспощадный бег делают все каким-то неловким, буквально парализуют. Порой Ян подумывает о том, что, будучи при смерти, попросит себе дозу героина. Тогда встреча с неизбежным произойдет в состоянии блаженной эйфории. Но сейчас эта идея кажется немного наивной. Радует то, что маме дают морфин и она не сильно страдает от боли. Выходит, поездка в лес — это ее личный наркотический приход. Мама вдыхает струящийся от сосен лесной аромат, будто выкуривает очень дорогую сигару. Она обменивается прикосновениями с листочками, наслаждаясь птичьим концертом. Она протягивает руку к огромному камню и нежно оглаживает его мшистую поверхность.

— Мои дорогие мальчики, родные мои, — вдруг говорит мама, и Ян с отцом прислушиваются. — Пообещайте мне, поклянитесь, что не будете сильно горевать.

— Не беспокойся о нас, милая. Куда мы денемся — справимся, конечно, — успокаивает отец, опуская руку на инвалидное кресло. Какое-то время они стоят, безмолвно переводя взгляд друг на друга. Все читается по глазам, тут не нужны слова.

— Наверное, неплохо бы уже и поворачивать назад, пока ты не озябла, — нарушает звенящую тишину отец и тихонько поворачивает мамино кресло в сторону тропинки.

На пути к машине мама уверяет, что ее жизнь не закончится вот так. Она надеется, что сможет перерождаться и возвращаться в мир прекрасной розой или мурлыкающей кошкой.

— Так все и будет, — с улыбкой произносит мама, ее глаза сияют. — И тогда вы снова меня увидите. А я увижу вас, — говорит она. И вот это уже слишком. Ян сглатывает и часто-часто моргает, пытаясь унять стремительно набегающие слезы.

Пока они едут, у Яна звонит телефон. Прокурор. Работа — это, конечно, важно, но сейчас Ян уверенно смахивает в сторону красного значка. Потом перезвонит. Отец тихо ведет машину, мама смотрит в окно уставшим взглядом. Ян начинает невольно клевать носом. Перед глазами проносятся образы из детства: лето, бесконечные солнечные дни, оттенки далеких ароматов.

Придя домой, Ян первым делом направляется в ванную и снимает с себя почти сросшиеся с телом джинсы и футболку. Когда он выпускает, наконец, телефон из рук и садится на диван перевести дыхание, к горлу подступают первые слезы. Их не сдержать. Со слезами из него выплескиваются и воспоминания. Это подобно цунами. Ян не в силах справиться с гнетом. За последние месяцы он часто проведывал маму. Сначала в женской клинике, потом в хосписе «Терхокоти». Несмотря ни на что, это были хорошие месяцы. Со временем они с мамой научились открыто говорить о чувствах. Успели сказать друг другу много важного, наверстывая годы недомолвок. И все-таки Ян чувствует, что времени не хватает, что нужно торопиться. Он споласкивает лицо холодной водой и берет себя в руки.

Такси отвозит Яна в «Терхокоти». По пути он понимает, что заплатил бы любую цену за возможность не знать адрес хосписа.

Из La Kar de Mumma Саана направляется прямиком в центр. Вот уже показалась и мрачная церковь с обширным кладбищем. Саана делает глубокий вдох и идет к могилам — успокоиться. Йоханна Эскола вернулась в родные края, вот это да. Конечно, это не повод сразу накидываться с расспросами, нужно дать время на оплакивание отца. В кафе от женщины пахнуло силой и холодком.

Саана окидывает взглядом могилы. У некоторых крестов и памятников лежат свежие цветы. Есть в этом что-то успокаивающее, незыблемое. Цветы предназначены образам тех, кто давно умер. В глазах скорбящих мертвецы остаются такими, какими их хотят помнить. Как же все субъективно, в итоге-то. Можно ли вообще за время жизни по-настоящему узнать другого человека?

Ноги снова останавливаются у могилы Хелены, и Саана разглядывает появившуюся на камне каллу, как вдруг чей-то голос вторгается в ее размышления.

— Добрый день, — произносит Антти-Юхани Форс, становясь подле Сааны. В тот же момент перед глазами пролетает какое-то насекомое — муха или слепень.

— Здравствуйте, а я как раз хотела поговорить с вами, — начинает Саана. — Получается, это вы были руководителем группы Хелены Тойвио? В конфирмационном лагере, — спрашивает Саана, удивляясь уверенности в собственном голосе. Насекомое раздражает ее, кружа над головой. Так и хочется смахнуть, но сейчас лучше сконцентрироваться на разговоре.

— Да, безусловно, в те годы много раз организовывали такие лагеря, — подтверждает Форс и ждет, что будет дальше.

— А в более ранние годы? — осторожно интересуется Саана.

Антти-Юхани Форс подошел слишком близко. Он стоит почти вплотную к женщине, будто никогда не слышал о личном пространстве — один метр в любую из сторон, между прочим.

— И тогда тоже. Я служу в этой церкви с 1983 года и с того времени ежегодно выступаю в качестве руководителя конфирмационного лагеря, — сдержанно кивает Форс.

— Лаура Мальм, — говорит Саана. — Знакомо вам это имя? Я слышала, что девушка пропала без вести в этих краях в 1987 году.

— Знакомо ли мне это имя, — повторяет Форс и ненадолго задумывается. — Нет, имя мне ни о чем не говорит, — медленно отвечает он, и Саана понимает: вот она, возможность. Слепень сел на бедро. Быстрым, точным движением Саана прихлопывает надоевшее насекомое. На джинсах остается темное пятнышко.

Форс вздрагивает, однако вскоре продолжает:

— Вполне возможно, что эта девушка была в числе прихожан, но я не могу запомнить всех поименно.

— Неужели об исчезновении совсем не сплетничали? — спрашивает Саана. — Не сохранился ли у вас список или какой-то другой документ, где были бы перечислены все подростки и вожатые, задействованные в конфирмационных лагерях разных лет? — Саана чувствует, как недостаток сна слегка раскрепостил ее. Убрал лишние фильтры. В кои-то веки она спрашивает конкретно то, что нужно. И с вопросами еще не покончено.

Без особого энтузиазма Антти-Юхани Форс рассказывает о церковных архивах и говорит, что сделает все возможное, дабы чем-то помочь Саане, но возраст берет свое, и память уже не так хороша. Когда Саана уходит, священник задумчиво провожает ее взглядом.

Вероломный порог вызывает у местных страх и трепет, однако они, Речные девы, его тайные поклонницы. Им посулили золотые горы, и они дали обет молчания. Крещение дарует им святость, но цена этой святости — молчание. Их собственной волей было стать Речными девами. Преисполненные тишины, ученицы церковной школы сидят, склонив головы, в одной руке — камень, в другой — долото. Пальцы изодраны в кровь, но они продолжают проделывать в камнях крошечные норки, чтобы потом скормить готовые чашечники речным водам. Два жертвенных камня на влажном травяном пригорке. По одному на каждую девушку. Камни — тем, кого забрал порог.

Преисполненные тишины, совершают они паломничество к матери Хелены, просят отдать им Хеленину старую резинку для волос. Бархатную темно-синюю резинку. Они вдыхают застоявшийся, тяжелый воздух в комнате Хелены, ароматы найденных в ящичке духов «Ив Роше» и одежды, сохраняют все в своей памяти. Они снимают волосы Хелены с ее старого гребешка и наблюдают за тем, как тоненькие ниточки неспешно летят на ковер. Ясный, прозрачный свет едва зародившейся осени проникает в комнату через арочное окошко, обнажая царящую повсюду скорбь. Они легонько прикасаются к ткани декоративных подушечек Хелены, к корешкам книг и под кроватью находят коробку, где покоятся дневники Хелены. В полном молчании читают они эти записи, ища то, что подтолкнуло Хелену к смерти. Они аккуратно вынимают последний из дневников, передают его из рук в руки, вдыхают по очереди его запах и кивают друг другу, выказывая полнейшее взаимопонимание. Дневник пропитан тайной. Наконец нашлась ниточка, связывающая их с Хеленой. Они поделят Хеленины записи, которые не принадлежат полиции, не принадлежат хищникам. Их объединяет тайна, идущая по пятам, дышащая в затылок по ночам, за завтраком, на пути в школу, в скучных домашних заданиях и вечерами, когда время ложиться спать. И эту тайну у них никто не отнимет.

Они красят глаза черной краской, облачаются в белое и одна за другой едут по песчаной дороге на велосипедах. Они пьют горькое яблочное вино и кривятся, вспоминая о мальчиках и мужчинах, стремящихся разглядеть их обнаженную кожу сквозь тонкие одежды. Они поднимают в воздух средние пальцы и едут еще стремительнее. Они попробовали все. И больше никогда не будут. Они звонят в чужие дома, молча дышат и затем бросают трубку. Они прокалывают шины этим напыщенным индюкам, режут ножами резину и со смехом убегают в нежные объятия летней ночи.

Днем они тише воды, ниже травы. Серые воробушки, чирикающие под дудки учителей и родителей. Но по вечерам и на выходных они собираются вместе на одном и том же тайном месте. Они кланяются алтарю, объединяют силы и становятся куда могущественнее, чем поодиночке. Они пытаются приручить черных дроздов. Они бегут за бабочками-траурницами, воображая себя на их месте. Они пьют яблочное вино, принося его в жертву тем, кто покинул их круг. Поминают. Они огромны, они сильны, они загадочны, они меланхоличны, они помнят о клятве и помнят о девушках, которых остальные уже давно позабыли. Иногда, когда поблизости нет посторонних, они погружаются в воду, ведь они — Речные девы. Огненно-рыжая, иссиня-черная и исчезнувшая, светлая как лен.

— Ты заметила, что дошла до дома не одна? — спрашивает тетя, поднимая голову от куста картошки.

— В каком смысле? — Саана сбита с толку. Она только ступила на двор и еще не успела заметить в саду тетю.

— Мужчина в машине немного напоминал пастора, — сообщает тетя, вновь погружаясь в прополку грядки.

Содрогнувшись, Саана оглядывается назад, на дорогу. Звук мотора неподалеку — послышался или нет? Саана не уверена, что тетя говорит серьезно. Дорога пуста. Людей нигде нет.

Саана проходит в дом и ненадолго садится на кухне. Ей тут очень нравится: кухня обставлена немного замысловато, во французском стиле, и оригинально сочетает в себе элементы старины и современности. Когда Саана была совсем ребенком, эта кухня своими ароматами и атмосферой безмятежности быстро завоевала детское сердечко. В углу красуется старинная чугунная пекарная печь, но у нее есть и достойный конкурент — чудесный крестьянский стол. Саана помнит, как любила в детстве заползать под него, в «домик», изучать порожденные временем трещинки в столешнице и поглаживать обветшалую древесину. Еще она обожала старый шкаф для посуды, ставший прибежищем для всех плошечек, тарелочек и чашечек, собранных тетей за многие годы. Саана заметила, что тетя питает особую любовь к арабской посуде: ее в доме становится все больше. Если в кухонные шкафчики помещается не все, на помощь приходит сервант в коридоре. И хотя очень многое на кухне может похвастаться пережитым столетним юбилеем, на новую и современную духовку тетя решила не скупиться. А тающие на языке кулинарные шедевры рождаются на газовой плите.

В один прекрасный день, когда Саана по-настоящему осядет где-нибудь, у нее будет такая же восхитительная кухня — по крайней мере, в мечтах.

Нужно переодеться во что-то поудобнее, и Саана поднимается к себе наверх. Ноги будто налились свинцом из-за ее недосыпа. На втором этаже одну из коридорных стен украшает маленькая картина с лисичкой. В голове Сааны тут же вспыхивает воспоминание из детства. Она идет своими крошечными босыми ножками по дощатому полу, наверху застоялся теплый воздух, на стене висит картина с лисичкой. Лисьи глаза-бусинки пронзительно смотрят. Саана останавливается у картины и легонько касается поверхности полотна кончиками пальцев. Кажется, будто она может услышать доносящиеся с нижнего этажа голоса взрослых, звуки семейных торжеств. На языке ощущается фруктовый вкус напитка Лоухисаари[63], который тетя только-только смешала, — его так приятно потягивать через трубочку, сидя на садовых качелях. Саана присматривается к лисичке, притаившейся у самого входа в еловый лес. Тетя как-то упомянула о том, что это подарок одного старого друга. Саана находит подпись. Черные буквы едва прослеживаются на фоне темно-зеленого мха: «Król».

Саана принимается перебирать одежду, образовавшую на кресле некоторое подобие тряпичной свалки. Домашних штанов нет — наверняка в стирке. Краем глаза она замечает, что на прикроватном столике что-то неуловимо изменилось: будто вещи лежат немного по-другому. Негативы и копии статьи теперь на самом верху, хотя до этого точно хранились между страничками блокнота. Озадаченная, Саана возвращается вниз. Вскоре со стороны веранды доносится грохот: там хозяйничает тетя.

Проведенные с Инкери недели научили Саану мастерски определять на слух, чем именно занята тетя. Судя по всему, сначала та заносит на веранду резиновые сапоги и заходит в дом. Потом моет руки в ванной лавандовым мылом и переодевается, сменив садовый костюм на домашнее платье. Саана ставит чайник, потому что именно это захочет сделать тетя, когда ворвется на кухню, источая энергию повозившегося в земле садовода-любителя.

Саана дарит тете улыбку. На Инкери надето одно из платьев «Маримекко»[64], со временем оно полиняло от частых тетиных прогулок. В детстве Саана думала, что в каждом из кармашков этого платья кроется по маленькому сюрпризику. Вода вскипает, и тетя наливает дымящийся кипяток в большущую чайную чашку с розочками, куда тут же кидает пару листиков черной смородины. Так рождается тетин фирменный напиток — черносмородиновый чай.

— Ну и?.. — начинает тетя, приземляясь на стул с чашкой чая. — Почему у меня такое ощущение, что у тебя что-то случилось? — спрашивает она, пристально глядя на Саану: ищет подтверждение своим догадкам.

Пытаясь придать лицу максимально теплое и непринужденное выражение, Саана протягивает Инкери баночку меда. Она нервно постукивает ногтями по столешнице, после чего все же решает не молчать.

— Я встретила одного очень интересного человека, — проговаривается она, и на миг воцаряется приятная, мягкая тишина.

Тетя улыбается, добавляет в чай немного меда и начинает размеренно и плавно его помешивать.

— Я постелила тебе свежие простыни.

Саана благодарит и мысленно задается вопросом: именно тогда Инкери и порылась в ее вещах, в ее записях?

— Я рада за тебя, — произносит тетя с хитрым прищуром. — И кто же этот интересный человек?

— Ой, можно я не буду рассказывать? Пока что, — говорит Саана.

Ей кажется, что, если взять и все сразу выложить, волшебство рассеется.

Хелена обернулась и с ужасом воззрилась на дверь. Она ожидала увидеть кого-то в проеме и уже лихорадочно обдумывала объяснение своему поведению, тому, что она стоит в спальне барона. Однако стоило ей обнаружить источник шума, как тут же захотелось истерично рассмеяться — от облегчения, смешанного с пережитым страхом. Мама-утка и четыре утенка гордо прошлепали в комнату.

— Привет, милашки, — прошептала Хелена утиному семейству и на цыпочках пошла к двери. Притрагиваться к постели ей больше не хотелось. Желание что-то исследовать в этом доме отпало напрочь. Она всего-навсего мечтала уйти. Выйдя из спальни, Хелена изо всех сил ринулась в зал — и успела ровно к тому моменту, когда вернулся барон.

— Появился ли тот, кто заставляет твое сердце биться чаще? — поинтересовался барон.

Июльский вечер уже начал отдавать прохладой надвигающейся осени. Они сидели на веранде, наслаждаясь немецким белым вином. Понемногу Хелена привыкла ко вкусу алкоголя. Привыкла к тому, как он обволакивает голову, принося с собой радостные мысли. Она сидела здесь, вот так, втайне от своих близких, и пила вино с мужчиной вдвое старше ее. Теперь этот факт не вызывал у нее лишних вопросов или опасений. Наоборот. В усадьбе она чувствовала себя живой, чувствовала себя собой — настоящей. Откровенный вопрос барона повис в мягком, чуть прохладном вечернем воздухе, и Хелена покраснела.

— Есть один, но я не знаю, взаимно ли это, — ответила она.

Барон научил Хелену не стесняться и не скрывать своих чувств. Их стоило исследовать, высвобождать, отпускать, ведь только тогда они смогли бы поддерживать в человеке жизнь. Хелена была полна решимости. Барон подлил им еще вина. Где-то в поле раздавался стрекот сверчков.

Вновь оказавшись в до боли знакомом гостиничном номере, Ян принимается обдумывать очередную версию. Есть мужчины, короли. Значит, должны быть и слуги. Что за девушки на фото и какова их роль в этой истории? Найдется ли среди жертв та, что жаждет мести?

Ян сообщает Заку о том, что все зафиксированное криминалистом в заброшенном домике должно быть тщательно изучено на предмет пересечения с клеймеными трупами и пропавшими девушками. Зак принимает все к сведению, а Ян подумывает о том, что неплохо бы теперь переговорить с Сааной. Развить эту идею не удается, так как в номер стучится Хейди — и тут же входит. Она явно озадачена.

— Это не она. Не та женщина, что звонила на горячую линию, — говорит Хейди. — Мне только что сообщили, что у нее было алиби. Иирис сидела на кассе в магазине. Это зафиксировано в расписании смен, это подтвердили коллеги. Иирис не успела бы на утреннюю смену в Хартолу после убийства в Суоменлинне.

Ян смотрит на Хейди, намереваясь что-то ответить, однако она его опережает:

— Нет, версию о том, что она ушла прямо посреди смены, а потом вернулась, можно сразу исключить. Женщина ни при чем.

Саана ждет не дождется встречи с Яном. Вопросов накопилось действительно много. Она любезно предоставила полиции все свои наработки, а в итоге не только папку назад не получила, но и теперь должна им какие-то дополнительные пояснения. Вот и крутилось в голове всякое. Неужели ее история как-то связана с их расследованием? Смерть Хелены и убийства с клеймом.

Обдумывая события последних дней, Саана так и не смогла по-человечески поспать. Детектив будет уточнять у нее, У НЕЕ, детали хартольских событий. Выслушает ее версии и мысли о том, что может быть связано со смертью Хелены. Будут и другие вопросы, однако на них у Сааны ответов нет. Кто из друзей или близких утонувшей Хелены мог бы отомстить? Происходило ли в тот момент что-либо, способное очернить жизни молодых девушек? Последний вопрос и вовсе не давал Саане покоя. Что, если в смерти Хелены повинен фон Райхманн? Что, если фон Райхманн воспользовался своей репутацией весьма эксцентричного человека и сотворил с Хеленой вещи, от которых уже не оправиться?

У Сааны в голове жила целая галерея персонажей тех событий, и конкретно этот человек в памяти всплывал постоянно. Загадочная картина в гостиной усадьбы, рассказ тети о том, как Хартола сама себя довела до эзотерического психоза. Август фон Райхманн, барон. О нем ведь поразительно мало известно. Раздумья удерживали Саану ото сна до трех часов ночи, и ближе к рассвету она прозрела: чтобы понять Хелену, необходимо узнать и барона. Хелена умерла на его земле — вполне возможно, что даже во время организованного им праздника. Куда мужчина уехал из Финляндии? Почему покинул страну сразу после смерти Хелены?

Потратив ночь на личность барона, к утру Саана обзавелась безумной идеей. Ей нужно отыскать барона, встретиться с ним с глазу на глаз. Если мужчина еще жив, она напрямую задаст ему все вопросы. Если мертв, Саане необходимо взглянуть на его могилу.

Она пытается дозвониться до Яна. Снова нет ответа. Посылает ему сообщение. Кажется, Яну там и вздохнуть некогда.

Ночь в отеле начинает постепенно терять краски, выцветать в памяти Сааны. Теперь она остро нуждается в подтверждении того, что Ян действительно достоин всех потенциальных усилий. И, конечно, Саане нужны ответы. Будоражащие душу приключения журналистки в итоге приняли нешуточный оборот, затащив Саану в самую гущу расследования серии жестоких убийств. Сейчас она не может все бросить. Нужно найти барона. И она поедет, да, ненадолго вырвется из-под влияния мрачной Хартолы. Возможно, небольшое путешествие приблизит ее к решению. Возможно, побыть подальше от Яна — неплохая идея. Если все заглохнет, то так тому и быть, Саана просто немножко пострадает в одиночку. Глубокий вдох — долгий выдох.

Стоит Саане разжечь в себе пламя силы и независимости, как звонит Ян. Она радуется и снова плавится, едва заслышав его голос. Но держится и не спрашивает его о следующей встрече. Вместо этого рассказывает детективу о своем решении отправиться в Берлин. Все утро она посвятила организации этой поездки. Дешевые перелеты на Norwegian, квартирка в районе Фридрихсхайн через Airbnb и поезд до Потсдама. Всего одна ночь.

— Хорошо, — отвечает Ян. — В Хартоле сейчас небезопасно, — говорит он, и Саане приятна забота в его словах. И все же мужчина не удерживается от шутки, говоря о том, что уж Саане-то нечего бояться. И добавляет: «Или как?» Иногда подтекст его шуток понять довольно сложно, а деталями расследования ему делиться, конечно, запрещено. Произошло ли в общине еще что-то, о чем Яну в силу его профессии уже известно, а публике нет?

— Отчасти поездка связана с моими раскопками, — признается Саана. — Я хочу найти Августа фон Райхманна, который жил в усадьбе Коскипяя. Его еще называли бароном. Уехал из Финляндии в год смерти Хелены без объяснения причин.

— Интересно, — говорит Ян. — Знаешь, где искать?

— У барона было доверенное лицо. Смотритель усадьбы, который содержал все это великолепие в порядке. Фон Райхманн через какое-то время после своего спешного отъезда отправил этому смотрителю открытку. В ней говорилось о том, что он проживает в потсдамском доме престарелых. У меня и адрес есть, — сообщает Саана. — В современном мире никто не может бесследно исчезнуть, да? — неуверенно спрашивает она.

— Если что, я могу помочь тебе с поиском адресов, — говорит Ян, и Саана чувствует, что он серьезен.

— Спасибо, хотя утром я уже позвонила в тот дом престарелых и все подтвердилось. Там действительно есть пожилой господин по имени Август фон Райхманн.

Ненадолго воцаряется молчание, будто Ян не знает, что сказать. Потом он тихо произносит своим низким красивым голосом:

— Будь осторожна.

И вот настал долгожданный день. Венецианский карнавал. Теперь ее нетерпение подстегивала отнюдь не личность барона, а важная миссия. Они с парнем хотели во всем разобраться.

По окончании лагеря, на празднике конфирмации, Хелена играла роль пай-девочки, чем выделялась среди взбалмошных и дурных ровесников. Вопреки надеждам, из спиртного на празднике присутствовало лишь слабоалкогольное пиво — и никакого тебе игристого вина, как дома у Йоханны. Но ничего, праздник все равно стал началом новой жизни Хелены.

Она посмотрела на часы. С парнем они условились встретиться у заправки в пять, до того, как начнут собираться все лагерные, — они не могли ждать аж до вечера. Хелена соврала, что идет к Йоханне с ночевкой. Нет, они не будут гарцевать до рассвета. Просто посмотрят фильм и лягут спать. Хелена накрасила ногти черным лаком и положила в рюкзак платье, крайне далекое от понятия «непорочность». Черное платье, сплошь покрытое кружевами и рюшами, мало походило на наряд примерной маминой девочки. То было облачение смелой, взрослой женщины, которой Хелена намеревалась стать сегодня.