Когда умрешь, ничего не должно болеть. А я умер. Почему же так больно.

Прошло сто лет. Или сто семьдесят, или тысяча.

Как, оказывается, хуево на том свете. Точнее, теперь это «этот» свет. Точнее, тьма.

Еще столько же, или втрое больше.

Интересно, почему я думаю. Наверное, это тоже наказание. Странно. Я — это кто.

Минута — или геологическая эра. Или астрономический день. Или День Брамы.

Кто я. Странный вопрос. Я — это то, что думает в темноте. Хотя есть мысли, и есть темнота. И все. Кто же их тогда думает.

Еще столько же.

А, понял. Надо же, как просто.

Еще сколько-то.

Значит, если хочешь быть — надо, чтоб стало время. Получается, я хочу быть? Я, кажется, уже был.

Еще немного. Или много. Там это без разницы — много, немного…

Выходит, хочу. Че-то темно. Свет.

И стал свет. И время, и Земля, и Солнце, и крохотный грязный поселок на берегу огромного свинцового озера; и едва различимый запах крови, гари и пороха, долетающий с заката.

— Эй! Яхья-бабай! Твой вонючий маймун проснулся, ползет! Иди лови его, пока не уполз!

Выпалив это, сунувшийся в двери пацанчик сморщился и исчез, прихлопнув дребезжащую дверь. Сразу несколько баб, мездривших вонючие шкуры, вскочили и пронзительно заорали ему вслед; им яростно ответили работающие ближе к дверям — в спины здорово несло из сеней, октябрь нынче задался более смахивающим на декабрь, разве что снега все нет. В этой избе проблема «закрыть-оставить приоткрытой» всегда вызывает напряг — дальним от входа невозможно дышать, ближним дует в натянутые поясницы и обветривает руки до сеточки кровавых трещин. Старик в ветхой солдатской шинели поднялся и осторожно пробрался сквозь разгорающуюся перепалку. Было заметно, что он опасается женщин, хотя все очень вежливо давали ему пройти.

Выйдя на улицу, старик зябко поежился, заворачивая поплотнее старые мослы ветхой рваниной; не поднимая головы, машинально поискал солнце — нету. Давно уже нет солнца, недели две? Больше…

Когда были русские, по тилявыср нарядная кызым говорила, что «фронт» или «цыклон». Она не понимала, что говорила, и те, кто научил ее так говорить — тоже не понимали, но все равно подучивали красивую кызым произносить пустые слова; урысы почему-то думали, что все знают. При этом не знали совсем ничего, даже самых простых вещей — что те же облака, застилающие солнце ТАК долго, делаются людьми. Нелепо — сами же рассказывали про фронт, и сами разводили руками…

Старик знал, что такое фронт. Сначала Волховский, потом, уже после госпиталя, следствия и тюрьмы — Четвертый Украинский. Потом еще Салехардский, и перед самым освобождением лагерный опер накрутил еще чирик. Старик не сердился на опера, молодого нервного белоруса, тот закрывал срочное требование по контингенту на Базу-10, очередной фронт старика. Правда, фронтами это звали, лишь насмешливо обозначая масштаб потерь, потери там были действительно почти как на фронте, но жизнь гораздо хуже.

Фронт — он от людей; что на земле, что на небе. Люди не хотят видеть свою жизнь и заслоняют солнце — вот и все. Если бы люди дружно захотели, солнце вообще перестало бы светить, или наоборот, светило бы сильнее, или мигало. Но люди не хотят Солнце, они хотят фронт, и он появляется.

Люди чувствуют, что мир — это война, но не могут понять, что и война — тоже мир, и кидаются в крайность. Мир или война. Да, у Реки всегда два берега, а не один; но главное не берега, а сама Река, которую люди не видят. Главное всегда скрыто.

Старик шел по пустому поселку, привычно благословляя места, где люди едят, спят и совокупляются с женщинами, легко растворяя в бесконечности завязывающиеся возмущения. Если раньше, когда был стар и силен, он силой задавливал бы их в землю, то сейчас, дряхлым, с краешком тюбетейки, еще торчащим из поглотившей его тело могилы, он ощущает Землю как себя, и не хочет делать ей больно. Эта работа больше не требует гробовой тишины в голове, и старик не мешает мыслям тихо струиться, следуя вечной Реке, несущей все в этом мире.

Люди могут это делать, и могут делать многое другое, но не хотят знать о своей силе. Почему-то слабость кажется им сладкой. Им нравится быть слабыми, нравится быть рабами. Конечно, те великие Знающие, которые называют себя Мастерами, те, которые сделали людей такими для своего удобства — тоже причина, но главное в самих людях. Когда человек не хочет чего-то всем сердцем, то никакой Мастер не сможет ничего изменить. Знание и незнание не главное. Главное — сердце, оно сильнее всего в мире, потому что больше мира; даже сам Тенри только часть сердца любого, самого жалкого и слабого человека…

Старик достиг последнего дома поселка. Осталось совсем немного, но как плохо идут ноги, не успевают вовремя подыматься и опускаться… Да, осталось совсем немного, это точно. Сейчас бы посмотреть на солнце и выпить немного его теплого белого золота, но солнца нет, и неоткуда взять силы. А ведь еще заниматься с этим человеком.

— Тенри, если ты велел мне забрать его у духов, то дай же и сил… — снова бесстрастно ворчит старик. — Простой силы для тела, чтоб хотя бы вымыть его. Я не мыл его уже два дня, Тенри. Человеку не годится быть грязным.

Только где Тенри в этом человеке? Он выполз из землянки и лежит в грязи, воняя даже на холоде, и кажется, что мерзлая грязь растаяла под его головой — там, где в единственном глазу углем горит ненависть, не обращенная пока ни на кого конкретно, абстрактная, но от этого еще более жуткая.

Вот чего так испугался маленький Рашат, — думает старик, подымая вырубившегося человека с грязной дороги. — Жаль. Он неплохо помогал, взять хотя бы ту же воду.

И тут же забывает о мальчишке, которому не суждено принять Знание — старый Яхья дождался.

Ахмет открыл глаза и заметил непривычное ощущение — левый глаз, похоже, склеило гноем, он не открывался. Попытавшись его протереть, Ахмет не смог поднять руку — вроде бы не привязанная, она никак не хотела отрываться от простыни… хотя, кажется, это сено… Где это я?… На мгновение ему показалось, что сейчас восемьдесят четвертый год, и он на рыбалке в деревне, но в голове тотчас вспухла грозовая туча воспоминаний, уходящая на километры в кровавое небо. Ахмет вспомнил все, и едва не откусил язык, удерживая клокочущее в горле рычание. Примерно час он лежал, все так же глядя в потолок, из глаз его обильно текли слезы — и из здорового, и из ямы на месте выбитого.

Потом внутри стало пусто, совсем как в колодце до Самого Низа, отныне постоянно зияющем под Ахметом. Ахмет бесстрастно побалансировал на его краю — и не увидел различия между «упасть» и «остаться», но за собранным из множества осколков окном кружился снег, и он машинально решил выйти посмотреть. Скинуть ноги с лежанки удалось минут за десять, но в накатившем тупом упорстве он добрался-таки до дверей, шатаясь и хватая корявую стену высохшими руками.

Навалившись всем телом на дверь, замер — мощная боль едва затянувшихся ран чуть не вырубила его; все тело казалось одной сплошной раной.

— Рановато, — Ахмет попытался вслух прокомментировать постигшую его неудачу, но из горла вылетели какие-то совершенно чужие звуки, даже отдаленно не похожие на его голос.

Вернувшись на лежанку, он долго восстанавливал сбитое дыхание; перед глазами роились симпатичные беловатые искорки и шикарные сиреневые круги, плавно меняющие оттенок с фиолетового на голубой. В какой-то момент он понял, что откуда-то знает, как можно выкрутиться и все-таки пойти посмотреть на снег, оставив здесь пришедшее в негодность тело. Отложив в сторону вяло мигающую мысль, что это, в принципе, сумасшествие и надо немедленно прекратить, он дождался в череде этих кругов подходящего и нырнул в его теплое колючее марево, тотчас оказавшись нос к носу с пухлым слоем свежего снега.

Снег издавал сладкий запах, и Ахмет сперва удивился — снег же не пахнет! Или… пахнет? Это недоумение словно прорубило дыру в его голове, и кто-то снаружи влил ему в голову целое ведро детских воспоминаний о снеге — таких ярких, что Ахмет поначалу не на шутку испугался и затряс головой, как чихающая собака. Спохватившись, он торопливо вернулся в тело и принялся рассматривать их одно за другим, боясь, что скоро все кончится. На заднем плане осталась свербеть досада, что не заметил, раззява, как протекал процесс возвращения — надо было запомнить, как это делается: а то так останешься как-нибудь снаружи, в виде голой души, бестолково топчущейся у покинутого тела.

Пришел старик, который, судя по всему, спас ему жизнь и лечил все это время. Ахмет хотел почувствовать к нему что-нибудь теплое и благодарное, но как-то понял, что это не тот случай.

— Да, улым, все верно, — прошамкал старик, садясь подле Ахмета, — теперь ты не будешь чувствовать много такого, к чему привык.

— Зато почувствую много нового… — со злобной грустью усмехнулся Ахмет, — оно мне надо, а, старик? Мне сдается, что ты откуда-то знаешь, кто я и откуда взялся. Знаешь ведь?

— Знаю, улым. Ты жил в Городе, а когда немцы стали вас убивать, ты взял жену и пошел сюда. Ты хотел сделать здесь то, что немцы сделали с тобой и твоими друзьями.

Ахмет оцепенел — простая, даже примитивная точка зрения старика вдруг осветила его жизнь с неожиданной стороны.

Как просто, — мелькнуло в его загудевшей котлом голове. — На самом деле, как все просто.

— Ты шел сюда убивать здешних людей, а Тенри остановил тебя, — спокойно, словно бы и не осуждая, произнес старик.

— Я напоролся на охрану дороги. Их там в это время не должно было быть… — пояснил Ахмет, чувствуя, как откуда-то подымается черно-багрововая пена ярости, заполняя гулкую пустоту внутри.

Из руки снова вырвало воротник жены, мелькнула удивленная рожа грека, пялящегося на медленно падающую РГОшку, растянутые вспышки пулемета на темном фоне грузовика…

— Нет, улым, это был Тенри.

— Ты че мне паришь, пень старый! — зарычал Ахмет, перекосившись от боли, — какие в пизду тенри, хуенри! — однако тут же сник и расслабился, — ладно, пусть Тенри. Мне уже как-то без разницы. Хоть крокодил Гена. Я уже труп, понимаешь, старый? Еще дышу зачем-то, но уже все, я не человек.

— Да, — неожиданно согласился старик, — ты больше не человек. Точнее, человек, конечно; но не такой, как остальные. Поэтому ты ходил сегодня по нашей стороне, как по той — без тела. Теперь ты багучы, как я.

— Че? — ошеломленно процедил Ахмет, — че ты там мелешь, старый?

— Тенри сломал твое старое тело и дал новое.

Учение давалось Ахмету тяжко — его тело смутно помнило совершенные во время смерти полеты по бесконечно далеким отсюда мирам, свирепые блуждания в адских коридорах (то, что называют адом — это город, вернее, город из одного дома, там нет ничего естественного — ни животных, ни деревьев, ни неба), многочисленные встречи с тамошними обитателями — или посетителями, кончавшиеся одинаково — радостью напрягшегося тела, предвкушающего разрывающий пролет сквозь врага, недоумение, ярость и страх цели, дробящий, костоломный взрыв ее боли и ужаса перед окончательным небытием, вспыхнувшие от своего нарастающего свечения корявые и невозможные стены коридора.

Тело помнило и неформулируемое — под коридорами, на совсем уже невообразимой глубине лениво перемещались какие-то огромные пустые пространства, наполненные вязкой и устрашающей силой, ломиться от которой со всех ног было нисколько не стыдно.

Были там и места, куда неимоверно влекло — стоило лишь зацепить их уголком глаза, были и просто любопытные, словом — всякие, но тогда то, что где-то наверху считалось Ахметом, в свирепом смятении металось по нижним мирам, пытаясь найти что-то очень важное и дорогое, и достопримечательности оставались едва замеченными.

Едва пробивающиеся на нашу сторону, эти воспоминания тем не менее имели такое огромное влияние, что Ахмет лишь брезгливо морщился, с нескрываемой досадой исполняя предлагаемые стариком скучные задания — то небрежно, но с истинным совершенством, то стараясь — и из рук вон плохо. То, что для успешного ведения дел на той стороне важны лишь стабильные — пусть и невысокие, но из раза в раз четко исполняемые движения духа, до Ахмета не доходило, и он продолжал пребывать в рваном, колеблющемся не в лад с миром состоянии.

Старый Яхья не обращал на это никакого внимания — только что съевшим сороку это свойственно; человек, начавший жить сразу обоими своими сторонами обнаруживает, что пересел из убогого запорожца в гоночный болид, опыта управления которым пока нет. Хлещущую во все стороны силу не удержать нетренированной волей, такая воля придет лишь к старости, обуздать нового багучы может лишь смертельный ужас. Однако традиционных ритуалов, из тысячелетия в тысячелетие проводимых для усмирения молодых багучы, Яхья-бабай предпочел не совершать — тело подсказывало, что провести цикл полностью он не успеет. Яхья лишь рассказал ученику, что сейчас с ним происходит и предупредил, что каждая секунда пребывания в этой неустойчивости смертельно опасна.

— Почему, бабай? Я не понимаю. То хожу там, где, как ты говоришь, не ходил ни ты, ни твой учитель, и вдруг — надо шугаться каждой тени?

Вместо ответа старик нагнулся и поднял с пола камешек, не больше спичечной головки.

— Скажи, это опасная вещь?

— Нет, — убежденно ответил Ахмет, — если сама по себе, то нет.

— Правильно, что оговорку сделал. Пока этот камешек не стал частью силы, то, конечно, нет. Представь, что ты — пуля. Целого человека убивает простая маленькая пуля! Твое тело помнит, как оно летело быстрее птицы, протыкало мясо, ломало кости. Оно запомнило силу, понимаешь? Много увидело — представляешь, сколько может увидеть пуля, пока убивает человека? И твое тело много увидело, но само вернуться туда, куда его приводила необычная сила, не может. Пуля пробила человека и упала. Все, в ней нет больше ырым, кроме своего. Ты видел пули, которые могут подняться, полететь и снова кого-нибудь убить?

— Получается, я ходил там потому, что получил чужой ырым?

— Нет, свой. Но человек не может получить весь свой ырым, пока не умрет. Ты был мертвый, потому так и получилось.

— Опять ты за свое… — Ахмет упорно избегал разговоров на эту тему, ему очень не нравилась мысль, что какое-то время он был мертвым.

— Ладно, ладно… Только помни, что тебе говорю: ты сейчас лежишь на земле, как та самая пуля. Правда, тебе повезло, ты — человек. Ты можешь летать без ружья, стрелять сам собой.

Переходя в Тридцатку, Ахмет не смог удержать перед глазами образ своего Дома, и его выкинуло в довольно неожиданном месте — на самую макушку здоровенной кирпичной кучи посреди разрушенных бомбардировкой кварталов. Замерев с ружьем наизготовку, он долго не мог определиться по месту — на небе не просматривалось даже намека на солнце. Куча обильно заросла, сквозь кусты и сухой бурьян виднеется почти незнакомый пейзаж — понятно, что Тридцатка, центр, но вот где именно… Впрочем, тронувшись наобум, тут же определился — сто двадцать четвертая школа.

Была с математическим уклоном, нынче — с кирпично-рябиновым — подметил Ахмет, удивившись сам себе: оказывается, склонность к черному юмору не стерлась низкоуровневым форматированием; где-то лежала, ждала.

Так, а че это вообще со мной?

Ахмет остановился, прервашись посреди установившегося было широкого шага. Человеческое, еще утром казавшееся бесконечно далеким, оставленным на случайной станции три пересадки назад, снова исподволь обступило, обволокло, впиталось; даже фиолетово-белое пламя ненависти, еще недавно турбиной шипевшее в сердце, стало каким-то темным, красным и трескучим, словно жирная сковорода на костре.

Костер бы надо. Так, где у нас и высоко, и тихо? А в больничном городке, — решил Ахмет. — Заодно и поглядим, че у нас тут с населением.

По трупу города снова идет человек, но в его сердце больше нет ни боли, ни страха. Прошлое принято им до конца, и больше не имеет значения — теперь имеют значение только долги. Он смотрит по сторонам, но ему больше не надо ловить признаки опасности — для этого есть куда более простые и безошибочные способы; он просто смотрит на свой город.

Его город убит, быстро и грубо. С пренебрежением, в полном осознании, с наглой уверенностью в том, что отвечать не придется. Даже не убит — усыплен, как ставший «ненужным» кот. Это напрасно — отвечать приходится каждому; рано, поздно — но без вариантов.

Вы думали, спросить уже некому? Ой зря вы так решили. Вот он я — мне и ответите. И не жопой — не надейтесь, мы в курсах, что вам такая ответка слаще маргарину, а своими сучьими потрохами. Я вас их из параши без рук жрать заставлю.

Спортивный магазин Старт. Тут была самая настоящая пацанячья Мекка, металл, масло, запчасти, папиросный дух входящих с мороза взрослых мужиков, в сорокалитровом баке шуршал мормыш, изредка выталкивая на поверхность черных литых плавунцов. Лодочные моторы в деревянных занозистых рамах, хрупкое стадо плененных великов, на почетном месте — несбыточная, отполированная алчными взглядами «Ява» — еще шестивольтовая, породистая, темно-вишневая, в сияющем хроме. Тут когда-то был торжественно куплен его первый новый мопед. «Карпаты», электронное зажигание, шестьдесят второй движок, 252 рубля. На вилке оберточная бумага, перевязанная шпагатом, невозможный запах новой резины — запах исполнившейся мечты, он подхватывал и уносил на грозно ревущие ямаховые небеса. Рыжее мое счастье.

Когда не стало Союза, тут до самого Пиздеца жил вкусный запах нового масляного металла, хоть и с едким оттенком китайской барахолки — здесь торговал инструментом Серега, как его… то ли Морозов, то ли Январев — че-то с зимой связано… А сейчас выгоревшие рамы обрамляют хаос провалившегося в магазин второго этажа. На попадание не похоже, скорее всего, просто выгорели перекрытия.

Бывший продуктовый. Помнится, один из первых «комков». Сникерсы-хуикерсы, дурацкие кожаные куртки, по которым тогда все почему-то сходили с ума, Гера его тогда открыл, этот, как его — Фальдер, что-ли… Сын начальничка какого-то, знакомый опер рассказывал лет через десять, как плющил его вместе с папой за украденные бюджетные кредиты. Или не бюджетные, теперь-то какая разница. Интересно, он же тогда свалил на юга, в Сочи — повезло ему, нет ли. Говорили, что турки, зачищая Черноморское побережье, гуманизмов не разводили — набивали народом баржи, и в море. Лаврушники еще на турков тогда знатно отпахали, выслуживались, да только хрен им вышел. Турки-то потом, не будь дураки, их самих разоружили — да на те же баржи. И правильно, не будь шлюхой.

Полдома стоит, полдома как корова языком слизнула. Тут тоже лавочка была какая-то, еще с такой высокой лестницей, а потом вместо лавочки банк. Но это уже после, после. Перед самым Этим Самым. Дальше все — ни одного целого дома, отсюда и до самого института. Холмы руин, сглаженные снегом и утыканые поднявшимся за эти годы кустарником.

Город, город… Что с тобой сделали-то, а?! Это уже не Тридцатка, это кладбище… Не-е, дорогие товарищи ублюдки, так нельзя.

Ряд выгоревших, провалившихся в себя коробок: бывшая Фрунзе. ДК химзавода. Да, своими руками снес полфасада — раньше даже не задумывался, а сейчас как-то не по себе. Ахмет ловит себя на том, что всячески старается оттянуть момент возвращения в свой Дом.

Даже в пяти километрах от мертвого дома, на втором этаже офисного здания RCRI[1] некоторые из сотрудников почувствовали под ложечкой внезапную сосущую пустоту. Выразилось это по-разному — кто переложил поудобнее затекшие на столе ноги, кто тоскливо глянул на часы, а заместитель проект-менеджера South Ural special division[2] допустила ошибку в тексте ежемесячно подтверждаемого распоряжения, случайно нажав клавишу пробела. Скорее даже не ошибку — описку, но на сервер текст лег именно так, как и было набрано. Пока проект-менеджер был в отъезде, именно эта невысокая полноватая афроамериканка была самым большим боссом на восемьдесят верст вокруг, и вносимая ею правка имела высший приоритет. Ее изменения были приказом для всех шестисот пользователей местной сети, и подтверждались аж в Министерстве Энергетики США и следом — в Пентагоне.

Все собравшиеся в ситуационном зале имели несколько недовольный вид — бывший супервайзер, толстый седой индиец, отмотавший свой контракт неделю назад, никогда не заставлял их бессмысленно досиживать смену, и едва ли не в первых рядах отправлялся в бар по окончании реальной работы. А эта сука… Пусть так истово рвут жопу у частников, мы-то госслужащие. Да еще в Росс…, тьфу ты — NCA[3], не, надо отвыкать, а то так вырвется, и все. Нарваться на штраф с этой черной сукой, похоже, не проблема…

Наконец, сука достучала что-то и поднялась, потягиваясь во всю ширину своей немаленькой туши. У всех мужчин одновременно промелькнула мысль: А ведь кому-то придется трудиться над этим мясом, шастая по вечерам в командирский модуль. Хотя, может, она не станет перебирать всех подчиненных, ограничится двумя-тремя. Однако надежды мало — эти черножопые обезьяны неимоверно ебливы, и заебаный черной начальницей белый парень давно уже стал притчей во языцех. А обломаешь — тут же или по работе доебки, или вообще засадит, обвинив в домогательстве, сейчас это еще легче, чем искать ошибки в работе. Эх, только бы не я, — мрачные сотрудники дружно отвели глаза от тяжко колышащейся плоти под бежевой формой.

— Джентльмены, можете не опасаться и смотреть на меня сколько влезет, исков за харрасмент подавать не планирую. Мужчины для меня не существуют, — с потугой на шутку произнесла(или все же произнес?) замначальника, широко улыбаясь, — все, леди и джентльмены, до завтра. Спасибо за работу.

— Да, мэм, спасибо вам, до завтра… — наперебой заголосили давно собравшиеся сотрудники, и, словно школьники, ломанулись на выход.

Впрочем, спешили покинуть ситуационную одни мужчины, женщины только начали собираться, вводя пароли и сливая результаты в базу.

— Как школьники, честное слово… — томно улыбаясь, отметила тимлидер логистов, — сейчас в баре не останется ни одного свободного бильярда.

— Может, тогда лучше с нами, в тренажерный?

— Нет уж, Гвен, пусть уж я лучше превращусь в корову за эти полгода, чем пойду нюхать пот этих чертовых русских.

— Да ладно вам, там их всего трое-четверо. И потом, это не русские, а… Мишель, как их?

— Бьелла-рашииз. Вполне нормальные девочки, Сара, зря ты. Если тебе не сказать, ты и не заметишь, что они только полгода, как увидели цивилизацию. Уже свободно говорят по-человечески, даже перестали убегать с визгом из сауны, когда заходят парни.

— Все равно. Нет, Мишель, ни за что. И попомни мои слова — мы еще пожалеем, что так возимся с ними. Уж мне-то про русских нового никто не расскажет — посмотрела я на них. Что в Приштине, что в Цхинвали, что в Самаре. Это самые настоящие варвары, тупые и необучаемые. Хоть чистые рашенз, хоть юкрэйнерз, хоть эти, как их там…

— Вау, Сара, вы застали Югославию? — вступила в беседу новая начальница, — вы давно на службе?

— Четвертый контракт. Югославия, Чечня — правда, там мы были под прикрытием какой-то гражданской организации, потом Грузия, Иран — и вот я здесь. В мае еду домой — все, хватит, теперь я обеспечена.

— Да-а, вы славно потрудились на дядю Сэма… Не будете продлять?

— Нет, мэм. Еще пять лет России… простите, мэм, — NCA конечно, это не то, о чем я мечтаю. Переживу еще одну зиму — и все.

— Да, зима здесь не подарок, вы правы.

— О, мэм! Это еще совсем не зима, поверьте! — логистку шумно поддержали все остальные: — Да уж, вы еще увидите, что здесь будет через месяц!

— Да бросьте?! — изумилась начальница, — неужели будет еще холоднее?

— Сейчас — тепло! — с удовольствием принялись пугать начальницу подчиненные, — к рождеству вы возьмете со склада еще один анорак[4] и еще два обогревателя в свой модуль!

— О май гат. Вы меня не пугаете, гёлз?! — шутливо замахала руками начальница, — ничего, будем пить виски и разведем здесь костер. А может, кто-нибудь и согреет меня в моем модуле… — начальница почти незаметно задержала потемневший взгляд на рослой эстонке из контрактного отдела.

Та быстро врубилась и успела сдержать едва не выскочившую наружу гримасу отвращения. Воображение чуть не сыграло с ней злую шутку — эстонка слишком живо представила себе месиво черных складок, но тут же мило улыбнулась начальнице.

О господи, говорят, что негры очень сильно пахнут… Черт с ними, ладно! Похоже, в моей карьере наступают перемены. Ну суки, теперь держитесь, за все заплатите.

— О кей, ледиз, пойдемте, а то еще потребуете сверхурочных…

Эвакуацию населения начали с Хаслей, как с более удобного, равнинного пункта. Под утро Командир высадил на трех окраинах Хаслей группы с инфра-звуковыми генераторами. Парни быстро развернули излучатели и заняли позиции для их охраны. Командир удовлетворенно наблюдал, как на большом мониторе зажглись ярко-зеленым контрольные точки, окруженные россыпью охраны. Установки оттестировались, сами вошли в сеть и доложили о готовности. Инженер-кореец вывел визуализацию, и над схематичным спутниковым изображением малоэтажной застройки распростерлись слабеющие к краям оранжевые фракталы покрытия, в местах наложения друг на друга мигающие красным. Командир ткнул сигарой в экран:

— Главное, следи, чтоб никто из парней не оказался в этих красных полосах. Кван, ты уже послал парням координаты?

— Да, сэр.

— Получение подтвердили?

— Да, сэр. И спутник на подходе. Как встанет канал, начинать?

— Конечно. Иванов, смотри — ты должен убедиться, что твои люди не попадают под боковые лепестки диаграммы направленности. А то они просто сдохнут, и ты лично повезешь их к Казимежу, объяснять, как это так получилось, что родная контора попала на пятизначные выплаты. Точно, Казимеж?

Следящий за действиями командования группы Сэведж куратор-поляк кивнул, мрачно глядя с экрана на веселого Командира: русский явно приложился к фляжке и натаскивал своего зама навеселе, но доказать это было невозможно. Да и ставить его на место уже бессмысленно — последняя боевая операция, и до самого Рождества он будет болтаться по базе, сдавая имущество и документацию. Вот там его можно будет взять за белы яйца, утешал себя поляк. А пока надо потерпеть, за срыв операции по голове не погладят.

— Сигнал пошел, сэр, — доложил кореец.

— Дуплекс? Скорость штатная?

— Тестирую, — кореец с неуловимой быстротой щелкал по клавиатуре.

— Дай общий.

— Есть общий, сэр, — отозвался второй оператор, черкнув по планшету.

— Сэведж-фест. Готовность докладываем. Абхаз, помнишь, как по-английски «готов»?

— Команды в эфире только на английском! — радостно прошипел поляк, но Командиру это было уже до лампочки:

— Э, Пшездецки, твою бога душу! Какого хуя?! Я боевой приказ отдаю, твою мать! Пасешь сидишь — ну и паси, а в боевой обмен тебе лезть нельзя!

— Ну ты, пся, сдашь ты имущество…

— Я бля щас операцию на хуй остановлю, пшек ебаный, понял?! — взревел побагровевший Командир, наслаждаясь возможностью безнаказанно посылать аж самого куратора: на самом деле, инструкции настрого запрещали куратору вмешиваться в ведение боя, — еще сука вякнешь там хоть раз! Дублирую: Сэведж-фест, готовность.

Слышавшие диалог взводные радостно проорали, что все ready, а Иванов с корейцами сжались, старательно делая отсутствующий вид — Пшездецки не простит свидетелям своего унижения.

Ебаный урод, хочешь покуражиться — езжай в Екатеринбург, и там хоть убей эту вонючку, но нахуя нас-то подставлять, а?! — не на шутку злился на Командира заместитель, но сильнее страха и обиды была тоскливая зависть — ниче, придет день, когда я точно так же отправлю лесом какого-нибудь пидараса… И уеду из этой сраной пустыни куда-нибудь в Грецию… Теплое море, никаких морозов и поляков.

— Иванов, бля! Уснул? Запрос на готовность MLRS[11]!

Заместитель связался с хозяйской батареей и оттарабанил на планшете код часовой готовности.

— Готовы. CS[12], кассета, все по плану. Мэйдэй — залп минус двадцать[13].

— Кван, Пак, порядок?

— Да, сэр!

— Начинайте.

Ахмет проснулся у прогоревшего за ночь костра. Вчерашние тучи никуда не делись, хотя ветер, застревая в пустых квартирах верхних этажей, выл до самого рассвета. Вышел на балкон, обоссал стену — судя по интенсивности парообразования, не больше десяти, но влажность довольно высока, пробирает до костей. На месте, где, по идее, должен подниматься ярко-алый блин — едва заметное розовое пятнышко.

Интересно, откуда это поганое ощущение, что куда-то опаздываю? — грустно думает Ахмет, разводя костер по-новой. — Куда я могу опоздать.

Найденная в необитаемой «Пятнашке» квартира его устраивает — здесь можно переночевать денька три, квартиру почти не разбомбили; наметанный глаз отмечает следы всего четырех волн мародеров. На антресолях, за рядами пыльных трехлитровых банок валяется коптилка, в которой среди грязной посуды Ахмет находит неплохой кухонный нож; а ремонтируя диван, натыкается под откидной подушкой на отделение для тряпок с кое-какой одежонкой, лежащей с Самого Начала. По шмоткам видно: здесь жили двое, маленький, по плечо Ахмету мужичок и рослая баба. Можно сменить заношеную деревенскую рванину на нереально чистые шмотки, но сначала — костер. Переодеваться при минус десяти как-то неохота.

Так, стулья нам не понадобятся, торжественное заседание еще не скоро. И эти боковины, по-моему, чисто для красоты, диван без них не рассыпется… Ну вот. Минут через десять можно будет перекинуться.

Костер трудолюбиво принимается за новую порцию, но Ахмета начинает почти физически плющить от сознания необратимо уходящего времени. Все, ждать нельзя. Он порывисто вскакивает, и, не обращая внимания на холод, скидывает потные и липкие, но такие теплые тряпки.

Как еще вшей не завел до сих пор. Хотя от кого.

Влезает в толстые колготки с отрезанными носками, — бля, как хорошо, никто не видит.

Бабские джинсы с вышивкой на ляжке — ниче, пойдет, веселая майка с пальмами, прожженый сигаретой свитер, — ага, вот он почему попал под диван; так, че еще там? Эх, че ж вы пуховичка-то не заныкали, товарищи покойники.

Натягивая поверх новой одежды старую фуфайку, Ахмет вдруг замечает, какая же она вонючая.

Не, так дело не пойдет. Надо найти себе нору, да малость прибарахлиться.

Слова гулко отдаются в стремительно пустеющей голове — Река тащит его все сильнее, и уже непонятно, как он умудрялся не замечать этот властный толчок, тянущийся с самого утра. Загасив начавший разгораться костер, Ахмет выходит из квартиры и спускается вниз. Выйдя из подъезда, он недоуменно замирает — а куда, собственно, я собрался? Но сила Реки мягко, но совершенно явственно толкает его в спину, и Ахмет сворачивает в сторону выезда из Города, хотя если куда и есть смысл прошвырнуться, то уж точно не туда. Выбирая, где снега поменьше, он описывает причудливую кривую, и выходит на дорогу. На остатках асфальта снег держится хуже, идти удобно. Ахмет с удовольствием обживает новую одежку, наблюдая, как приближается выпотрошенное здание проходной. И… входит в занесенное снегом здание, безразлично, словно не о себе, отмечая — грубее лохануться невозможно.

Зачем я через КП поперся, — успевает подумать Ахмет, и мозги выключает острое, как выстрел под ухом, чувство опасности. Нет, даже не опасности — боя, он кожей ощущает, как от стены, оставленной им за спиной, плавно отделяются и замирают два сгустка угрозы. Он определяет их как «крайне опасны», но не оборачивается — за разрушенными караулками вибрирует еще два пятна, и с противоположной стороны здания приближается главная угроза, смутно напоминающая что-то.

Так, это псы. Надо сделать еще шаг вперед, и постараться слить в одном движении выстрел по левому заднему и скольжение в ударе прикладом. Он должен вырубить правого — а если повезет, то убить. Тогда к появлению Главной Угрозы успею и выстрелить, и кухарь[17] достать…

Однако Главная угроза ломает темп и неожиданно быстро появляется в дверях. Это Кябир. И это конец, холодно понимает Ахмет. За кидалово не прощают. Или дуплет в него, или… Да что «или». Один раз я уже сунул тебя под молотки… Вот что гнало меня сюда. Река привела меня на суд. Возражений не имею, есть за что ответить; но, граждане судьи, ежли че — не обижаться. Ахмет, не отрывая взгляда от угадывающихся в меху глаз кавказа, плавно опускает ружье, упирая его прикладом в пол — все будет честно.

Он видит одновременно всех замерших в ожидании боя врагов, и сзади, и спереди. Да, враг достойный, выжили самые лучшие. Двух прихватить уже нормально, трех — победа. Ну, товарищ Кябир, кому стоим — тело уже приобрело звенящую адреналиновую легкость и жаждет последнего боя. Однако кавказ не трогается с места. Ни грамма не ссыт, чувствует Ахмет. Ненавидит — но чего-то тормозит, ни комочка не упало со снежного чепрака, наброшенного поземкой на его широкую спину. Секунда растягивается, Ахмет чувствует, как дрожит от нетерпения тянущаяся в ладонь рукоять кухаря.

Кябир рыкает, и двое из-за спины боком отходят к стене, глухо царапая когтями бетонную плитку. К Ахмету возвращается медленная манера думать словами:

Че, типа один на один собрался? Это зря.

Однако кавказ, отослав стаю, просто смотрит на человека. В его позе что-то неуловимо изменилось. Ненависть никуда не делась, но на какой-то краткий миг ее угли приобретают оттенок грусти и сожаления. Ахмет понимает, что прямо сейчас надо сделать шаг назад — и делает его. Словно дождавшись знака, Кябир поворачивается и исчезает в поземке.

Выйдя из КП, Ахмет обходит его по широкой дуге и идет в сторону Хаслинской дороги.

— Смотри, рядовой из Erynis. Сол, кликни его, хоть расспросим — может, знает что-нибудь.

— Да, Сол, усади его к нам.

— Эй, парень, присаживайся! Не стой столбом!

— Спасибо, джентльмены… Че-то людно у вас тут.

— В солдатском еще гуще, приятель.

— Да, я уже сунулся. К стойке даже не стать. Мэм? Большую Бада, пожалуйста, и снеков каких… Да, вполне, спасибо. Давно в этой дыре, парни? Я Римас Пакачюс, как в «Гарри Поттере», знаете? Римас.

— Конечно, Римас. Я Сол, это Боб и Митч. А ты из Erynis, верно?

— Да. А…

— У тебя нашивка, а я умею читать. Правда, парни?

— Ну, разве наклейки на бутылках! И то, поди, по запаху запомнил!

— Римас, не слушай этих бездельников, они-то точно знают только две буквы!

— А он и не слушает! Смотри, кварты как и не было! Эй, Марша! А ну тащи еще! Во дают вояки! Что, приятель, соскучился по пиву?

— Точно. За последние полгода второй раз сижу в баре.

— Что, хватает работенки? Слэйвз[22] все не могут угомониться?

— Хватает — не то слово. Вы слышали уже, нет?

— Что?

— Сегодня утром эти ублюдки убили нашего босса и его заместителя.

— Ни хрена себе! Как вышло-то?

— Они ездили куда-то за зону, вдвоем. На повороте их подкараулила банда этих уродов. Боссу сразу отстрелили башку из дробовика. Заместитель, похоже, при ударе потерял сознание. Его вытащили из машины, раздели и вспороли, как свинью.

— И че ваши? Нашли этих ублюдков?

— Нашли, конечно. Спутник засек угнанный хамви у ихней берлоги, мы сразу запустили беспилотник сняли координаты. Взводный связался с головным офисом, те с командованием группировки, пару часов назад ихнюю поганую нору выжгли на тридцать футов вглубь и на пару блоков в стороны.

— Н-да, с нашими военными лучше не связываться… Римас, а откуда взялись эти ублюдки-слэйвз? Вы же почистили эту дыру в конце лета?

— Они как термиты, Боб. Говорят, что они живут как звери, в норах, в дерьме и жрут крыс. Точно, Римас? Ты же видишь, в каком дерьме живут слэйвз?

— Боб, парни. Я вам вот что скажу: они жили так всегда. Я помню, я еще мальчишкой, но застал оккупацию — рашенз всегда были дикарями. Пьяными грязными дикарями. Но нас они так жить не заставили, нет. Эй… как зовут девчонку, парни? Эй, Марша! Повтори пивка!

— Эй, Римас, ты не сможешь вести.

— Плевать. Все равно у нас сейчас не пойми-что творится. Пока из конторы не пришлют замену, так и будет. Лучше скажите, че там в Штатах творится, а то слухи разные…

— Это к Митчу — он у нас сидит на входе, фейс-контроль, кого пустит, кого пошлет, да, Митч?

— Да ладно вам. Сейчас парень наслушается и поверит. Римас, не слушай этих балбесов. Я хоть на самом деле, присматриваю за входящим трафиком, но… Что на наш роутер со спутника валится только то, что проскочило вашингтонские сервера, ты и сам знаешь, я думаю?

— Не, Митч, скажи парню по-человечески, что ты несешь свою яйцеголовую пургу — я вот ни слова не понимаю. Роудер, шмоудер…

— О кей, Сол. Короче, Римас, дело идет к тому, что скоро мы будем чистить ботинки желтыми мордами. Китаезы пытаются нагадить нам за шиворот, слишком много стали о себе думать. Ну, и в сети, похоже, введены некоторые ограничения. Мне сдается, что именно поэтому дядя Сэм немного прижал Южные штаты — чтоб болтовня о чиканос не отвлекала его от важных дел.

— Что ты имеешь в виду — прижал?

— Ты не обращал внимания, что не можешь связаться ни с кем, кто живет южнее Каролины? Это началось после того, как в Хьюстоне поставили на место латиносов.

— Ха, Митч, если ты живешь там, то будешь первым моим знакомым из тех краев.

— Ну, поверь на слово — это так. Даже когда заходишь на ресурсы, физически лежащие на калифорнийских или луизианских серверах, видишь только синюю рекламу Министерства Безопасности…

— Митч!!!

— Да, извините, гайз. Короче, в сети больше недели не видно, что у Америки есть южные штаты, и некоторые волнуются.

— А что волноваться-то? Ну что, скажи пожалуйста, может произойти со Штатами. Те латиносы, наверное, уже выучили все трещинки на тюремных дворах.

— Вот и я о том же… О, бля, приперлось сокровище ваше…

— Кто это, парни?

— Ну, ты даешь. Начальство нужно знать в лицо. Это новая зам Биг Босса Эба, фактически — самый большой член здесь, на базе, пока Эб греет задницу в штабе группировки. Тварь, сука.

— Пошто так? Доебывается?

— К нам доебешься, сеть-то быстро упадет на пару часиков… Борзеет, хуже Динкорповских взводных. Третьего дня, прикинь, влезла вперед нас на бильярд. Внагляк. Видимо, перед своей женушкой-шведкой повыебываться решила, какая она тут крутая. Мне-то насрать, я б эту суку лесом послал, да вот парни — им особо-то не распосылаешься, все ж начальство.

— Ну да. Начальству не укажешь. Кстати, Римас, вы там готовьтесь играть в Индиану Джонса — на завтра наша леди-босс наметила прогулку по местному сабвею.

— Упс. А мы-то при чем?

— Ну-у, Римас, вы же будете охранять ее и Кэла, пока он ковыряется с датчиками, а она им мудро руководит. Считается, что там опасно. Леди-босс получит красивую запись в своем профайле — мужественно руководила работой в подземелье, кишащем злющими слэйвами.

— А там опасно?

— Да ну, Римас, ну что там опасного. Мой предшественник, который был здесь едва ли не с самого начала, говорил, что армейские завалили каждую щель, да вдобавок все там заминировали. С этими тоннелями ни разу не было никаких проблем.

— Ого, Боб. Что ж ты молчал? Что, выходит, леди-босс решила сожрать нашу чешку? Она же курировала контракт с Airscan…[23]

— Погоди, дай я угадаю, кто займет ее место!

— Да че тут гадать. Однако, наша финка пошла в гору… Интересно, а как это она сразу сунула нос в нужное место, а, парни? Мисс Мэрфи совсем не похожа на мисс Эйнштейн, вам не кажется?

— Да че тут гадать. Эта сука Сара, логистка, и стуканула — ты заметил, как они постоянно шушукаются? Как снюхались-то сразу.

— А откуда знать Саре?

— Ну ты че, парень, из Оклахомы? Через Сару идут все наши supplies, так? Значит, Саре недолго посмотреть, заказываем ли мы элементы питания к тем датчикам, которые якобы установили айрскановские парни. Которые так понравились нашей чешке, что их менеджер всю неделю ночевал в ее модуле.

— Вот дела… А ты-то откуда все это знаешь, Боб?

— Сол, я, в отличии от тебя, не играю в игрушки на рабочей машине. Эй, Римас! Ты уже знаешь, как потратишь боевые за охрану нашей леди-босс?

— Бобби, я тебя понял. Спасибо, приятель. Вот что, парни. Побегу-ка я к нашему взводному, мне кажется, что ему стоит знать, что завтра от дяди Сэма обломится какая-никакая работенка…

— Ну вот, пришел. И че дальше? — вслух, не узнавая своего голоса, спросил человек, стоя перед невысокой кучей мусора, оставшейся от разобранного коттеджа.

Куча молча лежала под снежной шапкой, лениво кося на человека. Ахмет попытался изгнать из головы обрывки мыслей, создающих дурацко-издевательское ощущение от ситуации. Не выходило.

Кто здесь жил? — попробовал зайти с другого конца Ахмет. — Понятия не имею, точно. Я даже не останавливался ни разу в этом квартале. Даже пешком мимо не проходил. Или, может, так — что я должен найти? Мне что-нибудь нужно? Нет. У меня есть все, что только можно пожелать; более, чем достаточно для моей работы. Убить тут некого. Отмазать тоже. Сядем-ка да покурим.

Поискав, куда бы пристроить задницу, человек влез чуть ли не на вершину кучи, вывернул из слежавшегося хлама металлическую подставку для обуви и уселся, охлопывая многочисленные карманы необжитой одежды. Достал пенал с окурком и щелкнул подарочной зиппой Командира, отмечая, что руки все еще трясутся. Шутка ли — отпидарасить до приемлемого состояния четыре волыны, он провошкался с ними с раннего утра до самого обеда.

Обеда. Надо же, — ухмыльнулся человек, одобрительно приглаживая взглядом чистую машинку на коленях. — Обеда?

Мгновенный просверк еще несформулированной догадки остро царапнул по нервам.

Ахмет с внезапной тоской вспомнил, что еще несколько дней назад то, что нынче кажется вспышкой, составляло его фон — тихий и ослепительный. Он как-то безоговорочно понял, что еще несколько дней назад он без труда решил бы эту загадку. Чего там, это даже не показалось бы загадкой — делов-то. Он сделал бы все не задумываясь, как находишь выключатель на кухне, встав ночью покурить.

Да, старый был прав. Без моего озера мне никуда. Надо же, как быстро. И как незаметно-то! — словно проснувшись, Ахмет удивился, как человеческое, казалось бы — выжженое и вымороженное из него практически полностью, стремительно вылезло откуда-то и покрыло его с головы до ног. — А я даже не заметил, вот что на самом деле удивительно-то.

В идеально тихом воздухе к ясному полуденному небу поднялась насыщенная синяя струйка. Затянувшись один раз, Ахмет поплыл, блаженно щурясь на торчащую из серого марева кустарников коробку столовой. До чего приятное ощущение — снова попасть на резьбу. Мир, начавший было капризно рассыпаться на отвратительно кривляющиеся пятна, снова сощелкнулся и стал слегка прозрачным и одуряюще глубоким.

Вот так. Все просто, паря. Сотни две, — автоматически прикинув расстояние, Ахмет попытался извлечь из-за пазухи обыденного мира сияющее под рукой, но ставшее таким труднодоступным знание — куда ему сначала. — Здесь — однозначно, но еще столовка. Тоже однозначно.

Вызвав ощущение ключа, Ахмет стремительно обвел взглядом кучу, и без тени сомнения ухватился за витой шнур в нитяной оболочке. Дернул, шевеля плотный мусор — немного поддалось; потянул, стараясь не переусердствовать. Один конец довольно быстро выскочил из щели в хламе, неся на конце колодку самодельной переноски с обрывком толстого черного кабеля.

С трудом освободив из-под кучи второй, Ахмет рассеяно ругнулся — можно было и сообразить, не дыша больше часа едкой штукатурной пылью.

Ладно, подумаешь — поработал маленько. Зато вон кружку нашел.

Шнур уходил во вторую кучу, на месте сарая. Или гаража — здесь мусор содержал куда больше железа. Бросив ставший излишним шнур, Ахмет быстро освободил крышку погреба. Нет, это смотровая яма.

Все-таки гараж, стало быть. Так, че у нас на периметре? Периметр ништяк, тихо.

Спрыгнув на чистое и сухое дно ямы, Ахмет поймал себя на ощущении, что вдыхает сейчас тот воздух. Тот.

Бля, он на самом деле другой. Точно. Какой он теплый и мягкий, как я не замечал этого тогда.

Сердце мгновенно затопило грустью, тут же переплавляющейся в ненависть, застилающую взгляд кровавым занавесом, из горла само полезло рычание.

А ну тихо, бля. Развоевались мы, смотри-ка. Давай лучше гляди внимательно.

На первый взгляд — ничего. Подставочка, о двух ступеньках. Вот от тебя и оттолкнемся. В голове у Ахмета возник невидимый призрак давно умершего человека, обстоятельно сколотившего это неказистое, но глубоко продуманное издельице. Пол забетонирован. Стенки аккуратно зашиты жестью под рейку, загрунтованы и покрашены. Двурогая вешалка — тут висела тряпка, и, скорее всего, комбез. Конкретный был мужик. Как он поступил бы… Да. Ахмет достал из поясной кобуры швейцарский складешок и выщелкнул четырехгранное шило.

Звякнуло со второго удара. За жестью и парой слоев иссохшего рубероида обнаружилась металлическая пластина, притянутая к деревянному тайничку на съеденные ржавчиной шурупы. Никаких усилий прикладывать не пришлось, пластина, оказавшаяся задней стенкой какого-то прибора, чуть ли не сама спрыгнула с гнилых, крошащихся пеньков. В нише лежал рыжий бакелитовый футляр полевого радиотелефона «Искра» — блестящий, ни пылинки, словно заложенный на хранение позавчера.

Как странно. Мне абсолютно похуй, что лежит в этой коробушке, — лениво удивлялся сам себе Ахмет, таща к себе увесистый футляр. — А раньше на говно бы от любопытства изошел, прямо там открыл бы.

Подойдя, осмотрелся и нарезал кружок вокруг — нет ли следов. Нет. Зашел. Да, никого не было; затопил печь, скинул куртку и волыну. Несколько раз выходил за снегом — плотно набитый в кружку, он давал от силы пятую часть воды.

Эх, заварочки бы, — тоскливо вздохнул, пристраивая на венчающем печку тазике свою новую кружку. Ахмет почему-то был уверен, что нашел именно его кружку — того обстоятельного, педантичного старика, выстроившего во дворе коттеджа гараж, вырывшего и по-хозяйски обустроившего смотровую яму. Странное чувство — пожелав заварки, Ахмет вдруг понял, что совсем скоро хлебнет крепкого чаю, даже во рту послушно возник тот немножко банно-вениковый привкус, каким отдает крепкозаваренный низкосортный чай — единственный, кстати, по-настоящему вкусный.

Ну это уж дудки, — усмехнулся человек, безразлично приготовившийся умереть на днях. — Должнички вряд ли будут мне настолько рады.

Он прекрасно понимал — в случае, если он сделает свою работу плохо, его снова ждут тупые удары пуль. Если хорошо — то придется узнать немного нового. Например, как от термобарического удара внутренние органы превращаются в кашу, лезущую из естественных и новообретенных отверстий.

Или во, вчерашний тарарам-то! Вот на что раскрутить бы еще разок! Опять же, никаких неприятных ощущений. Разнесло, и все… Ладно, давай-ка глянем, че там Фан Фаныч[24] заныкал, все равно кипятка еще ждать да ждать.

Открыв защелку, Ахмет сдернул носовой платок с легкомысленными ромашками, прикрывавший содержимое.

Оба-на. А Фан Фаныч-то не прост был, глянь-ко.

На выметенный перед печкой пятачок вывалилась целая куча интересностей. Первым делом Ахмет поднял пистолет.

Эт чо еще такое… Ага, ТТшник. Ух ты, именной… «Генерал-лейтенанту Комарацкому А. Н.» — че-то не слышал о таком. Наверное, из самых ранних, при Берии еще… Точно. Ого! — «…имени Службы и от меня лично. Л.П.» Ни хренашеньки-хрена, точно — сам Берия парня наградил, — Ахмет выкатил обойму. — Незаряжен; значит, пружина еще жива. Ладно, все равно патронов нет, на место его. Че там у нас дальше. Ага. Фунты. Раз, два, три… Пятнадцать. Полусотенные. Это че получается? Шестьдесят пять? Нет, семьдесят пять. Немало, сто пятьдесят килобаксов. По тем временам это вообще невъебенные бабки. Вот и сами баксы, еще с маленьким бенни. Три; это че? — тридцать.

Интересно, дядя, сколько ты народа за эти бабосы на луну загнал. Ну-ка, а это че за мешочек. Че-то легкий совсем.

В мешочке оказались бумажные пакетики, из какой-то старой газеты.

Ну-ка ну-ка… Ох ни хуя себе! «Красная Звезда», январь 54 года.

Развернув один из них, Ахмет вытряхнул на ладонь прохладную зеленую палочку, похожую на слегка окатанный морем кусочек толстого стеклянного карандаша.

О, да ты и камнями запасся. Ну да, прииск-то рядом, за спирт поди у «псарни»[25] скупал.

Вскрыв все пакетики, Ахмет сперва набрал полную горсть разнокалиберных изумрудных шпал, и некоторое время наслаждался, поворачивая их к огню под разными углами — изредка, удачно повернувшись, какая-нибудь невзрачная палочка испускала яркий луч чистейшего, неправдоподобно зеленого тона. Впрочем, в массе необработанные изумруды выглядели не очень-то богато, то ли дело брюлики — пусть мелкие, зато как горят…

Головой понимая, что одна изумрудная палочка в разы дороже всей этой алмазной россыпи, Ахмет задержал в собранной ковшиком ладони именно бриллианты. В ладони бушевал пожар — казалось, что держишь не четверть стакана прозрачных камешков, а пригоршню искрящейся жидкости, живой и своевольной; ладонь окружило нежное радужное сияние, а по стенам летала несоразмерная столь маленькой кучке стая переливающихся зайчиков. Отсветы пламени не отражались в бриллиантах, а как будто поселялись в их бездонной глубине, начиная новую, независимую от пламени жизнь; Ахмету даже казалось, что огонь в камнях ярче и натуральнее, чем в печи, какой-то более настоящий.

Поймав себя на желании оставить несколько камней себе, Ахмет набрал было воздуху — поржать, но вдруг остановился и заметно посерьезнел, задумчиво переливая искрящуюся струю из ладони в ладонь.

— Да почему нет-то? Собственно? Нашел, силой взял — какая разница… — вслух ответил одному из голосов сомнения.

Правда, оставалось еще несколько — но на них Ахмет решил просто забить: перед кем ему отчитываться. Ну захотелось — говорят, алмаз приносит удачу. Кому не нравится, пусть подойдет и скажет.

Вытащил из куртки кухаря в картонных ножнах, перемотанных тонкой проволокой. Хороший ножик. На вид — корова коровой, но ухватистый и мясо порет — олько в путь, вчерашнего полицая вскрыл на удивление легко; и расставаться с ним Ахмет категорически не собирался — пришедшийся по руке нож штука не столь уж частая, тем более, что нормальных тактических ножей на полицаях не оказалось, так, одни складышки. Пусть хорошие, пусть четырехсот сороковая сталь, но Ахмет не доверял складышкам, считая их игрушками для хулиганов.

Разровняв перед печкой сверкающую россыпь, Ахмет набрал десяток самых ярких камней, упустив один куда-то в складки подстеленной куртки. Поворошил немного, но рассудив — мол, и хрен с ним; не судьба, видать, плюнул и забил на закатившийся. Буравом из лезермана легко выбрал в рукояти ряд отверстий и заплавил в них бриллианты накаленным на углях шомполом.

— Вот так, товарищ Мессерович-Блудченко[26]. Какой ты теперь важный, а? Прям «Брильянтовое перо». Семе-е-е-ен Семе-е-еныч… — укоризненно протянул, усмехаясь, Ахмет, — так, че там у нас дальше…

Дальше был конверт с пожелтевшим листком короткого письма, в котором анонимный автор мутно предупреждал кого-то «держаться Брохи», потому как «Ефим Палыча на Москве теперь никто не свалит» и заклинал «оторвать башку» какому-то Тарусину, «иуде и мерзавцу»[27]. Ничего не поняв, Ахмет бросил хрупкий листочек в печь, собрал камни в мешочек и попив кипятку лег спать.

Наутро, дождавшись сколько-нибудь приемлемой видимости, Ахмет отправился к столовой.

Ну ладно, с этими брюликами хоть и не совсем понятно, но еще… А вот здесь-то мне чего ловить? — думал Ахмет, осматривая пустой зал на втором этаже; тщательный осмотр первого ничего не дал.

Может, отсюда что-то видно?

Нет. С высоты второго этажа открывался все тот же вид — море сверкающего инеем кустарника, темнеющие сквозь морозную дымку громады заводоуправления[28] и ЦЗЛ[29] в трех сотнях, кубическая надстройка над театром — в четырех. Дальше все сливалось в полупрозрачном молоке остывающего воздуха. Нос щипало — похоже, перевалило за пятнаху.

Ахмет решил погреться и направился вниз, к давно замеченной дровенюке, торчащей из-под пласта отвалившейся от потолка штукатурки. Взявшись за размочаленный отлом бруса, Ахмет ощутил абсолютно явный и недвусмысленный запрет. Разводить костер было нельзя.

Отчего? Вокруг — никого. Точно. Почему тогда?

В груди набухло и закололо раздражение — никаких зацепок, это ж надо… Точное знание — надо быть здесь, и с другой стороны — полная беспомощность.

Ладно. Пойду еще пошарахаюсь; все не сиднем сидеть… Так, начнем-ка опять с самого начала. О! Только теперь — с заднего хода. Спереди я уже проходил. Заодно и сараи во дворе глянуть… Ух как резко скрипит снег! Не, это уже не пятнаха. Это уже за двадцать, и хорошо за двадцать, не на градус-два. Блин, как вовремя встретились эти пидарасы на хамвике, а то в деревенском я бы тут щас околел… Так, может здесь? Нет. Больно уж тупо выглядят эти сараи. Нет. Так, где тут крылечко… Ага, вот и след — я выглядывал, все штатно… Надо начать по науке, как там ментов обыскивать учат — по часо… Опаньки! А это че такое?! Бля, как я ее не заметил-то! Видимо, с темноты на свет — вот и не обратил внимания.

Ахмет пораженно уставился на невинно чернеющий в узком входном тамбуре проход в подвал. Выдернув из плечевого кармана роскошный светодиодный фонарь, Ахмет неторопливо спустился по длинному пролету, окончившемуся неплохим, по грудь, завалом из покрытого инеем хлама. Разбирая его, Ахмет отметил, что старается не просто сделать проход, а оставить нормальный путь, который не завалится снова через пять минут.

Интересно, что это предчувствует тело. Что оттуда надо будет когти рвать? Или все равно придется на входе порядок наводить? Это че, значит, я сюда не раз приду? Ладно, че гадать, посмотрим.

В подвале было гораздо теплее, и Ахмет взял глока двумя руками, направляя фонарь по дулу — от подвала не было чувства пустоты; никакого присутствия не ощущалось, но пустоты тоже не было. Быстро пробежал по левой стенке, обводя отсеки стволом — да, никого, ничего подозрительного, от следов на грязном бетоне пахнет годами безмолвия; на полу главного коридора — лед, на нем ничего не увидишь.

А теперь — не торопясь. И пойду-ка я против часовой. Для пущей свежести восприятия, — Ахмет сунул пистолет в боковой грудной и начал осмотр.

Подвал слил свою тайну в первом же помещении. Электрощитовая. Из метлахской плитки пола вдоль стены подымаются трубы ввода, вводной щит разбомблен, вырвана вся медь. Пустая скорлупа рубильника; щит, где ввод делится на группы и стоит входной счетчик, висит на одном болте. Кабеля сорваны, и похоже, что после медников сюда так никто и не сунулся за все эти годы — на осыпавшейся штукатурке никаких посторонних следов. Уже поворачиваясь на выход, Ахмет мазнул лучом фонаря по отсыревшей побелке, и сердце его радостно провалилось в кишки — на фоне более светлой стены едва заметно выделялся чуть более темный прямоугольник.

Похожий на скрытый штукатуркой дверной проем, — подражая диктующему протокол обыска оперу, радостно прогнусавил Ахмет. Точно — ряд еле заметных трещинок повторял на побеленной штукатурке контур двери. В упор будешь смотреть — ни хрена не разберешь.

Надо же, как посветил-то удачно.

Ахмет аккуратно оторвал висящий на стене электрощит и сел, трясущейся от волнения рукой нащупывая футлярчик с окурком. Неуловимо скользившие внутри предчувствия, дружно поднявшись на поверхность, сложились в явственное чувство попадания на резьбу, чувство железобетонной правильности происходящего.

Придя в себя, Ахмет прикинул, куда должна открываться дверь, и ковырнул ножом трухлявую стену. Пласт прослоенной льдом штукатурки послушно рухнул под ноги человека, открыв сложенную скобу дверной ручки. Человек, удовлетворенно хмыкнув, на всякий случай подергал — бесполезно, кто ж такие двери открытыми бросает. Несколькими ударами освободив центр двери, человек обнажил круглую выборку в дверной броне, перечеркнутую рычагом штурвала с ярко-красными складными рукоятками. Отщелкнув их, человек схватил штурвал и вытянул его из плоскости двери на длину сигаретной пачки. Штурвал вышел легко, блестя дюймовым валом привода в пыльных солидольных потеках. Раз. Два… Шесть. Внутри масляно щелкнуло, дверь дернулась и немного просела, выдохнув по периметру струйки пыльного воздуха. Обрушив на пол остатки цементной корки, человек приоткрыл тяжелую броневую створку и заглянул внутрь.

— И потрудитесь быть на месте не плюс-минус, а точно к сроку. И последнее — все говорят по-английски. Мне не нужно иметь на инспекции стадо баранов. Вопросы?

— Вопросов нет, мэм. Все будет в порядке, не сомневайтесь.

— Посмотрим, — изображение на экране исчезло, сменившись заставкой с гербом США.

— Не, ну ты видал? — временно исполняющий обязанности Командира откинулся в кресле, нервно теребя рукоять глока в поясной кобуре.

— Ладно тебе, Томас. Эка невидаль. Подумаешь, гнущая пальцы черножопая сучка. Хотя, как говорил один мой боец, она вроде как не очень-то и сучка, не хуже нашего абрека по бабам угорает. Это, кстати, знаешь, что за боец? Землячок твой, который насчет этого заказика и подсуетился.

— Пакачюс, что ли?

— Ну.

— Нашел землячка.

— Че, не земляк, что ли?

— Он литовец.

— Все равно, включи его в группу. Пусть чуваку капнет.

— А кого выкинуть? Может, ты останешься?

— А ты кого поставил? Ну-ка, скинь мне… — командир второго взвода, Савчук, треснув липучкой вытащил планшет, — о, конечно… Кто ж еще-то на халяву боевую смену получит…

— Иго-орь, — почти нормально, без привычного высокомерия взмолился эстонец, — меня, может, на этот раз утвердят. Давай не бу-удем.

— Ага, утвердят тебя пшеки. Хотя чем черт не шутит… слышь, Томас, давай так — если тебя утверждают, ты меня на первый передвинешь. Лады?

— Если меня утвердят, я тебя куда хочешь передвиину. Но по Пышты-ыму отработ-таешь на своем взводе, о кей?

— Ладно, — Савчук поднялся из кресла оператора, заполняя собой едва не весь объем командирского поста, — картинки не будет, да, Томас?

— Игорь, лат-тно тебе. Я с федеральным секьюрити беседовал — там все тихо десят-ть лет уже, а этим смены если закрывать, то проще не работ-тать тогда.

— Да ладно, я че, не понимаю, что ль… Все. Пойду взбодрю дармоедов.

— Давай, давай. А то расслабились уже, — благостно улыбнулся эстонец, провожая взглядом сослуживца.

Удостоверившись, что сэконд покинул штабной трейлер, эстонец вытащил из планшета флешку и сунул ее в ридер нештатного лаптопа. На экране вылезло окно какой-то навороченной программы, но эстонец, похоже, неплохо шарил в этой кухне: недолго подолбив по клавишам, он удовлетворенно откинулся в кресле Командира, слушая, как из мелких динамиков лаптопа раздается резкий и крикливый, но вполне узнаваемый голос сэконда: «…гнущая пальцы черножопая сучка, она вроде как не очень-то и сучка, не хуже нашего абрека по бабам угорает…»

Сережик здорово обременил привыкшего к одиночеству Ахмета, но возиться с ним было не то что приятно, но ему казалось, что так можно хоть копейку, но скинуть с согнутых долгом плеч. Не слушая внутренний голос, настойчиво тянущий его поскорее взорвать двустворчатые двери с кормушкой, Ахмет развел на галерее второго яруса костер, выдернул из-под кучи имущества одеяло и поднялся наверх за собакой, оставив Сережика, восхищенно терзающего новую трофейную винтовку.

Возвратившись и накормив пацана, пододвинул кофр и задумался — как обращаться с вражьими припасами, он имел самое отдаленное представление. Все его знания на эту тему ограничивались тупо проспанными двумя часами в конце подготовки.

Да, когда меня вышибли? Как раз начали про это читать… Ладно, по аналогии разберусь.

Вражьи заряды и средства взрывания поразили своей непродуманностью и неудобством — казалось, что все подрывы янки производят исключительно электроспособом. Мало того, что для снаряжения шашек, имеющих гнезда, применялись совершенно идиотские адаптеры-переходники, в кофре не нашлось ни одного кусочка огнепроводного шнура, и ни одного капсюля-детонатора для огневого способа. Повертев в руках бесполезные электродетонаторы, Ахмет решил рвать дверь по-душмански — тупо и некрасиво. Сразу отложил в сторону скользкий серебристый М112 — ну его, не хватало еще нанюхаться С4 в закрытом помещении; и поставил между колен зеленый картонный брусок с жестяными донцами. Аккуратно срезав кусачками завальцовку, обнажил мыльный торец шашки с кремовым кружком тетрила вокруг запального гнезда.

Вот это другое дело. Так, детонатор щас из электрического сделаем обычный, а шнурок — не проблема.

Разорвав цветастую футболку, Ахмет выкроил длинную узкую полоску и разрядил несколько патронов. Дорожка, завернутая в тканную трубочку, перехватилась мягкой медной проволокой — осталось надеть капсюль.

— Сереж, собирай всю эту хрень, и в потерну тащи. Стой, сначала метнись на верх на самый, там где заходили. Где эта комнатка с электрощитами, помнишь? Там на полу валяется дверка от щитка, давай ее сюда.

Просунув почти всю трубку капсюля в замочную скважину на дверке, Ахмет зажмурился и откусил лезерманом конец с проводами. Фф-фу. В принципе, за металлом дверки пальцам ничего не угрожало, но все равно неприятно.

— Все, выходи.

Закончив дела в штабе группировки, проект-менеджер South Ural special division всячески оттягивал возвращение на базу. Нюх старого федерального служащего беззвучно кричал — Эбрахамсон, если тебе дорога твоя задница, придумай-ка себе еще какое-нибудь неотложное дело. В штабе группировки, где угодно, только не тащи свою старую жопу в эту снежную пустыню. Дела, славно поставленные на поток, приносили Биг Боссу Эбу неплохой навар — но сейчас почему-то эти вполне вменяемые деньги вдруг показались ему копейками, не стоящими риска.

Какого еще риска? Откуда это все? Второй контракт, и никаких проблем.

Однако, прислушаться стоило: Эбрахамсон не раз убеждался, что предчувствие просто так его не тревожит — вспомнить ту же Рамаллу, Басру, Сеул. Значит, есть-таки причины. Мало ли, что тишь да гладь — все может измениться.

Или вообще завязать с госслужбой? Денег все равно за сто лет не истратить, — признался сам себе Эб, мысленно перебирая результаты паевых фондов за прошлый квартал, сводки от риэлтора по его европейской недвижимости, да и «маленькая коллекция», собранная им за годы в Ро… NCA, никаких там «Ро» — сам себя поправил Эб, затягивала на неплохую сумму.

А почему, собственно, нет? — утром, крутя педали в фитнесс-центре штаба группировки, думал Эбрахамсон. — Кому нужно это завершение контракта? Ну, выставят санкции за досрочку — хотя какой там штраф, неужели старый Эб не договорится с начальником медслужбы Берлицем? Еще и на компенсацию через годик подам.

Старина Эб так высоко поднялся отнюдь не из-за того, что годами тянул с исполнением принятых решений: выйдя на бодрящий и очень приятный после сауны морозец, он уже имел четко разработанный план действий. Переговоры прошли удачно, Берлиц охотно принял скромный дар — превосходной сохранности Holland & Holland[31], выкупленный Эбом у тупорылых зачищальщиков-слэйвз за коробку паскудного вискаря; давние деловые партнеры из родной конторы тоже не подвели — и следующим утром свежеиспеченный федеральный пенсионер Дж. Дж. Эбрахамсон был спешно отправлен в Москву, для укрепления внезапно подкачавшего здоровья. Впрочем, обследование уже было формальностью, ружье выстрелило как надо — молодчина Берлиц нажал на кое-какие кнопки, и Эб уже зарезервировал себе место в самолете, идущем на родной Нью-Йорк всего с двумя посадками.

Сережик проснулся от странного звука — по тоннелю приближались голоса.

С кем это он? — никак не мог взять в толк парнишка, но на всякий случай положил у щели фонарь и взбежал на второй ярус, изготовившись к стрельбе. Решил выпустить, если что, рожок и дунуть наверх, в потерну. В голове у Сережика крутились самые дикие варианты, один хлеще другого, но расслышав, как у самых дверей Ахмет повелительно прикрикнул на своего собеседника, Сережик успокоился и стал с интересом наблюдать за происходящим.

В щель между взорванными дверями полетели такие же куртки, штаны и ботинки, в каких ходит Старый — и сердце Сережика дало алчный перебой:

Похоже, и я нынче прибарахлюсь.

За одеждой последовало оружие — Сережик насчитал четыре точно таких же, как та, кургузая, винтовки; три одинаковых пистолета, весь в пятнах крови сверток из военной камуфлированной футболки, какой-то пластиковый сундучок, тяжко звякнувший чем-то железным — Сережик, присвистнул про себя: «Да, со Старым, похоже, не соскучишься…», а из темной щели все летели и летели всякие разности, глухо шлепаясь о кучу одежды. Наконец, поток иссяк, и из щели раздался голос Старого:

— Ну и че там дрочим, Сяр-рожа?! А ну бегом сюда!

— Здеся я! — сбежав по лестнице, доложил в темную щель Сережик.

— Спал, что ли?! Щас тут к тебе один тормоз вылезет, веди его к дальней стене и ложи мордой вниз. Хоть чуток дернется — вали на хуй, еще наловлю. Понял?

— Да, давай его! — откликнулся Сережик, по легкому изменению тона поняв, что последняя фраза предназначалась не столько ему; но тогда кому?

Кого мог прищучить в тоннеле Старый? Только хозяйку, кого еще; но ведь хозяйки-то по-нашему вряд ли понимают… Однако внутри дырки Старый втолковывал кому-то злым голосом, совсем не упрощая языка и не стараясь быть понятным:

— Ну, Раймонд Паулс, лезешь в дырку, и быстро — быстро, сука, понял? Отбегаешь вперед-вправо и ложишься у стены! Малейший намек — пристрелю к ебени матери. Понял?

В ответ раздалось какое-то тихое бубнение, и снова злющий голос Старого:

— Смотри, сука. Пошел!

В щели показалось залитое кровью лицо человека — но даже сквозь размазанные потеки крови Сережика изумила чистота. Человек был невозможно, удивительно чистым! Щурясь на Сережиков фонарь, он на секунду замешкался, но Старый тут же с ноги его поторопил: человек вылетел из щели, неловко растянувшись на бетоне.

— Ты! Ползком давай! — срывающимся голосом закричал Сережик, от волнения танцуя на месте — у него на прицеле была самая настоящая хозяйка!

Хозяйка оказался сметливым и въехал, чего от него хотят. Отполз к стене и затих, сложив руки на затылке. Сережик въехал ему носком под ребра, но хозяйка тоненько завыл и начал корчиться на полу, словно пытаясь залезть под себя.

Тьфу, сука, чмо поганое, никакой твердости в нем, — плюнул про себя Сережик. — Даже пинать тебя в падлу, — и едва не укатился в угол, выронив волыну: в затылке сразу запекло от щедрой затрещины.

— Старый, ты че-е-е-е-е… — удивленно протянул Сережик, тряся звенящей головой.

— Ты баран. Знаешь, почему пленных бить не надо?

— А че, не надо? Ну и почему это — «не надо»? — набычившись, буркнул парнишка.

— Он может тебя специально разводить. Пока ты в трех-четырех шагах, тебя трудно достать. А тут ты сам подошел: нате, товарищ враг, ломайте мне кадык. Понял, дурила?

— И че, как он меня с пола достанет? Мордой вниз?

— Узнать хочешь? — уже не злобно, а насмешливо спросил Старый.

Почтя за лучшее не спорить, Сережик решил и впредь пользоваться чужим опытом.

А че? Грех рыло воротить, когда само прет. Че спорить-то, Старый по-любому знает че впаривает — вон, до зачистки Дом держал, считай что один — и говорили, что аж с Самого Начала. И сейчас вон — где все? Нету. А Старый — вот он, не успел появиться, как все у него в шоколаде, сидит вон на самой настоящей хозяйке, ветки ей крутит.

В Сережиковой душе даже затрепетала надежда — вот сейчас Ахмет всяко сделает себе Дом, и обязательно пристегнет Сережика. И все станет… ну, не совсем по-старому, но хотя бы… Почему нет-то? Че, вот так выгонит, что ли? Нет, своими не кидаются, а… Тут Сережика пронзила очень простая мысль, он даже удивился, как не подумал об этом раньше: а куда подевались старые Ахметовы семейники? Как так — он живой, а где они?

— Старый! Слышь! А почему… — Сережик повернулся к Ахмету, энергично возящемуся с чем-то, сидя на ногах хозяйки.

— Чего тебе? — обернулся Старый, и по крови, блеснувшей в глубине его зрачка парнишка понял, что едва не совершил одну из самых больших ошибок в своей жизни.

— Почему ты ему руки сразу не покрутил? — на ходу переобулся Сережик.

— А всю эту херню сам бы тащил, да? — весело оскалился Старый, — не, Сереж, ты вроде ушлый пацан, но иногда как ебнешь че-нибудь… Кстати, собирай давай всю эту срань и тащи на третий, к дверям нашей потерны. Что кровью ухуйкано — то на самый верх и ототри снегом. Только сразу, понял? Засохнет — все, пиздец.

Сережик поплелся исполнять порученное, размышляя о приобретенном опыте. Вроде бы ничего такого не произошло, но эти размышления словно пробили какую-то перегородку в его голове, и он как-то сразу и в целом понял человеческую повадку. Судьба снова воспользовалась ногой Ахмета, второй раз отвешивая ему пинка — первым она выпнула его из смерти, когда именно Ахмет приказал Немцу отвести к базарным чумазого волчонка, найденного среди развалин; вторым она вбила в юную голову понимание простых вещей, отчего-то упорно игнорируемое большинством живущих. Стирая куртки мертвых врагов горстями сухого снега, тут же превращающегося в вонючую кровавую кашу, Сережик удивленно смотрел внутрь себя — как многого он не замечал… Теперь он сам, сам сможет все сделать, даже если Старый прямо сейчас исчезнет так же внезапно, как появился…

Развесив стиранное на перилах, Сережик развел еще один костер и спустился вниз — че там Старый возится с хозяйкой? Спускаясь, он своим новым взглядом увидел многое, до сих пор отделенное от его понимания стеной легкомысленного, наплевательского безразличия, которую многие, можно даже сказать — подавляющее большинство, и принимают за настоящий мир.

Вон как Старый сидит — сверху его не пристрелишь, спускаться надо. Пока будешь спускаться, он тебя сам десять раз достать успеет. Даже если с пол-лестницы спрыгнуть — все равно получается, что его этот прикрывает. Нет, надо же! Это че выходит, что он и от меня всегда бочины ждет? Получается — да.

Заметив чуть намеченное поворотом головы недовольство Старого, Сережик сел на вторую ступеньку и выключил фонарь, всем видом давая понять, что помехой не будет. Тем временем его накрывало все сильнее — в голове неслась вереница кадров его жизни, неправильно понятых тогда ситуаций, неверно решенных задач — хотя все так просто… Но ничего уже не поправить, да и зачем — все идет как надо, потому что по другому просто не бывает.

Хозяйка сидел перед Старым и то плакал, то смеялся каким-то дурацким смехом, от которого Сережику хотелось подбежать к нему и пнуть со всей дури в поганую чистенькую башку, чтоб заткнулся и не дергал за что-то внутри, слабенькой, но непереносимой щекоткой откликающееся на его дебильное ржание.

Ишь, сука, весело ему. Ниче-е-е, пидарас, как Старый все у тебя узнает, че ему надо, я его попрошу, чтоб мне кончать тебя дал. Я тебя, урода, выверну, — Сережик вдруг ярко-ярко вспомнил, как они с матерью отбивались от соседей по подвалу, когда отец умер, и соседи хотели его поделить. До него вдруг дошло, что отцом бы дело не кончилось — Кузнецовы точно подбили бы остальных сожрать и Сережика тоже. Из памяти всплыл смрадный беззубый рот старшего Кузнецова — здоровенного носатого дылды, хитрого и трусливого.

Эх, жалко, сдохли падлы, — скрипнул зубами парнишка, успевший в свои годы понять, что никаких прощений не бывает, ни за что.

Я бы вас без ножа разорвал, руками, сука… И это все вы, вы, бляди, все из-за вас!

Хозяйка явно почувствовал Серегин взгляд, и несколько раз попытался рассмотреть что-то во тьме, окружающей небольшой костерок, на котором светится алым тире так и не пригодившийся Ахмету шомпол.

А вот, когда зачистка?! Как вы нас, суки?! Как, блядь, тараканов, сука, как тараканов.

Сережик, содрогаясь, вспомнил, как с неба упало что-то непонятное, жгущее и выворачивающее наизнанку. Ошалев от боли, ржавой кочергой размешивающей мозги в черепе, Сережик тогда не удержался на краю воздуховода, ведущего в огромный гулкий бункер опилосборника, и рухнул в его пыльное нутро, едва не размозжив голову о собственную казну.

Прочихавшись и очистив глаза, он заметил, что боль, сбившая его вниз, скачкообразно усиливается, стоит ему покинуть область, равноудаленную от краев и центра. Это, в общем, его и спасло — сумей он преодолеть боль и выбраться, его бы прикончил не выстрел, так газ: население Базара потребовало большого расхода, и зачистка плотно нашпиговала здание шашками. Поздним утром следующего дня, практически днем, он впервые решился пошуметь и вылез из циклона. Мертвая, невозможная тишина сразу подтянула желудок к горлу; он еще не умел принимать решения автоматически, и это спасло его во второй раз. Инстинктивно обходя свою кафушку, Сережик двинулся по пустому базарному залу в сторону главного входа, то и дело замирая и прислушиваясь. Толкнув дверь в вестибюль, он тотчас зажмурился, пытаясь выкинуть из головы маячащую перед глазами картинку, и ринулся к дверям.

Оскальзываясь на сплошном ковре неокоченевших еще мертвецов, он несколько раз поверхностно хапнул отравы, и с раздирающимися легкими вышиб незапертую дверь. Даже этой малости хватило на несколько дней, проведенных им в бреду от разламывающей голову боли в самом дальнем сарае Базара, но потом жирнеющий смрад выгнал его и оттуда.

А потом пришли чужие… Сережик исжевал себе тогда все губы, бессильно глядя, как чужаки дербанят его наследство. И все из-за этих ублюдков, сломавших жизнь уже по второму разу! Кишки им, пидарасам, выпускать надо, а не беседовать!

Че он, сколько можно лясы точить! Резать эту мразь давно пора!

— Сереж, у тебя там ниче не горит? — отвлекся от беседы с хозяйкой Ахмет: парня пора было немного одернуть, больно уж разогнал сам себя, аж запекло с его стороны.

Сука, да он че, в башке у меня сидит, гад старый?! — молча сорвавшись, дунул вверх по лестнице Сережик, коря себя за разгильдяйство — на подолах курток уже образовались поджаристые темные пятна.

Бля, вроде костерчик-то еле дышит, а вон че.

Куртки верхом еще парили, в то время как низ просох до соломенной пухлой легкости.

Ух ты, во добрые ватники-то! — по-детски легко отвлекся от мрачных воспоминаний парнишка. — А ну, че он еще там добыл.

Добычи хватало, одних сигарет три пачки; начатые, да из трех две-то всяко выйдет. Батончики из войскового рациона — стараясь не хрустеть, Сережик быстро набил рот одним из них, выпучив глаза от вязкой натуги в челюстях. Классные здоровые фонари, если раскрутить, то вываливается аж четыре здоровенных батарейки, таких же, как в их со Старым маленьких фонариках. Связка пластиковых хомутов — гуманные наручники.

Вы тут в плен кого-то брать собрались, да? — злорадно подумал Сережик. — А тут на тебе, облом. Встретили случайно Старого.

Крохотный серебристый брусочек с поролоновыми шариками на концах проводков. Это музыка, Сережик видел такие у богатых медных пацанов, заходивших пожрать вкусной стряпни Сан Иналыча. Вставив шарики в хлюпнувшие серой уши, Сережик тут же их выдернул и протер — потом, когда уши почищу. Большие складышки с прищепкой для пояса — здорово, все черные, в темноте не блеснет, не попалишься.

Интересно, а че это Старый их за хуй не считает? С поварешкой своей все ходит.

Сережик вспомнил, с каким пренебрежением Ахмет кидал их тогда в мешок, и тут же прицепил один к матерчатому натовскому ремню, стягивающему его щегольские серые штаны. Пистолеты. Так, это лучше не трогать. Протереть, сложить аккуратно, и все. Сережик тщательно перерыл кучу добычи, складывая обоймы рядом с глоками. Теперь ихние волыны посмотрим.

Да-а, во уебище-то, — неодобрительно оглядел Сережик положенную на колени винтовку. Кургузый пластиковый приклад, короткий штырь ствола неладно вылазит из корявого нагромождения черного пластика и такого же черного алюминия. На узле газоотвода торчит высоченный складной намушник, на салазках странная коротенькая оптика — сплошь острые выступающие углы, вся какая-то рифленая, в руках держать несподручно, ужас один. С такой по завалам не полазать, среди арматурки-то, наскрозь проросшей кустами. Сережик развязал хрустящую запекшейся кровью футболку.

Эх, бля, забыл состирнуть. Ладно, по утрянке.

Вывалил магазины. Присоединил, выкинул патрон. Затвор работал как-то мелко и неразмашисто, чувствовалось, что немного грязного снега с песочком — и все, тушите свет, ведите люсю.

Гавно у них волы-ы-ы-ны, — зевнул угревшийся Сережик, потихоньку вырубаясь.

— Когда кто-нибудь из вас последний раз видел хаслинского?

Народ молчал. Ахмет видел, что молчат из инстинктивного желания противостоять. То, что он стоит здесь и задает вопросы, в их глазах уже огромная уступка. Ладно.

— Не увидите больше. Хасли — все, зачищены, до земли. Сейчас это чмо расскажет, как это все было. Давай, бибис. Подробно, понятно, с расстановкой.

Литовец начал рассказывать, поначалу запинаясь через каждое слово. Ахмет уж собрался достать кухарь и немного поковырять ему возле уха, но внезапно догадался и потянулся собой к голове врага, распутывая нервно сокращающиеся белесые трубочки. Дело пошло на лад — рассказ пошел побойчее, оставалось только подправлять в нужную сторону. Пыштымцы слушали молча, не перебивая и даже не шевелясь. Когда рассказано было достаточно, Ахмет насмешливым «Ачу уш докладас»[32] прервал докладчика и обратился к мужикам:

— Вижу, поняли. Какие мысли, братва?

Сразу несколько человек мельком глянули на примостившегося с краю круглоголового невысокого парня, которому можно было дать и тридцать, и полтинник. Ахмет постарался опередить, оставляя инициативу за собой:

— Солома, народ на тебя косится. Скажи.

— Ну-к, че тут скажешь. Ты как отзываешься, друг-товарищ?

— Ахметом. Слыхал?

— А должен был? — усмехнулся Солома, — да так, краем уха. Че-то говорили, кто медь таскал.

Повисла пауза. Оба старших сидели, словно забыв об имеющем место базаре, углубясь в какие-то воспоминания.

— Ахмет, значит. Минный человек. Ты вот че, Ахмет. Пока мы тут все до кучки собранные, ты объяви свой интерес. Зачем ты пришел, черта этого привел, зачем заставил его все это рассказывать. И как под раздачу не попал, тоже поясни.

— Тебе сдается, что эта мартышка вам тут по ушам проехала?

— Обожжи, Ахмет. Проехала, не проехала — дело шашнацатое, ответь, что спрашиваю.

— Спрашиваешь? — прищурился гость, однозначно заставляя либо уточнить, либо настаивать.

— Интересуюсь, — поправился Солома.

— Тады другое дело, брат, — резиново улыбнулся гость, — я вернулся, и увидел здесь морг. Повезло, увел Аллах за день до того. С раздачей ясность?

— Вроде как.

— В каком роте?

— Да. Ясность.

— Ништяк. Я ушел снова. Были еще дела. Вы как раз после меня подошли.

— Ты объявляешь, что это твое? — мгновенно подобравшись, Солома коротко махнул рукой вокруг.

— Мы решим это.

— Ты объявил или нет? — Солома напрягся уже до ножей.

— Смотри, Солома, — миролюбиво ответил Ахмет, — мы можем решать этот вопрос сейчас, а завтра зачистят Пыштым. Я пришел, чтоб этого не было. Предлагаю сперва разобраться с этим головняком, а потом решать остальные вопросы. Чтоб было понятно, я не очень рассчитываю жить дальше. Мне надо их крови.

— Зачем тогда намекаешь, что я в твоем сижу?

— Это по справедливости. Я че, лашкамой тут, кочумать? Кирюха из моего Дома вышел. На раскрутку мой патрон брал, колхозников я ему слил.

— Что, и очевидцы есть? Обосновать можешь? — продолжал буровить Солома.

Но от этой, отдающей гнильцой подачи, по мужикам пронесся легкий гул неодобрения. На самом деле, какие еще очевидцы, когда они сами, задыхаясь, вытаскивали их отсюда крючьями.

— Обсмеешься — есть. Пацан, что при столовке базарной шнурковал. Колхозник, у которого Кирюха брал бациллу. Не горячись, Солома. Я не сказал — дай. Мы люди, и поэтому, как людям положено, сядем и поговорим, когда это будет надо. Сейчас как брата прошу — отложи этот вопрос.

Мужики поддержали уже открыто:

— Да, Солома! Нехай мужик скажет! Потом разберемся!

— Ништяк. Раз опчество так считает. Чего конкретно ты хочешь?

— Я конкретно — пива с воблой, — поняв, что нормальный разговор кончился, резко ответил Ахмет, начиная давать ход сжатой до предела злобе, — ты че, братишка, рамсы заплел? Сядь! Ты не запарил, чему людское учит? Ты слыхал, что педрила излагает: Пыштым почистят не сегодня-завтра! Или тебе хозяйки в кенты годятся? Твоих людей мочить налаживаются, а ты с меня тут интересуешься — «че я конкретно хочу»?! С тебя я, падаль, потроха твоего сучьего хочу! — процедил Ахмет, вскакивая и вынимая кухарь.

Ручка словно пронзила все тело током — Ахмет изумленно наблюдал, как плавно летит в воздухе крохотная капелька слюны, вылетевшая из его рта; звуки пропали, остался лишь скрип, слышанный им на озере, когда вокруг него, разрывающего слабое человеческое тепло рыбаков, сновали серые тени.

Эйе. Эйе пришли, — отчужденно подумал Ахмет, зачарованно глядя на все еще парящую капельку. Капелька, содрогаясь и медленно крутясь, начала загибать траекторию, опускаясь на бушлат Соломы, медленно тянущего руку к поясу. — Какая она, оказывается, прозрачная.

Эйе облетели весь подвал, пронизывая замершие тела людей, кружась и отскакивая друг от друга.

Почему вас так много? Вас же девять? — подумал Ахмет и чуть не рассмеялся — эйе не надо ни о чем спрашивать, они все равно не ответят. Достаточно захотеть знать — и знание тотчас само подворачивается под руку, остается только ощутить его всем телом; а если хочется его сохранить и знать потом человеческим, нужно только отделить от целого кусочек, самый похожий на целое, такой, какой может поместиться в маленькой и медленной голове.

Просто стало больше камней, и я могу удержать в них эйе. Значит, камней стало больше поэтому? Ого, да он, сучонок, стрелять в меня собрался.

Эйе, уловив разрешение сожрать трепещущее злобой и страхом мутно-желтое человеческое, окружили его, вопросительно замерев и повернувшись к своему…

Нет, я им не хозяин. Друг? Смешно. Какое человеческое, ничего не значащее слово… Кто я им? А они мне? Нет, они мне — эйе; это ясно, но кто я им? А какая, собственно разница. Слова, просто слова, — к своему багучы. Вот. Они мне эйе; я им багучы. И все. Зачем пытаться заменить одно слово другим? Это же просто слово — что ему назначишь, то оно и обозначает.

Соломино человеческое вмиг оказалось разорванным в клочья, тотчас погасшие и впитавшиеся в мутные тела эйе. Ахмет услышал низкий, протрясающий до печенок гул, с огромной скоростью приближающийся откуда-то сверху. Поняв, что вылетает обратно, он только и успел, что быстро шагнуть к начавшему закатывать мертвые глаза Соломе и воткнуть ему кухаря в правый глаз — самое близкое из всех смертное место. Выскакивая обратно, Ахмет удивился, что не заметил, как и куда делись эйе. Он знал, что сейчас они сидят в брюликах, вплавленных в рукоять, но перемещения не засек.

На правой руке оказалось что-то теплое. Ахмет обнаружил, что держит на ноже обмякшее тело Соломы, и резко выдернул нож. Труп мягко сложился в кучу у его ног. Обратив внимание на пыштымцев, с белыми лицами таращащих глаза куда-то выше него, Ахмет тоже повернул голову вверх, но ничего, заслуживающего внимания, не заметил.

Проснувшись в полной темноте, Сережик по ноющему пузырю понял, что проспал больше полночи. Толкать Старого явно еще не стоило, пусть спит, решил Сережик. Старый дрых тихо, даже в могильной тишине каземата Сережику пришлось прислушаться, прежде чем он смог уловить его странное медленное дыхание. Нездоровое, не по хорошему щекочущее что-то в темной глубине ощущение, когда видишь спящего сильного. Вот он, беспомощен, делай с ним что хочешь. Твое время. Что-то похожее шевельнулось и в брюхе мальчишки, но он тут же ойкнул и сел, сбросив остатки сна — его лица коснулось что-то бесплотное, прохладное и быстрое, словно порыв ветерка. Однако чуть влажноватый, с подымающейся из тоннеля железнодорожной кислецой воздух подземелья оставался неподвижным. Тело Сережика мгновенно поняло, что, почему и с какой целью пролетело сквозь него, но голова, не имеющая подходящих слов, от осознания уклонилась — у нее и без того хватало забот. Предстояло провести хозяина по балкону, ничего не уронив и не зацепив, найти проход в туннель и не наступить на наложенную вчера кучку. О насущном голова думала легко, и потому сразу подыскала нужные слова для первой мысли наступающего дня: «Надо б подальше отходить, срать-то…»

Вернувшись и подкинув дров, Сережик спохватился, что не сунул в карман пистолет, с которым Старый вчера велел ему отныне не расставаться. Пистолет очень нравился Сережику — он ловко сидел в руке, и мощно отдавал в ладонь силой и уверенностью, наполняя тело желанием драки и победы. Тщательно пристроив глок сзади за поясом, Сережик сходил за снегом и наполнил кружки. Наверху трещали от мороза кусты, и ясное черное небо, только-только начавшее сереть, безразлично щурилось на маленького теплого человечка посреди занесенных снегом руин съежившимися от стужи звездами.

Пододвинув кружки к занявшейся балке, Сережик передернулся всем телом — морозец, прихвативший за влажную со сна одежду, все никак не желал отцепиться, не боялся слабого еще костерка. В голове было неясно и тревожно. Начинающийся день не давал Сережику покоя — Старый вчера сказал, что сегодня в полдень они пойдут на базар вместе. Перспектива овладения Домом казалась такой несбыточной утопией, что Сережик даже тихонько фыркнул сквозь зубы, недоверчиво косясь на спину Старого.

Он давно уже заметил странную штуку — то, что без Старого казалось правильным и нормальным, в его присутствии съеживалось и теряло всякий смысл; и на первый план выходило совсем другое, которое без Старого смирно лежало где-то в самом дальнем закоулке сознания. Вчера, до этого базара про крыс, когда они со Старым еще только вернулись с базара, Старый втирал ему про то, что как захочешь, так и будет. И все казалось таким правильным, само собой разумеющимся, что Сережик даже недоумевал — отчего не делал так раньше, закрывая глаза на очевидную нелепость таких загонов.

Собаку доели вчера. Вот хочу! Дайте мне собаку! Рыжую, чтоб жирная была, и короткошерстную… Ну? Где? Че, нету? Правильно. Нету.

Представил шкворчащий кусок, роняющий ароматные капли на шипящие головешки. Слюна просто хлынула, заполнив весь рот. Переглотнув, Сережик ехидно глянул на неподвижную спину.

Ну че? Я ж пожелал. А где собака-то? А?

Да только от такой правоты легче не становилось. Даже наоборот: когда Сережик был заодно со Старым, каземат не казался ему таким огромным и враждебным, Сережик чувствовал себя чем-то, кем-то, способным что-то сделать с этими стенами, высокомерно молчащими о чем-то своем. Правда, непонятно — что; и еще менее ясно — как, но что-то такое чувствовалось абсолютно отчетливо. Задумавшись без мыслей, Сережик тяжко вздохнул и наклонился над кружками — точно, че-то маловато будет, надо добавить снежку.

А наберу-ка я сразу побольше, че как мудак с кружками бегать. Останется, выкинуть недолго, — мудрость снизошла на Сережика не сама по себе: вспомнив о пистолете, ему не терпелось поупражняться в быстром выхватывании, а такие дела, пока они смотрятся как клоунада, лучше делаются в одиночку. Отстегнув от одной из курток капюшон, Сережик затолкал его на правую сторону пазухи и скользнул в приоткрытую дверь потерны.

Х-х-х… нет, щас… Х-х-хоп, нет, еще разик, щас… Х-х-хоп! Во. А ну, еще… Блин, точно этот говорил, так малехо побыстрее выходит… А ну. Х-х-хоба! Сонные руки разогревались, на пятый раз получилось не то, чтобы совсем уж быстро, но почти правильно. Пальцы ладно скользнули на места, не тратя лишних терций на охват, стремительно потащили невесомое тело ствола, разворачивая его на цель, а к кожуху уже летела левая, чтобы встретить холодную спинку на полувыпаде и придержать ее чуток, пока пистолет уходит вперед, на линию прицеливания; левый шаг, правая чуть отстает, приседаем, к цели обращено только полтела, отпущенный кожух затвора пошел по рамке вперед, выковыривая из магазина и топя в патроннике ладное тельце патрона, теперь гладим шар, ага, левая, сделав оглаживающее пустоту движение, подхватывает мизинец и безымянный… Эх! Затвор клацнул, сообщая Сережику о том, что он тормоз. Старый говорил, что лучший выстрел навскидку бывает тогда, когда все сливается в одно плавное движение, выходящее из брюха.

«Когда есть плавность, быстрота будет расти сама. Главное — чтобы тело запомнило все не через жопу, а правильно. Тогда будет плавно. А если плавно и тело прется само от себя, то скорость будет расти всегда, сама, уже без твоего желания. Нет предела, хочешь верь, хочешь — проверь. Только вытаскивай ствола ну хоть раз десять в день, но всегда, чтоб память не остывала. Поначалу вообще каждую спокойную минуту, этот пистолет, хе-хе, полезней дрочить, чем свой. Когда плавность будет, всегда, без провалов, считай, что ты опередил всех, кого знал раньше. Но это не все. Кого раньше знал — че? Справились они со своим врагом? Нет. Легли. Чтоб жить, ты должен быть лучше.»

Потерна от постоянных прицеливаний показалась втрое длиннее. На лестнице целиться в темноту было гораздо неудобнее, и Сережик сунул ствол обратно, благоразумно опасаясь разбить морду на обледенелых ступенях. Здесь, наверху, натекший с улицы мороз ощутимо щипал за нос, легко прохватывал неподсохшие шмотки, и Сережик запахнулся, стараясь не хрустеть звонкими от стужи кусками штукатурки. В щитовой прислушался и только было решил двигаться дальше, как сверху, со второго этажа столовой, донеслась еле слышная возня.

Сердце сразу забилось тяжело и гулко, щеки и уши загорелись — организм готовил себя к драке, прокачивая кровь в боевых количествах. С пистолетом страшно не было. Хотя страшно все-таки было, но по-другому, в таком страхе нет тупости и бессмысленности; если даже и пойдет не так — враг ничего не получит бесплатно. Заплатить ему придется. Значит, если и сдохнуть, то не задаром. А если не задаром — то вроде как и насрать: рано, поздно, конец один.

Это, наверное, и есть — по-человечески, — догадался Сережик. До чего хорошо, правильно иметь оружие — не чувствуешь себя подлой мокрицей, способной лишь убегать и поглубже закапываться в дерьмо!

Высовывая голову с лестничного марша, Сережик уже хотел, чтоб враг оказался одним из тех пидоров, что засели в его базаре; но все было проще. Старую, позавчерашнюю шкуру, повешенную на торчащий из стены провод, пыталась сорвать небольшая короткошерстная сука, огненно-рыжей масти.

День Рождества под стать утру, тихий и солнечный. Руины покрыты пухлым искрящимся снегом, и выглядят так безмятежно, что даже не рвут душу, напоминая о грубо оборванной человеческой жизни, некогда согревавшей изнутри эти закопченные стены.

Вдоль бывшей улицы Ленина по нетронутой целине тянется глубокая борозда. Выглядит она странно — так по Тридцатке уже давным-давно никто не ходит, любой след извилисто петляет по руинам, проскваживая дома и присматривая за тылом, отсекая возможные хвосты и стараясь не лезть на глаза. А тут — прямая, видно, что оставившим этот след наплевать, идет по нему кто-нибудь или нет, и как-то сразу становится ясно, что возвращаться идущие не собираются. За обвалившимся внутрь себя кинотеатром «Мир» след резко берет влево, ныряя в подъезд пятиэтажки, от которой осталось около трети — остальное топорщится из-под снега шлаковыми панелями. Оставив волокушу с формой в подъезде, Ахмет с Сережиком поднялись на второй.

Ахмет оставил Сережика в коридоре, а сам осторожно выглянул в комнату, выходящую на сторону Базара. Вряд ли, конечно, пыштымские настолько тщательно пасут район, но всегда лучше перебдеть.

— Мы че сюда?

— Осмотреться надо. Дымок чуешь?

— Ага.

— На кухне глянь, может, есть че-нибудь типа стула. Только не шуми там особо.

Поковырявшись на кухне и в ванной, Сережик притащил облупленный водонагреватель с уцелевшей табличкой. «Ariston» — скривившись в ожидании боли, прочитал Ахмет — у него дома висел точно такой же. Однако ничего. Не екнуло, на сердце осталась ровная ледяная пустота. Ахмет удивленно осмотрел мертвые, безболезненно шуршащие и рассыпающиеся под пальцами внимания картины прошлого и смел их со стола — прошло и умерло; нечего теперь. Есть сегодняшние задачи.

Базар признаков жизни не подавал. Эх, монокуляр бы сейчас…

— Давай, садись рядом. Слышь, малой, ты вот что: когда вот так по дому напротив противника ходишь, смотри всегда, что за тобой. За тобой всегда должно быть или темное помещение, или что-нибудь черное.

— Понял.

— О, глянь. Это кто постарался? Немец? — Ахмет ткнул в кусок обледенелой тряпки, безжизненно свисающей с загнутой гардины, высунутой из оконного проема.

— Он. Караулам никогда покою не давал, как сдует — идите, говорил, снова делайте. Их дофига по всем домам вокруг. Это же че — ветер смотреть?

— Да. А че, у вас снайпер был? Не знал.

— Не, не было. Иногда Немец с Кирюхой с верхнего поста че-то смотрели в прицел по кругу, карабин-то у него еще с оптикой был, помнишь?

— Не видел.

Хоть дымок и чувствовался совершенно явно, видно его не было. Плохо. Надо обязательно вычислить, где сидит толпа, тогда станет ясно, где расставлен караул. Люди всегда повторяются, и выставляют часовых на одном и том же расстоянии от лежки.

Эх, как меня эта сучка рыжая вымотала, вообще как чурбан, ниче не чую.

— Сереж, а ты ниче, не боишься?

— Ну… Че, Старый, совсем все хуево? Думаешь, нас сейчас со всех стволов встретят?

— На вопрос ответь.

— Да как-то… Нет. Не очень.

— Смотри. Ты, главное, помни — ты домой идешь, к себе домой. Тебе это главное. Помни, они — никто. Они в твоем Доме, и веди себя соответственно. Захотят под тобой жить — будут жить. Не захотят — не будут.

— Старый, ты реально? — округлил глаза Серега, — ты… вот так, один?

— Почему один. С тобой.

— Не, Старый… Я че-то…

— Щас пройдем — или не пройдем, — перебил Ахмет юного Хозяина, — если не пройдем — они выиграли, мы в проебе. Если мы пройдем — то наоборот. Наклоним все, без сомнений. Если нас убьют, сам понимаешь, волноваться не о чем. Так?

Жестоко усмехаясь, Ахмет вперил взгляд в наливающиеся страхом глаза Сереги. Все решалось именно сейчас. Исход ситуации, боя, да всей оставшейся обоим жизни лежал именно в глубине глаз Сережика, впервые персонально взятого судьбой на излом. Сейчас в его человеческом возьмет верх или Огонь, отличающий рожденных для Власти от рожденных для строя, или… И что бы не победило, это будет навсегда, даже не до смерти, а навсегда. Или ты выходишь из обреченного, но безопасного и уютного строя на режущий ветер навсегда одинокой свободы, кажущейся стоящим в строю сумасшествием, или остаешься навсегда, и передумать уже нельзя. Предложение не повторится, такое предложение делается не всем, и не все из достойных его принимают.

Ахмет безучастно наблюдал за сменой оттенков человеческого, часть которого иногда видна сквозь глаза людей. Пришло понимание, что весь этот спектакль — не его работа, хоть и разыгран именно им.

Той силе, что ставит нас в разные условия, абсолютно по барабану — будут ли живы те или эти. Вот и сейчас.

Ахмет чувствовал, как огромный Мир склонился над крохотной пылинкой Сережика, и холодными глазами наблюдает за происходящим, совершенно не обращая внимания на то, что кажется важным людям. Просто еще одно отражение вечного боя, который и есть Мир.

Страх, влажно клубящийся в глазах паренька, ушел внутрь. Он никуда не девается, страх с человеком навсегда, но вот кто будет старшим, решать все же человеку.

— Да похуй! — блеснув новорожденным стальным безумием, Серега поднял взгляд на Ахмета и вскочил на ноги, — пошли! Хули ждать!

— Пошли, товарищ Базарный.

— Только бы пройти! Сука, через одного перестреляю, но, бля, выстрою! Блин, Старый, я сейчас как будто…

— Знаю, — перебил Ахмет, — прет, как в костер сушняка навалили, да?

— Точно. И как…

— Помолчи, — резко перебил Ахмет, — держи это при себе. И это, «перестреляю», ты это брось, понял? Стрелять кто любит, долго не живет. Это не мусор, а люди. Твои люди, понял? Хоть ты их и не знаешь еще, но это твои люди. Теперь. Ты их не стрелять должен, а беречь. Хотя иногда стрелять — и есть «беречь»… Ну, бери веревку-то. Сзади потащишь. Я первый, если меня вальнут, не вздумай волыну с плеча дергать, только время потеряешь. Тут же падаешь, и за кусты, хоть немного, а прицел собьет. Потом до откоса, и к сороковой школе. Повезет, так уйдешь. Как в подвале разрядить, знаешь. Готов?

— Готов!

— Ну, айда, что ли.

— Че, здесь?

— Здесь. Серега, смотри и запоминай. Будешь потом на кого охотиться — пригодится.

Старый влез на торчащий из земли валун и снова оглядел дорогу.

— Все начинается с остановки колонны. Поэтому — минируем. Первый борт должен встать там, где ты наметил: твои люди не должны бегать, они должны стрелять, с первой секунды до последней. Значит, первая закладка — вот здесь. Расстояние от поворота какое должно быть?

— Какое?

— Э, это ты мне скажи. Зачем стопорить колонну именно перед поворотом, понимаешь?

— Чтоб из пулемета вдоль дороги херачить?

— Точно. Смотри, головная взорвалась, колонна встала, наши начали ее мочить с той стороны дороги — что на остальных делают?

— Спрыгивают. Тоже шмалять начинают.

— Где падают?

— Ну… Вот, сюда вот. Так и кювет, и машины прикрывают. Да, точно. Они спрыгнули, очухались, и только начинают по нам стрелять, а вдоль дороги их наш пулемет — ху-у-як! В бочину!

— Точно. Страте-е-е-ег, — насмешливо протянул Старый, — значит, какое расстояние от поворота, за которым сидит твой пулеметчик, до закладки?

— Так… — хищно прищурился Серега, — сто — маловато… Сто пятьдесят. Да.

— Хуй на. Два броска гранаты, не больше. И то, это только для того, чтоб те пулеметчика гранатами не достали, и чтоб своей закладкой не погасить. Пулемет в упор — это пиздец. Когда с фланга, неожиданно, да в упор начинает пулемет, это все. Воевать неохота, вообще. Под себя залезть охота. Времени мало, надо их сразу так охуярить, чтоб они даже мама сказать не успели.

Ахмет спрыгнул с каменюки и подтолкнул Серегу к следующему холмику:

— Главное, смотри… Не. Пошли, дойдем. Лучше сам увидишь. Так и пацанам лучше объяснишь.

— Чево?! — остановился Сережик, — че ты сказал?!

— Че? — включил дурочку Ахмет, — че я сказал?

— Ты че, хочешь сказать, это я ими командовать буду? Ты че, Старый?! Совсем… — тут Сережиково нутро взорвалось острой болью: Старый как-то незаметно подтек к нему на удар и несильно, но садистски точно ткнул кулаком Сереге под солнышко.

Парнишка подробно исполнил осененный вечной традицией танец получивших по солнечному сплетению. Когда он, наконец, встал с колен и протер губы от рыготины горсточкой рассыпчатого снега, сквозь сверкающую радугу слезящихся глаз он заметил Старого, покуривающего на торчащем из-под снега скальном выходе. Старый пошлепал ладонью по камню рядом с собой.

— Сереж, присядь вот. Все? Нормандяк?

— Че? А… Все…

— Понял?

— Понял…

— Скажи тогда.

— Че сказать? За че ты мне ебнул? Чтоб не спорил.

— Не, Серег. Чтоб ты как сопля не спорил. Понимаешь — про соплю?

— Да вроде да.

— Ты это, давай без вроде. Вроде — это в роте. Командира, у которого хоть что-то «вроде», солдат слушать не станет. Рот у командира не для всяких штук, а для команды. Половина людей, которых ты ведешь в бой, последнее, что в жизни слышат, это твою команду. Нахуя им напоследок блеянье слушать, а? Им и так помирать, хватит с них неприятностей. Пусть они слышат нормальную команду, которую можно понять только правильно. Пусть чувствуют, что они умрут, но дело — дело лежать не останется, дело сделается. Чуешь?

— Да. Кажется, въезжаю, — Сережик смотрел куда-то сквозь чахлый березовый лес.

Перед ним сейчас поворачивалась новой стороной выбранная им доля. Ахмет смотрел, как по лицу паренька пробегают страхи, сомнения, неуверенность — как все знакомо… Однако бобик сдох, и назад пути нет. Было видно, что парнишка понимает и это, и понимает вполне отчетливо: вон как набычился, мордочка стала жесткая, прям как у взрослого мужика…

— Ладно. Пошли дальше покажешь.

— Обожди, докурю. Пока курим, я тебе одну мыслю прогоню. Ты говорил, тебе семнадцать?

— Да, можно считать, что так. Совсем чуток остался.

— Вот. Семнадцать. Помнишь, я тебе про Гражданскую и Великую Отечественную рассказывал?

— Ну, помню, канешно. И че?

— На Гражданской, это которая раньше, первая была, был такой пацан, почти как ты. Аркадий Гайдар. Скотиной он, конечно, был беспредельной, животным отмороженным, но дело не в этом. Дело в том, что он командовал полком. Полк — знаешь, че такое?

— Точно не знаю, но — дохуя… А сколько, Старый?

— Полторы тыщи рыл.

— Оба-на… — удивленно выдохнул Серега, — и че, как он справлялся?

— Не знаю. Знаю только, что не лажа это, точно все. Справлялся вот. А было ему на два года меньше, чем щас тебе.

— Ни-ху-я… Ох и семейка у него была, наверно…

— Нет, Сереж. Тогда по-другому как-то было. Все равно — охуеть, да?

— Да-а-а-а… Слышь, Старый. Вот не ты бы мне это прогнал — ни в жисть не поверил бы.

— Вот. И народ у него был, тот еще народ. Твои по сравнению с его парнями — сама мудрость и понимание общего хода. А у него были полностью отвязанные отморозки, с полной башкой тараканов. Я когда ставлю себя на его место, то не уверен — справился бы с такими, нет ли.

— Да ну? — недоверчиво протянул Серега, но Старый оборвал базар, хлопнув себя по коленям:

— Вот те и ну… Ладно. Айда дальше.

Кресло Сатила, так и не успевшее стать креслом Норы Мэрфи, было очень удобным и приятно, успокаивающе пахло кожей, сандалом подлокотников, трубочным табаком, каким-то экзотическим парфюмом. Получив назначение, Аня велела оторопевшим от такой новости сотрудникам не тревожить ее хотя бы полчаса — дескать, надо получить коды, обновить записи в базе, еще что-то — а сама, надев гарнитуру, залезла с ногами в огромную кожаную ладонь, согнутую уютным ковшиком, и задумалась — ни о чем и обо всем сразу.

Да, это, конечно, было огромным, совершенно невероятным Достижением; теперь ее резюме позволит ей претендовать на шестизначные контракты. Она больше не мусор; вернее, не самый последний мусор. Не самый. Кое-кому теперь придется засунуть себе в задницу эти едва намеченные, но такие поганые ужимки за спиной — в баре, в фитнесс-центре, везде. Теперь можно смотреть на всех этих граждан «цивилизованных» стран даже не прямо, а с эдаким небольшим наклоном в их сторону — что, съели? Да, русская, чего уж там. И все равно, заметьте, я, русская — ваше руководство. Будьте любезны — сейчас я отдам распоряжения, а вы, «культурные и цивилизованные», пойдете их выполнять. Точнее, побежите. А кто будет бежать медленно, — Аня развеселилась окончательно, — будет наказан. Да, наказан. Вот вызову, и стану плющить вас так же, как та сука в учебном центре…

«Вам, понимаю, нелегко, мисс Суйзеп… Новая среда, культурный шок…» — протянула, злобно блестя возбужденными глазами Аня, передразнивая навсегда врезавшуюся в ее память стерву-инструкторшу из Гуманитарного Корпуса. — «Но правительство США намерено оказать Вам всю необходимую помощь, мисс Сайзеп…»

Может, вызвать эту тварь прямо сейчас? И спросить: ну, мисс Хуарец? Довыебывались? Хотя ладно; пусть помучается, сука.

Аня удовлетворенно припомнила, как последнее время сжимается при ее приближении эта тварь, вдоволь напившаяся ее крови в самом начале.

Ладно. Пока есть чем заняться и без этой суки. Когда приедет новый босс, нужно сдать ему дела так, чтоб он сразу призадумался — а не оставить ли меня замом.

Кухня директора оказалась весьма обширной: Аня не смогла просмотреть даже половины текущих обновлений, как пролетел час, появился и исчез первый посетитель, потом пришла тимлидер логистов, мялась-мялась, но ушла, так и не выйдя за рамки проблемы, явно служившей лишь поводом к визиту; пропустив ланч, Аня просматривала только заголовки ситуационной строки, успевая при этом отвечать на вызовы от удаленных сервисов. YES теперь нажимался куда увереннее — Аня больше не вчитывалась в документы, утверждая рутинные, периодические подтверждения оптом. Утвердила она и изменение параметров цели для интеллектуальных минных полей — да и вытащи она на свет Божий список непонятной цифири, ничего бы не изменилось: чай, Вест-Пойнтов не кончали…

После ланча, выведя на монитор карту оперативной обстановки, Аня подняла брови и озадаченно изучила историю Ахметовой активности в ее зоне. Даже ей, бабе, было со всей очевидностью ясно — в район вошла некая группа террористов, и пока их не переловят, покоя не будет. Тут ее обожгла шальная мысль — если смену не прислали сразу, может, у штаба нынче коротковата скамейка запасных? А не ее ли это шанс — из той породы, что подворачиваются раз в жизни? В любом случае, то, что она не сидела сложа руки — тоже ляжет в ее профайл. И когда-нибудь аналитическая программа выдернет из огромной базы именно ее строку…

Аня решительно ткнула курсором в контакт-лист.

— Это Соассеп. Спасибо, Джин. Исполняющей обязанности. Нет. Не знаю, может, на пару дней… Доктора Лисви дай мне, пожалуйста. Как раз с ними? Хорошо, не надо, пусть работает. Джин, поторопите дока с бальзамированием, борт за телами придет уже вечером. Да. Нет, лучше дойдите сами.

— Хэзл, это Соассеп. Приготовьте флаги, три. Нет, американских граждан трое. А откуда я знаю… Мисс Хэзл, вы меня поняли? Прекрасно. Просто сделайте то, что я сказала. Все.

— Мистер Томас, добрый день. Это исполняющая обязанности директора. Зайдите ко мне сейчас же. Да. I — say — now. You understand? — не отказала себе в мстительном удовольствии Аня. Впрочем, оказалось, что эстонец, выполняющий обязанности Командира, уже зачем-то ехал к ней, — ах, вот как? Через? Прекрасно. Постарайтесь не задерживаться.

Ладно, господииин ывро-пееетс, я сейчас дам тебе клюнуть из бюджета дяди Сэма. Но ты мне за это спляшешь, селедочная морда, камаринского.

— Мистер Грин? Соассеп. Да, спасибо, Грин, но я пока что и. о. Грин, подготовьте к 8.00РM четырех парней посимпатичнее, в парадной форме — сопровождать тела погибших и в траурный караул. Не знаю, борт придет вечером, как узнаю — сообщу. Нет. А, да, вот еще — в районе получаса к офису подъедут эти бастардс из Erynis. Я слыхала, ваши маринс не очень их любят… Да. Да. Нет, это уже… Будет вполне достаточно, если они поймут, что это федеральное учреждение Соединенных Штатов, а не дешевая забегаловка. Да-да, именно — как к себе домой… Вот. Именно, Грин, я как раз это и хотела сказать — уважение… О кей, Грин, увидимся.

— Па-а-а-т-тянись! Ходу, братцы, ходу! — прикрикнул Серега на своих людей, срываясь на юношеский фальцет: пыхтящие мужики немного подрастянулись на заметенном подъеме.

— Эй, Буденный бля, не загони народ… Им воевать еще, — тяжко выдохнул Ахмет, подымаясь вслед за Серегой на гребень.

— Ни хера. Еще тебе — минировать, им позиции занимать, опять же инструктаж… И так слишком долго идем.

— Слышь, пока народ не подошел… — Ахмет подтянул парнишку за погон волыны, — переставь. Этого, Евтея с тем, цыганистым…

— Ты про Сытого, штоль?

— Не знаю, как отзывается, этот, в малахае-то рыжем…

— Ну, Сытый. Сытых фамилия. А че, Старый? Зачем?

— Слушай. Сделай, чтоб в эти двое конце оказались. Они против фуры не должны попасть, третьим и четвертым от меня. Там самая жопа будет. Ставь в конец самый, я их сам проинструктирую. А че да зачем — потом разотру. Ладно, все, народ идет.

Правильно забитая колонна четко выстроила зарождающийся Дом. Так бывает всегда — когда люди обнаруживают войну, они быстро избавляются от лишнего. Сомнения — лишнее. Человек с сомнениями приносит беду всему подразделению, это он постоянно отстает, теряет доверенное имущество, ломает единственную лопату, попадает в плен. Его надо постоянно выручать и подгонять. Потому сомневающихся ненавидят все, и товарищи по оружию, и командиры.

Особенно командиры. Это оттого, что подчас сомневающийся заставляет командира стать убийцей — от приносящего несчастье надо избавиться, и командир вынужден отделить сомневающегося, послать его на смерть вместо нормального бойца, чтоб подразделение получило с его смерти хоть немного выгоды. Делается это всегда обманом, и от этого командир ненавидит сомневающихся еще сильнее: негодный для войны человек заставляет командира обманывать и убивать своих, что делает войну совсем уж поганым занятием. Вот что самое хреновое на войне. Не страх, не смерть, не ее насмешливая и бессмысленная несправедливость, а именно это. Страх проходит, а это — нет, оно намертво впивается в душу и лежит на самом ее дне тяжелой склизкой тухлятиной. Именно это будит тебя посреди ночи через десяток лет, и ты к концу второй сигареты в тысячный раз повторяешь все те же расчеты и делаешь все тот же вывод — да, я тогда поступил верно, и идешь обратно в постель, а на душе все равно лопается корка, и что-то жгучее сочится из трещин.

Но войну не бросишь и не уйдешь — вот что на войне и самое плохое, и самое хорошее. Поэтому…

Поэтому сделаем так, — решил Ахмет и окликнул углубившегося в изучение трофейного бинокля Серегу:

— Сереж, у тебя Губа и этот, в пальте обрезанном, че делают?

— Лесхоз, что ли? Ленты их снаряжать посадил, а че?

— Пожрали они уже?

— Да, а…

— Иди отбивай их. Остальных сюда давай.

— На хера, Старый? Ты же говорил, наката подождем?

— Не будет никакого наката.

Сережик только недоуменно косанул на Старого, но, ничего не сказав, скрылся за дверью.

Кидать — очень опасная штука. Такого вообще не бывает: кинуть — и потом спокойно спать. Кидалу всегда находят и наказывают. Короче, кидать нельзя. Как бы. Но уж если ты собрался кого-то кинуть, то кидать надо сразу на все. Так, чтоб прокинутого раздавило, расплющило, окончательно и бесповоротно, в говно, в парашную грязь, до паморок. Если ты не умеешь кидать ТАК — на все, на полную, до кости, до последного гроша — не берись. Убьют, без вариантов.

Мастера никогда не кидали по-другому. Уж кто-кто, а они всегда умели кидать, и всегда делали это даже не оптом, а тотально. И когда они кидали кого-то, упираться было бесполезно, даже если жертва видела все их движения насквозь: при равном мастерстве выигрывает всегда тот, кто тяжелее. Мастера всегда ухитрялись к выходу на ринг весить больше; а что до мастерства… Ничем, кроме кидалова, они не занимались уже много веков. Есть даже мнение, что много тысячелетий, но эту информацию пока не проверить.

Нынешний бросок поначалу тоже развивался четко по графику: жертва, как обычно, велась на щедро раскиданную гнилуху и отождествляла себя с разными «государствами», якобы здорово отличающимися между собой и преследующими «разные интересы». В этот раз получилось даже особенно профессионально: особо продвинутые животные дошли даже до того, что начали отождествлять интересы скота и работников бойни. Высший класс работы.

Пришла, пришла пора жатвы, стадо готово. Мозги надежно взболтаны и выхода не найдут, хотя вокруг и нет никакого забора — самые надежные заборы те, что существуют лишь в головах. Мысль о сопротивлении не то что представляется крамолой, а просто не вмещается в скотьи головы — наоборот, чувствуя запах наточенных ножей, стадо с собачьей преданностью лижет руки забойщиков, гневно замыкивая недостаточно рьяных.

Мастера уверенно загнали стадо в непонятное и нанесли отработанный завершающий удар — по кормушке. Зачем входить в загон с перепуганными животными. Они прекрасно справятся с собственным забоем и сами, и, когда все будет кончено, останется только зайти в вольер и аккуратно перезать глотки еще шевелящихся подранков: кровь надо спустить на землю — внизу ее ждут те, кто когда-то научил Мастеров этой неторопливой, но безошибочной охоте за себе подобными.

Однако один из быков иррационально взбрыкнул под занесенным ножом: такая внезапная и целенаправленная ломка глобальных финансовых рынков могла означать только одно — Судный День. Бык, уже стоящий в забойном станке, решил уйти не один, плюнув мяснику в морду сотнями допотопных «Дунь-Фэней» из синьцзянских шахт.

Удар по Штатам прошел далеко не весь, но хватило и горстки слабеньких моноблоков, которым не пришлось прорываться сквозь плазменные облака HAARP, вовремя размазанной ранцевыми боеприпасами пожертвовавшего собой спецназа. Пользуясь старинными русскими наработками, Генштаб НОАК минимальными средствами достиг неплохого эффекта. Оставив в покое поля шахтных пусковых в южных пустынях и неприступные бункеры НОРАД, редкие боеголовки подняли на воздух титанические нефте- и газохранилища Техаса, смыли Великими Озерами Новую Англию, отработали по гидроузлам на Миссисипи и Миссури, породив поддержанную и разогнанную следующими ударами гигантскую грязевую волну, разбившуюся в сотне миль от устья об одну из тех редких термоядерных вспышек, что превратили в вишневые озера кипящего железобетона крупные городские агломерации Ист Коаст и Калифорнии. Впрочем, пара сотен образовавшихся в этом процессе мегатрупов никаких особых неприятностей Мастерам не причинила — выжженная биомасса так или иначе подлежала утилизации; кому, скажите на милость, при Новом Порядке нужна этакая прорва брокеров, страховых агентов, домохозяек и стриптизерш, не способных ни к чему, кроме шопинга. В этой гекатомбе присутствовал даже позитивный момент — с плеч Мастеров свалилась проблема переформата Штатов, поставленных на уши сперва одними мексами, а затем уже теплой компанией из негров, латиносов и примкнувшей к зачинщикам китайской диаспоры.

Куда неприятнее была полная потеря всей спутниковой группировки — орбитальные автоматические перехватчики НОАК оказались гораздо эффективнее, чем было принято считать в экспертных кругах, и многие элементы стратегических ядерных сил остались без целеуказания и топопривязки.

Успешно поразили цели одни подводные лодки, пусть далеко не все, но хватило и Азии. Что Северная Индия, что промышленные области Китая стали мертвыми грязевыми равнинами с выжженными пятнами на месте бывших городов. План Мастеров свернул не на самый желанный сценарий, но ничего страшного, в целом события остаются под контролем. Что с того, что глобус теперь истыкан окурком и мир, каким мы его знаем сейчас, приказал долго жить?

Последний борт с аэропорта Екатеринбурга подняться не сумел. В ходе скоротечного боя у терминала брошенный на стоянке заправщик получил шальную очередь, наискось перечеркнувшую его блестящую керосиновую емкость. На несколько секунд задумавшись, тридцатикубовая бочка постояла, окутываясь едва заметным дрожанием раскаляющегося воздуха, а затем лопнула с мягким грохотом, щедро окатив пламенем сгрудившиеся у полосы БМП конвоя, протащившего через взбесившиеся окраины Екатеринбурга колонну с VIP-пассажирами. Жирно закоптив, БМП подержали несколько минут тягостную паузу и почти одновременно рванули, присоединяя к фейерверку хаммеры конвоя и эксплореры прибывших на посадку випов.

Над летным полем пронесся отчаянный вой прорывавшихся к самолету, на секунду-другую перекрыв жадный треск пламени. Теперь беречь самолет не было никакого смысла, и он загудел от множества дыр, щедро высыпающих на его фюзеляже. Доставалось и крыльям — в бетонку ударила одна резко пахнущая струя, другая, пятая… Топливо вспыхнуло, поджаривая не успевших отскочить обороняющихся. Через секунду после первого сдетонировали остальные баки, мгновенно обуглив уже и отскочивших, — даже их противники, лежа в сотне метров от чадящих коробок конвоя, ощутили раскаленный толчок, за которым поле накрыл грозный рев оглушительного взрыва.

Последний шанс покинуть демократизированную Центральную Северную Азию весело полыхал на рулежной дорожке, высвечивая на низких облаках колеблющееся оранжевое пятно. На несколько секунд стрельба притихла, и стало слышно, как из-за тяжелой облачности с запада доносится смутный прерывающийся гул борта, успевшего подняться в самом начале стрельбы. Впрочем, и он не сядет на главной базе RCRI под Moscow city: когда С-5 будет над Волгой, автоматический орбитальный перехватчик НОАК разнесет последние спутники GPS'овской группировки, а брошенная еще утром диспетчерская энергосистемы оставит без питания радиоприводы Шереметьево. Так что еще кто знает, что лучше — после тридцати минут всеобщей истерики размазаться о глинистый подмосковный косогор или бегать среди выгоревших коробок аэропортовского поселка с горящей покрышкой, прикрученной на спину колючей проволокой.

Аня сидела в кресле, не сводя растерянного взгляда со страницы персонального инвестмент аккаунта в Wells Fargo, где держала свои не шибко великие сбережения. Получалось, что у нее теперь нет денег. Почти совсем. Такого не могло быть. Доллары, самые настоящие из всех деньги! С ними ничего и никогда не могло случиться! Что это за «глобо» еще? И почему евро один к одному меняют, а доллар — как бумагу какую-то?! Как так?! И акции — при чем тут акции? Ну, меняете доллар, обдираете, хрен с ним — но акции-то тут при чем?! Аня смутно помнила, что в Америке, когда проходила social harmonisation, им объясняли, что каждый, купивший акцию, покупает кусочек фирмы и становится как бы совладельцем.

— Вот тебе и совладелец… — злобно процедила Аня, гася страничку актив рипорта, — сволочи…

Но это были еще цветочки. Представив, во что теперь превратится размеренная и давно устоявшаяся жизнь базы, Аня помрачнела уже всерьез.

Сейчас как все узнают… С ума ж посходят, разнесут тут все, сволочи. А ведь я же за всю эту скотобазу отвечаю… Ну и повышеньице, ай да карьерный рост… Как чуяли, сволочи, а! Все рассосались! Что чертов Сатил, что этот хитрожопый Эбрахамсон. Крутись тут теперь, а эти ублюдки будут жрать лангустов под шампанское.

Сережик не уставал поражаться Старому — то, чего Ахмет добивался от людей, просто разговаривая с ними, было выше его понимания. При взгляде со стороны казалось, что перед Старым все размягчается и плывет, послушно принимая ту форму, которую Старый пожелал в самом начале. То, что растапливает перед ним жесткую и колючую шкуру Мира, напоминало молодому ветер над сходящим с озера льдом. Вроде бы слабый, он в считаные минуты разворачивает и гонит куда-то иссиня-серые многотонные льдины, глядя на которые всем животом чувствуешь их сырую неповоротливую тяжесть.

И сегодня произошло все то же самое, что и всегда. Мужики, только что, казалось бы, готовые ясно и коротко послать Старого с его сумасшедшими планами, как-то все и враз переобулись — вопрос «а нам это надо?» тихонько растворился в воздухе, словно его и не было. Вместо него всплыли совсем другие вопросы — «а как это сделать» и «как не сложить головы впустую», и на этих вопросах мужики уперлись.

— Ник, надо брать базу под контроль. Если начнется бардак, отсюда ни один живым не выйдет… Черт, в голове все это не укладывается… Как думаешь, хватит твоих парней хотя бы на logistic center и fuel store? Сейчас поднимемся ко мне и соберем расширенное совещание. Надо поговорить со всеми руководителями отделений фирм, надо, чтоб каждый…

— Энн, позволь дать тебе совет.

— Конечно, Ник. Слушаю тебя.

— Мы сейчас поедем к командирскому модулю Erynis. Подожди, дай договорить. Они, Black waters и мы — единственная на базе вооруженная сила, этих пупсов из Halo Trust, минометчиков и им подобных я не считаю, им страшнее вирусов и заевших клавиш враги не попадались. Надо, чтоб реальная сила играла в одной команде. Иначе к обеду здесь будет самый настоящий Helloween. Это пока самый главный вопрос. Решим его — займемся следующим. Согласна?

Аня задумалась — а ведь Грин прав. Что останется от субординации, когда на первый план выйдет жизнь и смерть? Ничего не останется. Аня решительно встала и достала из стенного шкафа пуховик:

— Ладно. Поехали. Вы правы. Проведем совещание позже.

— Купы-ы-ыла мамо коныка, а ко-о-онык без ногы-ы-ы…

Рассвет уже совсем на подходе; болезненно-желтые разводы на востоке превратили черное в серое. В этой мутной полумгле видно едва ли не хуже, чем ночью, и люди, бредущие меж холмов, покрытых сухим осыпающимся снегом, оступаются и проваливаются все чаще. В некоторых снежных курганах угадываются квадраты и прямоугольники — видимо, здесь когда-то стояли то ли дома, то ли гаражи, то ли еще какие результаты человеческой деятельности, но сейчас все это до неузнаваемости искажено толстым слоем скрипучего снега, с наветренной стороны препятствий достигающего двухметровой толщины.

— Купы-ы-ыла мамо коныка, а ко-о-онык без нохы-ы-ы… Правее прими, чучело. Там по самы яйцы, не видишь, что ли…

Эдгар шел уже не из последних сил, они кончились еще вчера, когда раздолбавшие колонну местные, навьючив их с Мартином неподъемной кучей трофеев, всю дорогу гнали на пинках по глубокому снегу. События, последовавшие за этим, разум старательно прятал по самым отдаленным уголкам мозга — разум берег себя, понимая, что не выдержит даже мельком брошенного взгляда на кадры этой ночи, зачем-то сохраненные безжалостной памятью.

Кое-как переставляя вареные макаронины ног, он с трудом, как сквозь толстую стену, разбирал команды шагающего позади существа. После ночи в теплоузле считать это человеком Эдгар не мог — и был, честно говоря, не слишком далек от истины.

— Купы-ы-ыла мамо коныка, а ко-о-онык без ногы-ы-ы… — в очередной раз хрипло провыло существо за его спиной, и Эдгар привычно содрогнулся всем телом. Пленный держался за эту периодически звучащую за спиной фразу, как за единственную связь с растаявшей за ночь реальностью, но спазм от хриплого воя всякий раз скручивал внутренности и отпускал лишь через несколько шагов.

Райерсон, конечно, не пошел на скоропалительно созванный новой дурочкой meeting. Еще не хватало. До чего же похожи все свежевознесенные менеджеры, зла на них нет, их невозможно даже более-менее всерьез презирать. Ни уха ни рыла не понимая в сложной механике власти, они свято уверены в единственности и всесильности своей линии подчинения; на самом-то деле вспомогательной, если начать разбираться. Выставленное напоказ никогда ничего не решает, и в тряпочном тельце каждого Панча шевелится рука, уходящая куда-то в темноту.

Райерсон знал в какую. Еще в Норфолке, подписывая бумаги, согласно которым душа, дух и тело молодого лейтенанта морской пехоты отныне и навсегда принадлежат Разведывательному Управлению US Navy, Марк Райерсон понял простую вещь: власть — не длинный лимузин, везущий на инаугурацию очередную мартышку, заботливо выращенную по традиционной схеме. Все это мишура, путь из питомника через клоунские курсы на сцену ярмарочного вертепа. Йель или Гарвард под присмотром кураторов из потешно-романтических «фи-бета-капп» и «черепов с костями», где чокнувшиеся на клоунских традициях идиоты взращивают в прыщавой «элите» невероятное самомнение — попутно приучая к истинно аристократическим способам ублажения плоти; затем проверка на вшивость в должности какого-нибудь окружного прокурора; конгресс, где мартышка учится петь гимн и врать, не отводя глаз; сенат, где мартышке дают «спереть» первый банан, наблюдая за реакцией, — и оставляют просто сенатором или берут в игру навсегда. Потом откуда-то из темноты приходит команда — вон ту, с красным задом; и, извольте видеть, свободный народ «выбирает» себе очередного Панча.

С Моникой вместо Джуди, — ухмыльнулся Райерсон, припоминая поросшую мхом историю, случившуюся с одним из Панчей во времена, когда он был еще сопливым кадетом.

Выйдя из кабинета, Райерсон направился к стоянке и вскоре несся на огромном черном «юконе» по единственной чистой от снега трассе, пронизывающей огромную лесистую территорию русского химзавода.

У него есть должок. Даже не «должок», а Долг.

Власть, впуская тебя в свои истинные коридоры, скромные и тихие, над которыми двести футов гранита с сонной базой вокруг шахты подъемника, умеет дать понять, что такое Долг. И не просто дает понять, а заставляет впитать это понимание до полного растворения и не отстает даже тогда, когда становится окончательно ясно: человек стал еще одним крошечным бугорком на огромной всемогущей опухоли, лишь поверху покрытой тонким слоем страны — с домами, дорогами и толпами в супермаркетах. Любой, ставший бугорком на этом великом целом, никогда уже не предпочтет мишуру истинному. Власть платит своим очень щедро — собой, так никогда не сможет заплатить ни один другой работодатель, и Людям Власти смешно смотреть на миллиардеров, обгоняющих скромные черные доджи в претенциозных лаковых жестянках: селибритиз едут всего лишь из поместья в яхт-клуб, а скромные подполковники и доктора философии едут решать по-настоящему важные вопросы. Какие? Управлять миром. Мир управляется, вы не знали?

Райерсон вспомнил, как на банкете для тех немногих, кто добрался до выпуска, к нему подошел сам Директор. Вечеринку почему-то проводили в конференц-зале страховой компании, занимавшей последние этажи одного из карандашей в аптауне Далласа. Марк тогда вышел на террасу и задумался на крепком вечернем ветру, глядя на бриллиантовые потоки автомобилей, беззвучно скользившие по ущельям меж небоскребов далеко внизу. Как подошел Директор, Марк не слышал, о его присутствии возвестил лишь близкий аромат «Короны Вальведер», донесшийся при очередном затишье. Марк хотел повернуться и поприветствовать Директора, но почему-то не сделал этого сразу, а потом было уже как-то неловко. Марк напрягся и стоял не дыша, словно в ожидании пули в затылок, понимая, что Директор видит насквозь эти смешные метания. Облокотившись рядом, Директор махнул сигарой вниз и, повернув к Марку невыразительное лицо, смахивающее на голову манекена, сообщил:

— Посмотри на них, Марк. Это всего-навсего дрессированные мыши. Как на деревенской ярмарке. Ты же еще застал деревенские ярмарки, сынок? Когда стаканчик сидра стоил дайм, а на русских горках катали за квотер? Там почти всегда попадались такие балаганы, с дрессированными блохами и мышами. Эти аттракционы еще почему-то всегда держали греки.

— Я… У нас таких не было, сэр.

— Как не было? Ты же оки-бой? — недоуменно приокруглил глаза Директор, а Марку опять почему-то стало абсолютно ясно, что Директор ничего не напутал, и изо всех сил постарался не подать виду:

— Нет, сэр, я из Мэна. Саут Робинстоун, может, слышали?

— А, ну ладно. Почему-то казалось, что ты с Мид-Вест… Посмотри, как они носятся, ищут, где бы схватить крошку.

— А… А мы, сэр? Как греки?

— Нет, сынок, бери выше. Греками в этом примере работают немного другие парни. Те, которые так любят, хе-хе, — прополоснуть иногда свой конец во рту у практикантки… Мы — немного другое, вроде…

— Хозяина всей ярмарки? — осмелился перебить Директора бывший курсант.

— Да скорее уж, всех ярмарок.

— Всех?!

— Ну, не совсем всех… пока. Но большинства. Подавляющего большинства, Марк. Вместе с землей, на которой они останавливаются, с городишками, меж которыми кочуют, со зрителями, греками, практикантками — и со всеми мышами, до последней. Так что… ты сделал правильный выбор, сынок, — дважды хлопнув его по плечу, Директор напоследок пыхнул сигарой Марку в лицо и все так же бесшумно исчез, и Марк снова не повернулся, наблюдая за огненной рекой далеко под ногами.

— О, глянь, кого несет. Слышь, Агим, давай-ка уже Обраиловича подымай. Начальство едет, кажись.

— Кто? Ибра, что ли?

— Не, этот аэнбэшный хмырь с базы…

— Че этот урод тут забыл… — буркнул албанец, шустро сбросив ноги со стола и толкая дверь кубрика.

Из прогретой печью тьмы, храпящей на разные голоса, крепко шибануло горячим металлом, потом, пердежом и едва заметным на этом фоне перегаром.

— Туртко! Э, Туртко, вставай! Там этот щас сюда подъедет, стукачиный Папа!

В темноте заворочалось и зевнуло что-то большое.

— Че там, Агим, сколько уже… Оба, а че, свет вырубили?

— Ну, нет света. Время полвосьмого доходит.

— А связь? Связь восстановилась?

— Не.

— Когда последний раз пробовали?

— Полчаса как, не больше, — привычно соврал албанец.

Из темноты снова раздался протяжный зевок, в кубрике тревожно застонала койка и скрипнули липучки сапог.

— Ебаная жис-сь… — снова потянулся старший блока и вышел в караулку, хватая воздух обеими ноздрями, — че, опять дурь курили? Дмитар, бля, предупреждал же. Ща схожу поссу, и не обижайтесь — по репе обоим. Бля, хоть говори им, хоть не говори…

— Надо было окно открыть, — без особого энтузиазма заметил хорват, когда его сердитый земляк скрылся в сортире.

— Да насрать. Щас этот зайдет, и ни хуя он не будет руками махать. О, встал.

На стоянке действительно скрипнул снег под обожженными колесами «юкона». По наружной двери несколько раз грохнуло — прибывший Папа сбивал снег. Едва она распахнулась, впуская мороз и вечно набыченного аэнбэшника, как в караулку по лестнице торопливо ссыпались сразу все три бойца рабочей смены, протягивая вывалившемуся из сортира старшему бинокль:

— Туртко! Глянь-ка че!

— Там на миннике какой-то хрен! На местном едет, прикинь!

— Ага, верхом!

— Из иринисов, кажись!

— Где? — Старший схватил бинокль и скомандовал Агиму с Дмитаром откинуть щит от самой большой амбразуры, с раскоряченным на дощатом приступке браунингом.

В караулку ввалилось морозное облако, вытеснив прокуренную вонючую сырость. Места на приступке хватало только для двоих, и бойцы столпились за спинами взобравшегося к амбразуре командования.

— Между Срущим Сербом и просветом, видишь, где Последний Сарай? Направление — отметка двадцать два для минометов. Четыреста-четыреста пятьдесят где-то по дальности.

— Не… А… Вижу. Вот это да, мистер Райерсон. Иринис верхом на пленном! Взгляните.

— Где начинается минное заграждение?

— Они уже на нем. Странно, да? Даже если эти мохнорылые проспали, все равно должны быть сработки…

Как раз ничего странного, — подумал Райерсон, неплохо знакомый с положением по соляру — танки резервного питания headquater, где располагается серверная HALO-Trust, уже несколько лет соляркой даже не пахли.

Мины сейчас работают на штатных элементах питания. Хотя, может, нет и их? Не, вряд ли, экономить на элементах никому не выгодно, скорее даже наоборот… Тогда действительно странно; разве что кто-то взломал нашу сеть и намудил с настройками. Но это очень вряд ли.

— Одно из двух, парень. Или этот иринис сейчас нам всем чудится, или он везуч, как…

— Никакой везунчик не сможет наебать сразу три датчика, сэр. Его или пропускают, или вся эта электроника ни к черту не годится.

— Там магнитные, сейсмические и какие еще?

— Инфраред, сэр.

— Параметры цели на сработку как у них выставлены?

— Простите, что, сэр?

— Нет, ничего, ничего… — вернулся на грешную землю майор: да, что-то слишком многого захотелось от бригадира дуболомов, обнадежившего случайным знанием термина «инфракрасный».

В конце концов, черт его знает — может, индусы и впрямь сидят на рабочих местах. Какая мне разница, тем более сейчас.

Райерсон вернул бинокль старшему блока, — а молодец все-таки этот иринис. Видимо, в ногу зацепило, а он все же выкрутился.

— Согласен, — неохотно признал Туртко, — ну да жить захочешь, на черте с копытами приедешь, не то что на пленном. Похоже, отлежался где-нибудь под машиной, пока колонну дербанили… О, уже можно разглядеть. Вы знаете его, сэр? Мне кажется, что я видел его у иринисов. Этот, под ним, точно не наш — такая рожа может быть только у местного.

— Да, вроде бы я тоже видал этого здоровяка. Все равно, давай-ка проверим. Ну-ка, парни, взгляните, — Райерсон передал бинокль ближайшему из бойцов, толпящихся позади начальства, — знаете этого?

— Да, — присмотревшись, ответил Агим, — видал я эту рожу. В баре, он еще со своим… приятелем был. Сидели лизались, пид… — тут бестолковому Агиму прилетел в бок локоть напарника, благоразумно прервавший неполиткорректную тираду. Но Райерсону было не до материала. Тело уже решило, что сейчас первым делом освободит комнату для допроса и вытрясет из ириниса все по обстановке: так шансы на преодоление участка «город» возрастут минимум вдвое.

— Вот вам и геи. Видите? — назидательно затер ситуацию Туртко, исподволь поглядывая на Райерсона, — выжил, винтовку не потерял, да еще захватил пленного. Когда вот так же на пленном приедете, тогда и будете козырять, что только с бабами трахаетесь. Вон, еле сидит, а ствол в руке держит.

— Интересно, приведет хоть такого же?

— Тут вернется, и уже хорошо.

— Да, че-то он больно уж круто подписался.

— Серег, а ты че думаешь? Че молчишь?

— Он всегда делает то, что сказал. Сказал — приведет, значит, приведет.

— Ну…

— Да. Солнце-то уж, вон, показалось.

— И главное — как? На блоке че, думаешь, начальство часто бывает? Хы, щас. Начальство, оно в штабах все больше.

— Да я и говорю, что просто одного оттель привести — уже хоть к Герою представляй. Просто сходить-вернуться уже реальное дело, а взять ихнего начальника, хоть самого завалященького, да вернуться… Не.

Как же тяжело. Это, наверное, тяжелее всего — подписаться за другого. И сидеть ждать. Сережик едва сохранял мрачно-решительный вид, но в животе было пусто и холодно, а руки крупно дрожали. Сроки прошли.

Да чтоб я, да хоть раз, — скрипел зубами молодой Хозяин, зарекаясь на будущее выпускать из своих рук инициативу.

Сука, Старый, развел, блядь, как дурачка… «Ждите там, к рассвету приду…» Вон, блядь, солнце уже все вылезло… «К рассвету…»

Едва раскрывая рот, чтоб что-то отвечать мужикам, Серега лихорадочно считал варианты — как быть, когда солнце станет желтым и надо будет отвести людей обратно. Ведь это все. Конец. Из-за Старого он автоматически становится никем, теперь его сможет послать любой. Или вообще замочить, если начать строить…

— Э, але, гараж! — на крыше захрустели мерзлым железом шаги караульного, — идут!

Толпа, устроившаяся в целой половине домика кладбищенского сторожа, зашевелилась.

— Губа, эй! Че «идут»?

— Ведет, что ли?

— Ну ни хуя себе…

— Так, на месте! — звонко осадил дернувшихся Сережик, не веря своему счастью, — куда, бля!

Выскочил на улицу, автоматически беря на карандаш буркнувшего вслед что-то неодобрительное.

Старый, сука! Идет! Где ж тебя, гада, носит! Я тут чуть не ебнулся, гад ты! Дернувшись сперва побежать навстречу, Серега осекся и спокойно встал у березы, привалясь к ней плечом: похоже, помощи Старому не требовалось.

А хозяйка-то… Ишь ты, не как эти, тоже старый. Может, впрямь какой начальник… И главное, не шугается Старого. Странно.

— Старый! Че так долго! — не зная, что сказать, выпалил Серега приблизившемуся Ахмету, косясь на пыхтящего Райерсона.

— Нормально, — отдуваясь, буркнул Старый, толкая пленного к разбросанному близким взрывом углу домика, — заходи, Марк. Встреча с трудовым коллективом.

Мужики угрожающе загудели, пропуская Райерсона внутрь своего кольца. С разлохмаченных балок на крыше спрыгнул Лесхоз, засуетившись у свободной стены, где Ахмет с ночи приказал прикрутить лямки для растяжки языка.

— Вот, готово все, э, Ахмет, ноги сюда вот, руки сюда…

— Э, ты че, родной?! Ну-ка наверх! Сечь! Ты че! — шуганул повеселевший Сережик забывшегося караульного, — сами тут разберемся… Э, это кто там?!

— Обожди, — тихонько шепнул Старый, придерживая Серегу, рванувшегося к мужикам, — там кто-то уже начал долбить пленного.

Немного выждав, Старый обернулся и выдернул Райерсона из толпы:

— Не, ребят. Обожжите его пиздить. На стенку вешать его тоже не будем. Он наша жизнь. А мы — его. Мы теперь с ним роднее братьев. Да, Марк?

— Да, — глядя в пол, выдавил Райерсон.

— Ни хуясь-с-се… Он че, по-русски базарит?! — изумленно протянул кто-то из мужиков.

— А как же. Он у нас пацан не простой, он у нас начальник ихнего первого отдела. Мы его щас посадим…

— Че?! В натуре, особист?! — не выдержал Евтей, — ну… Ну ты это, электровеник!

— Че сказал? Кто он там?

— Это, как его… О, это, ФСБ — помнишь было? Сначала КГБ, а потом ФСБ? Это фээсбэшник ихний, понял?!

— Да ну на хуй!

— Спроси!

— Так, а ну заткнулись все. Слышь, парни, времени у нас немного. Щас я ему вопросы задам, какие хотите, только быстро. Вот бумажка его, смотрите, кто интересуется. И отпускаем его обратно, ему еще до снегоходов на посту топать…

Развороченная с одного края избушка, только что скрипевшая на разные голоса от десятка перетаптывающихся внутри людей, вдруг затихла, и стало слышно, как далеко на кладбище пересвистываются клесты, усыпавшие рябины вдоль центральной аллеи.

— Ну и че морды сделали? Работает он теперь у нас. По специальности, хе-хе… Серег, только не заплачь, — попытался пошутить Ахмет, но никто даже не улыбнулся, — будет тебе сегодня хозяйка, и не одна. Будет тебе сегодня столько, что надоест. Так надоест, что будешь блевать дальше, чем видишь…

Видя, что ступор не отпускает, Ахмет сменил тон и начал инструктировать:

— Сами выдвигаемся к блоку ихнему, я его зачистил уже, но бегом бежать надо будет. Дальше не ссыте, машины по снегу тащить не придется, прокатимся мальца. На снегоходе приходилось кому?

Поднимающуюся к себе Анну окружила испуганная толпа. Каждый орал что-то свое, лица людей были перекошены, но в целом обстановка пока что оставалась нормальной. Да, на грани — но еще по эту сторону грани между хаосом и порядком. Однако Анна видела, чувствовала всей кожей — это ненадолго, в глазах людей слишком много страха, и очень скоро они не смогут удерживать его. Скоро они сорвутся с нарезки — сначала кто-то один, а за ним уже все. И тогда будет то, о чем говорил Грин.

Эффект от выбитой из-под ног почвы, накрывший потерявших деньги людей, наложился на стойкое чувство брошенности. От такого люди обычно слетают с катушек, это правда. Долго ли, коротко, но конец всегда один — хаос. Если на руках у людей в такие моменты оказывается оружие, то хаос быстро перестает быть простым и становится кровавым.

Слава богу, что на свете есть Грин… Ну вот что, что бы я сейчас делала?! — передернулась Анна, представив, как пыталась бы удержать стремительно расползающуюся ситуацию. — Металась бы, как кошка на пожаре, вот что.

Умудряясь с уверенным видом выкрикивать что-то, как ей казалось, успокаивающее, Аня пробралась к дверям кабинета и скользнула в его тихую прохладу, упираясь в дверь спиной, но кто-то все равно проталкивался в щель, корчась и шипя от натуги. Когда дверь захлопнулась, срезав остроту шума, Аня с облегчением обнаружила, что втиснуться вслед за ней смог только начальник военной полиции, как-то прорвавшийся сквозь галдящую за дверями толпу.

Шлепнувшись в кресло, тучный ирландец сразу потянулся за салфеткой и принялся обтирать жалобную гримасу. Аня попыталась вдолбить ему необходимость собрать весь личный состав в кучу, но Ширc почти не слушал ее — ему наконец-то стало поспокойней, ведь нашелся начальник постарше, которому можно вывалить все свои горести.

— …смотрите, Ширс, люди сейчас напуганы. Им надо дать понять, что контроль не потерян, что надо держаться вместе и не паниковать.

— И как вы этого добьетесь, хотел бы я знать? Да тут все словно с цепи сорвались! Пока вы ездили, вы знаете, что тут устроили охранники Pipeline Watch? Пытались влезть в вертолет, пришедший за этими фрогами из Framatom! — причитал Ширс, словно не ничего слыша.

— И что? — повелась на ненужное Аня, сломленная слезливым напором.

— Как «что»! Фрогз, ублюдки, начали стрелять — представляете?!

— По людям? — машинально удивилась Аня, прислушиваясь к удаляющемуся от ее дверей галдежу: видимо, людской кисель нашел себе новую точку кристаллизации.

— Слава богу, нет, поверх голов. Но сам факт — вы можете себе это представить? Кто они такие, в конце концов, эти фроги, чтоб стрелять в американских граждан?!

— А чем занимались вы с вашими эмпи? И где Райерсон, почему он не обеспечивает порядок?

— Мои парни едва обеспечивают бары и административное здание! В смысле, этажи! А эти разъевшиеся морды, наши хваленые марине, только и знают, что сидят в своей fucking караулке и твердят, что все вопросы к их Грину, a fucking Грин уехал с вами! И fucking Райерсон где-то шляется, совсем забил на службу, черт бы его побра…

— Отлишно. Поподробнее в этом меште, миштер Ширс, — холодно процедил Райерсон, без стука входя в кабинет Ани и останавливаясь рядом с креслом начальника МР, начавшего растерянно подыматься.

Аня заметила, до чего же толстяк боится мрачного аэнбэшника.

— Райерсон, что с вами? — охнула Аня, заметив состояние его физиономии.

Господи, кто ж его так? Ни одного переднего зуба… И руку где-то повредить успел.

— Я… — открыл было трясущийся рот МР, но Райерсон каким-то хитрым движением ткнул его в район пухлой талии, и толстяк мокрой тряпкой стек обратно в кресло, задыхаясь и выпучив глаза.

— Так, Райерсон! Давайте обойдемся без насилия, О'кей?

— Не обойдемша, миш Соассеп. Угроза yellow, если не orange. Пусть шкажет шпашибо, что я не швернул ему шею. «Обешпечивают», смотри-ка… Шидят в баре и корчат из шебя Джонов Уэйнов! В каналижашию, Ширш, вы поняли? Все до капли! Ижвините, мишш, минутку… Так, Ширс, вас ожнакамливали с инштрукшией по порядку дейштвий в угрожаемом шоштоянии?

— Да, сэр, я все помню. Вы босс.

— Ш этого момента вы — старший группы на шолдатском баре. Идите и принимайте команду у Мартинеша. Прибыв, берете лишт бумаги, маркер и пишете: «Употребление шпиртного на базе запрещено. Попытки проникнуть в бар будут прешечены с помощью оружия. Ошнование: прикаж Управляющего». Уничтожаете шпиртное и перебираетешь в офицершкий. Там то же шамое. На ишполнение чаш. Жапомнили?

— Да, сэр. Но я считаю…

— Шчитаю я, вы ишполняете. Вы поняли? Ширс, не шлышу.

— Да, сэр.

— Далее. Положите на штол ключи от вашей оружейки. Так. Вы, чашом, не додумалиш выдать швоим парням «хеклеры»[39]?

— Я хотел, но…

— Хоть на это ума хватило. Все. Мартинеша сюда, а шами — ишполнять обяфанности. Чего ждете, Ширс?

Оставшись вдвоем с решительно настроенным Райерсоном, Аня быстро пришла в норму и легко достигла нужных ей договоренностей о дальнейших действиях с персоналом.

Райерсон был, по своему обыкновению, сух и деловит, но на удивление конструктивен, не смотрел на Аню как на домохозяйку, случайно угодившую в начальственное кресло. Его будто подменили — никаких особистских подковырок, никакого высокомерия, всегда отчетливо угадывающегося за безупречной вежливостью, принятой у работников спецслужб в общении с простыми смертными.

То, что предлагал Райерсон, не слишком-то лезло в привычные рамки представлений Ани об отношениях у американцев, где каждый рассматривает каждого как расходник, который нужно суметь использовать для собственного карьерного роста. Оказалось, что в глубине души американцы все-таки такие же люди, способные думать о других, защищать других от опасности.

Просто это слишком глубоко упрятано. А жаль. В какую, однако, жопу надо забраться, чтоб это вылезло наружу, — Аня даже ощутила то легкое неудобство, какое бывает, когда плохо подумаешь о хорошем человеке — казалось бы, давно забытое на бывшей родине вместе с языком, одноклассниками и родителями.

Елки-палки, а ведь считала его хладнокровным надутым ублюдком. А он ничего, вон, на самом деле хочет продлить существование этого стада хоть ненадолго, искренне хочет… А я? А что «я», в конце концов… Это же вы, мужики, заварили эту глупую кашу, а я теперь должна ее расхлебывать?! Ну уж нет. Да, Ник прав, полностью прав — уехать и не вспомнить больше ни разу. Вообще, вычеркнуть, будто и не было. Только бы выбраться. Потерпеть недельку-другую, и все. На море, где тепло и никто не пытается перегрызть друг другу глотку… А эти пусть остаются, сами сюда рвались за жирными контрактами. Эх, майор, майор, знал бы ты, с кем сейчас говоришь.

— Ну что, миш Шоашеп, пойдемте выштроим этот бардак?

— О'кей, майор. Пойдемте займемся делом.

Аня встала вслед за Райерсоном, внутренне ликуя и гордясь собой: то, насчет чего так сомневался и нервничал Николас, начало исполняться без особых проблем; главное, удалось привлечь на свою сторону Райерсона, выстроить остальных боссов с ним на пару будет неизмеримо легче.

Провести Райерсона и заставить его отрабатывать на план Ника оказалось легко. Впрочем, ей отчего-то казалось, что это «легко» — немножко слишком легко; но эти полуосознанные сомнения легко заглушала даже такая совесть-light, которую она могла себе позволить в сложившихся обстоятельствах.

— Вше, бошш. Я шделал швой полофина фделки.

— Обожжи, скорый какой. Ствола верни. Вот так. Ну, давай докладывай ситуацию.

— Фше, почти фше ф… Видишь? Модуль. Большие окна.

— Столовка типа?

— Да, штолофая, — Райерсон вспомнил русское название одного из стандартных объектов любой военной базы, — я фделал так, што фсе там. Фешь бажа.

— И все там? Пиздишь. Bullshit.

— Ешли ешть другое мешто, ошень немного. Надо быштро, бошш. Так, — Райерсон торопливо махнул в сторону маячившей сквозь строй сосен кремовой стены, — недолго. Очень. Полчаша. This шдание only тфа выход. Один пулемет маленьки выход. Фторой — директ, прямо. Дферь and окно. Окна, — поправился Райерсон.

— Так, мужики. Берем стволы, ща будем выдвигаться промеж той горки и края леса. Направление — вон та желтая хуета с трубой, — приказал Ахмет, убедившись в том, что пленный верит в то, что говорит, — где еще кто есть?

— Где ешть? То шдание, — Райерсон показал на главный офис SUSD, — там кантрол, э… караул.

— Сколько? — вставая, спросил Ахмет, сдергивая с плеча уродливую винтовку.

— Трии. Marines. Я уйду? — заикаясь, выдавил Райерсон, не сводя глаз со ствола.

— Со мной пока будешь. Э, Серег. Слыхал?

— Про караульных?

— Точно. Сможешь?

— Да, — умирая от страха, бодро ответил молодой Хозяин, — не боись, ща я их.

— Ты не духарись давай. Сделаешь, сразу ко мне, — громко сказал Ахмет и тихонько добавил, подтянув Серегу вплотную за ремень: — Не переставай стрелять, пока шевелятся. И помни. Все, командуй.

— Че помни? «Рыжая, вывози»? — кивнул Сережик, отстраняясь, — так, мужики, все готовы? А ну, пошли, бегом, бегом! Лесхоз, отстанешь, порву! Бегом!