Холодным утром в начале октября 1946 года Пит Бэннинг проснулся до рассвета и больше не помышлял о сне. Лежал на кровати, смотрел в темный потолок и в тысячный раз задавал себе вопрос: хватит ли у него храбрости? И, в конце концов, при первых проблесках наступающего дня выглянул в окно и признал мрачную реальность: настало время убить. Понимание этого стало настолько всепоглощающим, что он не мог продолжать заниматься повседневными делами. И пока не сумеет выполнить задуманное, он не сможет оставаться прежним. План был простым, но в голове никак не укладывался. Последствия его поступка будут сказываться десятилетиями и повлияют на судьбу многих из тех, кого Пит любит, и тех, кого нет. Дурная слава превратится в легенду, хотя ему никакая слава не нужна. Такова его натура — он не хотел привлекать к себе внимания, но такое невозможно. У него нет выбора. Истина постепенно прояснялась, и когда стала очевидной, убийство, подобно восходу солнца, превратилось в неизбежность.

Пит, как обычно, медленно оделся — израненные на войне ноги после сна болели — и двинулся через темный дом в кухню, где включил тусклый свет и заварил кофе. И пока напиток закипал, неподвижно стоял у стола, за которым завтракал, слегка согнув колени и сцепив на затылке руки. Морщился, чувствуя, как боль отдается из бедер в лодыжки, но в течение десяти секунд не менял позы. Расслабился и, повторяя движения еще и еще, с каждым разом приседал все ниже. В его левой ноге был металлический стержень, в правой — шрапнель.

Пит налил кофе, добавил молоко и сахар, вышел на заднее крыльцо и остановился. На востоке поднималось солнце, и его желтоватый свет ложился на море белого. Поля налились хлопком, казавшимся выпавшим снегом. В другой день Пит улыбнулся бы — обильный будет урожай. Но сегодня улыбок не будет, одни слезы, много слез. Избежать убийства стало бы трусостью, а это понятие ему незнакомо. Пит пригубил кофе и, полюбовавшись пейзажем, будто ощутил поддержку от спокойствия земли. Бэннинги более ста лет владели лежавшими под белым покровом пластами плодородной почвы. Власти заберут его отсюда и, вероятно, казнят, а вот земля будет существовать вечно и поддержит семью.

Очнулся от дремы Мак, его енотовидная гончая, и вышел к нему на крыльцо. Пит заговорил с ним и потрепал по голове.

Коробочки с хлопком лопались, и вскоре бригады рабочих погрузятся в фургоны и отправятся на дальние поля. Мальчишкой Пит ездил в фургоне вместе с неграми и по двенадцать часов в сутки таскал мешки с хлопком. Бэннинги были фермерами и землевладельцами, но в то же время работягами, а не новоявленными плантаторами, чью сладкую жизнь обеспечивал пот других.

Пит сделал глоток кофе, глядя, как светлеет небо и белеет падающий на землю снег. Между сараем для скота и птичником слышались голоса готовившихся к новому трудовому дню негров. Этих мужчин и женщин он знал всю жизнь — беднейшие крестьяне, чьи предки сто лет обрабатывали эту землю. Что с ними станется после убийства? Ничего особенного. Они выживают, довольствуясь самой малостью, и ничего другого не знают. Завтра соберутся в то же время, в том же месте в пораженном молчании, пошепчутся над костром, безусловно, встревоженные, однако готовые выполнять работу и получать зарплату. На урожай ничто не повлияет; обильный, он будет вызревать, как положено.

Пит допил кофе, поставил чашку на перила крыльца и закурил. Он думал о детях. Старший сын Джоэл учился в Вандербилтском университете, Стелла была второкурсницей в Холлинзе, и Пит радовался, что они далеко. Он почти ощущал, как дети испугаются и смутятся оттого, что их отца посадят в тюрьму. Но не сомневался, что они, как и крестьяне, выживут. Дети были умны, хорошо приспособлены, и земля останется с ними. Они завершат образование, вступят в удачный брак и во всем преуспеют.

Продолжая курить, Пит взял чашку, вернулся в кухню и шагнул к телефону, чтобы позвонить сестре Флоренс. Наступила среда, день, когда они встречались за завтраком, и Пит сообщил, что скоро появится. Он вылил остатки кофе, опять закурил и снял с крюка у двери рабочую куртку. С Маком пересек задний двор и вышел на тропу в огород, где Нинева и Эймос в изобилии выращивали овощи, которые кормили и Бэннингов, и тех, кто от них зависел. Миновал скотный двор и услышал, как Эймос, готовясь доить коров, разговаривает с ними. Пожелал ему доброго утра, и они обсудили, какого борова выбрать для субботнего потрошения.

Пит шел, не хромая, хотя ноги болели. Под навесом для тракторов негры, попивая кофе и болтая, собрались у ямы с костром. Увидев его, замолчали. Некоторые поздоровались: «Доброе утро, мистер Бэннинг», и он заговорил с ними. Мужчины были в старых, грязных комбинезонах, женщины — в длинных платьях и соломенных шляпах. Обуви никто не носил. Дети и подростки с заспанными глазами и унылыми лицами сжались под одеялами и с ужасом думали об очередном дне на уборке хлопка.

На земле Бэннинга работала школа, которая появилась благодаря щедрости богатого еврея из Чикаго, отец Пита тоже внес вклад в ее строительство, следя за расходом средств. Бэннинги настаивали, чтобы все дети цветных на их территории оканчивали хотя бы восемь классов. Но в октябре, когда самым главным был сбор урожая, школу закрывали, а учеников посылали на поля.

Пит пообщался со своим белым мастером Бафордом. Они обсудили погоду и сколько тонн хлопка удалось собрать накануне, его цену на торговой бирже в Мемфисе. В разгар уборочной страды рук всегда не хватало, и Бафорд ждал грузовик с белыми рабочими из Тупело. Он рассчитывал на них еще вчера, однако они не прибыли. Прошел слух, будто фермер в двух милях от них предложил на пять центов больше за фунт, но такие разговоры постоянно велись во время сборки урожая. Бригады работали день хорошо, на следующий год исчезали, а затем возвращались, взвинтив цену. У негров не было преимущества предлагать себя по всей округе, и Бэннинги славились тем, что платили всем одинаковое вознаграждение.

«Ожили» два трактора, и работники погрузились в фургон. Пит смотрел им вслед, когда они, раскачиваясь, удалялись, пока не скрылись за снегопадом.

Пит снова закурил, прошел под навесом и оказался на грязной дороге. Флорри жила в миле отсюда, на своей земле, и теперь Пит ходил туда пешком. Болезненное путешествие, но врачи рекомендовали долгие прогулки, чтобы тренировать ноги в надежде, что боль когда-нибудь стихнет. Пит в этом сомневался и смирился с мыслью, что ноги до конца жизни будет жечь и изводить болью. Хорошо уже то, что он жив. Однажды его признали мертвым, и сейчас Пит действительно был близок к концу, так что теперь должен считать каждый день подарком.

До нынешнего момента. Сегодняшний день станет последним днем той жизни, которую он знал. И Пит это принял, потому что выбора не было.

Хоуп стоял в коридоре, глядя, как уходит Пит, спокойно убирая пистолет в карман куртки. Когда он скрылся, Хоуп прошаркал к кабинету — его правая нога была на два дюйма короче левой, — переступил порог и посмотрел на священника. Тот сидел, закрыв глаза, склонив голову набок, по его носу струилась кровь. За головой на спинке стула брызги крови и ошметки мозга. Белая рубашка спереди превратилась в красную. Хоуп стоял несколько секунд или минуту, желая убедиться, что ничто перед ним не движется. И понял, что ничем не может помочь. В комнате витал едкий запах сгоревшего пороха, и Хоупа едва не стошнило.

Поскольку он был негром, то посчитал, что его непременно в чем-нибудь обвинят. Охваченный страхом, боясь пошевелиться, Хоуп, ничего не касаясь, пятился, пока не оказался в коридоре. Закрыл за собой дверь и зарыдал. Преподобный Белл был добрым, обращался с ним уважительно, заботился о его семье. Душевный человек, семейный, симпатичный, его обожали все прихожане. Что бы он ни сделал, чем бы ни обидел мистера Бэннинга, это, конечно, не повод, чтобы лишать его жизни.

Хоупу пришло в голову, что выстрелы мог слышать кто-нибудь еще. А если прибежит жена и увидит мужа залитым кровью в своем кабинете? Хоуп медлил, стараясь успокоиться. Он понимал, что у него не хватит смелости пойти к женщине и сообщить о том, что случилось. Пусть этим занимаются белые. В церкви больше никого не было. Летели минуты, ситуация складывалась в его пользу. Но ненадолго. Если его, Хоупа, заметят выбегающим из церкви, он, без сомнения, станет первым подозреваемым. Поэтому Хоуп вышел из пристройки, стараясь не привлекать внимания, и направился по той же улице, что и мистер Бэннинг. Ускорил шаг, миновал площадь и вскоре увидел тюрьму.

Из патрульной машины вылез помощник шерифа Рой Лестер.

— Привет, Хоуп! — произнес он, а затем заметил красные глаза и слезы на щеках.

— Преподобного Белла застрелили, — пробормотал негр. — Он мертв.

Город хлынул к методистской церкви. Толпа росла, и дьякон велел Хоупу открыть храм. Потрясенные плакальщики вошли внутрь, заполнили скамьи, шепотом обменивались новостями. Молились, причитали, утирали слезы и, не в силах поверить в случившееся, качали головами. Преданные прихожане, хорошо знавшие и любившие Декстера, сбивались в группы и искренне оплакивали его гибель. Для других, которые бывали здесь раз в месяц, а не раз в неделю, церковь послужила магнитом для близкого приобщения к трагедии. Явились даже отступники от веры и горевали вместе с остальными. В этот страшный момент каждый ощущал себя методистом и спешил в храм, где долго служил преподобный Белл.

Убийство настоятеля угнетало физически и эмоционально. В то, что преступником был его прихожанин, трудно было поверить. Отец Пита, Джошуа, помогал строить церковь. Его отец всю жизнь служил дьяконом. Большинство из присутствующих сидели на тех самых скамьях, на которых во время войны возносили молитвы за Пита. Они пришли в отчаяние, когда из военного управления поступили сведения, что он, вероятно, погиб. И жгли свечи во славу его второго рождения. Они плакали от умиления, когда за неделю до капитуляции японцев Пит появился с Лизой. Всю войну преподобный Белл каждое воскресенье перечислял имена ушедших из округа Форд на фронт и читал особые молитвы. Первым в списке всегда был Пит Бэннинг, городской герой, человек, которым гордились все, кто тут жил. В общем, трудно было принять факт, что именно он убил их пастыря.

Но по мере того, как новость доходила до сознания, шепот усиливался, и в тысячный раз звучал вопрос: «Почему?» Лишь самые смелые решались предположить, что с этим как-то связана жена Пита.

Больше всего люди хотели протянуть руку ей и детям, коснуться, вместе поплакать, словно это могло облегчить их горе. Но Джеки, по слухам, оставалась с детьми рядом с храмом в своей спальне и ни с кем не виделась. В доме собрались ее друзья, толпа растеклась по крыльцу и по двору, где мрачные мужчины курили и что-то ворчали себе под нос. Когда друзья выходили подышать свежим воздухом, другие занимали их места в доме. Однако были и такие, кто направлялся в соседнюю дверь в храм.

Потрясенные и любопытствующие продолжали прибывать, и улицы вокруг храма были заполнены легковушками и грузовиками. Люди шли небольшими группами, двигались медленно, словно не зная, что им надлежит делать, когда они окажутся на месте, однако не сомневаясь, что они там нужны.

Когда заполнились места на скамьях, Хоуп открыл балкон. Сам он спрятался в тени под звонницей и старался никому не попадаться на глаза. Его напугал шериф Гридли, и он не раскрывал рта. Но не мог не восхищаться тем, как белые умеют держать себя в руках, во всяком случае, большинство из них. Если бы убили любимого черного пастыря, реакция была бы куда более бурной.

Дьякон обратился к мисс Фае Ридл, предположив, что музыка была бы вполне уместной. Она десятки лет играла на органе, но сомневалась, что теперь повод подходящий. Однако вскоре согласилась, и когда зазвучали первые ноты «Старого креста на холме», плач стал громче.

На улице к группе курильщиков подошел мужчина и сообщил:

— Пита Бэннинга забрали в тюрьму. Его пистолет у полицейских.

Его слова выслушали, обсудили и передавали соседям, пока новость не добралась до церкви, где летела от скамьи к скамье.

Пит Бэннинг арестован за убийство священника…

Здание суда и магазины на аккуратной площади закрывались по будням в пять часов. Как правило, к этому времени все двери были на замке, свет выключен и место безлюдело. Но в тот день народ, рассчитывая на новые факты и слухи об убийстве, немного задержался. С девяти утра не было других тем для разговоров. Люди поражали друг друга первыми сообщениями и тем, что узнавали позднее. Они стояли в торжественном почтении, когда старик Магарджел вел свой катафалк, и под черной тканью угадывались контуры тела. Некоторые решались войти в методистский храм и, постояв и помолившись, возвращались с захватывающими дух рассказами. Баптисты, пресвитерианцы и пятидесятники оказались в невыгодном положении, поскольку были никак не связаны ни с убийцей, ни с жертвой. Методисты, напротив, стали центром внимания. До этого злополучного дня методистская церковь Клэнтона не помнила такого количества прихожан.

У жителей Клэнтона, во всяком случае, у белых, возникло чувство, будто их предали. Декстера Белла любили и уважали. Пит Бэннинг был почти мифологической фигурой. Убийство одного другим казалось совершенно бессмысленной потерей, коснувшейся почти каждого. Мотив настолько необъяснимый, что он даже не возникал в слухах.

А недостатка в слухах не было. Завтра Бэннинг предстанет перед судом. Он отказывается что-либо объяснить. Собирается ссылаться на временное помешательство. Джон Уилбэнкс не проиграл ни одного процесса и этот тоже выиграет. Судья Освальд был близким другом Бэннинга или, может, Декстера Белла. Процесс состоится не здесь, а в Тупело. Он с войны так и не оправился. Джеки Белл держится на успокоительных, дети ходят на головах. Пит выставит землю в качестве залога за освобождение и завтра же будет дома.

Чтобы ни с кем не встретиться, Флорри оставила машину на боковой улице и поспешила в здание. Джон Уилбэнкс работал допоздна и ждал ее в приемной на первом этаже.

В четыре часа утра Флорри наконец оставила попытки уснуть и отправилась в кухню сварить кофе. Жившая в цокольном этаже Мариэтта услышала шум и вскоре появилась в ночной рубашке. Флорри сказала, что ей ничего не нужно, что Мариэтта может спать, и отослала служанку обратно. После двух чашек с сахаром и очередного приступа слез Флорри прикусила губу и решила, что этот кошмар способен воодушевить к творчеству. Час она билась над стихотворением, но на рассвете бросила. Перешла к документальной прозе и начала в реальном времени посвященный трагедии дневник. Приняла ванну, позавтракала и к семи часам утра оказалась в городе в доме Милдред Хайлендер — жившей в одиночестве вдовы, которая, насколько знала Флорри, была единственным в Клэнтоне человеком, кто понимал ее поэзию. За чашкой чая с сырными лепешками они не говорили ни о чем, кроме страшного происшествия.

Милдред, ожидая самого худшего, купила газеты из Тупело и Мемфиса, и они ее не разочаровали. На первой полосе издания Тупело поместили передовицу под заголовком: «Герой войны арестован за убийство». В Мемфисе интересовались явно меньше тем, что случилось в штате Миссисипи, и хотя и напечатали статью на первой странице, но в рубрике местных новостей под заголовком: «В церкви застрелен любимый прихожанами священник». Факты в материалах почти не разнились — ни слова от адвоката подозреваемого и от властей. В городе настоящее потрясение.

Местная газета округа Форд «Таймс» была еженедельной, появлялась на прилавках по средам, на день пропустила волнующее событие, и теперь разразится информацией лишь на следующей неделе. Но ее фотограф заснял Пита Бэннинга, когда тот шел в тюрьму, и этот снимок напечатали газеты Мемфиса и Тупело. Его вели трое не очень молодых полицейских в плохо сидящей форме и шляпах, а у него при этом был совершенно безразличный вид.

Складывалось впечатление, что все население Клэнтона впало в столбняк, а репортеры вовсю налегли на описание заслуг Пита — героя войны. Используя архивы, обе газеты описали его армейскую службу и подвиги легендарного солдата на Южно-Тихоокеанском фронте. Газеты напечатали маленькие снимки возвращения Пита с войны, а редакторы Тупело даже отыскали фото Пита и Лизы во время брачной церемонии на лужайке перед судом.

Живший напротив Милдред Вик Диксон был из тех немногих в Клэнтоне, кто выписывал утреннюю газету Джексона, крупнейшую в штате, однако уделявшую мало внимания новостям северных округов. Прочитав ее за кофе, он принес газету соседке. И пока оставался у нее, выразил соболезнования Флорри и сказал все такое, что можно сказать женщине, брата которой обвиняют в убийстве. А убийство он, похоже, действительно совершил. Милдред потихоньку вытолкала гостя за дверь, предварительно взяв обещание, что Вик будет сохранять для нее все ежедневные издания.

Флорри хотела получить как можно больше информации для своей папки с материалами, или альбома с газетными вырезками, или документального отчета о случившейся трагедии. Для чего — она толком не понимала, но долгая, печальная и в то же время невероятная история продолжала разворачиваться, и Флорри не собиралась ничего упускать. Когда Джоэл и Стелла наконец вернутся домой, она должна будет ответить на их вопросы.

Флорри все же огорчило, что газета Джексона, который расположен от Клэнтона дальше, чем Тупело и Мемфис, приводит меньше фактов и помещает меньше фотографий. Неуклюжий заголовок гласил: «В Клэнтоне арестован известный фермер». Но она, тем не менее, вырезала подписной купон, собираясь отправить его в редакцию вместе с чеком.

По личной телефонной линии Милдред Флорри позвонила Джоэлу и Стелле и попыталась убедить, что дела дома не настолько катастрофичны, как они могли подумать. Позорно провалилась, и, когда вешала трубку, племянник и племянница разразились слезами. Их отца бросили в тюрьму и обвиняют в жестоком убийстве. Они хотели вернуться домой.

В девять часов Флорри на своем «линкольне» 1939 года поехала в тюрьму. На счетчике пробега машины значилось меньше двадцати тысяч миль, и автомобиль редко покидал границы округа, главным образом потому, что у его владелицы не было прав. Флорри дважды провалила экзамен, ее несколько раз останавливала полиция, но не штрафовала, и она продолжала садиться за руль, заключив с Никсом Гридли устное соглашение, что будет ездить только в город и обратно и никогда по ночам.

Флорри вошла в кабинет шерифа, поздоровалась с Никсом и объявила, что хочет повидать брата. В тяжелую соломенную корзину она положила три романа Уильяма Фолкнера, три фунта заказанного по почте в Балтиморе кофе, кофейную кружку, десять пачек сигарет, спички, зубную щетку и пасту, две пачки мыла, два пузырька с аспирином и два с болеутоляющими и плитку шоколада. Все, что хотел брат.

После недолгого неловкого разговора Никс наконец поинтересовался, что у нее в корзине. Не показывая, Флорри объяснила: то, что попросил Пит — несколько совершенно невинных предметов.

Оба полицейских отметили: нужно сообщить прокурору, что заключенный хорошо подготовился к преступлению и заранее составил список того, что должна принести ему в камеру сестра. Явная улика, что он планировал убийство. Флорри честно выполнила поручение, но, вероятно, совершила роковую ошибку.

— Когда он просил принести эти вещи? — спросил Никс таким безразличным тоном, будто его слова ничего не значили.

— Он оставил записку Ниневе и велел передать мне после того, как его арестуют, — с готовностью ответила Флорри.

— Ясно, — кивнул Никс. — Скажите, Флорри, что вам было известно о планах брата?

— Ничего. Клянусь, совершенно ничего. Я потрясена не меньше вашего. Даже больше, поскольку Пит мой брат, и я не представляла, что он способен на подобное.

Никс с сомнением посмотрел на Реда. Флорри ничего не знала заранее? Она не представляет мотива убийства? Она откровенна? Обмен взглядами полицейских озадачил Флорри, и она поняла, что ей не надо с ними говорить.

— Могу я видеть брата? — почти потребовала она.

— Разумеется. — Никс снова посмотрел на Реда. — Приведи заключенного. — И когда тот вышел, принялся изучать содержимое корзины. Это вывело Флорри из себя.

— Что вы ищете? — воскликнула она. — Ножи? Пистолеты?

— Что он намерен делать с кофе? — задал вопрос полицейский.

— Пить.

— Мы даем ему кофе.

— Не сомневаюсь. Но по поводу кофе брат весьма привередлив. На войне мог пить что угодно. А теперь только один сорт — «Стандард» из Нового Орлеана. Хоть это вы можете для него сделать?

— Если мы станем давать ему «Стандард», то должны давать тот же сорт остальным заключенным. Хотя бы белым. В тюрьме не может быть никаких привилегий. Поймите, Флорри, люди и так подозревают, что к Питу особое отношение.

— Договорились. Буду приносить вам столько «Стандарта», сколько потребуется.

Никс взял в руки кофейную кружку. Керамическую, уже отнюдь не белую, с бурыми пятнами, явно бывшую в употреблении. Прежде чем Никс успел что-либо сказать, Флорри объяснила:

— Любимая Пита. Ему дали ее в военном госпитале, когда он выздоравливал после хирургической операции. Уверена, Никс, вы не откажете герою войны в маленьком удовольствии пить кофе из своей любимой кружки.

— Не откажу. — Он начал складывать вещи обратно в корзину.

— Не забывайте Никс, мой брат не обычный заключенный. Вы заперли его бог знает с кем. Наверное, с ворами и бутлегерами. Но вы должны помнить, что он ни кто-нибудь, а Пит Бэннинг.

— Его заперли потому, что он застрелил методистского священника, Флорри. И из всех, кто здесь находится, Пит единственный, кого обвиняют в убийстве. Никакого особого отношения он не получит.

Открылась дверь, и вошел Пит, за которым следовал Ред. Он с каменным лицом посмотрел на сестру и, выпрямившись посреди комнаты, повернулся к Никсу.

— Полагаю, хочешь снова воспользоваться моим кабинетом? — спросил тот.

— Спасибо, Никс, это очень любезно с твоей стороны.

Полицейский, что-то проворчав, встал, взял шляпу и вместе с Редом ушел. Его пистолет в кобуре висел на вешалке на самом виду. Пит подвинул стул, сел и посмотрел на сестру.

— Ты идиот! — воскликнула она. — Как можно быть таким глупым, эгоистичным, недальновидным, безмозглым? Устроить такое своим родным? Речь не обо мне! Не о ферме и о тех, кто от тебя зависит! Не о друзьях! О детях! Они в отчаянии, безмерно напуганы. Как ты мог так поступить?

— У меня не было выбора.

— Вот как? Объяснись!

— Я ничего не собираюсь объяснять. И говори тише — не воображай, что нас не подслушивают.

— Мне безразлично, подслушивают нас или нет.

Пит указал на сестру пальцем, его глаза блеснули.

— Успокойся. Я не желаю терпеть твои сцены и слушать брань. Я сделал то, что хотел, по определенной причине и надеюсь, настанет время, когда ты меня поймешь. А пока ничего не собираюсь объяснять. И, поскольку ты ничего не понимаешь, следи за речью.

Глаза Флорри сразу увлажнились, и задрожали губы. Она опустила голову и пробормотала:

— Ты даже не хочешь поговорить со мной.

— Ни с кем не хочу, и даже с тобой.

Флорри вспоминала: когда они мирно завтракали в среду и ничто не предвещало трагедии, брат был таким же отчужденным, как теперь, холодным, будто не от мира сего.

— Зачем ты так поступил?

— Мне нечего тебе ответить.

— Что ужасного сделал Декстер Белл, что заслужил смерть?

— Мне нечего сказать.

— Это связано с Лизой?

Пит секунду колебался, и Флорри поняла, что задела его за живое.

— Мне нечего сказать, — повторил он, доставая из пачки сигарету, зачем-то постучал по циферблату наручных часов и прикурил от спички.

— Ты ощущаешь угрызения совести и жалость к его родным?

— Я стараюсь об этом не думать. Да, мне жаль, что так случилось, но я ничего подобного не хотел. Им, как нам всем, придется научиться жить с тем, что есть.

— И только? Дело сделано, человек мертв. Жизнь продолжается. Хотела бы я послушать, как ты станешь излагать эту свою теорию его чудесным детишкам.

— Я тебя не держу.

Флорри не двинулась с места, лишь промокнула щеки платком. Пит выдохнул сигаретный дым, и тот растекся туманом по комнате. Вдали послышались голоса. Занимаясь своими делами, смеялись шериф и его помощники.

— Какие тут условия? — поинтересовалась Флорри.

— Тюрьма есть тюрьма. Я видел места и похуже.

— Кормят нормально?

— Пища съедобная. Я ел и не такое.

— Джоэл и Стелла просятся домой, хотят тебя повидать. Они в ужасе, Пит, чрезвычайно напуганы, не знают, что подумать, и это вполне объяснимо.

— Я ясно дал понять, они не должны возвращаться домой, пока я не скажу, и точка. Напомни им об этом. Я знаю, как лучше.

— Сомневаюсь. Лучше, когда отец находится дома, занимается делами, объединяя вокруг себя родных, а не сидит в тюрьме по обвинению в бессмысленном убийстве.

Пит пропустил ее слова мимо ушей.

— Я о них тревожусь, но они сильные, умные и все выдержат.

— Не уверена. Тебе легко рассуждать: мол, дети такие же стойкие, как ты сам, которому через столько пришлось пройти. Но это, вероятно, не так. Нельзя предполагать, что это их никак не травмирует.

— Не надо читать мне нотаций. Я рад твоему приходу. Пожалуйста, приходи, но не для того, чтобы потчевать меня нравоучениями. Посмотрим правде в глаза: мои дни сочтены. Не нужно их еще больше отравлять.

Достопочтенный Рейф Освальд вот уже семнадцать лет был окружным судьей округов Форд, Тайлер, Милберн, Полк и Ван-Бурен. Поскольку он жил в Смитфилде, городке соседнего избирательного округа Полк, то лично не знал ни убитого, ни подозреваемого, но, как все, был заинтригован событием и хотел вести процесс. В течение своей ничем не примечательной карьеры ему пришлось рассматривать дюжину рутинных убийств — совершенных во время пьяных ссор, поножовщины в черных дешевых барах, во время домашних конфликтов — преступления в приступе гнева или страсти, за которыми следовал короткий процесс и назначение долгого тюремного заключения. Ни в одном из дел не фигурировал столь известный человек.

Судья Освальд прочитал газетные публикации, оценил кое-что из слухов. Дважды говорил по телефону с адвокатом Джоном Уилбэнксом, которого очень ценил. Также созвонился с окружным прокурором Майлзом Труиттом, к которому относился намного прохладнее. Утром в пятницу в его дверь за залом суда постучал судебный пристав и сообщил, что на улице собралась толпа.

Так и было. На пятницу выпал плановый день рассмотрения дел по правонарушениям и гражданским искам. Никаких уголовных процессов в округе Форд, и такой распорядок пятницы обычно не привлекал зрителей. Теперь же число пришедших не ограничивалось строгающими веточки и жующими табак на лужайке под старыми дубами обычными зеваками, ждущими, чтобы что-нибудь случилось в здании.

Округ Форд сгорал от любопытства, и в здание суда хлынули десятки желающих увидеть Пита Бэннинга людей. Присутствовали репортеры нескольких газет, один даже из далекой Атланты. Много последователей методистской церкви. Противники Бэннинга собирались группой за столом прокурора. По сторонам прохода стояли друзья Пита и Декстера Белла. И тут же горожане, которым ради такого случая удалось улизнуть с работы. На балконе, подчиняясь налагаемым ограничениям цвета кожи, сидели несколько негров. Они тоже желали посмотреть на обвиняемого.

Родственников Белла и Пита не было. Родные Белла предавались горю и готовились к завтрашним похоронам. Бэннинги держались от здания суда как можно дальше.

Городским адвокатам, поскольку те числились судебными исполнителями, разрешалось зайти за барьер и находиться вокруг судейского места. Явились все двенадцать, и все в лучших темных костюмах изображали перед публикой собственную значимость. Секретари, обычно вялые, только что не в летаргическом сне, истово занимались своей бессмысленной бумажной возней.

У Никса Гридли было два полноценных — Рой Лестер и Рэд Арнетт — и три работающих не полный день заместителей. И еще два добровольных помощника. В этот день, демонстрируя мускулы закона, в накрахмаленной и даже неплохо подогнанной форме присутствовала вся команда.

Сам Никс, казалось, успевал повсюду: смеялся с адвокатами, заигрывал с секретаршами, общался с публикой. Через год намечались перевыборы, и он не хотел упустить возможности продемонстрировать свою значимость перед таким количеством голосующих.

Шоу продолжалось, толпа росла, часы тикали, и время перевалило за девять. Наконец из-за судейского места в ниспадающей черной мантии появился Освальд и занял свой трон. Делая вид, будто не замечает зрителей, он посмотрел на Никса Гридли:

— Господин шериф, приведите заключенных.

Никс был уже у двери рядом с местом судьи. Сразу ее открыл, мгновение отсутствовал, затем появился вместе с Питом Бэннингом в наручниках и мешковатом сером хитоне с надписью «Тюрьма» поперек груди. За Питом вели Чака Марли, которого обвиняли в краже автомобиля и арестовали за несколько дней до того, как Бэннинг застрелил священника. В обычных обстоятельствах Чака притащили бы из каталажки, он предстал бы перед судьей и назначенным адвокатом, и об этом событии не узнала бы ни одна живая душа. Вмешалась судьба, и теперь о том, что ему вменялось, услышат многие.

Пит шел, как на параде, выпрямившись, расправив плечи. Никс подвел его к стулу перед пустой скамьей присяжных, Марли сел рядом. Наручники с них не сняли. Адвокаты заняли места, наступила тишина: судья внимательно изучал несколько страниц. Наконец он провозгласил:

— Слушается дело «Штат против Чака Марли».

Адвокат Нэнс, вскочил и присоединился к находившемуся перед скамьей присяжных клиенту. Марли шагнул вперед и посмотрел на судью.

— Вы Чак Марли? — спросил тот.

— Да, сэр.

— А мистер Нэнс — ваш адвокат?

— Полагаю, что так. Его наняла моя мама.

— Вы желаете, чтобы он был вашим защитником?

— Наверное. Я ни в чем не виноват. Это недоразумение.

Нэнс, заставляя его замолчать, стиснул ему плечо.

— Вас арестовали в прошлый понедельник и обвинили в краже принадлежащего мистеру Эрлу Колдуэллу «бюика» 1938 года, который вы увели с подъездной дорожки к его дому в Каррауэе. Вы признаете себя виновным?

— Нет, сэр, — ответил Мэнли. — Я все могу объяснить.

— Не сегодня, сынок, возможно, позднее. Ваш залог составляет сто долларов. Вы способны заплатить?

— Сомневаюсь.

Поспешил вмешаться пожелавший высказаться перед таким скоплением людей Нэнс:

— Ваша честь, полагаю, что этого молодого человека можно отпустить под его обязательство явиться в суд по первому вызову. У него нет судимостей, он работает и придет, когда потребуется.

— Это правда, сынок, у вас есть работа?

— Да, сэр. Мистер Летервуд нанял меня водить грузовик.

— Этот человек присутствует в зале суда?

— Сомневаюсь. Он очень занят.

— Ваша честь, — вскочил Нэнс, — я общался с мистером Летервудом. Он готов подписать поручительство, что мой клиент явится в суд, как только ему укажут. Если вам угодно с ним переговорить, я могу это организовать.

— Очень хорошо. Препроводите подсудимого обратно в тюрьму, а я сегодня позвоню его работодателю.

Марли вывели из зала суда меньше чем через пять минут после того, как он там оказался. Судья несколько раз поставил свою подпись и, пока публика ждала, изучал бумаги. Наконец он произнес:

— По делу «Штат против Пита Бэннинга».

Джон Уилбэнкс встал и подошел к судейскому месту. Поднялся и Пит, шагнув к своему адвокату.

— Вы Пит Бэннинг? — спросил судья Освальд.

— Да, — кивнул обвиняемый.

— Вас представляет уважаемый Джон Уилбэнкс?

Пит снова кивнул.

— Вас арестовали и обвиняют в убийстве первой степени преподобного Декстера Белла? Вам понятен мой вопрос?

— Да.

— Ваше отношение к обвинению?

— Невиновен.

— Суд принимает к сведению и переходит к обсуждению дела. Хотите что-нибудь добавить, мистер Уилбэнкс?

— Да, ваша честь, — ответил адвокат. — Прошу рассмотреть назначение моему клиенту разумного залога. Понимаю серьезность обвинения и нисколько его не преуменьшаю. Но залог в данном случае допустим. Залог — не что иное, как гарантия, что подсудимый не скроется, а явится в суд, когда потребуется. Мистер Бэннинг владеет 640 акрами необремененной земли, за участком никаких долгов, и мой клиент готов выставить землю в качестве гарантии своего залога. Соседний участок принадлежит его сестре, и она выразила желание поступить так же. Могу добавить, ваша честь, что семья Бэннингов владеет этой землей свыше ста лет, и ни мой клиент, ни его сестра не совершают ничего такого, чтобы подвергнуть ее опасности.

— Мистер Уилбэнкс, мы имеем дело с убийством первой степени, — напомнил судья.

— Я понимаю, ваша честь, — продолжил Уилбэнкс. — Но пока вина моего клиента не доказана, он считается невиновным. Какая польза штату или кому-либо еще оттого, что он будет находиться в тюрьме, если он способен представить надежный залог и оставаться на свободе? Он не собирается бежать.

— Мне не приходилось слышать, чтобы выпускали под залог обвиняемого в столь серьезном преступлении.

— Мне тоже. Однако свод законов штата Миссисипи этого не запрещает. Если суду угодно, с готовностью представлю резюме по этому поводу.

Во время обмена этими репликами Пит стоял навытяжку, словно часовой. Смотрел прямо перед собой, будто ничего не слышал, но все впитывал. Судья Освальд немного подумал.

— Хорошо. Я прочитаю ваше резюме, но оно должно быть весьма убедительным, чтобы я изменил свое мнение. А пока подозреваемый останется в заключении в помещении шерифа.

Никс осторожно взял Пита за плечо и в сопровождении Джона Уилбэнкса вывел из зала суда. На улице около автомобиля шерифа дежурили два фотографа и, когда подозреваемый появился в дверях, быстро сделали одинаковые кадры. Репортер выкрикнул в сторону Пита вопрос, но тот, ныряя на заднее сиденье, не обратил на него внимания. Не прошло нескольких минут, как он снова оказался в камере и уже без наручников и обуви читал «Ступай, Моисей» и курил.

Впервые в своей короткой жизни Джоэл Бэннинг не подчинился отцу. В субботу утром он сел в поезд в Нэшвилле, и четыре часа в дороге до Мемфиса дали ему время поразмышлять об акте своего неповиновения, после чего Джоэл сделал вывод, что оно оправдано. Он даже мог назвать причины: нужно проверить, как там Флорри, как перенесла событие, встретиться со мистером Бафордом, выяснить, что с урожаем, повидаться с Джоном Уилбэнксом, обсудить защиту отца, хотя, наверное, этого делать не следует. Маленькая семья рассыпалась на части, кому-то надо выступить вперед и попытаться спасти ее. Кроме того, отец находился в тюрьме, и если приезд и отъезд Джоэла пойдут по плану, Пит не узнает о его кратком визите, и акт непослушания останется незамеченным.

Поезд из Мемфиса в Клэнтон останавливался шесть раз, и на платформу Джоэл, надвинув шляпу на глаза, ступил уже затемно. Из вагонов вышли всего несколько человек, и его не узнали. Оба городских такси ждали у вокзала, их водители, привалившись к крылу, жевали табак и курили самокрутки.

— Телефонная будка по-прежнему у аптеки? — спросил одного из них Джоэл.

— Да.

— Отвезешь меня к ней?

— Залезай.

По площади бродили поздние субботние покупатели. Даже в сезон страды фермеры и их работники после обеда отмывались и устремлялись в город. Магазины заполнялись людьми, на улицах было не протолкнуться. «Атриум» показывал «Голубые небеса» с Бингом Кросби, и очередь за билетами тянулась за угол. На лужайке перед судом глаз радовала голубоватая «июньская трава». Джоэл не хотел встречаться с людьми и попросил таксиста остановиться на боковой улочке. Телефонная будка перед аптекой Гейнрайта была занята. Джоэл встал рядом и, старясь не встречаться глазами с прохожими, нетерпеливо ждал, когда дама закончит разговор. Наконец, войдя, бросил в автомат монетку и набрал номер телефона тети Флорри.

— Что? Кто это?

— Твой любимый племянник. Пока еще.

Джоэл был единственным племянником и не сомневался, что смысл сообщения понят. Появиться без предупреждения было бы для Флорри слишком большим потрясением. К тому же он проголодался, и его звонок даст ей время накрыть на стол. Вернувшись в такси, Джоэл попросил водителя подвезти его к методистской церкви. Покинув шумную площадь, они миновали игровой зал Кэла — в задних помещениях бильярдной подавали бутлегерское пиво, и Пит наказал своему сыну-подростку туда не соваться. Буйное место, по выходным там собирались крутые парни и нередко затевали драки. Запрещенный плод манит, и Джоэла, когда он учился в школе, тянуло туда заглянуть. Сверстники хвастались, что захаживали к Кэлу, и даже что-то говорили о девушках наверху. Но после трех лет в колледже и жизни в большом городе Джоэл морщился при мысли, что его тянуло в такое низкопробное заведение. Он познакомился с барами Нэшвилла и удовольствиями, которые они предлагали. И не мог представить возвращения к жизни в Клэнтоне — городе, где пиво и спиртное, как многое другое, под запретом.

Фары выхватили методистскую церковь, и водитель, проезжая ее спросил:

— Ты здешний?

— Нет.

— Тогда, наверное, не слышал главной новости недели? О священнике?

— Читал. Странная история.

— Убит прямо здесь. — Таксист показал на пристройку к храму. — Сегодня похоронили. Убийцу посадили в тюрьму, но он молчит.

Джоэл не хотел продолжать разговор, которого не начинал. Взглянул на церковь и с теплотой вспомнил воскресные утра, когда они со Стеллой, одетые в лучшее — галстучки и чепчики — приходили сюда, держа за руки родителей. Мальчиком он понимал, что костюмы отца и материнские наряды богаче, чем у обычных методистов, их машины и грузовики новее, и у них планы окончить колледж, а не только школу. Ребенком он понимал очень многое, но поскольку был Бэннингом, впитал науку смирения и способность говорить как можно меньше.

Джоэла крестили в этой церкви в десять лет. Стеллу — в девять. Семья аккуратно посещала еженедельные службы, праздники весеннего и осеннего духовного возрождения, пикники, трапезы, похороны, венчания и бесконечные общественные мероприятия, поскольку для них, как и для многих других в городе, церковь была средоточием социальной жизни. Джоэл помнил всех пасторов. Пастор Уордол хоронил его деда Джейкоба Бэннинга. Пастор Рон Купер крестил его, а с сыном Купера они были лучшими друзьями в четвертом классе. И так далее. Пасторы приходили и уходили, пока перед войной не появился Декстер Белл.

Он оставался на посту явно слишком долго.

— Поезжайте к Восемнадцатому шоссе, — попросил Джоэл. — Я скажу, где остановиться.

— Так где же? — спросил водитель. — Всегда лучше знать, куда еду.

— У дома Бэннингов.

— Так ты из Бэннингов?

Нет ничего хуже разговорчивого таксиста. Джоэл промолчал и посмотрел в заднее стекло на исчезающую за углом церковь. Ему нравился Декстер Белл, хотя подростком он начал задаваться вопросами по поводу его жестких проповедей. Именно пастор Белл сидел рядом с ними в тот страшный вечер, когда они получили сведения, что лейтенант Бэннинг пропал без вести и считается погибшим на Филиппинах. В тот ужасный период он руководил траурной жизнью — направлял церковных женщин и бесконечный поток еды, организовывал молитвенные бдения, выгонял из дома посторонних, если требовалось уединение, и давал советы. Джоэл и Стелла даже стали шепотом ворчать, настолько Белл им надоел. Они хотели одного: быть наедине с мамой, но преподобный всегда находился с ними. Порой приводил свою жену Джеки. Когда Джоэл подрос, он решил, что Джеки Белл холодна и равнодушна. И Стелла тоже ее недолюбливала.

Джоэл закрыл глаза и вздохнул. Неужели это правда: его отец убил Декстера Белла и теперь в тюрьме?

Город остался позади, начинались хлопковые поля, и при свете луны было четко видно, с какого уже собран урожай. Хотя Джоэл не собирался вслед за предками становиться фермером, он ежедневно просматривал в нэшвиллской газете котировки мемфисской хлопковой биржи. Это было важно. Когда-нибудь земля перейдет ему и Стелле, и все будет зависеть от ежегодных урожаев.

— Урожай в этом году на славу, — заметил таксист.

— Да, — кивнул Джоэл. — Еще миля, и я выйду. — И через минуту добавил: — Вот здесь, на Пейс-роуд.

— В месте, где ничего нет?

— Именно.

Такси на гравиевом покрытии замедлило ход.

— С тебя доллар, — сказал водитель.

Джоэл подал четыре двадцатипятицентовика, поблагодарил и вышел, забрав багаж. Когда такси, развернувшись, направилось обратно в город, он прошел четверть мили и оказался на подъездной дорожке к поместью.

Свет в доме не горел, дверь была не заперта. Переступив порог, Джоэл сообразил, что кунхаунд Мак либо у Ниневы, либо у Флорри, иначе пес бы залаял, когда он только подходил к крыльцу. В былые времена — и не такие давние — дом жил бы голосами родителей, музыкой из радио, а субботним вечером шумом ужина с друзьями. Но сегодня он напоминал могилу: темный, безжизненный, пропахший застоялым табачным дымом.

Родители под замком: мать в государственном доме для умалишенных, отец в местной тюрьме.

Джоэл вышел через широко распахнутую заднюю дверь, миновал маленький домик Ниневы и Эймоса и двинулся по тропинке у амбара и навеса для тракторов. Здесь была его территория, и он знал каждый дюйм. В сотне ярдах впереди горел свет в коттедже Бафорда — их мастера или бригадира, как он предпочитал, чтобы его называли. Бафорд стал им еще до войны, и его значимость для семьи сильно выросла.

В коттедже Флорри светились все окна, и сама она ждала у двери. Обняв племянника, обругала его за то, что приехал. Два дня назад Мариэтта приготовила тушеную оленину, и теперь она разогревалась на плите. Дом наполнял терпкий мясной аромат.

— Ты поправился, — заметила Флорри, когда они сели за стол. Она налила кофе из керамического кофейника.

— Давай не будем говорить о том, сколько мы весим, — усмехнулся Джоэл.

— Ладно. — Тетка тоже раздалась, хотя к этому не стремилась. — Рада тебя видеть.

— Хорошо оказаться дома даже в таких обстоятельствах.

— Зачем ты приехал?

— Потому что я здесь живу, тетя Флорри. Потому что мою мать услали невесть куда, а отца засадили в каталажку. Что, черт возьми, происходит?

— Следи за своим языком, студент.

— Вот еще! Мне двадцать лет, я старшекурсник. Ругаюсь, курю и, когда захочется, выпиваю.

— Господи, прости и помилуй! — охнула Мариэтта.

— Ты мне больше не нужна, — обернулась к ней Флорри. — За мясом я присмотрю. Иди к себе. Увидимся завтра.

Мариэтта сдернула передник, кинула на рабочий стол, натянула куртку и направилась в подвал.

Тетя и племянник вздохнули, сделали по глотку кофе и помолчали.

— Почему он это совершил? — тихо спросил Джоэл.

— Никому, кроме него, не известно, а он объяснять отказывается, — покачала головой Флорри. — Я встречалась с ним на следующий день после убийства. Он словно не от мира сего.

— Должна же быть какая-то причина, тетя Флорри. Без веской причины отец ничего столь ужасного не совершил бы.

— Согласна. Только он не хочет ничего обсуждать. Я много раз, Джоэл, видела этот его взгляд. Он означает одно: свою тайну Пит унесет с собой в могилу.

— Он обязан нам открыться.

— Уверена, ты ничего не узнаешь.

— У тебя есть бурбон?

— Ты еще молод для бурбона!

— Мне двадцать лет. — Джоэл встал. — Следующей весной я оканчиваю колледж и поступаю в юридический институт. — Он подошел к дивану, где оставил рюкзак. — В юридический институт я поступлю потому, что не собираюсь становиться фермером, какие бы виды не имел на меня отец. — Джоэл достал из рюкзака фляжку. — Не собираюсь жить здесь и думаю, тетя Флорри, ты это поняла давным-давно. — Он вернулся к столу, открутил крышку и сделал глоток. — «Джек Дэниелс». Хочешь?

— Нет.

Новый глоток.

— Даже если бы я допускал возможность возвращения в округ Форд, все полетело к дьяволу после того, как мой отец стал самым прославленным убийцей местной истории. Разве можно меня за это осуждать?

— Полагаю, что нельзя. Ты до этого не упоминал о юридическом институте.

— Идея возникла в прошлом году.

— Прекрасно. Куда ты собираешься поступать?

— Пока не выбрал. Только не в Вандербилт. Я люблю Нэшвилл, но мне требуются перемены. Может, в Тулейнский или Техасский университет. Подумывал о Старом Миссе,[2] но теперь мое единственное желание — находиться как можно дальше отсюда.

— Хочешь есть?

— Умираю от голода.

Флорри пошла в кухню и положила в большую миску мясо из кастрюли на плите. Поставила перед Джоэлом вместе с остатками маисового хлеба и стаканом воды. Но прежде чем сесть, открыла буфет и достала бутылку джина. Смешала две унции с небольшим количеством тоника и села напротив племянника. Он улыбнулся:

— Однажды мы со Стеллой нашли твой джин. Ты знала?

— Нет! Вы выпили?

— Попытались. Мне было тогда шестнадцать лет. Нам было известно, что ты прячешь бутылку в буфете. Я налил немного в стакан и лизнул. Меня чуть не вырвало. Будто глотнул шампуня для волос. Как ты пьешь эту гадость?

— Дело в практике. Какова была реакция Стеллы?

— Такая же, как моя. Уверен, что с тех пор она не притронулась к спиртному.

— Славная девочка. А ты, как я погляжу, развил в себе вкус.

— Я студент, тетя Флорри. Это часть моего образования.

Джоэл подцепил большой кусок мяса, затем еще. Глотнул виски и улыбнулся:

— Хочу поговорить о матери. В прошлом было много тайн, которые ты знала, но скрывала от нас.

Флорри покачала головой и отвернулась.

— Она сломалась, когда нам сказали, будто отец убит. Или считался убитым, — продолжил Джоэл. — Мы все тогда немного тронулись. Я неделю не мог выйти из дома. Помнишь, тетя Флорри?

— Как я могу забыть? Это было ужасно.

— Мы были словно привидения — днем бродили, как во сне, и страшились ночей. Но находили в себе силы жить. И мама тоже справлялась. Крепилась и сохраняла лицо. Правда?

— Да. Как мы все. Но это было непросто.

— Жизнь казалась адом наяву. Однако мы выстояли. Я был в Вандербилте, когда мать позвонила и сообщила, что отец жив. Что его нашли и спасли. Нам сказали, что он тяжело ранен, но это было не важно. Главное, что жив! Я поспешил домой, и мы отпраздновали это события. Мать была очень счастлива. Я правильно говорю, тетя Флорри?

— Да. Мы ликовали, испытывали почти эйфорию. И это длилось несколько дней. Сам факт, что Пит жив, казался чудом. Затем, прочитав, как жестоко обращались на фронте с военнопленными, стали задаваться тревожным вопросом, насколько серьезны его ранения.

— А теперь о матери. Мы безумно радовались, когда отца отпустили. И когда он вернулся домой героем, она испытала гордость, как никакая женщина в мире. Никто не чувствовал себя счастливее нас, и это было всего год назад. Что же произошло, тетя Флорри?

— Не надейся, что я тебе отвечу. Я не знаю. Первые несколько недель все шло хорошо. Пит выздоравливал и с каждым днем креп. Твои родители радовались, жизнь складывалась как нельзя лучше. Затем все изменилось. Нинева сказала Мариэтте, что они ссорятся, что Лиза ведет себя странно, склонна к приступам плохого настроения и надолго запирается в комнате. Твои родители больше не спали вместе, Пит перебрался в твою спальню. Поскольку предполагалось, что мне об этом неизвестно, я не задавала вопросов. К тому же спрашивать Пита о личном — пустая трата времени. С Лизой я не была близка, и она со мной ничем не делилась. В общем, я блуждала в полной темноте, но, если честно, это не самое худшее место.

Джоэл сделал большой глоток виски.

— А вскоре мать отослали из дома?

— Да.

— Почему, тетя Флорри? Почему мою мать поместили в дом для душевнобольных?

Флорри покачала стакан, долго смотрела, как в нем плещется джин, сделала глоток и, поморщившись, словно выпила что-то отвратительное, поставила на стол.

— Пит решил, что ей требуется помощь, но здесь профессионалов нет, они в Уитфилде, куда Лизу и отправили.

— Так просто? Взяли и увезли?

— Нет, потребовались кое-какие действия. Но давай начистоту, Джоэл, твой отец знако́м с нужными людьми, и Уилбэнксы у него в заднем кармане. Они переговорили с судьей, и тот подписал распоряжение. Твоя мама судебному приказу о помещении в дом для душевнобольных не сопротивлялась. У нее не было выбора: если твой отец что-то от нее требовал, а я не сомневаюсь, он требовал, ей оставалось лишь подчиниться.

— Какой ей поставили диагноз?

— Понятия не имею. Наверное, принадлежность к женскому полу. Не забывай, Джоэл, мы живем в мире мужчин. И если мужу со связями кажется, будто жена не такая, как раньше, подавлена и подвержена колебанию настроения, он может на время избавиться от нее.

— Неужели отец засадил жену в сумасшедший дом только потому, что ему почудилось, что она не такая, как раньше? Она для этого слишком молода. Тут что-то не так, тетя Флорри.

— Я тоже так считаю. Однако меня не посвящали в их споры и ссоры.

Джоэл вернулся к мясу, съел несколько ложек и снова запил виски.

Флорри попыталась, но тщетно, изменить тему беседы:

— Ты все еще встречаешься с той девушкой?

— С какой?

— Довольно. Ответ исчерпывающий. А вообще у тебя есть девушка?

— Постоянной — нет. Я для этого слишком молод, и мне предстоит учиться юриспруденции. Ты сказала по телефону, что разговаривала с Джоном Уилбэнксом. Он взялся защищать отца?

— Да, насколько это возможно. Пит не желает сотрудничать. Уилбэнкс намерен доказать, что имела место самооборона в порыве помутнения рассудка. Говорит, что это единственный способ спасти Питу жизнь. Но твой отец все отвергает — мол, что соображает лучше Уилбэнкса и любого другого адвоката, с чем я спорить не могу.

— Похоже, отец не в своем уме. Ссылка на помутнение рассудка — единственный способ защиты. Вчера я кое-что почитал из юридической литературы.

— Так помоги Уилбэнксу, он нуждается в помощи!

— Я написал ему письмо и завтра хочу встретиться с ним.

— Неудачная мысль, Джоэл. Сомневаюсь, что по воскресеньям он работает, а тебе в городе лучше не показываться. Твой отец рассердится, если узнает, что ты приехал. Мой тебе совет: скройся из города так же по-тихому, как просочился, и не появляйся до тех пор, пока отец не даст «добро».

— Я хотел бы поговорить с Бафордом и выяснить, что с урожаем.

— Ты не фермер и помочь ничем не можешь. У Бафорда все под контролем, он отчитывается передо мной. А я планирую сходить в тюрьму и передать его информацию Питу. Урожай обещает быть обильным, так что не вмешивайся и не порть ситуацию. Кроме того, Бафорд доложит Питу, что ты в городе. Неудачная мысль.

Джоэл натянуто засмеялся, в первый раз с тех пор, как явился к тете, глотнул виски и отодвинул миску.

— Половину не доел, — заметила Флорри. — Тебе нужно лучше питаться. Когда-нибудь ты наберешь вес и придешь в норму. А сейчас, смотри, какой тощий.

— В последние дни пропал аппетит. И тому есть причины. Не возражаешь, если я закурю?

Флорри кивнула:

— Но только на крыльце.

Джоэл вышел из дома, а она убрала со стола, обновила напиток в стакане, подбросила полено в печь в кабинете и, ожидая племянника, опустилась в свое любимое кресло. Джоэл вернулся, взял фляжку с виски, присоединился к тете и сел на потертый кожаный диван.

Флорри прокашлялась и начала:

— Поскольку мы заговорили о хлопке, тебе следует кое о чем узнать. Это никакой не секрет, раз в суде есть регистрационная запись. Примерно месяц назад твой отец нанял юриста из Тупело и официально перевел владение фермой совместно на тебя и на Стеллу. Моя земля остается моей и не задействована в операции. Об этом в прошлую среду мне сообщил Джон Уилбэнкс в своем кабинете. Конечно, вы со Стеллой в любом случае когда-нибудь унаследовали бы ферму.

Удивленный и смущенный Джоэл задумался.

— Почему отец так поступил?

— Потому что имел возможность. С точки зрения Уилбэнкса, шаг неблагоразумный. Перевел свои активы, желая защитить от родных человека, которого собирался убить. Просто и ясно. Но тем самым преподнес подарок обвинителю. Окружной прокурор станет доказывать суду, что убийство было спланировано. Пит все предусмотрел.

— Земля теперь в безопасности?

— Уилбэнкс так не считает, но мы не обсуждали подробности. Говорили на следующий день после трагедии. Не могли оправиться от потрясения. Впрочем, сейчас тоже.

— Уилбэнкс полагает, что родные Белла станут претендовать на землю?

— Подразумевает, но прямо не сказал. Это тебе предмет для изучения, коль скоро ты нашел дорогу в юридическую библиотеку.

— Семье требуется постоянный адвокат. — Джоэл допил содержимое фляги.

Флорри смотрела на племянника и любовалась им. Он воплощал ее генеалогическую линию, ее любимых Бэннингов — высокий, с темными глазами и густыми волосами. А вот Стелла была копией Лизы — и по внешности, и по темпераменту. Джоэл горевал, и Флорри переживала вместе с ним. Его счастливая, беззаботная жизнь сделала крутой поворот, и Джоэл ничего не мог поделать, чтобы изменить курс.

— А мама может вернуться домой? — тихо спросил он. — Отец поместил ее в дом для душевнобольных, но теперь его влияние существенно снизилось. Есть шанс, что ее отпустят?

— Не знаю. Раньше Пит раз в месяц ездил в Уитфилд повидаться с ней, но особенно не распространялся. Только упоминал, что улучшения не наступает.

— Как может наступить улучшение, если человек в сумасшедшем доме?

— Вопрос не по адресу.

— А почему я не могу ее навестить?

— Отец запретил.

— Я не могу повидаться с отцом и не могу навестить мать. В общем, я потерял обоих родителей.

— Да, дорогой. Мне очень жаль.

Они долго смотрели на огонь и молчали. Дрова шипели и потрескивали, пламя угасало. На кожаный диван прыгнула кошка и посмотрела на Джоэла так, словно он вторгся на чужую территорию. Вскоре он тихо произнес:

— Не знаю, как поступить, Флорри. Ничего не приходит в голову.

Теперь уже Джоэл говорил неразборчиво, его язык заплетался. Она сделала глоток джина.

— Возвращение сегодня домой — это не выход. Поезд в Мемфис отходит в половине десятого утра, тебе нужно успеть на него. Здесь ты ничего не исправишь, только появятся лишние тревоги.

— А тревожиться можно и в колледже?

— Именно.

Большая окружная коллегия присяжных собиралась каждый третий понедельник месяца, чтобы заслушать свидетельства о преступлениях местных граждан. В повестке на 21 октября значился обычный перечень пунктов: переросшая в жестокую драку ругань, кража Чаком Марли машины, перестрелка между неграми (хотя тот, кто выстрелил из пистолета, промахнулся, и пуля разбила окно в деревенской церкви белых, отчего преступление подпадало под категорию тяжких); аферист из Тупело, наводнивший округ поддельными чеками; белый мужчина и черная женщина, яростно протестующие против законов штата о расовом кровосмешении, и так далее. Всего десять — преступления тяжкие, что составляло среднее число для относительно мирной территории. Последним значился пункт об обвинении Пита Бэннинга в убийстве.

Майлз Труитт был окружным прокурором с тех пор, как семь лет назад его выбрали на этот пост. В качестве главного прокурора он управлял коллегией присяжных, служившей не более чем «штамповщиком» того, чего хотел он. Труитт отобрал восемнадцать человек, которые исправно исполняли его волю, выбирал нужные ему преступления, вызывал только тех свидетелей, какие требовались обвинению, немилосердно давил на присяжных, если улики казались неубедительными, и в итоге добивался обвинительного акта. Он изучал повестку дня и указывал, какие преступления рассматривать первыми, а какие — последними. Многие случаи не доходили до суда: все заканчивалось сделкой — подзащитные признавали себя виновными в обмен на нестрогие приговоры.

После семи лет судебной службы Майлз Труитт погряз в рутине отсеивания бутлегеров, драчливых мужей и угонщиков машин. Его юрисдикция распространялась на пять округов двадцать второго района, и в прошлом году лишь четыре случая завершились вынесением вердикта. Остальные обвиняемые сразу признали себя виновными. Работа теряла глянец только потому, что в его углу северного Миссисипи не хватало ярких преступлений.

Бэннинг прервал монотонность, причем эффектным образом. Любой прокурор мечтает о сенсационном процессе над убийцей с известным (белым) защитником, знаменитой жертвой, набитым залом суда, множеством корреспондентов и благосклонных избирателей и, разумеется, благоприятным для обвинения итогом суда. Мечта Труитта превращалась в реальность, и он старался обуздать свое рвение как можно скорее обвинить Бэннинга.

Коллегия присяжных собралась в том же помещении суда, где заседает малое жюри. В тесном зале, которого едва хватало для двенадцати присяжных со стульями вокруг узкого стола. Из восемнадцати присутствовали шестнадцать — все белые мужчины. Мистер Джок Федисон из Каррауэя сказался больным, хотя никто не сомневался, что он был слишком занят на уборке хлопка, чтобы распыляться на судебные дела. Мистер Уэйд Баррел даже не удосужился позвонить, и о нем уже несколько недель не было ни слуху ни духу. Фермером он не был, но поговаривали, будто у него возникли проблемы с женой. Она откровенно заявила, что муж напился, ушел и она его больше не видела.

Шестнадцать составляли кворум, и Труитт призвал членов коллегии к порядку. Первым свидетелем пригласили шерифа Гридли. Труитт решил начать с дела Чака Марли, и Гридли изложил факты. Обсуждения не потребовалось, и голосование было единогласным — хищение в крупных размерах. Следующим значился аферист. Шериф предъявил поддельные чеки и показания под присягой обманутых коммерсантов. И опять единогласное голосование, как и в случае с раздельщиком древесины, который, кроме прочих травм, сломал жене нос.

Правосудие неслось на всех парах, пока Труитт не вызвал нарушителей закона о расовом кровосмешении, которые занимались любовью в кузове пикапа в районе, известном подобными приключениями.

Помощник шерифа Рой Лестер получил анонимные сведения, что планируется подобное свидание, и первым прибыл на место. Он спрятался в темноте и убедился, что информатор его не обманул. Белый мужчина, который позднее признался, что у него есть жена и ребенок, подъехал на пикапе к месту, где скрывался полицейский, и начал раздеваться. То же стала проделывать незамужняя восемнадцатилетняя черная. Рядом никого не было, и парочка решила заняться любовью в кузове.

Свидетельствуя перед коллегией присяжных, Лестер сообщил, что тихо наблюдал из-за деревьев. И нашел сцену весьма эротичной и бурной. Присяжные навострили уши, и полицейский не стеснялся в деталях. Когда мужчина испытал оргазм, он выскочил из засады, и, размахивая оружием, крикнул: «Прекратить!» Наверное, команда была неправильной — разве может человек остановиться в высшей точке наслаждения? Пока влюбленные поспешно одевались, Лестер ждал их с наручниками. Препроводил в спрятанную на грязной дороге патрульную машину и отвез в тюрьму. В дороге белый мужчина расплакался и стал просить о снисхождении. Его жена наверняка разведется с ним, а он ее очень любит.

Лестер закончил показания, притихшие присяжные сидели так, словно ждали продолжения. Наконец переехавший из Огайо Фил Хобард спросил:

— Если мужчине двадцать шесть лет, а женщине восемнадцать, в чем заключается нарушение закона?

Труитт моментально овладел контролем над обсуждением.

— В связи белого с черной, которую юрисдикция штата много лет назад определила незаконной.

Мистера Хобарда его ответ не устроил. Игнорируя хмурые лица коллег, он продолжил:

— Разве адюльтер — это противозаконно?

Несколько мужчин опустили головы и стали изучать разложенные на столе бумаги. Кто-то поежился, а правоверные взглянули так сурово, словно хотели сказать: «Если и не противозаконно, то надо сделать противозаконным».

— Нет, — ответил Труитт. — Когда-то было, но власти сочли затруднительным обеспечивать исполнение данного требования.

— Позвольте расставить точки над «i», — не унимался Хобард. — Сегодня в Миссисипи не является противозаконным измена жене, коль скоро партнерша — женщина одной с мужчиной расы.

— Таков закон, — подтвердил судья.

Хобард был единственным из состава жюри, кто осмелился копнуть глубже.

— Неужели у нас нет занятия важнее, чем преследовать двух взрослых, которые по обоюдному согласию решили доставить себе удовольствие в постели или в кузове пикапа?

— Не я писал законы, — возразил Труитт. — Если вы, мистер Хобард, хотите изменить их, то обращайтесь к сенатору законодательного собрания штата.

— Сенатор нашего законодательного собрания — кретин.

— Не исключено. Но данный вопрос выходит за рамки нашей юрисдикции. Мы готовы голосовать по поводу обвинительного акта?

— Нет! — резко воскликнул Хобард. — Вы торопите события. Ладно. Но перед тем, как голосовать, я хочу спросить у своих коллег по большому жюри, не было ли у них связи с темнокожей женщиной. Если была, то они не могут поддерживать обвинение этих двух людей.

Возникло ощущение, будто из помещения выпустили весь воздух. Одни побледнели, другие покраснели от гнева. Кто-то бросил:

— Никогда!

Послышались возгласы:

— Это просто нелепо!

— Вы чокнутый!

— Давайте голосовать!

— Это преступление, у нас нет выбора!

Никс Гридли стоял в углу, наблюдая за происходящим, и старался не улыбаться. Данн Лэдлоу был завсегдатаем публичного дома в Лоутауне, где его обслуживали цветные проститутки. Милт Мюнси баловался с чернокожей любовницей не меньше лет, чем он служил шерифом. Нэвилл Рэй был выходцем из семьи плантаторов, которые всегда занимались кровосмешением. Но теперь все пятнадцать неуклюже демонстрировали свое ханжество.

Закон штата против кровосмешения был подобен таким же на юге: он никак не касался отношений между белыми мужчинами и черными женщинами. Такие связи вряд ли даже осуждались. Целью закона было оградить неприкосновенность белой женщины от посягательства черных мужчин. Но как неоднократно доказывала история, если пара пожелала сближения, они едва ли будут тратить время на обдумывание статей закона. Он ничего не предотвращал, но порой служил орудием наказания после свершившегося факта.

Труитт дождался, когда стихнут возгласы, и произнес:

— Нам нужно двигаться дальше. Приступим к голосованию. Поднимите руки, кто за то, чтобы предъявить этим двоим обвинение?

Руки подняли пятнадцать человек — все, кроме Хобарда. Вынесение решения об обвинении не требовало единогласного голосования. Достаточно двух третей, и прокурор никогда не проигрывал. Вскоре коллегия присяжных покончила с другими обвиняемыми, и Труитт объявил:

— Переходим к делу Пита Бэннинга. Убийство первой степени. Не сомневаюсь, вы знаете столько же, сколько я. Шериф Гридли, вам слово.

Никс переступил через несколько сапог и ботинок и сумел добраться до стула в конце стола. Половина мужчин курили, и он велел Рою Лестеру приоткрыть окно. Прокурор выпустил струю дыма в потолок.

Никс начал с места преступления и пустил по кругу фотографии мертвого Декстера Белла в его кабинете. Описал обстановку, привел слова Хоупа Пордью, рассказал, как ездил арестовывать Бэннинга и как тот сообщил, где найти пистолет. Шериф показал оружие и три пули и заявил, что нет никаких сомнений, что именно они нанесли смертельные повреждения. Полиция штата прислала отчет. С момента ареста Пит Бэннинг отказывается обсуждать преступление. Его интересы представляет мистер Джон Уилбэнкс. Если по обвинительному акту будет вынесено обвинение, то, вероятно, в ближайшем будущем состоится суд.

— Спасибо, шериф, — кивнул Труитт. — Вопросы имеются?

Поднялась рука, и Милт Мюнси громко спросил:

— Нам придется голосовать? Я вот о чем: я знаю Пита Бэннинга и знал Дексера Белла и не хотел бы в этом участвовать.

— Я тоже, — поддержал его Тиус Саттон. — Я вырос с Питом Бэннингом и не имею права судить его.

— Верно, — заявил Пол Карлин. — Я не стану этим заниматься. А если на меня надавят, то подам в отставку. Мы ведь можем уйти из коллегии присяжных. Так вот, я лучше уйду, чем приму в этом участие.

— Не можете! — отрезал Труитт, сверкнув глазами на выходящих из-под контроля «штамповщиков».

— А как насчет воздержаться? — спросил Джо Фишер. — Ведь у нас есть право воздерживаться, если речь идет о тех, кого мы лично знаем? Покажите мне статью в законе, где написано, что мы не имеем права воздерживаться, если того хотим.

Все взгляды устремились на Труитта, который, как другие прокуроры в районе, привык трактовать законы, как ему заблагорассудится. Труитт не мог припомнить соответствующую статью, хотя, если честно, много лет не заглядывал в свод законов. Он привык, что присяжные подмахивали все, что ему требовалось, и стал пренебрегать хитросплетениями процедуры.

Пока Труитт тянул время и размышлял, что ответить, его мысли были не о большом жюри, а о судебных присяжных. Если люди округа Форд так быстро сломались и решили отойти от дела, сумеет ли он убедить двенадцать присяжных вынести обвинительный вердикт? Главный процесс его жизни рушился на глазах. Труитт кашлянул и произнес:

— Позвольте вам напомнить, что вы давали клятву тщательно и беспристрастно рассматривать улики и выносить суждение, было ли по всей вероятности совершено преступление. Сейчас не ваше дело заключать, виновен или невиновен мистер Бэннинг. Ваше дело решить, следует ли обвинять его в убийстве. Его участь решит суд. А теперь: шериф Гридли, есть ли у вас сомнения, что Пит Бэннинг убил Декстера Белла?

— Нет.

— Этого, джентльмены, достаточно для вынесения официального обвинения. Следует ли продолжить обсуждение?

— Я не стану голосовать, — заявил Тиус Саттон. — У Пита имелись причины так поступить, и не мне о них судить и выносить решение.

— Вы не выносите никакого решения, — возразил Труитт. — А если у обвиняемого были для его поступка какие-то причины, у него есть официальная защита и суд их рассмотрит. — Он разозлился и раздраженно глядел на присяжных. Труитт знал закон, а они нет.

Но Тиус Саттон был не из пугливых. Он встал и указал пальцем на судью.

— Я не в том возрасте, чтобы на меня кричать. Я ухожу. А если вам придет в голову устроить мне неприятности, я вам это припомню, когда подойдет срок ваших перевыборов. И я знаю, где найти адвоката. — Тиус Саттон направился к двери, открыл ее и с треском захлопнул за собой.

Число присяжных сократилось до пятнадцати. Для утверждения обвинительного акта требовалось две трети голосов. А из тех, кто остался, по крайней мере, трое не желали принимать участия в голосовании. Труитт внезапно вспотел и, тяжело дыша, торопливо прикидывал, как поступить. Он мог распустить коллегию и вернуться к делу Бэннинга в следующем месяце. Мог распустить присяжных и просить судью назначить новый состав. Мог надавить, а если не получит необходимых десяти голосов, вернуться к делу Бэннинга в ноябре. Но законно ли дважды представлять на утверждение большой коллегии присяжных обвинительный акт человеку за одно и то же преступление? Вряд ли. Как поступить, чтобы не ошибиться? Труитт никогда раньше не оказывался в таком положении. Он решил надавить, как действовал уже много раз.

— Есть необходимость продолжать обсуждение?

Люди за столом тревожно переглядывались, однако последовать примеру Тиуса Саттона смельчаков не нашлось.

— Отлично, — кивнул судья. — Кто за то, чтобы вынести Питу Бэннингу обвинение в совершении убийства первой степени Декстера Белла, поднимите руки.

Медленно, с явной неохотой, поднялись пять рук, затем к ним присоединились еще пять. Остальные остались под столом.

— Воздерживаться не полагается! — рявкнул на Милта Мюнси Труитт.

— А вы не имеете права заставить меня голосовать! — огрызнулся тот, готовый и наносить, и отражать удары.

Судья окинул взглядом помещение, быстро подсчитал и объявил:

— Десять. Две трети. Достаточно для вынесения обвинительного акта. Спасибо, шериф. Заседание окончено.

Через месяц после гибели мужа Джеки Белл с тремя детьми переехала в дом родителей в Роме, штат Джорджия. Она взяла с собой совсем немного не принадлежащих приходу предметов мебели. Но зато длинный шлейф приятных воспоминаний о пяти годах жизни в Клэнтоне. Со слезами простилась с вскормившим ее и детей и отобравшим мужа сообществом. В суматохе после убийства Джеки согласилась, чтобы тело Декстера предали земле в Клэнтоне, потому что так было проще. Они были не из Миссисипи, ни родных, ни корней здесь не имели, и ее потянуло домой. Но как оставить его? Часть дня у нее занимал поход на кладбище — положить цветы на могилу мужа и от души поплакать. Таков был ритуал. Джеки думала, что будет это делать вечно. Однако из Джорджии сюда не наездишься. Декстер был тоже из Рома. Надо будет его там перезахоронить — на кладбище за методистской церковью.

Они поженились, когда Декстер учился в семинарии в Атланте. После окончания он получил назначение помощника пастора во Флориде. Так началась их кочевая жизнь. Они мотались по югу, где родили троих детей — всех в разных местах. И наконец, после нескольких месяцев в Перл-Харборе обосновались в Клэнтоне.

Джеки нравился город — до той поры, пока не погиб Декстер. Вскоре после похорон мужа она решила, что не может в нем оставаться. Причина была в том, что церкви требовался дом священника. Вскоре пришлют нового назначенца, и его семье нужно где-то жить. Ей великодушно предложили остаться еще на год и ничего не платить, но Джеки отказалась. Еще одна причина, и самая главная — страдали дети. Они обожали отца и не могли смириться с утратой. В маленьком Клэнтоне им вечно пришлось бы носить клеймо отпрысков застреленного при загадочных обстоятельствах человека. Чтобы оградить детей, Джеки перевезла их в место, которое они знали, как дом их бабушки и дедушки.

В Роме дети окунулись в школьную рутину, и Джеки поняла, насколько временны новые обстоятельства. Дом ее родителей был невелик — его явно не хватало для троих подростков. Она взяла десять тысяч долларов из страховки жизни и начала искать жилье внаем. К неудовольствию родителей, стала пропускать церковные службы. Они были истовыми методистами и каждое воскресенье ходили в храм. В этих местах немногие игнорировали службы, а если такие находились, их дружно осуждали. Джеки была не в настроении что-либо объяснять, но дала ясно понять, что борется со своей верой и ей требуется время, чтобы разобраться в себе. Наедине с собой она задавала очевидный вопрос: ее муж — верный слуга и последователь Христа, читал Библию, готовил церковные службы и вот убит. Почему Господь не выделил его из других и не защитил? Чем глубже Джеки в себе копалась, тем острее беспокоил вопрос, который она не решалась задать вслух: а есть ли Бог? Даже мимолетная мысль об этом ее пугала, но Джеки не могла отрицать, что она возникала.

Вскоре о ней заговорили, и мать не преминула ей об этом сообщить. Джеки было безразлично — она настолько настрадалась, что местные пересуды не могли добавить ей боли. Детям в новой школе приходилось несладко. Каждый новый день был днем выживания.

Через две недели Джеки съехала от родителей в съемный дом на противоположном конце города. Он принадлежал юристу Эрролу Маклишу, тридцатидевятилетнему мужчине, которого она знала по школе в Роме. Маклиш и Декстер учились в одном классе, хотя принадлежали к разным кругам. Как все в небольшом городе, Эррол знал об убийстве одноклассника и захотел помочь его вдове.

Последние недели Джеки ела, только чтобы поддержать жизнь, и сбросила вес, который набрала шесть лет назад во время беременности. Такой способ похудения она бы никому не посоветовала, однако это стало единственным светлым пятном в окружающем ее кошмаре. Глядя в зеркало, Джеки не могла не признать, что выглядит лучше, чем раньше. В свои тридцать восемь лет она весила столько, сколько в день свадьбы, и жир больше не закрывал бедра. Ее веки опухли, а глаза покраснели от постоянного плача, и Джеки дала слово прекратить истязать себя.

Дважды в неделю Маклиш приезжал проверить, как у нее дела, и Джеки стала слегка подкрашиваться. Поначалу испытывала чувство вины — ведь Декстер еще не остыл в земле. Она же не собиралась предаваться любовным похождениям. В Роме, вероятно, не так уж много образованных холостяков. И что такого, если она будет выглядеть чуточку лучше?

Со своей стороны, Эррол считал Джеки привлекательной, но отягощенной грузом. С болью вдовства справиться можно, однако он не хотел становиться членом уже готовой семьи. Единственный ребенок своих родителей, Эррол мало общался с детворой. И мысль обзавестись сразу тремя детьми ему претила. Но почему бы не воспользоваться трагедией и одиночеством женщины и не пофлиртовать?

Однако истинный интерес Эррола был в области возможного судебного иска. Его наследство находилось в закладе, он задолжал по нескольким сделкам и после десяти лет адвокатской практики понял, что это не такое уж прибыльное занятие. Как только Джеки появилась в Роме, Маклиш принялся расставлять ловушки. Съездил в Клэнтон и, потолкавшись у здания суда, выяснил, что ему требовалось, о Бэннингах. Потратил часы, копаясь в земельных реестрах и представляясь лизинговым агентом «большой нефтяной и газовой компании». Как он и ожидал, его первая и единственная нефтяная инициатива вызвала у местных волнение: юристы и их помощники, не спуская глаз с незнакомца, принялись изучать пыльные тома с земельными документами. Маклиш же по-тихому исчез, оставив горожан гадать, когда в их местности начнется нефтяной бум. Вернувшись в Джорджию, он с вежливой регулярностью продолжил навещать вдову Белл. Ничем не интересовался, ничего не выспрашивал, был рассудительным, даже почтительным, словно понимал, в каком запутанном мире ей приходится жить, и не хотел в него входить.

Ко Дню благодарения хлопок собрали, и Пит остался доволен урожаем. Он просматривал котировки рынков и изучал записи каждый раз, когда в тюрьму приходил Бафорд. Подписывал чеки, оплачивал счета, сравнивал депозиты и давал указания, как продавать товар на мемфисской бирже. Распорядился на свои деньги вновь открыть школу для цветных, поднять зарплаты учителям и обновить печи зимнего отопления. Бафорд заикнулся о том, чтобы купить последнюю модель трактора Джона Дира — ею уже пользовались многие фермеры, — но Пит сказал: не теперь, возможно, позднее. В условиях неопределенного будущего он осторожно относился к крупным тратам.

За ценой на хлопок пристально следил и Эррол Маклиш. Джорджия производила почти столько же этого продукта, как Миссисипи, и он был не новичком в оценке состояния рынка. По мере того, как цена на мемфисской хлопковой бирже росла, Маклиш относился все заботливее к Джеки Белл.

За три дня до Рождества Джоэл сел в поезд на вокзале Юнион-стейшн в Нэшвилле, где в вагоне-ресторане его ждала его милая, стильная сестра. Стелле исполнилось восемнадцать лет — она была всего на полтора года моложе брата, но за последний семестр превратилась из поздно сформировавшегося подростка в красивую молодую женщину. Стелла казалась выше, и ее худощавая фигура обрела приятные округлости, что не укрылось от Джоэла. Стелла выглядела старше, мудрее, более цельной, и, когда закурила, напомнила брату актрису с большого экрана.

— Когда ты начала курить? — спросил он. Поезд покинул город и устремился на юг. Перед ними стояли чашки с кофе, официанты суетились, собирая заказы на ленч.

— Дымила тайком с шестнадцати лет, — ответила Стелла. — Как и ты. В колледже, когда девушкам исполняется двадцать, они начинают курить в открытую, но это не одобряется. Хотела бросить, но тут Пит схватился за пистолет, и я задымила пуще прежнего, чтобы успокоить нервы.

— Тебе нужно бросить курить.

— А тебе?

— Мне тоже. Потрясающе выглядишь. Давай не будем начинать наше маленькое путешествие с разговоров о Пите.

— Ничего себе — начинать. Я в этом поезде уже шесть часов. Мы выехали из Роанока в пять утра.

Они заказали ленч и холодный чай и долго говорили о жизни в колледже: о предметах, любимых преподавателях и друзьях, о планах на будущее, делая вид, будто все нормально и оба их родителя не сидят под замком. Как только ловили себя на том, что касаются семейных дел, сразу меняли тему и заговаривали о грядущем годе. Джоэла приняли на юридический факультет в Вандербилте, но он хотел переменить обстановку. А еще в университет Миссисипи, но это было в часе езды от Клэнтона, и в сложившихся обстоятельствах казалось слишком близко от дома.

Студентка-второкурсница Стелла собиралась продолжить учебу. Ей нравился Холлинз, однако она хотела анонимности большого города. В колледже ее знали все, а теперь слышали и об отце. Стелла нуждалась в незнакомцах в жизни, которые бы не были в курсе, откуда она, или совершенно бы этим не интересовались. На романтическом фронте царил застой. В каникулы на День благодарения в Вашингтоне Стелла познакомилась с парнем, и они пару раз ходили на танцы и в кино. Он был студентом Джорджтауна, из приличной семьи, казался воспитанным, обладал хорошими манерами, писал ей письма, но… искры не вспыхнуло. Стелла месяц водила его за нос и разбила ему сердце. Успехи Джоэла были еще скромнее. Несколько свиданий, однако ни одного, о котором стоило бы говорить. Предстоящие три года на юридическом факультете делали его неходовым товаром. И Джоэл готов был дать клятву, что до тридцатилетия останется холостяком.

Но как бы они ни старались, не могли обойти молчанием самую важную тему. Джоэл сказал, что за три недели до убийства отец перевел землю в их совместное владение. Он считал, что поступает предусмотрительно, а на самом деле — глупо. Обвинение использует данный факт в качестве доказательства, что отец заранее планировал преступление и предпринял шаги, желая защитить свою собственность. Джоэл достаточно времени провел в юридической библиотеке, чтобы понять: перспективы плачевны. И его сокурсник, чей отец был юристом, сказал, что у Джеки Белл хорошие шансы начать преследование Пита Бэннинга за причинение смерти в результате противоправных действий. Эта информация подвигла Джоэла на детальное изучение темы исков. И он также ознакомился с малоприятным разделом жульнических трансфертов. Действия отца могли быть оспорены работающими на Беллов адвокатами. Единый во всей стране закон гласил: человек, причинивший вред другому, не имеет права прятать собственность, которую потерпевший может потребовать в качестве компенсации.

Однако Джоэл верил в компетенцию фирмы Уилбэнксов. Не только за их юридическую грамотность, но и за политическую изворотливость. Он видел, что сестру взволновала угроза потери земли. Еще ее терзала мысль о том, что она потеряет отца, и волновала дальнейшая судьба матери. В общем, навалилось все сразу. В какой-то момент ее глаза увлажнились. Джоэл попытался успокоить Стеллу, пояснив, что всякую судебную тяжбу можно решить к обоюдному согласию. Кроме того, у них есть много более насущных дел. Через две недели их отца будут судить. И, согласно его воле, детям не разрешалось даже приближаться к дому.

Покончив с ленчем, они ушли в отдельное купе и закрыли за собой дверь. Поезд находился на территории штата Миссисипи и делал остановки в таких городах, как Корниш и Рипли. Стелла стала клевать носом и вскоре заснула.

Они ехали домой, потому что отец наконец вызвал их. Письмом, в котором назвал условия их визита на Рождество: 22-го приезд, дома не более трех ночей, в город ни ногой, в церковь ни шагу, с друзьями общаться как можно меньше, семейных дел не обсуждать, время проводить с Флорри. Он организует их встречу, но она будет короткой.

Флорри тоже написала и предложила собственный план. Она встретила племянников на городском вокзале, одетая в осеннем стиле: в ярко-зеленое платье, свободное, как плащ-палатка, чтобы скрыть полноту. Платье ниспадало складками до лодыжек и переливалось в тусклом свете фонарей на платформе. В красной фетровой шляпе с широкими полями, которую решился бы надеть только цирковой клоун. На шее звякающие при каждом движении побрякушки. Увидев Стеллу, Флорри закричала и, бросившись к ней, чуть не задушила в крепких объятиях. После атаки на племянницу она кинулась на Джоэла, и тот увидел слезы в ее глазах. Стелла плакала, все они обнимались, а другие пассажиры шли мимо по платформе.

Дети дома. Семья тонула, и они в поисках поддержки хватались друг за друга. Господи, как Пит мог с ними так поступить?

Джоэл нес багаж, а женщины шли под руку и разговаривали. Они забрались на заднее сиденье «линкольна» 1939 года, и Флорри прервалась только для того, чтобы попросить племянника вести машину. Он только обрадовался — достаточно накатался с тетей, чтобы понимать, насколько это опасно для ее пассажиров. Джоэл нажал на газ, и они понеслись прочь от Клэнтона, превышая все предписанные знаками ограничения скорости.

На шоссе 18 Флорри сообщила, что племянница и племянник будут жить в ее красном коттедже, а не у себя дома. Красный коттедж был по-рождественски украшен, прогрет, и там пахло стряпней Мариэтты. Их же дом казался необитаемым — темным и холодным. К тому же Нинева впала в депрессию, ничего не делала, бродила кругами, бормотала что-то под нос и плакала. Так, по крайней мере, утверждала Мариэтта.

Они свернули на подъездную дорожку к дому и увидели, что он действительно темный и безжизненный. Джоэл остановил автомобиль перед окнами, не погасив фар, и выключил зажигание.

— Пошли внутрь, — пробормотала Флорри после паузы.

— Год назад на Рождество мы были здесь все вместе, — произнес Джоэл. — Отец вернулся с войны. Счастливая и красивая мать хлопотала по дому, радуясь, что собралась семья. Помнишь ужин в сочельник?

— Да, — тихо ответила Стелла. — Было много гостей, в том числе Декстер и Джеки Белл.

— Что, черт возьми, с нами случилось?

Поскольку ответа не существовало, объяснения никто не дал. У дома стоял грузовик Пита, рядом — купленный до войны семейный «понтиак». Машины на своих местах, словно владельцы дома и поставили их на ночь.

— Довольно, — поморщилась Флорри. — Хватит предаваться воспоминаниям. Заводи мотор, поехали. У Мариэтты на плите горшок с чили, и она печет чудо-пирог с карамелью.

Джоэл подал назад и двинулся по гравиевой дорожке, широко огибавшей амбары и навесы владений Бэннингов. Они миновали маленький белый домик, где десятилетиями жили Нинева и Эймос. В окнах горел свет, и с крыльца на них глядел пес Пита, — Мак.

— Как Нинева? — спросила Стелла.

— Как обычно, с капризами, — ответила Флорри. Ее вражда к домработнице Пита длилась с давних времен. Тогда женщины решили игнорировать друг друга. — Тревожится, как все. Никто не знает, что нас ждет в будущем.

— Как тут не тревожиться, — вздохнула Стелла.

Они ехали по темному участку дороги с бесконечными полями вокруг. Внезапно Джоэл остановился и выключил зажигание и фары. И не поворачиваясь, сказал:

— Ну вот, тетя Флорри, мы посреди пустыни, и никто не может подслушать наш разговор. Ты всегда знала больше остальных. В общем, давай, выкладывай: почему Пит убил Декстера Белла? Должна быть веская причина.

Флорри не отвечала, и чем дольше она молчала, тем нетерпеливее Джоэл и Стелла ждали ее слов. Вот сейчас приоткроется завеса тайны, и безумие обретет смысл. Однако ничего подобного не случилось.

— Бог свидетель, не знаю, — сказала она. — И не уверена, что мы когда-нибудь узнаем. Ваш отец вполне способен унести свои секреты в могилу.

— Отец злился на Декстера, в чем-то не соглашался, ссорился по церковным делам?

— Понятия не имею.

— У них были совместные предприятия? Понимаю, вопрос нелепый, но поразмышляй вместе со мной: я стараюсь отсечь все лишнее.

— Декстер был священником. Я не слышала, чтобы он занимался бизнесом, — ответила Флорри.

— Остается одно: единственное связующее звено между отцом и Декстером Беллом — наша мать. Я вспоминаю те первые дни, когда мы считали, будто отец погиб. В доме полно людей. Так много, что мне приходилось уходить и подолгу бродить вокруг фермы. Декстер часто находился с матерью. Они молились, читали Библию, иногда я тоже сидел с ними. Все были в шоке, а Декстер оставался спокойным и утешал. Помнишь, Стелла?

— Да. Он был замечательным. Постоянно рядом. Порой приходила с ним жена, но утешать, как он, не умела. После первого потрясения толпа в доме поредела, и мы могли вернуться к делам. Жизнь продолжалась.

— Вопрос такой, Флорри: как долго крутился вокруг нас Декстер, — произнес Джоэл. — Вот что я хочу знать.

— Не знаю, — ответила тетя. — И мне не слишком нравится твой тон. Он осуждающий, а я ничего дурного не совершила и ничего не скрываю.

— Мы только хотим ответа, — настаивал племянник.

— Его, может, не существует. Жизнь полна тайн, и нам не гарантированы откровения. У меня никогда не закрадывалось подозрений, что у Декстера Белла и вашей матери были какие-то особенные отношения. Одно предположение меня приводит в ужас. Ни от Мариэтты, ни от Ниневы не слышала о том ни намека. — Флорри перевела дыхание.

— Джоэл, заводи мотор, — попросила Стелла. — Я замерзла.

Он потянулся рукой к ключу зажигания.

— Сама я всегда держалась на расстоянии от Лизы, — продолжила Флорри. — И, разумеется, от Ниневы. Не представляла, как Пит мог жить в одном доме с этими женщинами. Но это меня не касалось.

Джоэл хотел возразить, что, по крайней мере, до войны в доме все ладилось и жизнь текла нормально. Стелла же подумала, но никогда бы не сказала вслух, что все неприятности были от тети Флорри. Но это происходило до войны, когда ее родители были более или менее одним целым.

Джоэл пощипал себя за переносицу.

— Пойми, я ни за что не осуждаю мать. У меня нет доказательств, просто сами обстоятельства ставят этот вопрос.

— Ты говоришь, как адвокат, — заметила сестра.

— Господи! — всплеснула руками Флорри. — На улице тридцать градусов, я околеваю. Поехали.

После рождественского бекона, омлетов и печенья они попрощались с Мариэттой в красном коттедже, со всеми птичками, кошечками и собаками и сели в машину. Джоэл снова выступил в роли водителя, и она, очевидно, закрепилась за ним навсегда, поскольку других предложений от двух дам на заднем сиденье не последовало. Женщины болтали, хихикали и развлекали водителя. По радио передавали только рождественские гимны, но чтобы что-то услышать, Джоэлу пришлось усилить звук. Женщины жаловались, что музыка звучит слишком громко, а он сетовал на их нескончаемый щебет. Все смеялись, автомобильный старт удался. Отъезд из округа Форд всем принес облегчение.

Через несколько часов они подкатили к внушительным воротам Миссисипской государственной больницы в Уитфилде, и настроение в салоне резко изменилось. Лизу поместили сюда почти семь месяцев назад, и с тех пор почти ничего не сообщалось о том, как идет лечение. Ей писали письма, она не отвечала. Пит встречался с врачами, однако о содержании разговоров молчал. Лиза, возможно, знала об убийстве Декстера Белла. Но, не пообщавшись с докторами, в этом нельзя убедиться. Они могли пощадить больную и не сообщить им о трагедии. Или сами не знают, потому что им не сказал Пит. Охранник в форме сверился с бумагами, куда-то позвонил, и ворота открылись. Уитфилд был единственным в штате психиатрическим заведением и мог похвастаться множеством корпусов на территории свыше сотни акров. То, что называли кампусом, скорее напоминало окруженное полями, лесами и деревьями старинное поместье. Здесь лечились триста пациентов и жили пятьсот сотрудников. Для белых и черных были предусмотрены разные службы. Джоэл проехал мимо почты, туберкулезного корпуса, пекарни, озера, площадки для игры в гольф и крыла, где лежали алкоголики. С помощью многочисленных подсказок с заднего сиденья он наконец нашел здание, где находилась мать, и остановился.

Минуту они сидели в машине и смотрели на впечатляющее строение.

— Мы что-нибудь знаем о ее диагнозе? — спросила Стелла. — Депрессия, шизофрения, нервный срыв, суицидальные настроения? Может, она слышит голоса? Или Пит просто хотел удалить ее из дома?

Флорри покачала головой:

— Не знаю. Лиза быстро входила в «штопор», и Пит велел мне держаться подальше от дома.

За входной дверью угрюмая служащая спросила, назначено ли свидание. Флорри объяснила, что звонила два дня назад и разговаривала с миссис Фортенберри, администратором корпуса 41, в котором они сейчас находились. Служащая сказала, что миссис Фортенберри отсутствует, поскольку теперь все-таки день Рождества Христова. Флорри ответила, что ей известно, какой сегодня день, и что пришедшие с ней двое молодых людей — дети Лизы Бэннинг. Они хотят на Рождество повидать свою мать.

Служащая надолго исчезла, а когда вернулась, привела мужчину, который представился доктором Хилсебеком. Он повел их за собой, и они оказались в небольшом кабинете с двумя стульями для посетителей. Джоэл остался стоять у двери. Несмотря на свой белый медицинский халат, Хилсебек не походил на врача, хотя Бэннинги редко встречались с психиатрами и не могли судить, как те выглядят. У него был лоснящийся череп, бегающие глаза, визгливый голос, и он не вызывал доверия. Расположившись за столом, Хилсебек подвинул на середину папку и произнес:

— Боюсь, у нас проблема. — Он говорил снисходительно, с неприятным северным акцентом. И фамилия Хилсебек была явно не южная.

— Что за проблема? — спросила Флорри. Она уже уяснила для себя, что ей не нравится сорок первый корпус и те, кто в нем работает.

Хилсебек поднял брови, но не глаза, словно избегал встречаться с посетительницей взглядом.

— Я не могу обсуждать с вами проблемы этой пациентки. Ее опекун, мистер Пит Бэннинг, дал мне указание не говорить о ней ни с кем, кроме него.

— Она моя мать! — сердито воскликнул Джоэл. — И я хочу знать, что у нее со здоровьем.

Психиатр не ответил на его выпад, только закрылся листом бумаги, словно это было Евангелие.

— Судебное постановление из округа Форд, подписанное тамошним судьей. — Он смотрел в документ. — Судебный приказ о помещении в психиатрическую лечебницу и назначении Пита Бэннинга опекуном подопечной Лизы Бэннинг. Здесь ясно сказано, что все проблемы ее лечения не следует обсуждать ни с кем иным, кроме ее опекуна. Посещения родными и друзьями согласуются с Питом Бэннингом. Вчера мистер Бэннинг звонил, я разговаривал с ним несколько минут, и он напомнил мне, что на все встречи его подопечной я должен получать его разрешение. Прошу прощения, ничего не могу для вас сделать.

Посетители в недоумении переглянулись. Накануне они час провели с отцом. Спрашивали о матери и, не получив информации, не упомянули, что собираются навестить ее. Джоэл обратился к Флорри:

— Ты не говорила, что мы едем сюда?

— Нет. А вы?

— Тоже нет. Обсудили и решили, что лучше промолчать.

Хилсебек закрыл папку.

— Извините, но это выходит за рамки моих полномочий.

Стелла закрыла лицо руками и расплакалась. Флорри хлопнула себя по колену и указала на племянника:

— Они семь месяцев не видели мать!

— Глубоко сожалею.

— Скажите, по крайней мере, как ее здоровье? Неужели не хватит совести?

Психиатр поднялся и взял папку:

— Я не обижаюсь на ваши слова. Миссис Бэннинг лучше. Это все, что я могу ответить. — Он обошел стол и выскользнул в дверь.

Стелла вытерла щеки тыльной стороной ладони и тяжело вздохнула. Флорри взяла ее за руку.

— Проходимец, — прошептал Джоэл.

— Который? — уточнила тетя.

— Твой брат. Он понимал, что мы отправимся сюда.

— Почему отец так поступил? — Стелла подняла голову.

Ее вопрос повис в воздухе. Почему? Не потому ли, что он что-то скрывает? Может, рассудок Лизы в порядке, а поместили ее в лечебницу из-за того, что на нее рассердился муж? Это же Флорри упоминала о подруге детства, которую убрали из дома, потому что она тяжело переносила менопаузу.

Или Лиза действительно больна? Она испытала нервный срыв, получив известие, что муж пропал без вести и, вероятно, погиб. Возможно, она так и не восстановилась. Но почему Пит прячет ее от собственных детей?

Или ненормальный — Пит? Его так напугала война, что поехала крыша, и он в припадке безумия застрелил Декстера Белла. Бесполезно пытаться объяснить его поступки.

От этих мыслей их отвлек тихий стук в дверь. Они вышли из комнаты, где их встретили два невооруженных охранника в форме. Один улыбнулся и махнул рукой вдоль коридора. Их вывели из здания, и охранники наблюдали, как они отъезжают.

Когда они ехали мимо озера, Джоэл заметил маленький парк со скамейками и беседкой. Он повернул в том направлении. Не говоря ни слова, остановился, вылез из автомобиля, захлопнул за собой дверцу, закурил и направился к столу для пикников под дубом. Посмотрел на спокойную воду и ряды корпусов на противоположной стороне. Вскоре к нему присоединилась Стелла и попросила сигарету. Опершись о стол, они курили и молчали. Вскоре подошла Флорри. И они, не обращая внимания на холод, стали размышлять, как поступить дальше.

— Надо возвращаться в Клэнтон, идти к нему и требовать, чтобы он разрешил нам повидаться с матерью, — предложил Джоэл.

— Думаешь, получится? — Флорри скептически покачала головой.

— Может, получится, может, нет. Не знаю.

— Не смешите, — возразила Стелла. — Он всегда на шаг впереди. Откуда-то узнал, что мы сюда едем. И вот результат: стоим у озера вместо того, чтобы говорить с мамой. Я не хочу сразу возвращаться в Клэнтон.

— Я тоже не хочу, — поддержала ее тетя. — У нас зарезервированы места во Французском квартале, вот туда я и направлюсь. На машине.

— У тебя же нет прав, — напомнил Джоэл.

— Это меня никогда не останавливало. Я уже ездила в Новый Орлеан. Туда и обратно без сучка, без задоринки.

— Поехали, — подхватила ее Стелла. — Мы заслуживаем немного развлечений.

В пять часов утра в понедельник 6 января 1947 года Эрни Доудл покинул свой домик-пенал в Лоутауне и направился к принадлежавшему компании «Иллинойс сентрал» полотну железной дороги. Температура воздуха была около 30 градусов по Фаренгейту[4] — по сезону, если верить висевшему в кухне календарю. Погода, особенно в разгар зимы, составляла важную составляющую его работы.

Поднялся северо-западный ветер, и когда через двадцать минут Эрни приблизился к зданию суда, его руки и ноги заледенели. Он остановился и, как частенько делал, залюбовался величественным фасадом самого большого в округе здания, ощутив гордость. Его обязанностью было согревать этот дом, чем он занимался пятнадцать лет, и со своей работой справлялся хорошо.

На сей раз день выдался необычный. Вскоре начнется самый важный на его памяти процесс, и зал на втором этаже будет заполнен людьми. Эрни открыл служебную дверь в северной стороне здания, запер за собой, включил свет и стал спускаться по лестнице в подвал. В бойлерной, следуя зимнему распорядку, проверил четыре горелки, из которых на выходные оставил зажженной только одну. Она разогревала систему примерно до сорока градусов[5] — вполне достаточной температуры, чтобы не разморозить трубы. Затем посмотрел на шкалы приборов на двух резервуарах с топливом, каждый на четыреста галлонов. В преддверии суда Эрни наполнил их в прошлую пятницу. Открыл заслонку и заглянул в вытяжную трубу. И только убедившись, что система в порядке, включил остальные три горелки и стал ждать, когда поднимется температура в расположенном над ними нагревательном котле.

А тем временем соорудил из трех коробок из-под лимонада стол и, не переставая следить за приборами, начал есть испеченное накануне вечером женой холодное печенье. Этим столом Эрни часто пользовался для завтрака и для обеда. А если дел было мало, они с вахтером Пенродом ставили на него шахматную доску и играли партию-другую. Эрни налил из старого термоса черный кофе и, потягивая напиток, размышлял о мистере Бэннинге. Он не был с ним знаком, но один из племянников Эрни жил на ферме Бэннинга и работал на его полях. В прошедшие годы, даже десятилетия соплеменники Эрни были сельскохозяйственными рабочими, и многие похоронены рядом с поместьем Бэннинга. Эрни считал, что ему повезло, потому что не пришлось копаться в земле. Живет в городе и работа куда лучше, чем собирать хлопок.

Убийство Декстера Белла потрясло Эрни, как большинство чернокожих в округе Форд. После того, как это случилось, сложилось мнение, что столь влиятельного человека, как Пит Бэннинг, судить не станут. Если бы он убил черного, его бы даже не арестовали. Вот когда черный расправляется с черным, требуют правосудия, и только белые. Такие понятия, как мотив, положение в обществе, состояние опьянения и криминальное прошлое, принимаются во внимание, однако преобладающим фактором является то, на кого работает обвиняемый. Если хозяин нормальный, можно отделаться несколькими месяцами в окружной тюрьме. Если нет, существует вероятность, что тебя пристегнут к электрическому стулу.

Но даже теперь, когда стало ясно, что Пит Бэннинг предстанет перед равными себе присяжными, никто, по крайней мере в Лоутауне, не верил, что он понесет наказание. Бэннинг богат и может нанять опытных адвокатов. С деньгами не сложно подкупить присяжных и надавить на судью. Белые знают, как употребить деньги, чтобы добиваться всего, чего хотят.

Особый интерес у Эрни вызывал факт, что ни один черный не фигурировал в деле и ни на кого из них не повесят вину. Не искали чернокожих козлов отпущения. Обычно после убийства белого возникает круг подозреваемых черных. На сей раз ничего подобного — говорилось лишь о сваре двух белых, — и Эрни хотел быть свидетелем того, что произойдет на процессе. Как и остальных, его интересовало, почему Бэннинг это сделал. И он не сомневался, что здесь замешана женщина.

Эрни доел печенье и посмотрел на циферблаты. Пар скоро можно пускать в трубы. Когда температура поднялась до 175 градусов,[6] Эрни медленно потянул за рычаги и дал пару свободу. Тот потек по трубам к радиаторам в каждом помещении суда. Глядя на приборы, Эрни подкрутил регуляторы горелок и, довольный, поднялся по служебной лестнице на второй этаж и вошел в зал суда через дверь рядом с местом присяжных. В зале было холодно и темно. Он включил одну лампу. Остальные подождут до семи часов утра. И направился через барьер вдоль скамей к стене, где клокотал, оживая, черный чугунный радиатор. Снизу в него рвался пар, посылая в воздух первую волну тепла. Эрни улыбнулся, гордясь, что обслуживаемая система работает отлично.

Половина седьмого. Учитывая размеры зала суда с потолком высотой тридцать футов и балконом и то, что в замерзшие окна дуло, шести батареям потребуется более часа, чтобы температура поднялась до семидесяти градусов. Основную дверь здания откроют в восемь часов, но Эрни не сомневался, что служащие, завсегдатаи, чиновники и, наверное, кто-нибудь из юристов начнут просачиваться в боковые двери раньше, чтобы не пропустить открытия процесса.

Присяжный номер один представлял собой сплошную загадку: женат, занятий — никаких, адрес — сельская дорога из населенного пункта Бокс-Хилл почти уже в округе Тайлер, согласно анкете — баптист. Во время утреннего заседания он никак себя не проявил и о нем никто ничего не знал. Ни Джон Уилбэнкс, ни Майлз Труитт не желали тратить время на расследование, и Джеймс Линдси был избран первым присяжным для заседания суда.

Судья Освальд назвал второго присяжного. Им стал Делберт Муни, представитель расползшегося по здешним землям клана Муни из Каррауэя — второго из двух городов в округе с самоуправлением. Возраст — двадцать семь лет, из них два года служил в сражавшейся в Европе армии, дважды ранен. Его очень одобрял Джон Уилбэнкс, а Майлз Труитт — нет и применил против него первое право отвода.

Они находились по-прежнему в зале суда, но одни: судья Освальд и юристы. Подсудимого отправили обедать и — до дальнейших указаний — в тюрьму. Бейлифа, судебного репортера, секретарей и помощников отослали. Последняя стадия отбора присяжных проходила приватно, в присутствии только судьи и представителей сторон, и не под протокол. Они откусывали кусочки от сандвичей и запивали холодным чаем, но им тоже хотелось на обед.

Судья назвал фамилию претендентки на роль присяжной номер три — одной из двух оставшихся женщин. Некоторые правила были прописаны, другие подразумевались. В случаях серьезных преступлений коллегию присяжных составляли из двенадцати белых мужчин. Не обсуждалось и не оговаривалось, как к этому прийти, просто подразумевалось, что так должно быть.

— Отведем по уважительной причине, — предложил Джон Уилбэнкс. — Как полагаете, Майлз? — Обвинитель тотчас согласился.

Отвод по уважительной причине предполагал, что человек совершенно не подходит на роль присяжного. Но чтобы не травмировать кандидата отказом на публике, это делалось кулуарно. И, что еще важнее, не сокращало квоты отводов сторон. Судья вычеркивал кандидата, и этот метод никогда не оспаривался.

Спешить было некуда. При нескольких свидетелях стороны обвинения и, возможно, никого со стороны защиты процесс, начавшись, продлится недолго. Они называли другие фамилии, одних отводили, других принимали, профессионально спорили, но неизменно продвигались вперед. В три часа судье Освальду опять потребовалось перекурить, и он решил сообщить ожидавшей в коридорах и на лестнице публике, что суд начнется завтра утром ровно в девять часов. В половине пятого двери открылись, вместе с присяжными в зал вошли несколько белых зрителей, на балкон поднялись черные. Привели Пита Бэннинга и усадили на свое место. Судья Освальд объявил, что присяжные избраны, и те заняли места.

Двенадцать белых мужчин. Четыре баптиста, два методиста, два пятидесятника, один пресвитерианин, один член церкви Слова Христова. Двое неверующих, чей путь вел прямиком в ад.

Каждый с поднятой правой рукой поклялся исполнять свой долг. Затем их отпустили домой, строго наказав ни с кем не говорить о деле. Судья Освальд прервал заседание и ушел. Когда зал суда опустел, Джон Уилбэнкс спросил шерифа Гридли, позволит ли тот ему побыть с клиентом пять минут наедине. За столом защиты это сделать было проще, чем в тюрьме, и Никс согласился.

Пока Пенрод подметал пол у скамей зрителей, а Эрни Доудл возился с радиаторами отопления, команда защиты занялась со своим клиентом.

— Мне не понравилось, как ты повел себя в суде, — заявил Рассел.

— Выглядело заносчиво и высокомерно, — быстро добавил Джон. — Насторожило присяжных. Еще ты проявил неуважение к судье Освальду. Подобное не должно повториться.

— После того, как завтра утром начнется заседание, половину времени присяжные будут смотреть на тебя.

— Почему? — удивился Пит.

— Потому что они любопытны. Потому что их работа — тебя судить. До этого им ничего такого делать не приходилось, и они испытывают благоговение к окружению, в которое попали. Впитывают буквально все, и очень важно, чтобы тебе удалось вызвать у них сочувствие.

— Сомневаюсь, что у меня это получится, — отозвался Пит.

— А ты постарайся, — попросил Джон. — Делай замечания, вороши документы — пусть им кажется, будто тебя интересует процесс по своему делу.

— Кто выбирал эту коллегию присяжных?

— Мы. Юристы и судья.

— Неужели? Уж больно похоже, что у них имеется готовое решение. Я что-то не заметил дружеских лиц.

— Продемонстрируй им такое. — Джон огорченно отвернулся. — Помни одно: эти люди будут решать, как ты проведешь остаток жизни.

— Этот вопрос уже решен.

Покурив и поев сандвичей, Освальд встретился приватно с юристами. Труитт сказал, что больше не имеет свидетелей и, по его ощущениям, вполне доказал обвинение. Судья согласился. Уилбэнкс не нашел ничего возразить и поздравил окружного прокурора с тем, как тот выстроил улики. Что до защиты, до сих пор оставались сомнения, станет ли Бэннинг давать показания. Один день он собирался объясняться с присяжными, на следующий — едва говорил со своим адвокатом. Уилбэнкс считал, что его клиент умственно нестабилен, но заявления о невменяемости не последует. Пит категорически против, да и сроки давно прошли.

— Кто ваш первый свидетель? — спросил судья.

— Майор Рускони, армия США.

— Смысл его показаний?

— Хочу установить факт, что мой клиент, сражаясь на Филиппинах против японцев, был взят в плен и считался погибшим. В мае 1942 года так и написали его родным.

— Не понимаю, Джон, какую связь это имеет с данным преступлением? — удивился Труитт.

— Ожидаемый вопрос. Собираюсь заложить основу для показаний клиента, если он пожелает выступить.

— Да, сомнительно, — поддержал обвинителя судья Освальд. — Вы хотите доказать, что случай во время исполнения вашим клиентом военного долга, когда родные и священник считали его пропавшим без вести или погибшим, его извиняет? Таковы ваши рассуждения?

Труитт неодобрительно покачал головой.

— Больше мне нечего предложить, кроме самого подсудимого, — ответил Уилбэнкс. — Позвольте мне, ваша честь, строить защиту, пусть даже такую шаткую.

— Попытайтесь. А вы, Майлз протестуйте. Я дам ему несколько минут, чтобы проверить, куда это нас заведет, однако к эксперименту отношусь скептически.

— Спасибо, судья, — произнес Уилбэнкс.

Когда после обеденного перерыва присяжные расселись по местам, судья Освальд сообщил им, что выступления со стороны обвинения закончены и слово для вступительной речи имеет защита. Пригласили майора Энтони Рускони, и тот явился при всех регалиях и полном параде. Сам из Нового Орлеана, он обладал узнаваемым выговором и легкой улыбкой. Офицер, воевал на Тихом океане.

После нескольких предварительных вопросов поднялся Майлз Труитт и вежливо начал:

— Ваша честь, с должным уважением к свидетелю, считаю, что его показания не имеют и не будут иметь отношения к фактам и предмету обсуждения по данному делу, и поэтому намерен объявить постоянный протест.

— Принято к сведению. Продолжайте, мистер Уилбэнкс.

Перед войной Рускони находился в Маниле и служил в штабе генерала Дугласа Макартура, командующего Вооруженными силами США на Дальнем Востоке. На следующий день после нападения на Перл-Харбор японцы бомбили американскую военную базу на Филиппинах, и это стало началом войны.

В то время лейтенант Пит Бэннинг служил офицером в двадцать шестом кавалерийском полку, расквартированном в Форт-Стотсенберг рядом с Кларк-Филд в шестидесяти милях к северу от Манилы.

Японцы быстро уничтожили американские воздушные и морские силы и повели наступление пятидесятитысячным, закаленным в боях, хорошо вооруженным контингентом. Американцы и их союзники, филиппинские скауты и регулярная армия, героически сопротивлялись, но японцы сжимали вокруг острова петлю, и у них заканчивалось продовольствие, медикаменты, топливо и боеприпасы. Без поддержки с воздуха, обеспечения с моря, невозможности вырваться из кольца, американцам пришлось отступить на полуостров Батаан, поросший джунглями, выдающийся в Южно-Китайское море недоступный клочок земли.

Рускони оказался красноречив и, видимо, обрадовался возможности рассказать о войне. Майлз Труитт качал головой и пытался встретиться взглядом с судьей, но тот отвернулся. Присяжные завороженно слушали, зрители затаили дыхание.

Осада длилась четыре месяца, и когда американцы сдались намного превосходящим их силам противника, это стало крупнейшим в истории поражением армии США. Однако у людей не было выбора: они голодали, болели и так быстро умирали от истощения, что трупы не успевали хоронить. Солдат косила малярия, лихорадка денге, дизентерия, цинга, авитаминоз и тропические болезни, о которых американские врачи прежде не слышали. Положение с каждым днем становилось все хуже.

Сам Рускони сдался в Маниле в феврале 1942 года. Генерал Макартур уехал в марте и перенес командование в Австралию. Рускони с его людьми поместили в лагерь для военнопленных под Манилой, но им разрешили сохранить кое-какие документы, которые японцы посчитали не важными. С ними обращались относительно сносно, однако держали впроголодь. На Батаане положение было совершенно иным.

Согласно разрозненным данным, которые сумел сохранить и свести воедино Рускони, лейтенант Бэннинг сдался со своим подразделением 10 апреля 1942 года на южной оконечности полуострова Батаан. Он был одним из семидесяти тысяч военнопленных, которых целыми днями заставляли идти без еды и питья. Тысячи умерли под палящим солнцем, и их тела бросили в придорожные канавы.

Среди пленных были сотни офицеров, и несмотря на ужасающие условия существования, сохранилось некое подобие военной иерархии. По колоннам прошел слух, будто фамилии тех, кто погиб, будут зарегистрированы и со временем родных павших известят. В тех обстоятельствах дело отнюдь не простое. Рускони объяснил присяжным, что даже теперь, в январе 1947 года, американская армия продолжает печальное занятие обнаружения и опознания погибших на Филиппинах солдат.

Майлз Труитт встал и вскинул обе руки:

— Ваша честь, мы на процессе по поводу убийства! Эта история и трагическая, и захватывающая, но она не имеет никакого отношения к обсуждаемому вопросу.

Судья Освальд колебался. Показания были явно не по теме. Он посмотрел на Джона Уилбэнкса:

— Куда вы клоните, защитник?

Уилбэнкс улыбнулся, будто ему точно известно, что он делает.

— Пожалуйста, ваша честь, потерпите еще немного. Думаю, мне удастся связать все воедино.

Судья скептически поморщился, но разрешил Рускони продолжать.

Во время многодневного похода Бэннинг был ранен и отстал от колонны. Ему никто не помог: пленные по опыту знали: стоит попытаться — получишь штык японского конвоира в грудь. Позднее, во время остановки, солдаты из подразделения Бэннинга слышали, как японцы добивали отставших. Ни у кого не оставалось сомнений: конвоиры пристрелили лейтенанта Бэннинга.

Пит слушал — деться было некуда, но сидел с каменным лицом и смотрел в пол, словно вокруг царила тишина. Ни разу никак себя не проявил и не взглянул на свидетеля.

Рускони сообщил, что во время того похода погибли по крайней мере десять тысяч американских и филиппинских солдат. Умерли от голода, обезвоживания, солнечных ударов, японских пуль, побоев, ударов штыками и обезглавливания. Выживших помещали в концентрационные лагеря, где остаться в живых было еще труднее, чем на марше смерти. Офицеры пытались составить список павших, и в начале лета 1942 года отчеты о потерях стали поступать в штаб-квартиру Рускони в Маниле. 19 мая родных Пита Бэннинга уведомили, что он попал в плен, пропал без вести и скорее всего погиб. Больше от капитана известий не поступало, пока он после освобождения Филиппин не вышел из джунглей с группой коммандос. Два года он со своими людьми вел отчаянную, героическую, почти самоубийственную борьбу с японцами. За свою отвагу и умелое руководство бойцами был награжден «Пурпурным сердцем», «Серебряной звездой», «Бронзовой звездой» и крестом «За выдающиеся заслуги».

В это мгновение, взглянув на Пита, никто бы не сказал, что этот человек способен убить. Судья Освальд понял, что пора вмешаться.

— Объявляется перерыв, — произнес он и потянулся за сигаретой.

В кабинете он сбросил мантию и закурил «Кэмел». Посмотрел на Джона Уилбэнкса и заявил:

— Довольно! Мы на суде, а не на церемонии награждения. Я требую немедленного ответа: собирается ли ваш клиент давать показания. И если да, то как вы намерены это обставить?

Труитт тоже разозлился:

— Ущерб уже нанесен. Ничего существенного он присяжным не скажет.

— Так он будет говорить или нет? — воскликнул судья.

— Боюсь, что нет, ваша честь, — ответил Джон Уилбэнкс. — Пит Бэннинг только что мне заявил, что не раскроет рта.

— У вас есть еще свидетели?

— Один, — после паузы ответил защитник. — Служивший с Бэннингом американский солдат.

— Коммандос из джунглей?

— Да, но это не имеет значения. Мой клиент известил меня, что он против любых свидетельских показаний, если в них речь пойдет о войне.

Освальд глубоко затянулся «Кэмелом» и подошел к окну.

— Еще свидетели с той и другой стороны?

— У обвинения нет, — произнес Труитт.

— Больше никого, — сообщил Уилбэнкс.

Судья повернулся и встал у стола.

— Хорошо. Я сейчас отпущу присяжных. Здесь обсудим с вами напутствие им, и можете отдыхать. Завтра утром скажете заключительное слово, и я передам дело присяжным.

Когда поднялся Майлз Труитт, чтобы привести присяжным последние аргументы, пошел легкий снег. Мало что беспокоило горожан так, как снегопад, и хотя по прогнозу могло выпасть не больше одного-двух дюймов, Клэнтон гудел, словно объявили вьюгу на месяц. Майлз подумал, что это способно повредить процессу. Присяжные не станут долго размышлять — поспешат домой готовиться к ударам стихии. Джон Уилбэнкс опасался, что погода не на руку Питу. Молился, чтобы парочка присяжных высказалась за пожизненное заключение, противники бы сдались, присоединившись к большинству, и все отправились бы по домам, пока не обледенели дороги. Вердикт «виновен» не вызывал сомнений, но разногласия по поводу наказания обозначали границу между жизнью и смертью. Утром Джон спорил по поводу снега с братом, обсуждали все «за» и «против». Рассел считал, что процесс продлился недолго, присяжные достаточно вникли в ситуацию, относятся к делу ответственно и погода не отразится на их решении.

Они еще долго спорили на эту тему.

К присяжным вышел Майлз Труитт, улыбнулся и поблагодарил за службу, словно у них был выбор.

— Прошу вас не обращать внимания на показания последнего свидетеля майора Рускони из Нового Орлеана, — произнес он. — Ничего из того, что он говорил, не относится к данному делу, к обвинению в убийстве. Я не требую, чтобы вы выбросили из головы, как служил и какие жертвы принес подзащитный. Невероятные, даже легендарные, но это все. Наша страна выиграла величайшую в мировой истории войну, и нам есть чем гордиться. Четыреста тысяч американцев погибли, и до сих пор семьям приходится склеивать себя из осколков. Более пяти миллионов мужчин и женщин служили в армии и храбро, даже героически исполняли свой долг. Но, став героем войны, человек не получает права, вернувшись домой, совершить такое бессмысленное и жестокое убийство. Что будет, если все герои войны решат своими руками вершить закон и начнут стрелять направо и налево?

Майлз медленно вышагивал перед присяжными и говорил монотонно, без эмоций. Он репетировал часами, готовился неделями и понимал, что настал его час.

— Я прошу вас подумать о Джеки Белл и ее детях. Три изумительные крохи, которым придется провести оставшуюся жизнь без отца. Божьего человека, превосходного пастора, доброго мужа и отца. Человека расстреляли в тридцать девять лет без всяких видимых причин. Перед ним, беззащитным, предстал его друг, и он даже не имел возможности спросить, почему у того в руках оружие. Ни пути к спасению, ни времени защититься, ни возможности избежать страшного конца. Несчастный читал Библию, когда внезапно возник Пит Бэннинг и, не говоря ни слова, отнял у него жизнь. Полагаю, мы никогда не узнаем, почему поссорились Декстер Белл и Пит Бэннинг, но задаюсь вопросом, который мучает каждого с прошлого октября: неужели нельзя было уладить их противоречия без кровопролития?

Майлз сверкнул глазами на обвиняемого, развел руки и спросил:

— Почему?

Пит упорно смотрел перед собой.

— Но кровопролитие случилось, и ваш долг с этим разбираться. Факты говорят сами за себя. У защиты нет другого кандидата в убийцы. Защита не берется утверждать, что Пит Бэннинг умственно нестабилен. Она старалась изо всех сил, но защиты не получилось. Пит Бэннинг стрелял в Декстера Белла и убил его. Он действовал один, с заранее обдуманным намерением. Спланировал убийство и понимал, что делает. Удаляясь на размышление, возьмите с собой копию документа, который он подписал за три недели до убийства. Это была попытка перевести детям свою самую главную ценность — землю. Выражаясь юридическим языком — отчуждение имущества к обману кредиторов. Мошенничество как часть подготовки к преступлению. Нам не известно, как давно подзащитный начал вынашивать преступные планы, да это и неважно. Важно то, что убийство тщательно продумано, предумышленно.

Майлз помолчал, подошел к своему столу и сделал глоток воды. Он казался актером в утонченном спектакле, и присяжные вместе со зрителями завороженно следили за ним.

— Вина в данном деле проста, как и наказание, — продолжил Труитт. — Вы и только вы имеете власть приговорить подзащитного либо к смертной казни на электрическом стуле, либо к пожизненному заключению без права досрочного освобождения в Парчменской тюрьме. Почему мы сохранили смертную казнь в нашем штате? Потому что есть люди, которые ее заслуживают. Этот человек совершил убийство первой степени, и по нашим законам не должен оставаться в живых. Наши законы написаны не для того, чтобы защищать интересы богатых, привилегированных или тех, кто послужил стране во время войны. Если будет доказана моя вина в убийстве первой степени, я заслуживаю смерти. Так же и вы. Как и он. Когда вернетесь в комнату совещания присяжных, прочитайте внимательно закон. Он прост и не содержит исключений для героев войны. Если в комнате для совещаний возникнет момент, когда вам захочется проявить милосердие, прошу вас вспомнить о семье Декстера Белла. И еще прошу оказать Питу Бэннингу тоже милосердие, каким он одарил священника. Спаси его Господь. Вы дали клятву исполнять свой долг. В данном деле долг требует признать подсудимого виновным и назначить ему наказание в виде смертной казни. Благодарю вас.

Судья Освальд не установил временных ограничений на подведение итогов. Труитт мог говорить в течение часа или двух, и его бы не прервали, но, проявив благоразумие, не стал испытывать терпение присяжных. Факты очевидны, процесс длился недолго, и его аргументы понятны и по делу.

Джон Уилбэнкс был еще короче. Он начал с вопроса: «Что мы выиграем, если казним Пита Бэннинга?» Помолчал и принялся медленно расхаживать перед скамьей присяжных.

— Вдумайтесь в это! Что нам это даст? Будет ли наше сообщество безопаснее? Ответ — нет! Он родился здесь сорок три года назад и прожил образцовую жизнь. Муж, отец, фермер, сосед, работодатель, член церковной общины, выпускник Уэст-Пойнта. Он служил стране с отвагой, какую нам трудно представить. Если вы казните Пита Бэннинга, разве этим вернете Декстера Белла? Ответ очевиден. Все мы глубоко сочувствуем родным Декстера Белла и их огромному горю. Они хотели бы вернуть отца и мужа, но это не в вашей власти. Если вы приговорите к смерти Пита Бэннинга, сумеете ли прожить остаток жизни с ощущением выполненного долга, с сознанием, что совершили то, что требовалось штату Миссисипи? Сомневаюсь. Ответ таков: нет никакой пользы оттого, чтобы отнять у этого человека жизнь.

Уилбэнкс помолчал и обвел взглядом зал. Кашлянул и, повернувшись к присяжным, встретился взглядом с каждым.

— Возникает очевидный вопрос: если убийство неправомерно, почему штат Миссисипи дает на него мандат? Люди, творящие законы в Джексоне, не умнее вас. Их понимание добра и зла, моральные основы не тверже ваших. Я знаю некоторых из этих людей и уверяю: они ни порядочнее, ни богобоязненнее вас. Они нисколько не мудрее вас. Достаточно прочитать принятые ими законы — и можно убедиться, что некоторые из них неправильны. Но, к счастью, были среди них люди со здравым смыслом, кто дал присяжным право выбора. Они понимали, что криминальные случаи, как и подзащитные, не похожи друг на друга, и во время судебного процесса может возникнуть момент, когда присяжные осознают, что пора остановить убийства. И сегодня у вас есть выбор. Он предоставлен вам по закону.

Очередная театральная пауза. Джон переводил взгляд с одного лица на другое.

— Мы не в состоянии вернуть Декстера Белла его детям. Но у Пита Бэннинга тоже есть дети. Симпатичный сын и красивая дочь, оба в колледже, и перед ними расстилается жизнь. Пожалуйста, не лишайте их отца. Они не сделали ничего плохого и не заслуживают наказания. Ясно, что в тюремных стенах Питу Бэннингу придется несладко, но он там будет, и дети смогут навещать его. Станут писать ему письма, пришлют фотографии свадеб, порадуют снимками внуков. Он будет присутствовать в их жизни, а они — в его. Пит Бэннинг — известный человек, лучше меня и большинства в этом зале. Я знаю его практически всю жизнь. Мой отец дружил с его отцом. Он один из нас. Вскормлен здешним черноземом, воспитан на тех же верованиях и убеждениях, что вы и я. Что мы выиграем, если отправим его в могилу? Но на округ Форд ляжет кровавое пятно, которое не смыть. Никогда! Никогда! Никогда!

Голос Джона сорвался, но он постарался взять себя в руки. Сглотнул, стиснул зубы, умоляюще посмотрел на присяжных.

— Прошу вас, господа присяжные, сохранить жизнь Питу Бэннингу.

Сев рядом с подсудимым, адвокат на секунду крепко обнял его за плечи. Пит не откликнулся и продолжал смотреть вперед с таким видом, будто ничего не слышал.

Судья Освальд произнес последнее напутствие присяжным, все встали и потянулись к выходу.

— Объявляется перерыв. — Освальд ударил молоточком по столу. Было почти одиннадцать часов, и снег прекратился.

В полном молчании половина людей покинула зал. Теперь самым главным вопросом стал: «Как много времени займет обсуждение?» Но поскольку этого никто не мог предсказать, все молчали. Сбивались в небольшие группки, курили, шептались, качали головами, а старые часы над скамьей присяжных неспешно тикали.

Джеки насмотрелась достаточно, через несколько минут они с Эрролом направились к машине. Эррол смахнул снег с ветрового стекла, и они уехали из Клэнтона. Джеки уже четверо суток не видела детей.

С Флорри тоже было довольно. Избегая взглядов методистов, они с Милдред Хайлендер взяли пальто и вышли на улицу. Доехали до дома Милдред и заварили себе чай. За кухонным столом прочитали газеты из Тупело, Мемфиса и Джексона. Все три издания послали в зал суда репортеров и фотографов, чтобы сделать снимки на площади. Газеты из Тупело и Мемфиса поместили длинные передовицы с фотографиями — Пит идет в наручниках на суд. Редактор из Джексона напечатал статью на второй странице. Флорри вырезала все три и добавила в свою коллекцию в альбоме.

Пит вернулся в камеру и попросил чашку кофе. Рой Лестер принес, и заключенный поблагодарил его. Через несколько минут сидевший в камере напротив самогонщик Колливер предложил:

— Сыграем?

— Давай. — Пит вышел в коридор, снял со стены ключ и открыл дверь камеры Леона. Игровую доску установили в середине коридора и начали партию в криббедж.[8] Леон достал фляжку, сделал глоток и протянул Питу. Тот тоже выпил.

— Ну, и каковы твои шансы? — спросил Леон.

— Никаких.

— Собираются приговорить к стулу?

— Я бы удивился, если бы получилось иначе.

В шесть часов утра, как обычно, открылись двери кафе-кондитерской на площади, и помещение быстро наполнилось людьми — юристами, банковскими служащими, священниками, бизнесменами. Белая публика за кофе с печеньем обменивалась свежими газетами. Никто не ел один. Был круглый стол для демократов, напротив — для республиканцев. Выпускники университета Миссисипи собирались группой в отдалении, те, кто предпочитал Стейт-колледж, занимали столик ближе к кухне. Методисты имели свое место, баптисты — свое. Между столами часто возникали споры, шутливые перепалки, комические баталии, но настоящая ругань — очень редко.

Вердикт привлек внимание всех. Люди были в курсе фактов, деталей и даже слухов, но пришли пораньше, чтобы убедиться, что ничего не упустили. Может, Пит Бэннинг нарушил молчание и что-нибудь сказал своему адвокату или шерифу? Или Джеки Белл как-то прокомментировала вердикт журналистам? А может, газета Тупело обнаружила ниточку, которую не заметили другие? Но больше других занимал вопрос: неужели штат действительно решится казнить Пита Бэннинга?

Кто-то из подрядчиков спросил юриста Рида Тейлора, каков порядок апелляций. Тот объяснил, что у Джона Уилбэнкса есть тридцать дней, чтобы известить суд, что он подает апелляцию. И еще тридцать для подготовки резюме и всех необходимых бумаг. Их от имени штата примет генеральный прокурор в Джексоне, и у его службы будет тридцать дней на ответ Джону Уилбэнксу. Из этого складываются упомянутые судьей девяносто дней. Далее дело рассмотрит Верховный суд, и это займет несколько месяцев. Если суд сочтет смертный приговор неправомерным — в чем Рид сильно сомневался, — он отправит дело в округ Форд на пересмотр. Если утвердит, у Джона Уилбэнкса останется возможность обратиться с ходатайством в Верховный суд США. Дело проигрышное, но подарит Питу Бэннингу несколько месяцев жизни. Если предпочтет этого не делать, то казнь состоится до конца текущего года.

Рид продолжал объяснять, что в процессах со смертным приговором процедура апелляции происходит автоматически. Он следил за судом и не заметил ни одной ошибки, благодаря которой можно ее построить, однако апелляция, тем не менее, будет. Единственной ошибкой на процессе, говорил Рид, было разрешение ветерану рассказывать о войне. Его слова нанесли вред обвинению, но ничего не дали Джону Уилбэнксу для апелляции.

Когда Рид замолчал, каждый вернулся к своей компании. И разговор угас. Однако тут дверь вдруг отворилась, и порыв холодного воздуха развеял сигаретный дым и аромат кухни. В погоне за голосами приехал сенатор штата. Он был не из здешних — жил в Смитфилде в округе Полк. В промежутках между выборами его почти не видели, и в период наивысшей в городе драмы многие встретили с недовольством. Со щегольской улыбкой сенатор обошел зал и, стараясь вспомнить имена, пожимал посетителям руки. В итоге нашел свободный стул у баптистов, где все, как один, немедленно уткнулись в газеты и потягивали кофе. Здесь помнили, как сенатор трепался по поводу спиртного, и он был им неинтересен.

Вскоре стало ясно, что ничего нового по делу Пита Бэннинга никто не узнает. Процесс оказался скоротечным, вердикт молниеносным. И по завершению суда ни родственники убийцы, ни родные жертвы, ни присяжные, ни стороны обвинения и защиты ничего не заявили. Новые слухи в кафе не возникли, и в половине восьмого посетители выстроились в очередь в кассу.

До 1940 года в штате Миссисипи приговоренных к смертной казни преступников вешали, и это был самый распространенный способ во всей стране. В некоторых штатах процедура происходила кулуарно, в других же это были общественные мероприятия. Крутые политики в Миссисипи считали, что показательная казнь — урок того, что может случиться, если человек переступает черту, и таким образом служит обузданию преступности. И во многих отношениях экзекуция превратилась в шоу. Местные шерифы определились: белых, как правило, стали вешать без свидетелей, а черных публично.

В период между 1818-м и 1940-м годами в штате повесили восемьсот человек, из которых восемьдесят процентов были черные. Это только по решению судов за изнасилования и убийства. Еще шесть сотен чернокожих линчевала действовавшая вне сферы закона и неподвластная ему толпа.

Тюрьму штата назвали в честь ее первого начальника Джима Парчмена. Это была большая хлопковая плантация площадью восемь тысяч акров в округе Санфлауэр в сердце Дельты. Тамошние люди не хотели, чтобы их дом прозвали округом смерти. У них были свои знакомые среди политиков. В результате вешать стали там, где совершались преступления. Не было узаконенных виселиц, опытных палачей и общепринятого порядка. Но и процедура была несложной: накинуть веревку человеку на шею и наблюдать, как он болтается. На местах возводилось все необходимое: стойки, перекладина, под ней люк. Шерифы вздергивали осужденного, толпа глазела.

Повешение — процедура быстрая и эффективная, однако не без проблем. Так, в 1932 году вешали белого по имени Гай Фэрли, и что-то пошло не так. Шейный позвонок не сломался, как следовало ожидать, и осужденный дергался, задыхался, плевался кровью и вопил, пока наконец не умер. Его казнь широко освещали и требовали реформ. В 1937 году еще один белый Трей Сэмсон сорвался с виселицы и, угодив в люк, мгновенно скончался от удара. А его оторвавшаяся голова подкатилась к ногам шерифа. Фотограф оказался рядом, и, хотя ни одна газета не решилась опубликовать снимок, он стал хорошо известен.

В 1940 году данной проблемой занялась законодательная власть штата. Компромисс был достигнут, когда все согласились, что штат перестанет вешать и перейдет к более современному способу казни. И поскольку было много противников убийства осужденных в Парчменской тюрьме, приняли решение построить мобильный электрический стул, который легко перевозить из округа в округ. Под впечатлением собственной находчивости законодатели быстро превратили проект в закон. Проблемы возникли, когда стало очевидно, что никто в округе ранее не пользовался электрическим стулом. И ни один известный электрический подрядчик не желал связываться со столь специфической и высокотехнологичной задачей.

Наконец нашлась фирма в Мемфисе, которая спроектировала первый в истории мобильный электрический стул. Получился аппарат с шестью сотнями футов высоковольтных проводов, пультом управления, собственным генератором, застежками шлема и электродами наподобие тех, что используются на стационарном электрическом стуле. Из округа в округ аппарат перемещался на построенном для таких случаев большом серебристом грузовике.

Палачом стал неряшливый человек по имени Джимми Томпсон, только что условно-досрочно освобожденный из тюрьмы, где отбывал наказание за вооруженное ограбление. Вдобавок к тому, что он был бывшим заключенным, он был еще бывшим моряком, бывшим заправилой плавучего театра, бывшим гипнотизером и пьяницей. Работу получил благодаря политическому патронажу — лично знал губернатора. Заработок составлял сто долларов за казнь плюс деньги на расходы.

Томпсон любил попадать в объектив репортеров и с удовольствием давал интервью. На место он всегда приезжал заранее, выгружал электрический стул и пульт управления и позировал для фотографий с местными жителями. После первой казни он заявил корреспонденту, что «осужденный умер со слезами на глазах — так заботливо я с ним обошелся и так чисто сжег». Появились снимки, как помощники шерифа пристегивают к стулу осужденного за убийство жены чернокожего и тот умирает от удара электрическим током. Казни не были предметом демонстрации публике, но свидетелей хватало.

Вскоре стул получил прозвище «старина-электрик», и его слава росла. Это был редкий случай, когда штат Миссисипи оказался в чем-то впереди. Луизиана, позавидовав, сконструировала копию, однако остальные штаты примеру не последовали.

С октября 1940 года по январь 1947-го «старина-электрик» был в деле тридцать семь раз, и Джимми Томпсон колесил по штату со своим передвижным шоу. Опыт был далеко не идеальным, и хотя граждане гордились тем, как казнят преступников в их штате, уже начали раздаваться жалобы. Казни не походили друг на друга. То быстрые и, видимо, гуманные, то долгие и мучительные. В 1943 году случилась трагедия: Томпсон неправильно подключил электроды к ногам осужденного, и их охватил огонь. Сгорели брюки и кожа, помещение наполнил сильный дым, и зрители стали задыхаться. В 1944 году первый удар не убил заключенного. Джимми снова включил рубильник, затем опять. Через два часа бедняга был еще жив и испытывал страшную боль. Шериф попытался прекратить пытку, но палач не послушался — увеличил мощность генератора и прикончил несчастного последним разрядом.

В 1947 году «старину-электрика» установили в здании суда в Джексоне, округ Хиндс, где удар током получил приговоренный к смерти чернокожий.

И вот теперь в июле Джимми Томпсон со своим хитроумным устройством направился в округ Форд.

В четверг 10 июля, в день, который судья Освальд назначил вторым для исполнения приговора, Пит Бэннинг проснулся на рассвете и закурил. Рой Лестер принес ему чашку кофе и спросил, не хочет ли он позавтракать. Пит отказался. Рой поинтересовался, хорошо ли он спал, и он ответил, что нормально. Нет, ему ничего от Роя теперь не нужно, но все равно спасибо. С противоположной стороны коридора его окликнул Леон Колливер и предложил напоследок партию в криббидж. Мысль Питу понравилась, и они установили между камерами доску. Пит напомнил соседу, что тот проиграл ему два доллара тридцать пять центов и до сих пор не отдал. Леон заявил, что Пит не заплатил ему за левое спиртное, которое они пили последние девять месяцев. Игроки пожали друг другу руки и решили, что квиты.

— Не могу поверить, что это действительно случится, — признался Леон, сдавая карты.

— Закон есть закон. Иногда он за тебя, а порой против.

— В данном случае он кажется несправедливым.

— Кто сказал, что жизнь вообще справедлива?

После нескольких ходов Леон достал фляжку.

— Тебе, может, и не надо, а я выпью.

— Я пасс, — ответил Пит.

Открылась дверь, и на пороге появился Никс Гридли. Он выглядел обеспокоенным и усталым.

— Могу что-нибудь для тебя сделать, Пит?

— Ничего не приходит в голову.

— Ладно. В какой-то момент нужно следовать программе, чтобы знать, чего ждать дальше.

— Позднее, Никс. Сейчас я занят.

— Понимаю, — кивнул шериф. — У тюрьмы куча репортеров. Все желают знать, собираешься ли ты что-нибудь сказать.

— О чем мне с ними говорить?

— Так я и предполагал. И еще звонил Джон Уилбэнкс. Хочет прийти.

— С меня довольно Джона Уилбэнкса. Нам больше нечего обсуждать. Скажи ему, что я занят.

Шериф покосился на Леона, повернулся и вышел.

У осужденного была всего одна просьба. Он хотел пройти от тюрьмы до здания суда — короткое расстояние в два квартала, но долгий путь до могилы. Ему казалось важным проделать этот путь с высоко поднятой головой и свободными от наручников руками, демонстрируя, как храбро он встретит смерть, от которой столько раз ускользал. Проявить отвагу, которую немногие могли оценить. Он умрет гордо, без обид и сожалений.

В восемь часов вечера Пит в белой рубашке и брюках цвета хаки вышел из главной двери тюрьмы. Рукава закатаны, поскольку было жарко и влажно. Рядом Рой Лестер и Рэд Арнет, впереди шериф, перед которым, освобождая путь, расступались люди. Единственные звуки — от всполохов вспышек и щелчки фотоаппаратов. Ни избитых вопросов репортеров, ни возгласов поддержки, ни криков с угрозами и проклятиями. Затем они повернули к площади и зашагали посреди улицы, а за ними следовали любопытные. Выстроившиеся по бокам солдаты вставали по стойке «смирно» и отдавали честь. Пит удивленно поднял голову и мрачно кивнул. Шел неторопливо, без спешки, однако твердо, не колеблясь.

Когда осужденный и сопровождающие достигли площади, шум стих. Никс кричал, чтобы люди отступили и дали дорогу, и все слушались. Поворот на Мэдисон-стрит мимо кафетерия — и процессия двинулась за ними.

Впереди замаячило освещенное, готовое принять их здание суда. Самый главный в округе дом, где свершалось правосудие и оберегались права людей. В молодости Пит участвовал в заседании коллегии присяжных, и этот опыт ему надолго запомнился. Он с товарищами, следуя закону, вынес справедливый вердикт. А теперь закон требовал его самого.

Полицейские оцепили главный подход к зданию суда. По нему протянулись электрические провода. В серебристом грузовике гудел генератор, но Пит, проходя мимо, этого как будто не заметил. Вслед за Никсом он переступил через тянувшиеся за дом провода. Его удивило количество людей, особенно солдат, но он смотрел прямо перед собой, чтобы не встретиться взглядом с кем-нибудь из знакомых.

Они медленно приблизились к зданию суда и ступили внутрь. Теперь в нем было пусто — полиция блокировала все двери и не пускала любопытных. Никс не хотел устраивать спектакль и поклялся, что арестует любого, кого обнаружит внутри без разрешения. Они поднялись по главной лестнице и остановились перед дверями зала. Охранник открыл ее. Провода тянулись мимо кафедры к стулу.

«Старина-электрик» зловеще расположился у места присяжных, «лицом» к пустым скамьям, где обычно сидели зрители. На сей раз зрителей не было — только свидетели. Пит своим родным не разрешил прийти. От семейства Декстера Белла тоже никто не явился. Фотографов не пустил шериф, что чрезвычайно огорчило Джимми Томпсона, расположившегося за пультом рядом со своим любимым аппаратом. Столы убрали и вместо них поставили ряд стульев для свидетелей. Обвинитель Майлз Труитт сел рядом с судьей Освальдом. Следующим — губернатор Райт, который прежде не видел казни и решил ради такого случая задержаться в городе. Понимал, ему нужно наблюдать за исполнением приговора, раз за него с таким жаром выступали избиратели. Далее разместились отобранные Никсом Гридли четыре репортера, включая Харди Кейпли из мемфисского «Пресс-Ятагана».

Джона Уилбэнкса не было, потому что так захотел он сам. Пит утвердил его в качестве свидетеля, однако тот не пожелал участвовать в казни. Дело закрыто, и он надеялся, что проблемы Бэннинга его больше не коснутся. Хотя сильно сомневался: Джон предвидел, что его еще настигнут юридические последствия общения с Питом. А пока они с братом расположились на балконе своей конторы, смотрели на здание суда и пили виски.

Пита подвели к стоявшему рядом со «стариной-электриком» деревянному стулу, и он сел.

— Эта та часть работы, мистер Бэннинг, которую я не люблю, — произнес Джимми Томпсон.

— Ты бы лучше заткнулся и делал свое дело! — бросил Никс Гридли. Томпсон с его представлениями сидел у него в печенках.

В полной тишине палач выстриг армейской парикмахерской машинкой волосы осужденного как можно ближе к черепу. Темно-каштановые и седые пряди пучками падали на рубашку и руки Пита, и Томпсон ловко смахивал их на пол. Он закатал штанину на левой ноге Бэннинга и освободил от волос кожу на икре. Пока он занимался этим, никто не проронил ни звука, только гудела парикмахерская машинка. Наблюдавшие за его действиями люди почти ничего не знали о процедуре казни. Томпсон же был профессионалом и толково исполнял свои обязанности. Он выключил машинку и кивнул на «старину-электрика».

— Пожалуйста, сядьте.

Пит сделал два шага и опустился на массивный деревянный трон. Томпсон обернул его запястья толстыми кожаными ремнями. Затем то же проделал с поясом и лодыжками. Из корзины достал две влажные губки, приложил к икрам и пристегнул широкими ремнями с электродами. Губки обеспечивали надежную токопроводимость.

Пит закрыл глаза и тяжело задышал.

Томпсон наложил четыре влажные губки ему на голову. Вода потекла вниз по лицу, и палач извинился за причиняемые неудобства. Пит промолчал. Наголовник был из металла и напоминал футбольный шлем. Когда палач водрузил его на место, Пит поморщился — это было его первое проявление недовольства с начала всей процедуры. Когда губки оказались под наголовником, Томпсон подтянул его покрепче, присоединил провода и повозился с ремнями. Он будто нарочно тянул время. Но поскольку ни Никс, ни кто-либо другой не знали порядка действий, они лишь наблюдали. В душном помещении стало еще жарче, и все вспотели. Из-за этого кто-то приоткрыл четыре высоких окна с каждой стороны и их, к несчастью, забыли закрыть.

Томпсон чувствовал весь груз ответственности. Прежде он казнил в основном чернокожих бедняков, и никому бы не пришло в голову его судить, если бы во время процедуры случился какой-нибудь прокол. Живым никто не ушел. Однако экзекуция знатного богатого белого — совершенно иная ситуация, и он хотел проделать все безукоризненно. Томпсон взял черную повязку и спросил:

— Хотите, чтобы я завязал вам глаза?

— Нет.

— Хорошо.

Томпсон кивнул судье Освальду, тот встал, с листом бумаги в руке шагнул к осужденному и нервно кашлянул.

— Мистер Бэннинг, закон требует, чтобы я зачитал вам смертный приговор. По поручению окружного суда двадцать второго судебного округа штата Миссисипи я, судья Рейф Освальд, даю указание немедленно привести в исполнение смертный приговор Питу Бэннингу, осужденному за убийство первой степени, приговор которому был утвержден Верховным судом. Да смилостивится над ним Господь. — Бумага, когда он, не глядя на Пита, читал, дрожала в его руке. Произнеся последнее слово, судья сел.

С балкона, не веря собственным глазам, за происходящим наблюдали трое чернокожих. Истопник Эрни Доудл, уборщик здания суда Пенрод и Хоуп Пордью, уборщик церкви, распластались на животах и смотрели сквозь ограждение. Они жутко боялись — заметь их Никс Гридли, и не миновать им тюрьмы не меньше, чем на год. Томпсон кивнул шерифу, тот приблизился к Бэннингу и спросил:

— Пит, хотите что-нибудь сказать?

— Нет.

Гридли сделал шаг назад и вместе Роем Лестером и Редом Арнетом остался возле свидетелей. За ними стоял окружной коронер. Томпсон подошел к пульту управления, мгновение изучал его, а затем спросил у Никса:

— Есть основания отменить казнь?

Тот покачал головой:

— Никаких.

Томпсон повернул регулятор, генератор в серебристом грузовике загудел сильнее. Стоявшие рядом люди, поняв, что происходит, отпрянули. Высокое напряжение побежало по проводам и через секунды достигло «старины-электрика». Из пульта выдавался рубильник длиной пять дюймов, с красной пластмассовой рукояткой. Томпсон передвинул его вниз, и напряжение в две тысячи вольт ударило Пита. Все мышцы свело судорогой, он дернулся из пут и от страшной боли дико закричал. Этот крик потряс свидетелей. Облетел зал и продолжался несколько секунд, пока тело коверкала болезненная ярость. А затем эхом вылетел в окна и отразился в ночи.

Те, кто стоял с южной стороны здания у серебристого грузовика с генератором, впоследствии утверждали, что крика не слышали. Но те, кто находился с восточной и западной сторон и особенно с тыльной стороны, хорошо его различили и говорили, что никогда его не забудут. Джона Уилбэнкса крик поразил как гром.

— Господи, — пробормотал он и, подойдя к окну, посмотрел на испуганные лица стоявших у здания суда людей. Крик длился несколько секунд, но многим он показался вечностью.

Первый разряд должен был остановить сердце осужденного и лишить его сознания. Но справился ли он со своей задачей? Пита секунд десять колотило в конвульсиях, хотя за временем никто не следил. Когда Томпсон отключил напряжение, голова Пита свесилась направо, и он затих. И вдруг дернулся. Томпсон, как обычно, выждал секунд тридцать и опустил рубильник, посылая вторую дозу разряда. Пит выгнулся, но на сей раз слабее, и было ясно, что его организм сдается. Во время второго разряда температура тела подскочила до двухсот градусов по Фаренгейту, и органы стали расплавляться. Из глазниц хлынула кровь.

Томпсон отключил генератор и попросил коронера проверить, умер ли осужденный. Тот не двинулся с места — стоял с открытым ртом и смотрел на дьявольское выражение лица Пита. Никса Гридли тошнило, но он сумел сделать над собой усилие и отвернуться. Майлз Труитт, который на том самом месте, где стоял электрический стул, убеждал присяжных вынести смертный приговор, впервые выступал свидетелем во время казни. Так же, как губернатор. Ради политических целей он будет продолжать поддерживать смертную казнь, но в душе станет желать ее отмены, хотя бы для белых осужденных.

Хоуп Пордью на балконе закрыл глаза и заплакал. В качестве главного свидетеля он выступал против мистера Бэннинга и теперь чувствовал себя виноватым в его смерти.

После первого потрясения репортеры пришли в себя и принялись бешено строчить.

— Сэр, будьте любезны…

Томпсон раздраженно взглянул на коронера, который наконец обрел способность двигаться. Со стетоскопом в руке, который он позаимствовал у врача, категорически отказавшегося даже приближаться к месту казни, коронер подошел к «старине-электрику» и прослушал сердце казненного. Из глазниц Пита текла кровь вперемежку с какой-то жидкостью, и его белая рубашка быстро меняла цвет. Коронер не понял, бьется или нет сердце, и правильно ли он пользуется стетоскопом. Он хотел одного: чтобы осужденный был мертв. Он достаточно насмотрелся ужасов. Даже если Пит еще не умер, то скоро непременно умрет. Коронер отступил на шаг и произнес:

— Сердце не бьется. Этот человек умер.

Томпсон вздохнул с облегчением: казнь прошла гладко. За исключением вопля, от которого чуть не вылетели стекла, и расплавившихся глаз, все остальное ему приходилось видеть и раньше. Пит был его тридцать восьмой жертвой. Палач успел понять: двух одинаковых казней не бывает. Казалось, все уже случалось: обугленная кожа, сломанные в агонии кости, но всегда находилось что-то иное. И хорошо, что данный случай для штата прошел успешно. Томпсон быстро ослабил крепление наголовника и снял его с головы. Затем набросил на лицо жертвы ткань, чтобы скрыть кровь. И продолжал расстегивать ремни. Майлз Труитт и губернатор с облегчением откланялись. Репортеры следили за каждой деталью.

Никс отвел Роя Лестера в сторону и сказал:

— Я задержусь здесь — отправлю тело в помещение для панихиды. Обещал Флорри известить ее, когда все закончится. Она у себя в красном коттедже с детьми. Поезжай, сообщи.

Помощник посмотрел на него увлажнившимися глазами — ему явно было не по себе — и ответил:

— Сделаю, босс.

Отель «Пибоди» был построен в Мемфисе в 1869 году и сразу стал центром высшего общества. Он был задуман в стиле изящного итальянского Ренессанса, и на его отделку не пожалели средств. Под потолком просторного вестибюля будто парили легкие балконы, в элегантно украшенных фонтанах плавали живые утки. Отель был, без сомнения, самым живописным объектом в Мемфисе и на сотни миль вокруг не имел конкурентов. Он сразу стал приносить прибыль, потому что денежные горожане немедленно потянулись в него выпить, пообедать, устроить бал, вечеринку, торжество, концерт или деловую встречу.

На рубеже столетий, когда в прошлом богатые хлопковые районы Арканзаса и Миссисипи начали восстанавливаться, «Пибоди» сделался излюбленным местом отдыха крупных плантаторов, приезжавших в город искать развлечений. По выходным и праздникам они сорили там деньгами, соперничая в утонченности стиля со своими приятелями горожанами из высшего класса. Порой привозили жен за покупками, иногда приезжали одни — встретиться по делу или повеселиться с любовницей.

Молва гласила: если расположиться в вестибюле «Пибоди» и просидеть там достаточно долго, можно увидеть всех, кто имел хоть какое-нибудь влияние в регионе.

Пит Бэннинг был не из Дельты и не претендовал на это. Он был уроженцем холмистого северного Миссисипи. Его семья владела землей и считалась известной, однако богатым он отнюдь не слыл. На социальной лестнице люди с холмов котировались на несколько пунктов ниже живших в сотне миль от них плантаторов. Первая поездка Пита в «Пибоди» состоялась по приглашению друга, с которым он познакомился, будучи курсантом военной академии США. Поводом было нечто вроде бала дебютанток, но истинное удовольствие Пит получил от выходных в Мемфисе.

Ему было двадцать два года, и он только что закончил военную академию США в Уэст-Пойнте. Несколько недель провел на ферме рядом с Клэнтоном, и тамошняя жизнь успела ему наскучить. Пит жаждал ярких огней, но был отнюдь не явившейся в город деревенщиной. Несколько раз ездил в Нью-Йорк и умел держаться в любом обществе. В Мемфисе было немного снобов, которые его бы смутили.

В 1925 году отель открыли после полного обновления. Пит знал, какая у него репутация, но внутри пока еще не был. За четыре года в Уэст-Пойнте его друг прожужжал ему все уши, какие там ослепительные вечеринки и красивые девушки. И он нисколько не преувеличивал.

Официальный праздник состоялся в главном бальном зале. По этому случаю Пит надел парадную форму и белый с головы до пят, с бокалом в руке, представлял собой впечатляющую фигуру среди гостей. Военная выправка, загорелое лицо и непринужденная улыбка, он легко вступал в разговоры и вскоре заметил, что на него заглядываются молодые женщины. Начался ужин, и Пит сел за столик с другими друзьями хозяина. Они пили шампанское, ели устрицы, болтали о пустяках и уж точно не о военной службе. Война окончена. В их стране мир, и он будет царить вечно.

Пока подавали ужин, Пит заметил девушку за соседним столом. Она сидела к нему лицом и всякий раз, когда он поднимал на нее глаза, тоже смотрела на него. Среди стольких ослепительных девушек она была, безусловно, самой красивой. Пит едва мог отвести от нее взгляд. И к концу ужина оба засмущались, что так откровенно таращились друг на друга.

Вскоре Пит выяснил, что девушку зовут Лиза Суини. Он пошел за ней в бар, представился, и они разговорились. Мисс Суини была из Мемфиса, ей исполнилось восемнадцать лет, но ее никогда не манили дебютантские глупости. Чего она действительно хотела, так это выкурить сигарету, однако не решалась в присутствии матери, которая старалась не спускать с нее глаз с противоположной стороны зала. Пит последовал за ней в патио у бассейна — Лиза как будто не сомневалась, что он ступает за ней шаг в шаг, — там они выкурили по три сигареты и пропустили по два напитка: она — мартини, он — виски.

Лиза только что окончила среднюю школу, но пока не решила, какой выбрать колледж. Она устала от Мемфиса, ее тянуло к чему-то большему, вроде Парижа или Рима, но это были только мечты. Пит спросил, разрешат ли ей родители встречаться с мужчиной на четыре года старше ее. Лиза пожала плечами. Последние два года она встречалась с теми, с кем хотела, но это были ребята из ее школы.

— Вы приглашаете меня на свидание? — улыбнулась Лиза.

— Да.

— Когда?

— В следующие выходные.

— Я согласна, мой воин.

Через шесть вечеров они вновь встретились в «Пибоди», выпили, пообедали, повеселились. На следующий день в воскресенье долго гуляли вдоль реки, не стесняясь, касались друг друга, затем бродили по городу. Лиза пригласила Пита поужинать у нее дома. Он познакомился с ее родителями и старшей сестрой. Мистер Суини работал в страховой компании и оказался довольно скучным человеком. В основном разговор вела его красивая жена. Это была странная пара, и Лиза уже несколько раз сказала, что хочет уехать из дома, как только представится возможность. Ее сестра училась в колледже где-то в Миссури. На этой стадии знакомства Пит решил, что Лиза — одна из мемфисских девушек, которые вьются вокруг отеля «Пибоди» в надежде заполучить богатого мужа. Он дал ясно понять, что сам не из богатых плантаторов. Его семейство владеет землей и выращивает хлопок, но их никак не сравнить с богатеями из Дельты. Поначалу Лиза пыталась что-то из себя строить, но, поняв, что Пит простой человек, бросила это занятие. Она была из обычной семьи, и ему было безразлично, много или мало у них денег. Пит увлекся Лизой и решил идти до победного конца. Что оказалось не трудной задачей. Лизе было безразлично, насколько велика ферма. Она нашла человека по душе и не собиралась его упускать.

В следующую пятницу они снова встретились в «Пибоди» поужинать с друзьями. Потом улизнули в бар, желая побыть вдвоем. И выпив, поднялись в номер Пита на седьмом этаже. У него и раньше были женщины, но лишь такие, которые работали в нью-йоркском публичном доме. Пит просто следовал принятой в Уэст-Пойнте традиции. Лиза оказалась девственницей, но готовой к перемене своего состояния, и с такой страстью бросилась в объятия Пита, что у того закружилась голова. Около полуночи он предположил, что ей пора возвращаться домой. Лиза заявила, что никуда не пойдет, проведет с ним ночь и хотела бы оставаться в его постели весь следующий день. Пит кивнул.

— А что ты скажешь родителям? — спросил он.

— Что-нибудь придумаю. Об этом не беспокойся. Их легко обмануть. И кроме того, они не ожидают от меня ничего подобного.

— Как хочешь. А теперь давай поспим.

— Давай. Понимаю, ты устал.

Целый месяц их страсть пылала так, что они забыли об окружающем мире. Каждые выходные Пит снимал номер в «Пибоди» и проводил в нем три ночи, часто вместе с Лизой. Ее друзья стали перешептываться, у родителей возникли подозрения. Все-таки был 1925 год, когда предполагалось, что юные девушки и их поклонники должны следовать определенным правилам. Лиза, как и ее приятели, эти правила знала. Но понимала также, как приятно их нарушить. Она любила мартини, сигареты, а больше всего запретный секс.

В воскресенье Пит повез Лизу в Клэнтон — познакомить с родными и показать семейную ферму. Хотя он не думал, что посвятит жизнь выращиванию хлопка. Военная служба — вот его призвание. Они с Лизой объедут весь мир. В это Пит верил в свои двадцать два года.

Его направляли в Форт-Райли в Канзасе, где ему предстояло занять офицерскую должность. Пит с нетерпением ждал отъезда в первое место прохождения службы, и вдруг ему в голову пришла мысль: ведь придется расстаться с Лизой. Он направился к ней домой, чтобы сообщить новость. Они понимали, что расставание наступит, но теперь разлука представлялась им невозможной. Когда Пит прощался с Лизой, оба расплакались.

Пит сел в поезд и оказался в Форте-Райли, а через неделю получил письмо, Лиза была немногословна и в первых строках сообщала, что беременна. Пит, не колеблясь, разработал план: заявил, что неотложные обстоятельства требуют его возвращения домой, и убедил командира одолжить ему машину. Ехал всю ночь и добрался до «Пибоди» к завтраку. Позвонил Лизе и сказал, что им надо бежать. Предложение ей понравилось, но она не знала, как выскользнуть из дома с чемоданом. Пит убедил ее забыть о чемодане — в Канзас-Сити много магазинов.

Поцеловав на прощание мать, Лиза приступила к осуществлению плана. Пит ее встретил, и они, смеясь, понеслись из города. В Тупело нашли телефон-автомат и позвонили миссис Суини. «Мама, извини меня за неожиданный сюрприз — мы с Питом сбежали. Мне восемнадцать лет, и я могу делать все, что хочу. Люблю тебя. Вечером позвоню еще и поговорю с папой». Когда они разъединились, мать плакала, а Лиза чувствовала себя счастливейшей девушкой в мире.

Оказавшись в Тупело, городе, который Пит хорошо знал, они решили пожениться. В Форте-Райли лучшее жилье предоставляли офицерам с семьями. И свидетельство о браке могло оказать им большую услугу. В здании суда округа Ли они написали заявление, уплатили пошлину и нашли мирового судью в его магазине рыболовных принадлежностей, где он раскладывал всякую мелочовку. Он вызвал в качестве свидетеля жену и, получив с них положенные два доллара, объявил мужем и женой.

Позже Пит позвонил своим родителям. Поскольку часы уже тикали, отмеряя время до появления их первенца, надо было как можно скорее назначить день свадьбы. Пит понимал: как только мать расскажет, что родился ее внук, соседи начнут изучать календарь, сравнивая даты, и если что-нибудь заподозрят, немедленно поползут слухи. Лиза посчитала, что церемония должна состояться за восемь месяцев до родов. Пусть кто-нибудь удивленно вытаращит глаза, но слухов точно не возникнет. Семь месяцев вызвало бы оторопь. Шесть — скандал.

Свадьба состоялась 14 июля 1925 года.

Джоэл родился 4 января 1926 года в военном госпитале в Германии. Пит просил назначить его на службу за границей, чтобы находиться как можно дальше от Мемфиса и Клэнтона. На родине ни одна живая душа не увидит свидетельства о рождении. Они с Лизой выждали шесть недель, прежде чем отправить домой телеграммы.

После двух подряд небывалых урожаев 1925 и 1926 годов Джейкоб Бэннинг решил построить хороший дом. Тот, который Пит и Флорри знали с детства, был возведен до Гражданской войны, а потом к изначальной части постоянно что-то пристраивалось. Он был лучше большинства жилищ в округе, но, заполучив деньги, Джейкоб захотел заявить о себе и возвести нечто такое, чем соседи будут восхищаться еще долго после его смерти.

Он нанял архитектора из Мемфиса и утвердил проект в величественном стиле колониального возрождения: два этажа, красный кирпич, фронтон вразлет и широкая колоннада с фасада. Дом возвели на невысоком холме неподалеку от дороги, чтобы с нее могли любоваться постройкой, но шум транспорта не мешал жильцам.

После смерти Джейкоба и его жены дом остался во владении Лизы, и она хотела наполнить его детьми. Пит с энтузиазмом поддержал ее желание, но результат оказался плачевным. У Лизы в Форт-Райли случился выкидыш, затем еще, после того как они переехали на ферму. Несколько месяцев на нее накатывали приступы мрачности, и она проливала потоки слез, но вскоре, к величайшей радости мужа, стала прежней энергичной Лизой. У нее, как и у мужа, была всего одна сестра, и они считали, что жизнь маленьких семей скучна. Лиза мечтала о пяти отпрысках, Пит говорил о шести — по три каждого пола, — и они занимались супружеской близостью с яростной решимостью.

Пит, когда не лежал в постели с женой, старательно приводил в порядок ферму. Часами пропадал в поле, сам занимался физическим трудом, подавая работникам пример. Он очистил землю, заново построил конюшню, починил служебные постройки, огородил территорию, купил скотину и, как правило, трудился от рассвета до заката. Встретился с банкирами и прямо заявил им, что денег придется подождать.

Погода в 1932 году была ему на руку, и работники собрали богатый урожай. Рынок тоже благоприятствовал, и впервые за долгий период ферма вздохнула свободно. Пит вернул банкам деньги, а часть выручки вложил в землю. Бэннинги владели двумя участкам по 640 акров каждый, и если расчистить часть пространства, то можно вырастить еще больший урожай хлопка. Впервые в жизни Пит начал сознавать долгосрочный потенциал своего наследства.

Питу принадлежал один участок, Флорри другой, и они договорились, что он будет возделывать ее землю за половину прибыли. В 1934 году она построила красный коттедж и переехала на ферму из Мемфиса. Ее появление оживило место. Ей нравилась Лиза, и поначалу они дружили.

Лиза не скучала. Она упивалась материнскими обязанностями, хотя все ее попытки увеличить семью заканчивались неудачей. Пит научил ее ездить верхом, построил конюшню и поселил в нее лошадей и пони. Вскоре Джоэл и Стелла научились держаться в седлах, и они втроем совершали долгие прогулки по ферме и прилегающей округе. Пит показал жене, как стрелять, и они вместе охотились на птиц. А по воскресеньям ловили в реке рыбу.

Если Лиза и скучала по большому городу, то жаловалась редко. В тридцать лет у нее был муж, которого она обожала, и Бог благословил ее двумя замечательными детьми. Она жила в красивом доме посреди полей, которые обеспечивали семье безбедное существование.

Но привыкшей в юности к веселым компаниям, ей не хватало общения. Рядом не было ни сельского клуба, ни отеля, ни танц-клубов и приличных баров. Вообще никаких баров, потому что округ Форд, как и весь штат Миссисипи, был сух, как прожаренная на солнце кость. В городах и восьмидесяти двух округах продажа спиртного была запрещена. Греховодникам приходилось полагаться на бутлегеров, недостатка в которых не было, или на друзей, привозивших горячительное из Мемфиса.

Общественную жизнь определяла церковь. В случае с Бэннингами — методистская, вторая по числу прихожан в Клэнтоне. Пит требовал, чтобы они аккуратно посещали службы, и Лиза привыкла к порядку. Ее воспитали в вольных традициях епископальной церкви, но последователей таковой — истовых не очень — в Клэнтоне не было. Сначала Лизе претила узость методистского учения, но вскоре она поняла, что могло быть и хуже. В стране действовали более строгие направления христианства: баптисты, пятидесятники, христовы церкви с более основательными правилами, чем у методистов. Лишь пресвитерианцы казались чуть менее упертыми. Если бы в городе нашелся хоть один католик, он благоразумно держал бы свою веру в секрете. А ближайший еврей проживал в Мемфисе.

Люди отличались друг от друга, и о них судили по их вероисповеданию. И порицали тех, кто не придерживался никакого. Лиза влилась в общину прихожан методистской церкви и стала ее активным членом. Чем еще она могла заняться в Клэнтоне?

Но, несмотря на происхождение мужа, Лиза была еще долго чужой. Местные не доверяли человеку, если их деды не были знакомы с его дедами. Лиза исправно ходила на службы, и со временем они стали ей нравиться, особенно музыка. Вскоре ее позвали в собиравшийся раз в месяц женский кружок по изучению Библии, просили помогать с организацией свадеб, она участвовала в важных похоронах. В город весной на Праздник Возрождения приехал странствующий проповедник, и Пит предложил ему на неделю их гостевую комнату. Проповедник оказался приятным человеком, и женщины завидовали Лизе, что рядом с ней находится такой молодой харизматичный священник. Пит внимательно следил за ситуацией и вздохнул с облегчением, когда неделя закончилась.

Но закончилось одно возрождение, впереди маячило новое. У методистов в году их было два, у баптистов три, а пятидесятники, казалось, были в процессе постоянного возрождения. Не реже двух раз в году очередной уличный проповедник ставил палатку около гастронома неподалеку от площади и каждый вечер страстно вещал через громкоговоритель. Нередко сторонники одной церкви «наносили визит» в другую, если в городе появлялся яркий оратор. По воскресеньям все церкви устраивали двухчасовые утренние службы, а прихожане некоторых собирались еще и по вечерам. (Это в церквях для белых, черные же молились целый день и по ночам.) Обычным делом считались молитвенные встречи по средам. А также возрождения, летние библейские чтения, похороны, свадьбы, годовщины, крещения — порой Лиза чувствовала, что устает от церковных забот.

Она просила, чтобы они с мужем иногда уезжали из города, и если Флорри соглашалась присмотреть за детьми, отправлялись в «Пибоди» и все выходные развлекались. Иногда к ним присоединялась Флорри и дети, и семья радовалась большому городу, особенно его огням. Пару раз по совету Флорри все садились в поезд и уезжали на неделю в Новый Орлеан.

В 1936 году на Юге наблюдалась колоссальная разница в обеспечении электричеством городов и сельской местности. Города обеспечивались электроэнергией на девяносто процентов, поселки и сельская местность — всего на десять. В Клэнтон провода протянули в 1937 году, однако остальная территория округа была по-прежнему во тьме. Наезжая в Мемфис или Тупело за покупками, Лиза и другие женщины с ферм поражались наводнившими рынок новыми устройствами — радиоприемниками, проигрывателями, холодильниками, тостерами, миксерами и даже пылесосами — но не могли ими воспользоваться. Они только мечтали об электричестве.

Лиза хотела проводить как можно больше дней в Мемфисе или Тупело, но Пит сопротивлялся. Он стал фермером и с каждым годом все больше окунался в работу, не желая тратить время на другие занятия. Лизе приходилось мириться с тихой жизнью и держать жалобы при себе.

Летом 1941 года урожай хлопка был особенно обещающим. Сев завершился в середине апреля. К 4 июля стебли были высотой по пояс, ко Дню труда — по грудь. Погода помогала жаркими днями, прохладными ночами и сильными дождями каждую неделю. Очистив за долгую зиму новый участок земли, Пит сумел засадить дополнительно восемьдесят акров. Банковский заем был погашен, и Пит поклялся себе больше никогда не занимать под залог земли. Хотя как фермер понимал: подобные клятвы мало чего стоят — он не мог предусмотреть и контролировать все обстоятельства.

Хорошие виды на урожай омрачали события в мире. Два года назад Германия развязала в Европе войну и захватила Польшу. В следующем году начались бомбардировки Лондона. В июне 1941 года Гитлер невиданными ранее силами напал на Советский Союз. В Азии Япония десять лет воевала с Китаем и захватила французские и голландские колонии на Тихом океане. Казалось, ничто не остановит Японию в ее стремлении доминировать в Восточной Азии. В августе 1941 года США на восемьдесят процентов обеспечивали потребности Японии в нефти. Но когда президент Рузвельт объявил о нефтяном эмбарго, экономическая и военная мощь Страны восходящего солнца подверглась опасности.

Война казалась неизбежной на обоих фронтах, вопрос заключался лишь в том, как долго США будут оставаться в стороне. У Пита осталось много друзей, которые по-прежнему служили в армии, и ни один из них не верил, что Соединенные Штаты смогут поддерживать нейтралитет.

Восемь лет назад Пит жалел, что оставляет военную службу. Зато теперь не опасался за свое будущее. Он привык к своей роли фермера, обожал жену и детей и находил счастье в смене сезонов, ритме сева и уборки урожая. Каждый день проводил в поле, часто в седле, порой вместе с Лизой, размышляя, как бы задействовать еще больше земли. Джоэлу исполнилось пятнадцать лет, и, когда он был не в школе и не исполнял свои многочисленные обязанности на ферме, ходил с отцом в лес выслеживать белохвостого оленя и диких индеек. Тринадцатилетняя Стелла прекрасно училась. Каждый вечер ровно в семь часов семья в полном составе садилась за стол. Говорили обо всем на свете, но в последнее время — все больше о войне.

Пита могли призвать в качестве резервиста, и он с болью думал о том, что, вероятно, придется покинуть дом. Сейчас он смеялся над своими юношескими мечтами о военной славе. Теперь он фермер и, по крайней мере, с его точки зрения, слишком стар для военной службы. Однако не сомневался: армия не посмотрит на возраст. Неделю назад Пит получил письмо от приятеля по Уэст-Пойнту, которого недавно призвали. Они договорились держать друг друга в курсе того, что с ними происходит.

И это случилось: 15 сентября 1941 года Питу пришло предписание прибыть в Форт-Райли в Канзасе, где размещался его прежний двадцать шестой кавалерийский полк, который уже находился на Филиппинах. Пит попросил месячную отсрочку, чтобы присмотреть за сбором осеннего урожая, но ему отказали.

3 октября Лиза собрала на проводы несколько друзей. Несмотря на все усилия Пита развеять их, встреча получилась невеселой. Люди улыбались, обнимали Пита, желали удачи, но страх и напряжение буквально висели в воздухе. Пит поблагодарил всех за их слова и молитвы и напомнил, как много молодых людей призывают по всей стране. Мир на грани нового глобального конфликта, во времена испытаний жертвы необходимы.

На проводах присутствовал новый священник Декстер Белл с женой Джеки. Они приехали в город месяц назад и встретили радушный прием. Молодой и энергичный Декстер оказался ярким проповедником. У Джеки был красивый голос, приятно звучавший под куполом церкви. Их трое детей были хорошо воспитаны и вежливы.

После того, как гости разошлись, Бэннинги и Флорри еще долго сидели в кабинете, словно пытаясь отсрочить неизбежное. Стелла, борясь со слезами, прижималась к отцу. Джоэл, подражая главе семейства, старался держаться стоически, будто впереди их не ждало ничего, кроме хорошего. Он подложил поленьев в печь, и они сидели у огня, подавленные и напуганные неопределенностью грядущего. Дрова прогорели, настало время отправляться ко сну. Завтра была суббота, и дети могли подольше поваляться в постели.

Через несколько часов, на рассвете, Пит бросил рюкзак на заднее сиденье машины и поцеловал жену на прощание. Он отправился с Юпом, который в свои двадцать лет превратился в красивого парня. Пит знал его с рождения, и Юп был его любимцем. Он научил Юпа водить машину, обеспечил правами и страховкой, и парня часто посылали в город выполнять поручения хозяина, а также Лизы и Ниневы. Ему даже позволялось ездить на пикапе в Тупело за расходными материалами и фуражом.

Пит остановился у вокзала в Мемфисе, сказал Юпу, чтобы тот присматривал за всем, что происходит на ферме, и глядел ему вслед, когда парень отправился домой. Через два часа Пит сел в поезд, следовавший в Форт-Райли в Канзасе. Состав был полон военнослужащими, направлявшимися на базы со всей страны.

Пит ушел из армии лейтенантом и вернулся в том же звании. Его назначили в прежний двадцать шестой кавалерийский полк и после месячной подготовки 10 ноября спешно погрузили на корабль. Пит стоял на палубе, когда они проплывали под мостом «Золотые Ворота», и размышлял, сколько времени пройдет, прежде чем он вернется. На борту он писал жене и детям два-три письма в день и отправлял в порту. Судно, чтобы пополнить запасы, встало на якорь в Перл-Харбор, а неделей позднее прибыло на Филиппины.

По времени нельзя было придумать хуже. И вся его служба стала хуже не придумаешь.

Филиппины — широко раскинувшийся в Южно-Китайском море архипелаг из семи тысяч островов. И на каждом свой, нисколько не похожий на другие ландшафт. Есть горы с вершинами в десять тысяч футов высотой, густые леса, непроходимые джунгли, прибрежные поймы, отмели и мили скалистой береговой линии. Большинство крупных островов прорезают непригодные для судоходства реки. В 1940 году регион представлял собой богатейшую кладовую полезных ископаемых и пищевых ресурсов и поэтому вызывал огромный интерес у Японии с ее военными планами. Военные стратеги США не сомневались, что Филиппины будут первой целью агрессора, и понимали, что защитить регион почти невозможно. Он располагался в географической близости к врагу, чья имперская армия жестоко вторгалась в каждого соседа.

Оборону Филиппин поручили генерал-лейтенанту Дугласу Макартуру. В июле 1941 года президент Рузвельт отозвал его из отставки и сделал командующим американскими войсками на Дальнем Востоке. Макартур, разместив свой штаб в Маниле, взялся за грандиозную задачу подготовки обороны Филиппин. Он долго жил в стране и хорошо знал ее, а также понимал, насколько серьезна ситуация. Неоднократно пытался предупредить Вашингтон о японской угрозе. Его слышали, однако к сведению не принимали. Перевести армию на военные рельсы казалось невыполнимым, и для этого не было времени.

Приняв командование, Макартур сразу принялся требовать дополнительные силы: пехоту, самолеты, корабли и боеприпасы. Вашингтон обещал все, но почти ничего не присылал. К декабрю 1941 года на фоне резкого ухудшения американо-японских отношений армия США на Филиппинах насчитывала двадцать две с половиной тысячи военнослужащих, половина из которых были хорошо обученные филиппинские скауты — ударное подразделение, состоящее из филиппино-американцев и небольшого количества аборигенов. Прислали еще восемь с половиной тысяч американцев. В дополнение Макартур мобилизовал регулярную филиппинскую армию — необученную, плохо вооруженную, одетую в лохмотья. Она состояла, по крайней мере на бумаге, из двенадцати пехотных дивизионов. Таким образом, считая всех, кто носил хоть какое-то подобие военной формы, под командой Макартура оказалось сто тысяч человек, большинство из которых были не обучены и не нюхали пороха.

Состояние регулярной филиппинской армии было плачевным. Она была вооружена допотопными винтовками, пистолетами и пулеметами времен Первой мировой войны. Артиллерия устарела и была неэффективна. Патроны и снаряды давали осечки. Большинство офицеров и солдат необучены, и для их обучения не было возможностей. Приличная форма далеко не на всех. Металлические каски — редкость, поэтому филиппинцы надевали на головы импровизированные шлемы из скорлупы кокосовых орехов.

Воздушные сила Макартура состояли из нескольких сотен самолетов — где-то сохранившегося старого лома, от которого отказались другие. Он постоянно требовал новых аэропланов, кораблей, подводных лодок и людей, но их либо не было, либо их задействовали в иных местах.

Без лошадей двадцать шестой кавалерийский полк уже не был отдельной боевой единицей. Людей распределили по другим подразделениям и поставили задачи, к которым они не привыкли. Пита перевели в пехоту и дали лопатку копать окоп — один из тысяч вдоль тринадцатимильной второй линии обороны поперек южного Батаана. В действительности она была последней линией обороны. В случае прорыва японцев союзников отбросят на оконечность полуострова и загонят в Южно-Китайское море.

В марте в боях наступило затишье. Японцы затягивали вокруг Батаана петлю, перегруппировывались и ждали свежих подкреплений. Американцы и филиппинцы понимали, что их ждет, и еще глубже закапывались в землю.

Пит с товарищами, не щадя сил, насыпали валы вокруг бункеров и перед траншеями. Трудились больные, голодные. Пит потерял не менее сорока фунтов, и каждую неделю проворачивал новую дырку в ремне, чтобы не спадали брюки. Он пока не заболел малярией, однако это было лишь вопросом времени. Испытал два несильных приступа дизентерии, но быстро оправился после того, как врач дал ему лекарство. По ночам, положив рядом винтовку, спал на одеяле у своего окопа.

Окоп справа от Пита выкопал здоровяк итальянец Сэл Морено — сержант с Лонг-Айленда. Городской парень из большой семьи, он не скупился на рассказы. Сэл научился ездить на лошади на ферме, где работал его дядя. Пару раз, повздорив с законом, решил вступить в армию и оказался в двадцать шестом кавалерийском полку. Его чуть не убила малярия, но Пит достал на черном рынке хинин и вытащил Сэла с того света.

Слева был окоп Юнга Кейна. «Белая кость» из Виргинии, он, как отец и дед, окончил с отличием виргинский военный институт. В три года Юнг верхом катался на пони, и в двадцать шестом кавалерийском полку считался лучшим наездником.

Но теперь у них не было лошадей, и приходилось мириться с фактом, что их низвели до положения пехоты. Они часами говорили друг с другом, и любимой темой была еда. Пит со вкусом описывал, что́ готовила ему Нинева: свиные отбивные из животных, выращенных на его ферме, копченые ребра, жареную окру, жареных цыплят, жареные зеленые помидоры, картофель, жареную грудинку, жареные кабачки, все жареное, жареное, жареное… Сэлу нравились блюда с большим количеством жира. Юнг рассказывал, насколько вкусны копченая виргинская колбаса и бекон и сколько радости доставляет тушеная баранина по-брансуикски и блюда из кур, голубей и перепелов. Но по-сравнению с Сэлом Пит и Юнг были просто любителями. Мать и бабушка итальянца готовили такое, о чем его боевые товарищи даже не слышали: запеченную лазанью, фаршированные маникотти, спагетти по-болонски, бальзамические свиные скалоппины, чесночно-томатную брушетту, жареный сыр моцарелла и все тому подобное. Список был бесконечным, и поначалу они решили, что Сэл преувеличивает. Однако от красочных деталей у них текли слюнки. И они договорились встретиться после войны в Нью-Йорке и не заниматься ничем иным — только объедаться итальянскими деликатесами.

Возникали моменты, когда они пытались смеяться и мечтать, но настроение было плохим. Люди на Батаане проклинали Макартура, Рузвельта и всех в Вашингтоне за то, что их предали. Несчастные, переполненные горечью, они не могли сдержаться и поминутно жаловались. Были такие, которые требовали, чтобы они заткнулись — жалобами себя не спасти и не исправить их плачевного положения. Одни в окопах плакали, другие, дойдя до нервного срыва, куда-то уходили. Пит сохранял здравомыслие, думая о Лизе, детях, роскошном ужине, который ему когда-нибудь приготовит Нинева, и овощах из огорода Эймоса. Очень хотелось писать домой, но не было ни ручек, ни бумаги, ни почтовой службы. Каждый день Пит молился за родных, просил Господа, чтобы Он их не оставил, когда его не станет. Смерть была неминуема — либо от голода и болезней, либо от бомб и пуль.

В то время, как японская пехота снизила активность, их артиллерия и самолеты продолжали «утюжить» позиции американцев. Даже в затишье спокойных дней не было. Опасность никуда не исчезала. В любое время могли появиться пикирующие бомбардировщики, а когда они улетали, в дело вступали пушки.

В конце марта «заговорили» 150 сосредоточенных напротив американских позиций крупнокалиберных орудий. Жестокий обстрел продолжался целые сутки, результат оказался опустошительным. Людей разрывало в окопах, считавшиеся непробиваемыми бункеры сносило, как соломенные хижины. Потери были ужасными, в полевых госпиталях не хватало коек для раненых и умирающих. 3 апреля, после непрекращающейся недельной артподготовки, японская пехота и танки просочились сквозь бреши. Американцы и филиппинцы дрогнули, офицеры пытались остановить солдат и организовать оборону, но ее сминали через несколько часов. Попытки контратаковать не удались из-за численного превосходства противника.

К тому времени генералы оценивали боеспособность своих солдат так: лишь один из десяти может пройти сто ярдов, поднять винтовку и выстрелить во врага. Недавно грозная восьмидесятитысячная армия сократилась до двадцати пяти сотен. Но голодные, деморализованные, лишенные поддержки с воздуха американцы и филиппинцы стреляли в наступающих из всего, что было под рукой, и нанесли существенный урон. Однако силы были неравны, и неизбежное скоро превратилось в реальность.

Враг продолжал нажимать, и американский командующий генерал Нед Кинг собрал подчиненных и стал обсуждать немыслимое: капитуляцию. Из Вашингтона приходили недвусмысленные приказы — сражаться до последнего солдата. Звучит героически, если решение принято в уютном кабинете в столице, но генерал Кинг находился в центре страшных событий, и от его воли зависело, либо сдаться, либо всех погубить. Способные вести бой еще сражались, но их сопротивление с каждым днем слабело. Японцы были в нескольких милях от большого полевого госпиталя, где лежали шесть тысяч раненых и умирающих.

В полночь 9 апреля генерал Кинг собрал командующий состав и сказал:

— На рассвете я высылаю парламентеров обсудить условия капитуляции. Считаю, что дальнейшее сопротивление лишь приведет к бессмысленным человеческим жертвам. Уже сейчас один из наших крупнейших, заполненных до предела возможностей госпиталей находится на направлении вражеского наступления и в пределах досягаемости легкой артиллерии японцев. У нас нет больше средств к организованному сопротивлению.

Хотя решение диктовала неизбежность, с ним трудно было согласиться. Многие, возвращаясь к своим обязанностям, плакали. Генерал Кинг отдал приказ немедленно уничтожить все, что имело военное значение, но сохранил автобусы, машины и грузовики, чтобы перевозить раненых во вражеские концентрационные лагеря.

Капитуляция Кинга с вверенной ему армией примерно в семьдесят тысяч человек стала крупнейшим поражением в истории США.

После падения Батаана японцы предполагали воспользоваться полуостровом в качестве стратегической зоны для наступления на последний американский оплот — соседний остров Коррехидор. Для этого следовало быстро очистить пространство от взятых в плен американцев и филиппинцев. Согласно разработанному плану, их погнали шестидесятимильным маршем по старому шоссе к железнодорожной станции в Сан-Фернандо, откуда будут доставлять на поездах к местам заключения, в том числе в Форд-О’Доннел — превращенную лагерь для военнопленных филиппинскую крепость.

Но уже через несколько часов после американской капитуляции японцы поняли, что серьезно просчитались. На полуострове остались семьдесят шесть тысяч пленных военнослужащих и двадцать шесть тысяч гражданских. Куда бы ни обернулись японцы, взгляд повсюду натыкался на голодных, страдающих от жажды пленных солдат. Почему враг сдался, если у него было столько людей? Куда подевалась их воля к борьбе? Победители не могли скрыть ненависти и презрения к побежденным.

Марш продолжался, колонны на дорогах росли, и охране приходилось подгонять едва тащившихся людей. Времени не было ни на еду, ни на отдых, ни на то, чтобы подобрать, похоронить умерших или побеспокоиться об отставших. Генералы велели спешить. Офицеры лупили солдат, а те, в свою очередь, вымещали злость на пленных. По мере того как колонна увеличивалась и замедляла движение, жестокость росла, однако от этого возникал еще больший беспорядок. В канавах и на полях валялись трупы и разлагались под сияющим солнцем. Над ними кружили черные тучи мух, они манили голодных свиней и собак. На заборах сидели и терпеливо ждали очереди стаи ворон, а некоторые уже сообразили сопровождать колонны и мучили своим видом пленных.

До войны О’Доннел использовался как временная база для насчитывающей примерно двадцать тысяч военнослужащих дивизии филиппинской армии. С минимальной перестройкой японцы превратили его в свой крупнейший концентрационный лагерь. Он занимал площадь в шестьсот акров рисовых полей и лесов и был разбит на несколько больших квадратов. Те, в свою очередь, подразделялись на линии бараков и зданий — одних разваливающихся, других недостроенных. После падения Батаана сюда поместили около шестидесяти тысяч пленных, включая десять тысяч американцев. Не хватало воды, туалетов, медицинских пунктов и коек для больных, печей и провизии.

Пита с его колонной ввели через восточный портал, и они присоединились к остальным, кого сюда сгоняли со всей страны. Их встречали улыбающиеся охранники в белых свежих рубашках с дубинками в руках, единственным назначением которых было колотить безоружных побежденных. Желая поразить вновь прибывших крутизной, японцы принялись дубасить кого попало, и при этом выкрикивали приказания на ломаном английском, который никто не понимал. Однако заключенные уже достаточно насмотрелись на насилие, и жестокость охраны не произвела на них впечатления. У них не осталось запала отвечать и воли к сопротивлению. Их привели на плац и велели встать ровными шеренгами по стойке «смирно». И они опять жарились на солнце, пока подходили другие. Японцы снова устроили шмон, словно пленные могли в дороге приобрести что-нибудь ценное.

Через час перед зданием, служившим администрацией, возникла суета. Оттуда вышел поприветствовать пленных важный человек в странной форме — мешковатых шортах и кавалерийских сапогах до колен. Смешной коротышка напускал на себя чрезвычайно важный вид. Он заревел, закаркал, а несчастный переводчик-филиппинец пытался за ним не отстать. Начальник начал с того, что они не уважаемые военнопленные, а попавшие в силки малодушные мерзавцы. Сдача в плен — непростительный грех. И поскольку они презренные трусы, с ними не станут обращаться как с настоящими солдатами. Он убил бы их всех, но живет по законам воина и должен проявлять милосердие. А если кто-нибудь нарушит хоть одно правило тюремного распорядка, он охотно его казнит. Затем начальник разразился громкой тирадой о расовом превосходства японского народа, который выиграл войну и победил своего главного врага — Америку. Переводчик иногда отставал и явно городил отсебятину, но начальник ждал, чтобы тот перевел на английский его мудрые слова.

Изможденные пленные его почти не слушали. Что же до угроз… Какие еще ужасы могут сотворить с пленными японцы? Разве что быстро обезглавить.

Оратор ревел и клокотал, пока не устал, а затем внезапно повернулся и ушел, и вслед за ним повалили его приспешники. Пленных распустили и распределили по территории, где был отдельный лагерь для американцев и отдельный для филиппинцев.

Генерала Неда Кинга назначили командиром над пленными. Он встретил их у вторых ворот, пожал руки и сказал:

— Запомните, ребята, вы никому не сдавались. Я вас сдал. Вы не капитулировали. Я объявил капитуляцию. Я один за все в ответе и буду нести свой крест. Прошу об одном: подчиняйтесь приказам, не провоцируйте и не злите врага больше, чем он уже зол на вас.

Вновь прибывших представили своим офицерам для общей ориентации и обсуждения правил поведения. Служащие двадцать шестого полка оказались разбросаны, и возникло разногласие, кто был последним командиром. Пита включили в группу тридцать первого пехотного полка и привели в новый дом. Ветхое строение было четырнадцать футов в ширину и двадцать в длину, с бамбуковой крышей, которая выглядела так, словно ее сорвало во время урагана. Солнце и дождь свободно проникали внутрь. Коек и матрасов не дали, вместо них стояло подобие полок на высоких расщепленных бамбуковых кольях с настилом из пальмовых ветвей. Одеял у большинства не было. Пит спросил, что делать, если начнется дождь, и получил ответ, что в этом случае люди прячутся под стеллажами на кольях.

В Форт-О’Доннел имелся лишь один действующий артезианский насос, который по трубе диаметром полдюйма качал воду в обе части лагеря — и американскую, и филиппинскую. Насос действовал от бензинового мотора, который временами захлебывался и глох. И поскольку повсюду была нехватка бензина, он нередко заканчивался в баке.

Пит отчаянно хотел пить, но увидел, что к крану стоит длинная очередь. Он шел к ее концу вдоль шеренги в сотню человек и натыкался на один и тот же потухший, загнанный взгляд. В очереди никто не разговаривал, она еле двигалась. Миновало семь часов, прежде чем Питу удалось наполнить флягу водой.

Когда наступила темнота, пленных построили и приказали сесть. Ужин состоял из горсти риса, ни мяса, ни хлеба, ни фруктов не предложили. После еды пленных загнали в бараки, где не было никакого освещения. Занятий никаких — только спать. Однако на бамбуковом настиле заснуть не удалось. Пит обнаружил в углу охапку травы и свернулся на ней клубком.

Во рту пересохло и слиплось, отчаянно хотелось напиться. Голод мучил сильно, а нехватка воды просто сводила с ума. Ее едва хватало, чтобы как-то утолить жажду и для нужд кухни и медицинского пункта, но ни на что больше. От отсутствия мыла и воды кожа Пита покрылась грязью и заскорузла. Несколько недель он не мылся и не брился со дня капитуляции Батаана. Одежда превратилась в лохмотья, стирать негде, белье Пит давно выбросил. Не помнил, когда в последний раз чистил зубы, и от такого воздержания и грязи болели десны. От него несло, как из канализации, и он это знал, потому что другие воняли так же.

Во время первой ночи Пита в форте пленных разбудил сильный раскат грома. Налетела гроза, и когда пролился дождь, тысячи людей вышли из хижин и подняли глаза к небу. Открыли рты и раскинули руки, чтобы потоки ливня свободно омывали их тела. Восхитительный, драгоценный момент, но не было возможности собрать и сохранить низвергнувшееся на них чудо. Дождь длился долго и превратил дорожки в грязные канавы. Однако люди отстояли всю грозу, наслаждаясь водой и отмывая себя.

На рассвете Пит пошлепал по грязи в медпункт. Ему сказали, что лучше приходить туда пораньше. Он увидел убогое место — переполненный голыми умирающими барак, многие, ожидая помощи, лежали на полу в собственных нечистотах. Врач взглянул на ссадину на затылке Пита и сказал, что ему повезло — заражения нет. Он остриг Питу голову, а заодно и бакенбарды военной электрической машинкой. От этого полегчало и сделалось прохладнее. Обезболивающих в медпункте не было, и Пит сжал зубы, когда ему по живому стягивали шестью стежками рану. Врач радовался, если попадался пациент, которому он мог помочь. И объяснил, что у него очень мало возможностей. Он дал Питу антибиотик и пожелал удачи. Пит поблагодарил и в предвкушении еды отправился в барак.

На завтрак, как на обед и на ужин, предлагали рис, часто с жучками, долгоносиком и плесенью, но это не имело значения — голодающие готовы были съесть что угодно. Пропаренный и проваренный рис был до крайности жидким. В нем иногда встречался намек на мясо — то ли говяжье, то ли буйвола — но в таком мизерном количестве, что нельзя было распробовать. Случалось, повара добавляли безвкусные вареные овощи, но никогда — фрукты. Голодая между едой, люди жевали листья и траву, и вскоре на земле не осталось ни былинки. Тогда пленные стали собираться в тени и говорить о еде.

Заключенные умирали от голода. В среднем они получали 1500 калорий в день — половину того, что требовалось. Учитывая, что большинство четыре месяца голодали на Батаане, их заточение в форте было дорогой в могилу. И так оно и задумывалось.

Ведь в воде, как и в еде, на Филиппинах недостатка не было.

Лишения обостряли болезни. Каждый чем-то страдал: будь то малярия, лихорадка денге, цинга, авитаминоз, дифтерит, воспаление легких, дизентерия или все вместе. Половина людей прибыла в лагерь уже с дизентерией. Офицеры создавали команды копать туалеты, но они скоро наполнялись и переполнялись. Людей настолько мучил понос, что они не успевали никуда добежать и испражнялись там, где лежали. Были такие, которые от него умирали. Без лекарств и строгой диеты дизентерия быстро превращается в эпидемию. Тюрьма воняла, как огромная открытая сточная труба.

С Рождества Пит испытал два легких приступа дизентерии, но добывал у врачей лекарство. На второй день в О’Доннеле у него внезапно перехватило дыхание, и его покинули силы. Это были тревожные симптомы, и Пит, как все заключенные, провел несколько часов, анализируя свое состояние и пытаясь представить, что за болезни ему грозят. Когда схватило желудок, он заподозрил дизентерию. А когда начался кровавый понос, Пит больше не сомневался. Знал: первые несколько дней — самый тяжелый период.

Его новым приятелем стал Клэй Уомплер, ковбой из Колорадо, служивший пулеметчиком в тридцать первом полку. Он поделился своим местом в бараке, приветствуя Пита в его новом убогом доме. С его помощью Пит дотащился до медпункта, где попросил лекарство, но не получил, потому что очень много заключенных требовало такое же. Клэй работал в медпункте и пошутил, что воспользуется услугами Пита, когда его тоже настигнет приступ проклятой болезни. На третий день его отпустило, и он понял, что приступ был не таким страшным, как у других. Дизентерия убила многих. Кое-кто, поболев неделю, выздоравливал.

В ту ночь Пит проснулся, обливаясь по́том, и одновременно страдая от озноба. Он видел много малярийных больных и знал признаки болезни.

Как повелось, в шесть часов утра Нинева, оставив завтрак на плите, ушла к себе в коттедж. Увидев ее в окно, Лиза обрадовалась, что семья осталась одна. За девять лет жизни в хозяйском доме она научилась сосуществовать с негритянкой и даже вместе работать, когда они консервировали фрукты с огорода и беседовали о детях. С отъездом Пита они жили бок о бок, и каждая старалась казаться сильнее другой. Перед детьми они держались уверенно, не сомневаясь, что союзники скоро победят и Пит вернется, однако сами проливали много слез, но только наедине.

Во вторник 19 мая семья сидела за столом. Разговор шел о летних делах. На следующий день начинались каникулы, и Джоэл со Стеллой предвкушали трехмесячный отдых. Джоэлу исполнилось шестнадцать лет, он взрослел, но в классе был моложе других. Пятнадцатилетняя Стелла перешла во второй класс четырехлетней средней школы. Им хотелось путешествовать — поехать в Новый Орлеан или во Флориду, однако строить планы они не могли. Об отце четыре месяца не было известий, и эта неопределенность довлела над всей их жизнью.

За кухонным окном залаял Мак, и по стене скользнул свет фар. У дома остановилась машина. Поскольку в семье никого не ждали, все трое тревожно переглянулись. Лиза быстро вскочила.

— Пойду посмотрю, кто там.

У входа стояли двое мужчин в военной форме. Через мгновение они уже сидели в кабинете перед семьей на диване. Лиза села между детьми и держала их за руки. По щекам Стеллы уже катились слезы.

— Боюсь, у меня для вас плохие известия, — торжественно начал капитан Малоне. — Прошу за это простить. Лейтенант Бэннинг пропал и считается погибшим. Нам неизвестно доподлинно, что он умер, поскольку бойцам из его подразделения обнаружить тело не удалось. Но, учитывая обстоятельства, его сослуживцы не сомневаются в его смерти. Еще раз прошу меня простить.

Стелла уронила голову на колени матери. Лиза обняла детей и крепко прижала к себе. Они рыдали, всхлипывали, плакали, стараясь друг друга поддержать. Офицеры потупились и смотрели в пол. Они не вызывались на это задание — им приказали, и они ежедневно наносили подобные печальные визиты почти по всему северному Миссисипи.

— Что означает «считается погибшим»? — сжав зубы, спросила Лиза.

— Что тело не обнаружено, — ответил капитан Малоне.

— Значит, все-таки есть шанс, что он жив? — Джоэл вытер слезы со щек.

— Однако должен подчеркнуть, что в сложившихся обстоятельствах сослуживцы считают его погибшим.

— Можете рассказать, как это случилось? — попросила Лиза.

— Мы располагаем кое-какими деталями, но их немного, и я не могу поручиться за их достоверность. Лейтенант Бэннинг попал в плен после того, как союзные силы на Филиппинах сдались японцам. Это произошло месяц назад, 9 апреля. Пленных погнали в концентрационный лагерь, и во время марша он был ранен, и как многие другие, отстал. После чего был убит японскими солдатами.

В эту минуту не имело значение, как погиб Пит. Потрясение от случившегося стерло детали. Страшная правда была такова: Пит ушел из жизни, и они его больше никогда не увидят. Муж, отец, глава семейства, друг, наставник, брат, сосед и почетный гражданин города. Многие разделят их горе. Будут долго скорбеть. Когда офицерам больше нечего было сказать, они поднялись, снова выразили соболезнования и уехали.

Лизе больше всего хотелось уйти в спальню, запереться, укрыться одеялом и плакать, пока не сморит сон. Но это было бы слабостью, которую она не могла себе позволить. У нее прекрасные дети, которые в эту минуту нуждаются в ней больше, чем когда бы то ни было. Как бы ее ни тянуло рухнуть в слезах, она выпрямилась и произнесла:

— Джоэл, садись в фургон и поезжай к Флорри. Привези ее сюда. По дороге остановись и расскажи все Ниневе. Пусть Юп объедет верхом плантацию и сообщит работникам.

Новость распространилась быстро, и вскоре передний двор заполнился легковушками и грузовиками. В эту первую ночь Лиза предпочла бы тихо горевать только с детьми и Флорри, но на сельском Юге так не бывает. С первой волной приехали Декстер и Джеки Белл и провели несколько минут наедине с Бэннингами. Декстер прочитал молитвы и строки из Библии. Лиза объяснила, что пока не готова к наплыву искренне сочувствующих, и он вышел во двор и попросил людей прийти позднее. В десять часов они все еще прибывали.

В Клэнтоне слухи распространяются с молниеносной быстротой. В восемь утра Декстер открыл церковь, чтобы люди могли задержаться и помолиться. В первые часы трагедии обсуждались слова, что Пит официально числится не убитым, а пропавшим без вести, следовательно, может быть жив. В этом была надежда, и она воодушевляла друзей и соседей возносить долгие, усердные молитвы.

Затем Декстер с Джеки вернулись в дом Бэннингов, которые по-прежнему не были готовы встречать массы народа. Декстер мягко уговаривал людей уйти, и они слушались. Горожане приезжали не с пустыми руками — везли кексы, пироги, кастрюли с едой. В пище никто не нуждался, но люди следовали давней традиции. Говорили слова соболезнования и, поняв, что Лиза обниматься и лить с ними слезы не хочет, садились в машины и уезжали.

Лиза решила, что поминальной службы не будет. Не исключено, что муж жив, и они с детьми сосредоточатся на этой версии и не станут принимать дурные вести. Или хотя бы попытаются. Дни летели, Лиза стала встречаться с близкими друзьями, и Джоэл со Стеллой тоже. Первый шок постепенно прошел, однако осталась грызущая, не проходящая боль.

Вернулась привычная рутина. Семья вместе завтракала и ужинала, часто с ними сидела Нинева, у которой появилось много новых морщин. По будням около десяти часов приходил с благочестивым визитом Декстер — читал стих из Библии, произносил слова утешения, молился. Иногда появлялась и Джеки, но, как правило, он был один.

Через две недели после объявления печальной новости Флорри повезла Джоэла и Стеллу на уикэнд в Мемфис. На этом настояла Лиза — хотела, чтобы дети отдохнули от царившего в доме мрачного настроения и немного развлеклись. В Мемфисе у Флорри была не похожая на других подруга, умеющая заставить всех улыбаться. Они остановились в «Пибоди», и номер Джоэла оказался неподалеку от того, где его зачали, хотя он об этом никогда не узнает.

В отсутствии детей Декстер Белл ежедневно навещал Лизу. Они сидели в кабинете и тихо беседовали. Из кухни Нинева слышала каждое слово.

Все указывало на то, что работа в похоронной командой была не лучшей идеей. За ними издалека наблюдали японцы. Им требовались американцы «покрепче», чтобы отправить на родину и там использовать в угольных шахтах в качестве рабов. Пита и Клэя отобрали в группу примерно из тысячи человек. Первая мысль о возможных переменах возникла в конце июня, когда после завтрака в их барак пришел охранник и велел пятерым следовать за ним. Во дворе людей построили и приказали стоять по стойке «смирно». Подъехала колонна грузовиков. Каждому, кого сажали в кузов, давали рисовый ком, банан и банку с водой.

Стало ясно, что их везут не на обычные работы, и через час пути все вокруг взволнованно заговорили. К добру ли, что их увозят из форта? Японцы постоянно перемещали пленных. Будет ли им лучше там, куда они едут?

Вскоре они оказались на людных улицах Манилы. Пит с Клэем продолжали гадать. Но когда въехали в порт, они смутились. То, что их увезли из О’Доннела — это хорошо, но каково им будет в Японии? Настроение упало.

Пока они ждали в бухте, прибыла новая группа пленных из другого лагеря, и пошел слух, будто «Красный крест» договорился об обмене и их повезут в Австралию на свободу. Но к этому времени Пит, Клэй и их товарищи из О’Доннела уже ни во что не верили. Пит смотрел на грузовой корабль — на старой ржавой посудине не было ни названия, не регистрационного номера, ни страны принадлежности.

Пленные выстроились в длинную очередь и стали медленно подниматься по трапу. На борту их направляли к носу, где был открыт люк с лестницей в трюм. Охранники, нервничая, выкрикивали команды. На ступенях вниз Питу в нос ударила поднимавшаяся из недр судна мерзкая вонь. А затем он увидел потные лица тех, кто уже находился на борту. Как позднее выяснится, это были пленные из тюрьмы к северу от Манилы. Им охрана сказала, что их везут в Японию работать в угольных шахтах.

В битком набитом трюме люди стали задыхаться. Стояли бок о бок, плечом к плечу так, что не осталось места ни сесть, ни лечь, ни даже пошевелиться. Послышались крики, ругательства, а охрана загоняла в трюм новых пленных. Тех, кто сопротивлялся, били прикладами. Температура в трюме поднялась до ста градусов,[9] пленные, стоя, теряли сознание — упасть не было места. Появились первые умершие.

Амато с сыновьями пришел на рассвете, когда бухта оживала. Из трех самым высоким был Теофило, но тоже едва дорос до пяти футов восьми дюймов. Его одежда не подошла бы ни Питу, ни Клэю. Проблема была в длине, а не в талии. Американцы настолько исхудали, что могли бы дважды обернуться своими прежними поясами.

Накануне вечером после ужина Амато навестил приятеля, который считался самым высоким мужчиной в деревне. Он попросил продать двое рабочих брюк, две куртки цвета хаки и две пары носков. Приятель сначала отказывался — это был практически его весь рабочий гардероб — и сказал, что будет обсуждать продажу, если Амато объяснит, кому это нужно. Когда «высокий мужчина» понял, кому требуется одежда, то отказался взять деньги. И просил пожелать американцам удачи.

Жена Амато выстирала и выгладила одежду. Когда он поставил рюкзак на койку в каюте, на его глаза навернулись слезы. Пит и Клэй тоже растрогались.

А вот ботинки Амато достать не сумел. Ступни американцев длинные и узкие, а у филиппинцев широкие и короткие. В поселке только один обувной магазин, и его хозяин не заказывает товар для иностранцев. Амато долго извинялся за то, что ничего не мог сделать.

Пит наконец прервал его и сказал, что есть важный вопрос, который он желал бы обсудить. Они очень хотели бы написать письма женам. С Рождества не связывались с семьями и понимают, что родные сходят с ума от беспокойства. Просьба вроде бы простая, однако Амато она не понравилась. Он объяснил, что почтовая служба ненадежна и полностью контролируется японцами. На Филиппинах затерялись тысячи таких же, как они, американских солдат, и каждый стремится отправить весточку домой. С островов уходит очень мало корреспонденции. Враг повсюду сует нос. Почтовый чиновник в Сан-Нарсисо владеет бакалейной лавкой, и они подозревают, что он сотрудничает с японцами. Если они принесут ему два написанных американцами письма, будут большие неприятности.

Почта — это слишком опасно. Однако Пит продолжал настаивать. А если отправить письмо из другого поселка? Амато в итоге сдался и послал Томаса в деревню. Тот вернулся с двумя листами тонкой луковой бумаги и двумя конвертами. Амато нашел огрызок карандаша. И Пит, сидя за складным столом в каюте, написал:

Он написал на конверте адрес, но обратного не указал, заклеил и отдал карандаш Клэю.

Они вышли из гавани. Старый дизель стучал так, словно этот день мог стать его последним. Лодка плыла, не оставляя следа. Прямо по курсу точно на запад в тысяче миль находился Вьетнам. Справа, чуть ближе, в семистах милях — Китай.

Теофило заварил кофе, и пока они наслаждались напитком, приготовил завтрак из риса, филиппинского хлеба и макрели. Пит и Клэй ели осторожно. Жена Амато передала имбирное печенье, и американцы впервые за несколько месяцев попробовали сладкое. И хотя о сигаретах речи не шло, Амато захватил целую пачку «Лаки страйк», которую как-то достал в Маниле. Пит почувствовал, что нет ничего прекраснее этого табачного дыма.

Через два часа они наткнулись на косяк тунца. Амато и Томас втаскивали рыб в лодку, а Теофило бил деревянной колотушкой, пока они не успокаивались, затем потрошил и чистил. В дымке от табачного аромата Пит и Клэй не могли не восхищаться слаженностью их работы.

В середине дня Томас повернул обратно к Лусону. Горные вершины полуострова ни разу не исчезали из виду. Когда они приблизились к земле, Амато изложил свой план. Лодка остановилась в двухстах ярдах от пустынного скалистого берега. Теофило надул плот, который спас американцам жизни, и помог сойти на него. Амато подал рюкзак с едой и водой и пожелал удачи. Пит и Клэй помахали руками, еще раз поблагодарили филиппинцев и отчалили. Теофило развернул лодку и направился в море.

Когда Пит и Клэй скрылись из виду, Амато достал два конверта, порвал на мелкие куски и бросил в океан. Его судно дважды обыскивали японские моряки, и он не мог подвергать себя такому риску.

Пит и Клэй служили в кавалерии и пехоте, и мало что смыслили в управлении судами любого размера. Выяснилось, что с плотом справиться не так-то просто. На подходе к берегу их ударило о камни, и Пит едва не утопил рюкзак. А Клэя швырнуло в бурун, и он чуть не утонул.

На земле их ждали. Их сумбурное прибытие наблюдал из леса Асеведо, он свистнул и махнул рукой, чтобы они шли к нему.

Это был молодой паренек в соломенной шляпе. Но его суровое выражение лица и худое тело не оставляло сомнений, что перед ними закаленный партизан. А главное — что Асеведо был до зубов вооружен: через плечо винтовка, на каждом боку по пистолету. Он объяснил на хорошем английском, что им предстоит путь по опасной горной тропе, и если все пойдет хорошо, то к темноте они доберутся до первого лагеря. Япошки повсюду, главное, идти тихо, быстро и не произносить ни звука.

Скоро лес превратился в густые джунгли, где лишь Асеведо мог разглядеть тропу. И все эти тропы вели наверх. Через час маленький отряд остановился, чтобы отдохнуть. Пит и Клэй совершенно выдохлись. Воздух становился разряженным, и это добавляло трудностей. Пит спросил, можно ли закурить, провожатый-филиппинец нахмурился и покачал головой. Он знал, что пришлось испытать американцам, и понимал, насколько они слабы. Пообещал, что умерит темп ходьбы. И солгал. Они двинулись вперед еще быстрее. Внезапно Асеведо поднял руку, замер и присел. Переваливая через хребет, они увидели вдали заполненную движущимися японскими войсками дорогу. Американцы пытались отдышаться, смотрели на колонну и молчали. Чуть передохнули и снова отправились в путь. Вошли в распадок и спустились в узкую долину, где журчал ручей. Асеведа оглядел местность, нет ли врага. Никого не заметил и дал знак быстро пересечь долину. На другой стороне они снова углубились в джунгли и начали подниматься. У Пита пылали огнем мышцы ног, он совершенно выдохся и запросил привала. Они сели в чаще, съели по рисовому пирогу и кокосовому печенью.

Асеведо тихо сказал, что его брат был филиппинским скаутом и погиб на Батаане. Теперь его долг уничтожить как можно больше японцев, прежде чем убьют его. Пока на счету одиннадцать врагов, а может, и больше. Японцы мучают и обезглавливают каждого пойманного партизана, поэтому правило такое: сдаваться нельзя. Лучше самому вышибить себе мозги, чем позволить японцам глумиться над тобой. Клэй спросил, когда они получат оружие, и филиппинец ответил, что его в лагере много. Еды и воды тоже. Партизаны не шикуют, но и не голодают.

Пища взбодрила американцев. И когда солнце скрылось за соседней горой, они встали на вьющуюся по склону тропу. Каждый шаг по неверным камням грозил опасностью. Одно неверное движение, и путник угодил бы в бездонную пропасть. Примерно пятьдесят ярдов пришлось идти на виду. Они миновали, пригибаясь и стараясь не оступиться, половину, как с противоположной стороны ущелья раздался выстрел. Снайперы были начеку. Пуля ударила филиппинцу в голову, и он повалился навзничь. Другая пробила правый рукав Пита и чудом не угодила в грудь. Они с Клэем прыгнули вниз, а пули продолжали ложиться вокруг. Ломая молодые побеги, они летели сквозь чащу. Клэй, ухватившись за лиану, сумел остановить падение, а Пит катился кувырком и, ударившись о дерево, едва не потерял сознание.

Клэй едва видел его рубашку, но сумел скатиться к нему на заднице. И вот они снова вместе и умудрились обойтись без переломов костей. Руки и лица исцарапаны, в крови, но раны неглубокие. От удара у Пита гудело в голове, однако через секунду он готов был двигаться дальше. Послышались голоса, говорили не по-английски. Их искал враг. Скрытно, как только могли, американцы продолжали спуск, но нечаянно сталкивали плохо державшиеся камни, и те с шумом катились вниз. На дне, у ручья, они скользнули в чащу и замерли. Кто-то шлепал по воде. Трое японских солдат двигались с винтовками на изготовку. Они прошли в десяти футах от Пита и Клэя, которые лежали, едва дыша. Миновал час, второй, в овраг опустилась тьма.

Американцы шепотом обсуждали безумную идею: как бы забраться наверх и поискать рюкзак, а может, и Асеведо. Они не сомневались, что он погиб, но им требовалось его оружие. Понимали: японцы просто так не отвяжутся и не вернутся в свой лагерь. Трофей в виде двух американских голов для них весьма соблазнителен. В итоге они остались лежать и провели бессонную ночь, облепленные насекомыми, среди ящериц, жуков, все в царапинах, не ведая, где находятся и куда им идти, молясь об одном: чтобы поблизости не оказались питон или кобра. В какой-то момент Пит спросил, кому из них пришла в голову светлая мысль записаться в партизаны. Клэй, хмыкнув, ответил, кому угодно, только не ему.

С рассветом они покинули свое убежище. Голод вернулся с удвоенной силой. Они напились из ручья и решили следовать его течению, куда бы оно ни вывело. Целый день шли в тени, скрываясь под ветвями деревьев. Дважды слышали голоса и поняли, что двигаться нужно по ночам, а днем отдыхать. Только куда двигаться?

Ручей впадал в неширокую реку. Из чащи они видели, как мимо проплыл японский патрульный катер. Шесть солдат с винтовками, двое с биноклями, все внимательно осматривали берега — кого-то искали. Ближе к вечеру они набрели на тропу и решили идти по ней в темноте. Куда бы она ни привела, их теперешнее местоположение слишком опасно.

Но выяснилось, что идти по тропе в темноте невозможно. Скоро они ее потеряли. Пошли кругами — нашли и, потеряв во второй раз, сдались. Легли под скалой и попытались заснуть.

Когда проснулись, на джунгли опустился густой туман. Он давал защиту, и вскоре они отыскали другую едва различимую тропу. После двух часов подъема солнце рассеяло дымку, и тропа стала шире. Голодные, выбившиеся из сил американцы выбрались к утесу над каменистым ущельем. В сотнях футов внизу журчал среди валунов ручей. Отдыхая в тени, они глядели на воду и рассуждали, не прыгнуть ли вниз. Смерть лучше пытки, которую им приходится терпеть. В это мгновение она казалась им желанной. Шансов выжить все равно нет. Прыгнув, они хотя бы умрут по своей воле.

Неподалеку послышались выстрелы, и американцы оставили мысли о самоубийстве. Выстрелы означали, что где-то рядом сошлись противоборствующие стороны. Пальба продолжалась не более минуты, но вдохновила их продолжать путь. Они напились из ручья, час отдохнули и двинулись дальше.

Когда солнце поднялось в зенит, они вышли на поляну. В середине теплился маленький костер. Рядом сидел японский солдат, он дремал. Американцы разглядывали его из леса и заметили кровь на обеих ногах. Кто-то ранил его, а свои бросили. Солдат пошевелил правой рукой — значит, жив. Под покровом деревьев Пит подобрался ближе, залез на валун над раненым, взял десятифунтовый камень и обрушил на врага. Камень угодил точно в голову. Из джунглей выскочил Клэй и бросился на японца. Пит ударил во второй раз, а его товарищ схватил винтовку и воткнул в солдата штык. Они оттащили труп в лес и открыли рюкзак убитого. В нем оказались консервы с сардинами, лососем и макрелью и сушеное мясо. Не стерев кровь японца с рук и рубашек, они быстро поели и поспешили убраться с поляны.

Впервые за несколько месяцев у них появилось оружие. Клэй нес консервы и японскую винтовку «арисака» со штыком, Пит застегнул на поясе кобуру с полуавтоматическим пистолетом «намбу». В патронташ он набил тридцать патронов, поместил два магазина, за ремень засунул нож длиной шесть дюймов. Они бежали час, затем остановились и съели банку сардин. Если теперь их поймают, то будут мучить, а затем обезглавят. Только поймать не получится. Они дали друг другу клятву, скрепив ее пожатием окровавленных рук: если их окружат, то они застрелятся из пистолета. Первым Пит, вторым Клэй.

Поднимаясь на склон, они снова услышали выстрелы. Бой шел дольше и был упорнее, чем в прошлый раз. Американцы не могли решить, идти ли им на звуки или повернуть обратно. Они выжидали, схоронившись у тропы. Перестрелка стала стихать и вскоре прекратилась. Прошел час, солнце клонилось к западу.

На повороте тропы они лицом к лицу столкнулись с бежавшим в их сторону молодым филиппинцем. Легкий, худощавый, безоружный, он вспотел от бега. Не понимая, кто возникшие перед ним незнакомцы, он замер.

— Мы американцы, — поспешил объяснить Пит.

Парень приблизился и указал на винтовку со штыком.

— Японская.

Клэй улыбнулся и показал ему руки в крови.

— Японская кровь.

Парень тоже улыбнулся.

— Вы американские солдаты? — спросил он.

Оба утвердительно кивнули.

— Ищем партизан, — сказал Пит. — Проводишь?

Улыбка филиппинца стала шире.

— Вот дерьмо, откуда вы привинтили?

Пит и Клэй разразились хохотом. Клэй, согнувшись пополам, выронил свою новую винтовку. Пит, не веря собственным ушам, представил, как этот парень сидит у костра с американцами, и те, забавы ради, учат его колоритным выражениям. У партизан явно есть ребята из Техаса и Алабамы. Когда их хохот стих, филиппинец махнул рукой:

— За мной! За час дойдем.

— Пошли, — кивнул Пит. — Только не так быстро.

Парень оказался посыльным — связным между партизанскими отрядами, у которых почти не было раций. Посыльные часто передавали письменные сообщения и приказы. Они досконально знали все пути и тропы, и их редко ловили. Но если ловили, пытали, стараясь получить информацию, а затем убивали.

Силы сопротивления Западного Лусора находились под твердым командованием генерала Бернарда Грейнждера, британского героя Первой мировой войны. Грейнджеру было около шестидесяти лет, худощавый, крепкого сложения, он был военным до мозга костей. Последние двадцать лет он жил на Филиппинах и некогда владел обширной кофейной плантацией, которую у него отобрали японцы. Они убили двоих его сыновей, и он с женой и остатками семьи бежал в горы, откуда руководил военными действиями. Подчиненные его обожали и называли «лордом Грейнджером».

Когда Пит и Клэй пришли и их представили, генерал сидел за столом в кабинете под пологом из маскировочной сетки. Он отослал подчиненных, но телохранитель остался при нем. Генерал сразу понравился Питу и Клэю — усадил их на бамбуковые стулья и предложил выпить чаю. Когда он говорил, то вынимал изо рта мундштук трубки из кукурузного початка, когда слушал, держал в зубах и пожевывал, словно переваривал слова.

— Слышал, вы выжили в ужасах Батаана, — начал он нараспев. — Возможно, там было еще страшнее, чем мы привыкли считать.

Американцы кивнули, но заметили, что на Батаане было страшно, а в О’Доннеле хуже.

— Нам известно, что япошки переправляют людей для работы у себя на шахтах. — Грейнджер разлил чай в фарфоровые чашки.

Пит описал адский корабль и их спасение после торпедирования.

— Ничего, когда-нибудь одолеем прохвостов, — продолжил англичанин. — Если они нас не одолеют первыми. Надеюсь, вы понимаете, что, хотя ваши шансы на выживание повысились, в конечном счете мы все здесь покойники.

— Все лучше, чем кормить в море рыб, — заметил Клэй.

— Правильный подход. Наша задача состоит в том, чтобы подрезать япошкам поджилки и всеми силами доказывать, что эти острова сто́ят того, чтобы их спасать. Мы боимся, что союзники могут решить их побить, позабыв о нас. Высокое командование считает, что Японию можно разгромить, обойдя острова, и это вполне вероятно. Но Макартур обещал вернуться, и его слова заставляют продолжать наше дело. Нашим филиппинским друзьям нужна идея, за которую надо биться. Для начала, например, за свою собственность. С сахаром и молоком?

Пит и Клэй отказались. Они бы предпочли крепкий кофе, но были уже благодарны за обильный завтрак. Грейнджер продолжал разговор, а потом внезапно оборвал и посмотрел на Пита:

— Так что у вас за душой?

Пит коротко рассказал о себе. Уэст-Пойнт, семь лет действительной службы в двадцать шестом кавалерийском полку, затем нечто вроде вынужденной отставки по семейным обстоятельствам. Пришлось спасать семейную ферму. В Миссисипи остались жена и двое детей. Чин — первый лейтенант.

Грейнджер, анализируя каждое слово, смотрел, не мигая.

— То есть вы можете сидеть на коне.

— С седлом и без седла, — ответил Пит.

— Слышал о двадцать шестом. Меткие стрелки. Так?

— Да, сэр.

— Нам нужны снайперы. Постоянно не хватает снайперов.

— Дайте мне винтовку.

— Вы были в Форте-Стотсенберге?

— Да. Но недолго, до декабря.

— Проклятые японцы пользуются базой для своих истребителей «Зеро» и пикирующих бомбардировщиков. Более тяжелую технику они после Коррехидора увели. Мне хочется уничтожить на земле несколько их самолетов, но у нас пока нет плана. А вы? — Генерал повернулся к Клею.

— Призван в 1940 году, тридцать первый пехотный полк, артиллерист в чине сержанта. Ковбой из Колорадо и тоже могу скакать и стрелять.

— Отлично. Мне нужны люди, которые рвутся в бой. К сожалению, у нас есть американцы, единственная цель которых спрятаться здесь. Он спят и видят, как бы улизнуть домой. Кто-то болен, кто-то свихнулся. Кто-то ушел в самоволку и бродит по джунглям. Честно говоря, мертвый груз, однако выгнать мы их тоже не можем. Вот вам первый урок: никогда не расспрашивайте других, у всех своя история. Трусы не скажут правду.

Генерал разложил карту и отхлебнул чаю.

— Коротко о наших операциях. Мы находимся в горах. Местность труднопроходимая, что вы наверняка успели заметить. Высота местами до девяти тысяч футов. У нас около тысячи бойцов, разбросанных на территории свыше ста квадратных миль. Если бы мы зарылись в землю, то могли бы долго продержаться. Но закапываться не наш удел. Мы партизаны и деремся не по правилам: никогда не атакуем в лоб. Наносим удар и исчезаем. Япошки охотятся на наши лагеря ниже по склонам. Там очень опасно, вы это скоро поймете. Наше число растет по мере того, как все больше филиппинцев бегут в горы, и после сумбурного начала мы получили возможность наносить удары.

— А вы не тревожитесь, что японцы могут заявиться сюда? — спросил Пит.

— Мы тревожимся обо всем. Готовы отступить при малейшей опасности. Не имеем возможности драться один на один. У нас почти нет артиллерии, если не считать нескольких легких пушек, которые мы с божьей помощью отняли у противника. Винтовок, пистолетов и пулеметов много, но нет ни грузовиков, ни тягачей. Мы пешая армия, и главная проблема — связь. В нашем распоряжении лишь несколько раций и ни одной портативной. И ими мы не можем пользоваться, поскольку японцы постоянно слушают эфир. Чтобы координировать усилия, приходится полагаться на посыльных. С Макартуром связи нет, однако он знает, что мы здесь и сражаемся. Отвечая на ваш вопрос, скажу так: мы здесь относительно защищены, хотя постоянно в опасности. Япошки, если нас обнаружат, разбомбят с воздуха. Пойдемте, покажу вам наши богатства.

Грейнджер поднялся, взял трость и вышел наружу. Что-то сказал на тагальском охране, и они устремились вперед. Другие последовали сзади, когда они покинули лагерь и вышли на узкую тропу.

— Двадцать шестой кавалерийский полк — известное подразделение. Знаете Эдвина Рамси?

— Он был моим командиром, — с гордостью произнес Пит.

— Вот как? Опытный воин. Отказался сдаваться и подался в горы. Он примерно в сотне миль отсюда. Сколачивает людей как бешеный. Под его началом — пять сотен в Центральном Лусоне и множество контактов в Маниле.

Они повернули за угол, и два часовых раздвинули перед ними стену из вьющихся стеблей и корней.

— Свет! — крикнул генерал, и охранники, освещая путь, включили фонари.

Перед ними открылась пещера — каверна в скале со сталактитами и каплями воды на потолке. По стенам, освещая арсенал, горели свечи. Грейнджер ни на минуту не умолкал:

— Оставленное американцами вооружение отобрано у японцев. Мне приятно думать, что у нас для каждого негодяя найдется пуля.

В пещере были стеллажи с оружием, ящики с винтовками, груды консервов с едой и водой. Мешки с рисом, бочки с бензином. Штабеля с непомеченной тарой.

— В соседнем помещении хранятся две тонны динамита и тринитротолуола. Полагаю, у вас нет опыта обращения со взрывчатыми веществами?

— Нет, — подтвердил Пит, а Клэй покачал головой.

— Плохо. Мы остро нуждаемся в подрывниках. Последний подорвал себя сам. Филиппинец, отличный парень. Ничего, найдутся. Насмотрелись?

Не дождавшись ответа, Грейнджер повернулся. Экскурсия подошла к концу.

Пита и Клэя потрясли масштабы запасов и одновременно успокоили. Они последовали за генералом из пещеры и начали спуск. Лишь на мгновение задержались окинуть взглядом вид на вечные волны раскинувшихся вокруг гор.

— Япошки так высоко не забираются, — объяснил Грейнджер. — Боятся. И понимают: нам, чтобы вступить в сражение, придется спуститься. Вопросы есть?

— Когда нам в бой? — спросил Клей.

Генерал рассмеялся:

— Вот это по мне. Больные, истощенные, а готовы драться. Через неделю или около того. Дайте врачам время откормить вас и тогда увидите вдоволь крови.

Они покинули лагерь вскоре после полуночи. Десять партизан следовали за двумя посыльными, которые с закрытыми глазами находили дорогу в горах. Шесть филиппинцев и четыре американца, все хорошо вооружены, с рюкзаками с консервами и водой, одеялами, брезентом и всем необходимым, что могли унести. К счастью, путь шел только на спуск. Первый урок, который усвоили Пит и Клэй, — нужно сосредоточиться на ботинках впереди идущего человека. Оглядываться по сторонам бесполезно, все равно ничего не различить в темноте. Один неверный шаг — можно споткнуться и упасть, а приземлишься, как уж повезет.

Первый час шли молча. У первого поселения их приветствовал часовой и на неизвестном американцам диалекте сообщил Камачо, что все спокойно. Враг не появлялся несколько дней. Отряд обогнул хижины и продолжал движение. Во втором поселении не было никого. Через три часа местность выровнялась, и они остановились на аванпосту. Четыре укрытия в чаще пустовали. Отряд полчаса отдохнул. Перекусили сардинами, запили водой.

— Вы в порядке? — спросил новичков Дюбос.

Пит и Клэй ответили, что прогулка им по душе, хотя уже начали выдыхаться. Другие, казалось, только вспотели. Еще час пути, и они снова остановились на отдых. Дюбос знал, через что пришлось пройти его новым товарищам, и пытался их опекать. Отряд спустился в овраг, перебрался через ручей и приблизился к еще одному большому поселению. Несколько минут они осматривали округу из леса, затем Камачо выдвинулся вперед и отыскал часового. Здесь тоже не замечали признаков врага. Пока Камачо ходил, Дюбос опустился рядом с Питом и произнес:

— Тут вполне безопасно. В каждой деревне есть хозяин. Этот — надежный парень. А вот дальше начинается ничейная земля.

— Где дорога? — спросил Пит.

— Недалеко.

С наступлением дня они спрятались в канаве около шоссе, которым, судя по всему, часто пользовались. С противоположной стороны дороги послышалось движение, затем все стихло. И наконец раздался голос:

— Дюбос?

— Я здесь, — ответил американец.

Из-за деревьев показались головы, и вперед выступил американец по имени Карлайл. Он командовал дюжиной людей, включая трех янки с такими же нечесаными бородами и так же потрепанными непогодой. При них были деревянные ящики с тринитротолуолом. Час устанавливали взрывчатку и тянули провода к детонаторам. Взрывником оказался филиппинский ветеран, явно устроивший множество ловушек врагу. Когда бомбы были готовы, люди отошли в лес на указанные Дюбосом позиции. Пит в роли снайпера укрылся за скалой и получил приказ стрелять во все, что движется. Клэй с легким пулеметом расположился в пятидесяти ярдах от него.

Пока всходило солнце, устроившийся рядом с Питом Камачо объяснял их задачу. Японцы привозили в глубь острова тонны припасов по разным путям. Их цель — тревожить врага и нарушать цепь поставок. Шпионы в порту сообщили, что здесь пройдет колонна из четырех или пяти грузовиков. Они понятия не имели, что будет за груз. Но взорвать машины — милое дело. Вот увидишь.

Палец Пита застыл на спусковом крючке. Несколько месяцев он не был в бою, и ожидание щекотало нервы. Послышался рокот моторов, и Камачо велел приготовиться.

Четыре машины. На первом и последнем грузовике солдаты — охрана груза в двух средних. Партизаны ждали, и в какой-то момент Пит испугался, что взрывчатка не сработала. Но тут раздался взрыв, и земля содрогнулась с такой силой, что Пита швырнуло на скалу. Первый грузовик подпрыгнул, как игрушечный, разбросав по воздуху солдат. Третий и четвертый взрывы поразили с боков. Две дюжины партизан открыли из леса яростный огонь. Те из японцев, которых не убили заложенные на дороге заряды, попытались расползтись и, хромая, разбежаться, однако получили пулю, прежде чем сумели ответить. Водитель второго грузовика хотел вылезти из выбитого ветрового окна, но его застрелил Пит. Клэй находился в гнезде ближе к концу колонны и мог вести прямой огонь по транспорту с солдатами. Из японского легкого пулемета модели 99 он косил одного противника за другим. Японцы пригибались, пытались отыскать свое оружие. Несколько человек укрылись за грузовиками, но были убиты залегшими по другую сторону дороги партизанами. Скрыться было некуда. Огонь слабел, но продолжался еще минут пять. Один из японцев спрятался между грузовиками и успел выпустить по лесу несколько пуль, прежде чем его самого изрешетили.

Наконец наступила тишина. Партизаны ждали и смотрели, не пошевелится ли кто-нибудь из врагов, не потянется ли за оружием. Но все было спокойно, лишь оседала на дорогу поднятая пыль. Дюбос и Карлайл подкрались к шоссе и махнули руками, чтобы те тоже подошли. Каждый японец — и тот, что уже умер, и тот, что умирал — получил по новой пуле в голову. Пленные партизанам стали бы только обузой. Не было места, где их содержать, и лишней еды, чтобы кормить. На данной стадии войны обе стороны не брали пленных. До тех пор, пока в руки японцев не попали американские офицеры. Их конец отсрочили.

Дюбос и Карлайл выкрикивали команды. Двух филиппинцев послали по дороге назад проверить, не подходят ли еще грузовики. Двух других — вперед. С трупов — их оказалось тридцать семь — сняли оружие и рюкзаки. К счастью, второй грузовик был неповрежден. На нем оказались ящики с винтовками, гранатами, пулеметами и, по иронии судьбы, сотни фунтов тринитротолуола. В каждом нападении из засады есть свое чудо: то, что ни одна шальная пуля не угодила во взрывчатку, было подарком партизанам. Первый грузовик лежал на боку и превратился в обломки. Он вез продовольствие. Дюбос принял решение воспользоваться неповрежденным грузовиком для отхода, погрузив на него как можно больше трофеев. Перешагивая через трупы и отпихивая их с пути, партизаны сумели скатить с дороги разбитую машину. За руль второго грузовика сел филиппинец, и он пополз с места боя. Пит и еще пятеро устроились в кузове, и их задницы оказались в нескольких дюймах от тонн взрывчатки. Прежде чем скрыться за поворотом, они обернулись и с удовлетворением окинули взглядами дело своих рук. Три уничтоженных грузовика, гора трупов, а у самих ни одного раненого. Дюбос хотел свернуть с дороги, прежде чем их обнаружат, и «Зеро», расстреляв груженный тринитротолуолом транспорт, превратит все в пыль. Пилоты заметят результаты побоища, сразу поймут, что случилось, и решат отомстить.

Шофер свернул в просвет среди деревьев и прибавил газу. Грузовик оставался на виду, пока его не спрятали под ветвями. После остановки Дюбос приказал завалить его лианами и листвой. Когда машину замаскировали настолько, что невозможно было заметить с двадцати футов на земле, люди укрылись в тени и принялись потрошить японские рюкзаки. Радовались рыбным консервам и батонам твердого рисового хлеба. У одного из японцев были явно проблемы с алкоголем, иначе зачем ему держать в вещмешке четыре фляги с саке. Благодаря ему отдых партизан превратился в импровизированный коктейльный час.

Пока группа праздновала победу, Дюбос и Карлайл что-то обсуждали у грузовика. Их беседу прервал сразу узнаваемый визгливый звук мотора невидимого «Зеро». Два самолета нырнули к шоссе, затем резко взмыли вверх. Изучая местность, сделали второй круг и улетели.

Партизаны поговаривали, не вернуться ли на дорогу, туда, где шел бой. Его результаты доказали, что место для засады выбрано правильно. Японцы пошлют туда спасательную партию. Легкость, с какой они расстреляли врага, подмывала повторить опыт, увеличив счет трупов противника. Однако Дюбос не согласился. Их дело нанести удар и бежать, а не планировать наступление. К тому же добыча куда важнее нескольких новых трупов японцев.

Грузовик по тропе подняться не мог. Его следовало разгрузить. Но у людей Дюбоса не хватило бы сил затащить трофеи на гору. И он послал в соседнюю деревню дюжину филиппинцев за быками и вьючными волами, пообещав щедрую награду едой за «аренду» животных.

Коктейльный час был резко прерван, и оставшиеся люди получили приказ приступить к тяжелой разгрузке машины. После полудня появились первые быки и немногочисленные местные жители, решившие трудом расплатиться за обещанную еду. Животные с грузом только стали скрываться в чаще, как с тропы прибежали посыльные и предупредили, что неподалеку замечен большой отряд японцев. Дюбос, не колеблясь, приказал подрывнику заминировать грузовик вместе с оставшейся в кузове взрывчаткой. Они с Карлайлом решили, что обломки машины заблокируют дорогу, это даст им фору во времени. Партизаны сняли с грузовика маскировку, чтобы его заметили японцы, и, отступив за деревья, ждали.

Передовая группа появилась на мотоциклах и, увидев грузовик, пришла в волнение. За ними ехали три машины с солдатами. Японцы выпрыгнули из кузовов на землю и пригибались к земле, опасаясь новой засады. Враг никак себя не проявлял, и они, вздохнув свободнее, осторожно приблизились к грузовику. Окружили, что-то оживленно лопотали. Когда к машине шагнул офицер, лежавший за сотню футов подрывник потянул шнур. Взрыв превзошел все ожидания, и тела еще долго мелькали в воздухе.

Полюбовавшись картиной и посмеявшись увиденному, Дюбос со своими людьми вернулся на тропу. Теперь каждый тащил столько трофеев, сколько мог унести, и группа пошла на подъем. Пит и Клэй устали до полного изнеможения, но продолжали карабкаться. Им приходилось испытывать и не такое, и они знали, что способны переносить трудности.

С наступлением темноты отряд добрался до первого аванпоста. Посыльные доложили лорду Грейнджеру о состоявшемся бое, и он выслал людей на помощь Дюбосу. И тот, обрадовавшись, объявил привал. Подоспели другие посыльные и сообщили, что за ними никто не гонится.

Бойцы досыта наелись и позволили себе еще по глотку саке. Пит с Клэем нашли себе место на земляном полу хижины и, переживая события дня, еще долго шептались. А затем заснули.

Два дня они карабкались по склону, часто останавливаясь, чтобы отдохнуть и поесть. Дважды пришлось сворачивать с пути — посыльные предупредили, что разгневанный и бросивший на их поимку большие силы враг близко. В небе, словно злые осы, барражировали «Зеро», бросались на каждое движение, но ничего не замечали. Партизаны прятались в оврагах и пещерах.

Когда они наконец добрались до дома, лорд Грейнджер встретил их с улыбкой и каждого обнял.

— Отличная работа, ребята! Просто прекрасная. Если не считать натертых ног и ноющих мышц, никто не ранен.

Они отдыхали четыре дня, пока им опять не наскучило безделье.

Хлопок рос и в отсутствии Пита, и в середине сентября началась уборка. Погода благоприятствовала, цены на мемфисской бирже держались на хорошем уровне, полевые рабочие трудились от зари до зари, Бафорд привлек еще сторонних и умудрялся удерживать их на ферме. Страда вернула живущих под темными тучами войны людей к их нормальному образу жизни. Все знали, кого скоро призовут и кто уже сражается. Пит Бэннинг стал первой жертвой из округа Форд, но после него погибали и другие.

Когда весть о рейде на Форт-Стотсенберг долетела до Австралии, генерал Макартур обрадовался. Он немедленно сообщил о нем президенту Рузвельту и, что характерно, присвоил себе заслугу в проведении операции, о которой узнал через неделю после того, как она завершилась. Макартур писал: «Мои коммандос привели в исполнение детально разработанный мною план, осуществили налет дерзко, отважно и с минимальными потерями». Подчиненные ему силы партизан нападают на японцев по всему Лусону, а он координирует их действия в тылу противника.

Налет привел в замешательство и разозлил японцев, и когда измотанные отряды Пита и Дюбоса доплелись до родной базы, небо гудело от новых «Зеро». Японцы, бесконечно получая подкрепления, удвоили усилия отыскать Грейнджера. Не нашли, но постоянные атаки на все, что двигалось в горах, заставили партизан усилить маскировку, закапываться в землю и дальше углубляться в джунгли. Любые перемещения стали намного опаснее.

Японцы организовали патрулирование нижних поселений и проявляли еще большую жестокость к местным жителям. Пищи стало меньше, усилилась неприязнь простых филиппинцев к американцам. Между ними уже не было прежнего общения. Грейнджер посылал отряды охотиться на японские патрули. Колонны противника на дорогах охранялись тщательнее, и нападать на них стало опасно. Партизаны стерегли у троп и, когда патрули появлялись, уничтожали солдат. Пехотинцы противника не могли тягаться с партизанами, умевшими хорошо маскироваться и метко стрелять. Время шло, и по мере того, как потери японцев росли, таял их интерес к поимке Грейнджера. И в итоге они отошли в долины, где дороги находились под их контролем.

Отряды Грейнджера были на горах в безопасности, но война повсеместно продолжалась, и к весне 1943 года Япония укрепилась в Южнотихоокеанском регионе и угрожала Австралии.

Новость, что Пит Бэннинг жив, потрясла сильнее, чем когда сообщили, что он погиб. Первой об этом узнала Нинева, так как была в кухне, когда зазвонил телефон. Обычно старавшаяся не отвечать, потому что считала это средство связи игрушкой белых, Нинева все-таки подняла трубку:

— Дом Бэннингов.

С ней заговорил призрак. Призрак мистера Бэннинга. Нинева отказалась верить. Тогда он повысил голос на октаву-другую и потребовал позвать жену. И побыстрее.

Лиза стояла у амбара, держала под уздцы свою лошадь, а Эймос ремонтировал стремя. Обоих встревожил вопль на заднем крыльце, и они бросились узнать, не случилось ли чего-нибудь плохого с Ниневой. Та подпрыгивала и кричала:

— Это мистер Бэннинг! Это мистер Бэннинг! Он жив!

Лиза хоть и не сомневалась, что у Ниневы помутился рассудок, но к телефону побежала. А когда услышала голос мужа, чуть не потеряла сознание, но все-таки умудрилась шлепнуться не на пол, а на кухонный стул. Пит не без труда убедил ее, что он жив и лечится в госпитале в Сан-Франциско. Его несколько раз ранили, но руки-ноги целы, он поправится. Пит просил жену как можно скорее садиться в поезд и ехать к нему. Поначалу Лиза потеряла дар речи и изо всех сил старалась не расплакаться. А когда немного успокоилась, вспомнила, что их разговор могут слушать. В их сельскую линию всегда кто-нибудь вклинивался. Они договорились, что она сообщит Флорри, поедет в город и позвонит по защищенной линии. К Флорри Лиза послала Эймоса, а сама побежала переодеваться.

Агнесс Мерфи жила в миле отсюда и была известна тем, что подслушивала все телефонные разговоры. Соседи подозревали, что ей просто больше нечего делать, как сидеть у аппарата и ждать, когда он зазвонит. Не пропустила она и этот звонок и сразу же принялась обзванивать своих городских знакомых.

Прибежала Флорри, и женщины сели в «понтиак». Лиза не любила водить машину и управлялась с ней еще хуже Флорри, но сейчас это не имело значения. Они понеслись по петляющей дороге так, что из-под колес полетел гравий. Обе плакали и что-то бормотали.

— Пит сказал, — говорила Лиза, — что ранен, но все обойдется, что был в плену, но бежал, три года воевал в партизанах.

— Господи, помилуй! — восклицала Флорри. — Что значит, в партизанах?

— Понятия не имею.

— Господи, помилуй!

Они остановились и бросились в дом близкой подруги Лизы — Ширли Армстронг. Та находилась в кухне, когда женщины ошарашили ее новостью. Наплакавшись, насмеявшись и наобнимавшись, Лиза попросила разрешения позвонить по защищенной линии и набрала номер госпиталя в Сан-Франциско. Ожидая ответа, она вытирала слезы и старалась успокоиться. Флорри даже не пыталась — села на диван Ширли, и они разревелись.

Лиза разговаривала с мужем десять минут, а затем передала трубку Флорри. А сама направилась в школу, вызвала Стеллу из класса в коридор и сообщила невероятное известие. Когда она выходила из школы, к ней сбежались учителя, и снова начались объятия и поздравления.

Флорри тоже не теряла времени даром: позвонила президенту Вандербилтского университета и потребовала, чтобы немедленно отыскали Джоэла. Затем пообщалась с Декстером Беллом. И наконец нашла Никса Гридли, который как шериф был главным передаточным звеном всех важных городских известий.

Через час после разговора с Питом звонили все городские телефоны.

Лиза и Флорри вернулись домой и размышляли, что делать дальше. Был февраль, и поля пустовали. Позади дома собрались негры, чтобы узнать, правда ли то, что они услышали. Лиза вышла на заднее крыльцо и подтвердила: да, правда. Декстер и Джеки Белл приехали первыми — разделить радость. А за ними к дому Бэннингов последовали многие их друзья.

Через два дня Флорри отвезла Лизу на вокзал, где им устроили пышные проводы. Лиза обнимала и благодарила людей, а затем села в вагон и отправилась в трехдневное путешествие в Сан-Франциско.

Через две недели после казни завещание Пита Бэннинга было официально утверждено канцелярским судом округа Форд. Джон Уилбэнкс оформил его вскоре после суда, вынесшего Питу приговор. Завещание было предельно ясным: Бэннинг оставлял свое состояние в доверительную собственность Лизе с Уилбэнксом в качестве попечителя. Свою главную ценность — землю — он заранее поделил в равных долях между Джоэлом и Стеллой. Сюда же входил их уютный дом. Пит настоял на замечании, что Лиза имеет право жить в нем до смерти при условии, что не выйдет больше замуж и ее когда-нибудь отпустят из неврологической больницы. Адвокат предупредил его, что проконтролировать выполнение этого замечания окажется непросто, если дети не пожелают жить вместе с матерью. В завещании были другие слабые места, на какие указал Уилбэнкс, однако клиент упрямо проигнорировал его слова.

На момент смерти Пит владел оборудованием фермы, автомобилями и банковскими счетами, из которых было изъято имя Лизы после того, как ее поместили в Уитфилд. До этого супруги владели ими совместно. Но Пит не хотел, чтобы жена имела доступ к его деньгам. На его личном счету было 1 800 долларов, на счету фермы — 5 300, на сберегательном — 7 100. За неделю до казни Пит перевел 2 200 долларов Флорри на покрытие расходов на образование Джоэла и Стеллы. Еще он ей дал маленький металлический сейф, где содержалось 6 000 долларов наличными и в золотых монетах — сумма, которую никак невозможно было отследить. Он не имел ни займов, ни долгов, что часто сопровождает управление фермой.

Пит дал указание Джону Уилбэнксу как можно быстрее оформить завещание на имущество и заполнить налоговую декларацию. Своей душеприказчице Флорри в письменной форме велел выплатить фирме адвоката все, что ей причиталось, и дал другие необходимые распоряжения.

В 1947 году в округе Форд плодородная земля ценилась примерно по 100 долларов за акр. Пит оставил наследникам недвижимость, включая дом, на сумму примерно 100 тысяч долларов. Жене — около четверти того в доверительной собственности и, как не уставал подчеркивать адвокат, на шатких юридических основаниях, если бы Лизе вздумалось оспаривать волю супруга в суде.

Пит был уверен, что этого не произойдет.

В соответствии с правилами, Уилбэнкс трижды публиковал в газете округа объявления, извещающие потенциальных кредиторов, что они в течение девяноста дней могут предъявлять свои претензии на недвижимость. Никто не откликнулся.

Но в Роме, штат Джорджия, газету округа Форд получил Эррол Маклиш и тоже ждал, не появятся ли кредиторы.

У Эррола Маклиша не было лицензии для работы в Миссисипи, поэтому для осуществления своих планов ему пришлось сотрудничать с местным советом. Нанимать юристов из Клэнтона он не собирался. Все, кто что-либо стоил, были так или иначе связаны с Уилбэнксами. Маклишу требовался юрист с агрессивной репутацией в северном Миссисипи, но без связей в округе Форд. Маклиш не спешил, изучал, опрашивал и наконец остановился на юристе из Тупело Берче Дэнлопе. Они познакомились за месяц до казни Пита. Берч заинтересовался им, поскольку имелись большие шансы широкого освещения в прессе и, по его мнению, дело можно было легко выиграть.

12 августа Берч от имени клиентки Джеки Белл подал иск по поводу смерти ее мужа, наступившей в результате противоправных действий. Объектом иска стала недвижимость Пита Бэннинга. Иск основывался на известных всем фактах и выражался в сумме полмиллиона долларов. Неожиданный ход: иск был подан не в суд штата в Клэнтоне, а в федеральный — в Оксфорде. Это было правомерно, поскольку Джеки теперь считалась жительницей Джорджии. Присяжные федерального суда приглашались из тридцати округов, то есть без явных симпатий к осужденному убийце.

Поскольку исполнительницей завещания Пита была Флорри, она и фигурировала в иске Джеки Белл. Флорри занималась с птицами в саду, когда с крайне озабоченным видом появился Рой Лестер.

— Плохие новости, Флорри, — объявил он, приподнимая шляпу и подавая конверт. — Похоже, крупные юридические неприятности.

— В чем дело? — спросила она, прекрасно понимая, что и Рой, и Никс, и, наверное, все остальные в тюрьме уже ознакомились с тем, что находилось в конверте.

— Иск Джеки Белл через федеральный суд.

— Час от часу не легче.

— Распишись вот здесь, — попросил Рой, протягивая лист и авторучку.

— С какой стати?

— Здесь говорится, что ты получила уведомление об иске и оно находится у тебя.

Флорри расписалась, поблагодарила и отнесла документы в дом. Через час она влетела в контору Джона Уилбэнкса, швырнула ему иск и в слезах упала на диван. Адвокат закурил сигару и спокойно прочитал три страницы текста.

— Ничего удивительного, — объявил он. — Мы же обсуждали подобную возможность.

— Полмиллиона долларов!

— Преувеличение — неотъемлемая часть нашей профессии. Юристы запрашивают намного больше, чем рассчитывают получить.

— Но вы же справитесь с ситуацией? Мне не о чем беспокоиться?

— Справлюсь в том смысле, что стану защищаться против иска, но беспокоиться есть о чем. Во-первых, факты, и они установлены. Во-вторых, Берч Дэнлоп — опытный юрист и знает, что делает. Обратиться в федеральный суд — блестящий ход, и, откровенно говоря, я этого не ожидал.

— То есть вы знали, что такое возможно?

— Флорри, мы обсуждали это месяц назад. Муж Джеки Белл застрелен, и у его убийцы имеются активы.

— Признаться, Джон, я не помню, что мы с вами это обсуждали. Мои нервы за прошлый год стали ни к черту. Бедный мозг ничего не воспринимает. Что нам делать?

— Вам — ничего. Я оспорю тяжбу, и будем ждать, что за этим последует.

— Последует.

— Нисколько не удивлюсь.

Ждать пришлось два дня. Берч Дэнлоп подал иск в канцлерский суд округа Форд и назвал в качестве ответчиков Джоэла и Стеллу Бэннинг. Эррол Маклиш предвидел, что им скоро возвращаться на учебу, и поспешил, пока они не уехали из города. К Бэннингам снова приехал Рой Лестер и вручил бумаги Джоэлу, Стелле и Флорри.

Иметь против себя опытного юриста само по себе неприятно, а получить два иска подряд с минимальными возможностями на защиту — страшно. Трое ответчиков встретились с Джоном и Расселом Уилбэнксами. Известные адвокаты пытались успокоить друзей, но в воздухе буквально витал дух сомнений.

Неужели Бэннинги потеряют землю? Флорри, разумеется, ничего не грозит. Но на детей Пита ополчился юрист, который знает свое дело. Из действий Бэннинга ясно, что он планировал убийство и, замышляя преступление, хотел спасти ради детей самое ценное, пытаясь оградить его от претензий потерпевших.

Братья Уилбэнксы обсудили, что могло последовать в предстоящие месяцы, и пришли к выводу, что Дэнлоп будет давить на суд, настаивая на обвинении в смерти в результате противоправный действий. И, наверное, выиграет. Они не понимали, каким образом он может проиграть. Далее он переносит дело в суд округа Форд и нападает на активы Пита.

Джон Уилбэнкс обещал массированную защиту на всех фронтах, но по его тону не чувствовалось, что он уверен в успехе.

Из адвокатской конторы Флорри и дети Пита вышли в подавленном состоянии и назло всему решили поехать в Мемфис, провести приятный вечер в «Пибоди» — вкусно поесть и отрешиться от всех забот. Уж лучше потратить деньги на себя, чем отдать неизвестно кому.

Машину вел Джоэл, восседая впереди один, как шофер, а женщины устроились на заднем сиденье. Несколько миль ехали в полном молчании, и лишь когда пересекли границу с округом Ван-Бурен, Стелла произнесла:

— Я правда не хочу возвращаться в Холлинз. Не могу представить, что буду сидеть на лекциях и слушать про такие актуальные темы, как Шекспир, в то время, как моего отца недавно казнили, а моя мать — в сумасшедшем доме. Серьезно. Неужели я смогу учиться и что-то запоминать?

— Хочешь уйти из колледжа? — спросила Флорри.

— Не уйти, а взять отпуск.

— А ты, Джоэл?

— У меня такие же мысли. Первый год на юридическом отделении закладывает основы знаний. Я к этому не готов. Я склонялся к Вандербилту, но теперь, когда деньги превратились в проблему, думаю об университете Миссисипи. Но правда такова: не могу себя представить в аудитории грызущим гранит наук.

— Неужели? — воскликнула Флорри. — Ни учебы, ни работы. Как вы представляете свое ближайшее будущее? Сидеть дома и сводить с ума Ниневу? Или помогать неграм в поле? Бафорду постоянно требуются дополнительные руки. Надоест надрываться в поле, можно перебраться в огород, чтобы что-то иметь зимой к столу. Эймос с удовольствием вам покажет, как в шесть утра доить коров. Нинева с радостью запряжет вас в кухне. Или ищите работу в городе, где каждый будет спрашивать, как вы справляетесь с горем, и делать вид, будто сам горюет по вашему отцу?

Джоэл и Стелла промолчали.

— Вот вам план получше, — продолжила Флорри. — Через три недели вы убираетесь отсюда завершать образование, пока у нас есть хоть какие-то деньги. Ваш отец поручил мне следить за вашей учебой, и это я подписываю чеки. Если вы теперь не получите дипломы, значит, не получите никогда. Поэтому у вас нет выбора: вы едете учиться. Ты, Стелла, в Холлинз, а ты, Джоэл, на юридическом отделении. Мне не важно, где, только бы вон отсюда.

Несколько миль они ехали молча. Наконец Стелла сказала:

— Если подумать, Холлинз не такое плохое место, чтобы спрятаться от здешнего мира.

— Если поступать на юридическое отделение, я бы предпочел университет Миссисипи, — подхватил Джоэл. — Оттуда я мог бы ездить по выходным к маме и наведываться в контору Уилбэнксов, если потребуется помощь в наших делах.

— Я уверена, у него все под контролем, — заявила Флорри. — А Вандербилт мы как-нибудь осилим, если это будет твоим выбором.

— Нет. Четыре года там вполне достаточно. Нужно разнообразие. И, кроме того, в университете Миссисипи больше девушек.

— Когда это стало для тебя важным?

— Всегда было.

— С девушками надо бы посерьезнее. Тебе двадцать один год, и ты окончил колледж.

— Ты, тетя Флорри, даешь мне непрошеный совет по поводу моих любовных связей?

— Да нет.

— Вот и отлично. Я сам во всем разберусь.

Тяжба возникла из-за аварии: седан с молодой семьей столкнулся с груженной несколькими тоннами древесины железнодорожной платформой. Инцидент произошел на переезде главной железнодорожной линии между Тупело и Мемфисом, который по никому не понятным причинам устроили под длинным холмом, из-за чего сидевшие за рулем водители в темное время суток замечали приближающиеся поезда лишь на близком расстоянии. Чтобы предотвратить повторяющиеся несчастья, с обеих сторон рельсов установили красные мигающие фонари, но не предусмотрели опускающиеся и закрывающие движение шлагбаумы. Платформа, в которую врезалась машина, была одиннадцатой из шестидесяти в составе с двумя локомотивами и старым красным служебным вагоном.

Защитники от железной дороги настаивали на том, что любой водитель, если он следит за дорожной ситуацией, обязан заметить такой большой предмет, как железнодорожная платформа восьмидесяти футов длиной и с грузом древесины — пятнадцати высотой. Они демонстрировали фотографии платформы и не сомневались в убедительности своего доказательства.

Но они не могли состязаться с адвокатом погибшей семьи — родителями и двумя маленькими детьми — достопочтенным Берчем Дэнлопом. За два дня до суда он обвинил проектировщиков печально известного переезда и в доказательство его опасности привел статистические данные. Выразил недоверие двум шоферам, претендовавшим на роль свидетелей. И представил присяжным собственные увеличенные фотографии, наглядно демонстрирующие отсутствие всякого управления на дороге.

С заднего ряда, пригнувшись, за процессом от начала до конца следил Джоэл Бэннинг. Берч Дэнлоп вел себя мастерски и сразу привлек внимание присяжных. В зале суда он был как у себя дома — раскован, убедителен и вызывал доверие. Тщательно подготовлен, твердо стоял на своем и постоянно находился на два шага впереди свидетелей и адвокатов защиты.

И вот теперь он намеревался отнять у Бэннингов их землю.

Джоэл наблюдал за заседаниями оксфордского суда и заметил в расписании процесс, посвященный аварии на переезде. Решил из любопытства в ущерб занятиям за ним понаблюдать. И пожалел, что проявил любопытство.

Услышав вердикт, он хотел позвонить Стелле. Но зачем портить ей день? Может, поговорить с Флорри? Однако ее телефонную линию прослушивают. «Что ты дергаешься? — говорил он себе. — Хочешь с кем-нибудь поделиться? Но на юридическом отделении ты общаешься лишь с немногими. Однокурсников сторонишься, ведешь себя отчужденно, порой грубовато, боишься, как бы какой-нибудь трепач не принялся расспрашивать об отце». Джоэлу почти слышалось, как люди шепчутся за его спиной.

Через три месяца после казни отца раны не затягивались и не давали покоя. Джоэл не сомневался, что он единственный студент в истории университета Миссисипи, которому приходится страдать из-за подобного семейного позора.

9 октября он сбежал с занятий и, сев под деревом у озера, потягивал из фляжки виски. Год назад его отец убил Декстера Белла.

Джоэл учился прилежно, но занятия ему наскучили. По субботам, когда разговоры сводились лишь к футболу, он ехал в Уитфилд, посидеть с матерью, или домой, проверить, как там Флорри, и узнать, что с урожаем. Дом превратился в ужасное, пустое место. Пообщаться не с кем — только с Ниневой. Но и она в глубокой депрессии и без дела толчется в кухне. Джоэл заглядывал в контору к Джону Уилбэнксу, чтобы обсудить юридические неурядицы семьи, показать резюме или меморандум, над которыми трудился на занятиях. Адвокат хвалил его и твердил, что через несколько лет фирме потребуются молодые таланты. Джоэл из вежливости отвечал, что не знает, где хотел бы жить и заниматься юриспруденцией.

А сам думал: Клэнтон — последнее место, где он желал бы поселиться.

Эррол Маклиш посмеялся над предположением, что Джеки может так дешево продаться. Их не устроит и двадцать пять тысяч долларов. Он хотел получить все: землю, дом, скот, людей, которые работают на этой земле. И у него был план, как этого достичь.

В конце февраля они с Джеки отправились в Оксфорд и поселились в отеле на площади. В одном номере, хотя официально пока не были женаты.

Суд начался утром 24 февраля. Истица Джеки сидела с Дэнлопом и его помощниками и в своем черном платье выглядела весьма привлекательной. Флорри, наглотавшись успокоительных таблеток, расположилась между Джоном и Расселом Уилбэнксами. Прямо за ней устроился Джоэл.

Когда представилась возможность, Джоэл заговорил с Джеки, пожал ей руку и старался вести себя вежливо. Она не ответила. Вдова в горе явилась, чтобы осуществить месть. Флорри она была омерзительна, и сестра Пита делала вид, будто вообще ее не замечает.

Судья Стрэттон занялся возможными присяжными — кандидатов было около пятидесяти. Джоэл обернулся, чтобы посмотреть на них и на зрителей. В первом ряду сидели несколько репортеров. Вдруг двери открылись, и, к ужасу Джоэла, в зал вошли с преподавателем третьекурсники с их юридического отделения. Они занимались федеральным судопроизводством и, поскольку процесс получил печальную известность, явились послушать. Он заметил и других студентов с их факультета. Все смотрели с нескрываемым интересом. Джоэл пожалел, что не выбрал другого университета в каком-нибудь другом штате.

Утро прошло в отборе присяжных, и к полудню шестеро заняли свои места. Седьмого утвердили на случай замены. Поскольку дело было гражданским, для вынесения вердикта хватило бы четырех голосов. Соотношение троих против троих повлекло бы повторное слушание дела.

После ленча Берч Дэнлоп вышел перед скамьей присяжных, расправил изящный галстук, сверкнул улыбкой и пригласил сидевших перед ним людей в чертог правосудия. Джоэл наблюдал за каждым его жестом, впитывал каждое слово, и, по его предвзятому мнению, адвокат был слишком слащав, когда благодарил присяжных за их службу и потраченное время. Но скоро он перешел к делу. Привел факты и заявил, что ответственность противоположной стороны неоспорима. Произошло хладнокровное убийство, виновный казнен и поэтому не предстанет перед присяжными. Истинный ответчик мертв, однако согласно закону можно предъявлять претензии к его душеприказчице. Дэнлоп постоянно возвращался к тому, каким выдающимся человеком был Декстер Белл. Ценность его жизни невозможно оценить. Это станет очевидным в будущем, но и сейчас он не сомневается, что Декстер Белл был исключительным человеком, прекрасным отцом и превосходным пастором. Его жизнь заслуживает много денег, хотя сам он в качестве священника получал небольшую зарплату.

От красноречия Дэнлопа у Джоэла возникло ощущение, что состояние семьи уплывает из его рук. Несколько раз во время вступительной речи Дэнлоп называл Пита Бэннинга то «зажиточным фермером», то «богатым землевладельцем». Джоэл каждый раз вздрагивал и смотрел в сторону присяжных. Когда они со Стеллой росли, им такого не говорили, и красноречие оратора его смутило. Присяжных, по большей части людей из среднего класса, проняло. Фермер-богатей убивает бедного священника. Тема определена в начале процесса и до самого конца засела в головах присяжных.

Во вступительной речи Джон Уилбэнкс задал присяжным вопрос: справедливо ли заставлять родных осужденного на казнь убийцы платить за его грехи? Никто из семьи Пита Бэннинга не совершил ничего дурного. Невиновные дети потеряли отца. Зачем их еще наказывать? Неужели семья Пита Бэннинга недостаточно наказана? Иск — это натуральный грабеж, попытка отобрать средства у честных, трудолюбивых и вовсе не богатых людей, которые поколениями возделывали землю. Джоэлу показалось, будто Уилбэнкс прекрасно справился с задачей изобразить истицу меркантильным, жадным до денег человеком. Садясь, адвокат искренне кипел от возмущения.

Первым свидетелем стала Джеки Белл. Как тринадцать месяцев назад в Клэнтоне, она появилась в облегающем платье и вскоре после начала речи расплакалась. Когда она дошла до того места, как обнаружила убитого мужа, присяжные — все шестеро мужчин — внимательно ее слушали и смотрели с сочувствием. Джон Уилбэнкс начал перекрестный допрос.

Следующим свидетелем был Никс Гридли. Он описал сцену преступления, какой ее нашел. Продемонстрировал увеличенные отпечатки снимков истекающего кровью Декстера Белла и показал присяжным принадлежавший осужденному «Кольт» сорок пятого калибра. Заявил, что хорошо знал Пита Бэннинга и именно этот человек был казнен на электрическом стуле. Никс находился в помещении, где совершалась казнь, и слышал, как коронер объявил Пита мертвым.

Затем Берч Дэнлоп приступил к изложению фактов и продемонстрировал заверенные копии судебных распоряжений, признающих Пита Бэннинга виновным в убийстве Декстера Белла, а также распоряжение Верховного суда, утверждающего приговор.

После первого долгого дня заседаний было ясно установлено, что Пит Бэннинг убил Декстера Белла и поплатился за свое преступление жизнью.

Ну, наконец-то, подумал Джоэл. Что для него было все той же страшной знакомой историей, у присяжных вызывало неподдельный интерес.

После установления причинной обусловленности, суд перешел к выяснению размеров понесенных убытков. В девять утра в четверг на место свидетелей вернулась Джеки Белл и показала налоговые декларации Бэннингов с 1940 по 1945 год. На момент смерти Декстер Белл получал от методистской церкви жалованье в размере двух тысяч четырехсот долларов в год, и его не коснулось повышение 1942 года. Он не имел иных доходов, и жена также. Семья жила в предоставленной церковью квартире, за которую не взималась плата, как не бралась и за коммунальные услуги. Им приходилось жить скромно, но этот образ жизни они выбрали сами и были им довольны.

Когда Джеки закончила, Дэнлоп вызвал эксперта по экономике профессора университета Миссисипи доктора Поттера. Он имел разные научные степени, написал несколько книг, и сразу стало ясно, что в деньгах и финансах Поттер смыслит больше любого в зале. Джон Уилбэнкс задал ему несколько вопросов, но очень аккуратно, чтобы не запутаться самому.

По требованию Берча Дэнлопа доктор Поттер рассказал финансовую историю Декстера Белла в качестве пастора, сравнив ее с историями священников других направлений. Оперируя множеством цифр, он показал, что на момент смерти в тридцать девять лет Декстер Белл, учитывая все поступления, ежегодно зарабатывал три тысячи триста долларов. Принимая во внимание рост инфляции на умеренные два процента и предположение, что Декстер доработал бы до семидесяти лет (таков в 1948 году прогноз продолжительности жизни священников), утраченная сумма доходит до 106 тысяч долларов.

По мере того как Поттер называл все новые цифры, Дэнлоп демонстрировал присяжным цветные графики и диаграммы и сумел их убедить, что обсуждаемые суммы не миф, а реальность — деньги, которых лишилась семья Декстера из-за его безвременной кончины.

Во время перекрестного допроса Джон Уилбэнкс поймал профессора на несуразности. Справедливо ли предполагать, что Декстер доработал бы до семидесяти лет и не лишился места? Корректно ли назван уровень инфляции? И учтено ли бесконечное повышение цен? Кто может поручиться, что жена Декстера осталась бы с ним и не ушла к мужчине с бо́льшими заработками? Но, по мнению Джоэла, Уилбэнкс озвучивал слишком скромные цифры. Да, священники зарабатывают мало — это известно всем. Зачем стараться, чтобы их небогатые зарплаты казались еще скромнее?

Следующим в качестве свидетеля пригласили оценщика недвижимости из Тупело. Объяснив, какая у свидетеля специальность, Дэнлоп спросил, оценивал ли он собственность Бэннингов. Свидетель ответил, что оценивал, и предложил суду документы. Это возмутило Джона Уилбэнкса, и он потребовал прервать показания. Стычка была предсказуема, поскольку данный вопрос не был улажен до суда.

Уилбэнкс настаивал, что земля не принадлежала Питу Бэннингу и ее нельзя включать в его собственность. Пит подарил землю детям, как до этого в их семье из поколения в поколение дарили землю младшим. Он продемонстрировал заверенную копию договора дарения земли Джоэлу и Стелле.

Дэнлоп ответил, что это дарение было мошенничеством, и получил замечание от судьи Стрэттона. Нельзя бросаться такими словами, как «мошенничество», когда ничего еще не доказано. Уилбэнкс напомнил судье и Дэнлопу, что по поводу передачи земли идет еще один процесс в суде округа Форд. Стрэттон согласился и постановил, что Дэнлоп не должен пытаться доказать, будто Пит Бэннинг в момент смерти владел землей.

Это стало принципиальной победой защиты — Дэнлоп явно просчитался. Но он был актером на сцене и вскоре вновь собрался. После того как оценщик ушел, он вызвал Флорри в качестве свидетеля противной стороны. Уилбэнкс это предвидел и постарался подготовить ее к испытанию. Заверил, что долго ее мучить не станут, но она все равно нервничала.

После нескольких предварительных вопросов Дэнлоп спросил, является она исполнительницей завещания по поместью брата. Флорри ответила утвердительно. Когда она была назначена его душеприказчицей? Флорри не смотрела на присяжных — не сводила взгляда с дружеского лица племянника. Она объяснила, что ее брат Пит составил новое завещание после того, как был приговорен к смертной казни. Дэнлоп показал заверенную копию завещания и попросил идентифицировать с оригиналом. Флорри подтвердила, что это то самое завещание брата.

— Спасибо, — поблагодарил Дэнлоп. — А теперь скажите, подавали ли вы, согласно закону и по совету присутствующего здесь мистера Уилбэнкса, список активов и задолженностей поместья Пита Бэннинга?

— Да. — Уилбэнкс настоятельно советовал, чтобы она отвечала кратко.

Дэнлоп извлек еще несколько документов и протянул Флорри.

— Вот этот список вы подали в ноябре прошлого года?

— Да.

— Раз он подан, то является предметом общественного достояния?

— Вероятно. Вы юрист. Вам виднее.

— Справедливо. А теперь, мисс Бэннинг, будьте добры, найдите третий параграф на второй странице и прочитайте его присяжным.

— Разве они не могут прочитать сами?

— Пожалуйста, мисс Бэннинг.

Флорри долго копалась, разыскивая и надевая очки для чтения, листая страницы и выискивая нужный параграф. И все это делала в явном замешательстве.

— Так… Первое: личный счет Пита в Первом государственном банке, актив — 1800 долларов. Второе: счет фермы в том же банке — 5300 долларов. Третье: сберегательный счет в том же банке — 7100 долларов. Достаточно?

— Пожалуйста, продолжайте, мисс Бэннинг, — терпеливо попросил Дэнлоп.

— Грузовик-пикап «форд» выпуска 1946 года. Пит его купил, когда пришел с войны. Примерная стоимость 750 долларов. Заберете и это?

— Будьте любезны, продолжайте.

— Его машина — «понтиак» 1939 года, примерная стоимость 600 долларов.

Джоэл поежился, подумав, что может лишиться автомобиля, который водил с прошлого лета.

Флорри подтвердила, что на ферме имелись два трактора «Джон Дир», несколько трейлеров, плуги и другое сельскохозяйственное оборудование общей стоимостью 3 тысячи долларов.

— Плюс-минус пара цыплят, — съязвила она. — И это все. Если не пожелаете его сапог и исподнего.

Флорри добавила, что на момент смерти Пит не имел долгов и зарегистрированных задолженностей по поместью.

— А какова стоимость особняка Бэннинга? — громко спросил Дэнлоп.

Тут же вскочил Уилбэнкс и воскликнул:

— Протестую, ваша честь! Дом неотделим от земли, а земля подарена детям. Мы об этом только что договорились.

— Действительно, — буркнул судья Стрэттон. Дэнлоп его явно начал раздражать.

— Снимаю вопрос, — пробормотал тот.

Но снял он вопрос или нет, слово «особняк» словно повисло в воздухе. Когда Флорри покидала свидетельское место, Джоэл посмотрел на присяжных, и его не обрадовало выражение их лиц. Живущий в особняке богатей убил скромного служителя Бога, и его покарало правосудие.

На юридическом отделении заканчивался первый учебный год, а Джоэл становился все более замкнутым, даже нелюдимым. В юридических кругах хорошо знали о вердикте против собственности отца, не говоря уж о его постыдной казни. Семья Бэннингов переживала не лучшие времена, и Джоэл не сомневался, что за его спиной постоянно шепчутся. Он завидовал Стелле, которая училась в тысяче миль от дома.

На длинные выходные он поехал в Уитфилд повидаться с матерью. Но прежде всего потому, что с ним хотел поговорить доктор Хилсебек. В яркий весенний день они гуляли по дорожкам с цветущими азалиями и кизилом. Хилсебек закурил трубку, сцепил за спиной руки и шел так медленно, словно нес на плечах тяжелую ношу.

— Вашей матери нисколько не лучше, — мрачно произнес он. — Она здесь два года, и я совершенно не удовлетворен ее состоянием.

— Спасибо, что признали, — сказал Джоэл. — Я наблюдаю за ней восемь месяцев и не вижу, чтобы она хоть как-то поправлялась.

— Лиза идет на сотрудничество до определенного момента, Джоэл, а потом закрывается. С ней случилось нечто травматическое, с чем она не может или не хочет бороться. Из того, что нам известно, ваша мама была сильной женщиной с выдающимся характером, без какого-либо намека на умственную нестабильность или депрессии. У нее было несколько выкидышей, но такое часто происходит. После каждого наступала темная полоса, возможно даже, депрессия, но она каждый раз возвращалась к жизни. Весть, что ваш отец пропал и предположительно погиб, ее сильно травмировала, мы это много раз обсуждали. Это было в мае 1942 года. Прошло почти три года. Семья выжила. Но в тот период с вашей матерью произошло нечто такое, от чего я не могу ее избавить.

— Вы предлагаете, чтобы попробовал я?

— Нет. Случившееся было настолько ужасным, что, как я полагаю, Лиза не станет это ни с кем обсуждать. Однако пока она хранит в себе тайну, улучшения добиться трудно.

— Вы считаете, что это связано с Декстером Беллом?

— Да. Если нет, то почему ваш отец совершил то, что совершил?

— В этом весь вопрос. Я всегда подозревал, что Декстер Белл как-то замешан, но для меня остается тайной, каким образом отец выведал их секрет. Он мертв, Белл мертв, мать молчит. Похоже, это тупик, доктор.

— Вы не пробовали поинтересоваться у тех, кто работает на семью?

— По большому счету, нет. Нинева все замечает, но мне не скажет ни слова. Она практически воспитала нас со Стеллой. Мы ее хорошо знаем — она не заговорит.

— Даже если поймет, что этим поможет нам?

— В каком смысле поможет?

— Вероятно, она что-то знает: что-то видела, слышала. Если поделится с вами, а вы со мной, я смогу устроить вашей матери потрясение. Это может помочь. Лиза нуждается в нем. Мы попали в тупик, Джоэл, и не можем из него выбраться. Это надо менять.

— Что ж, значит, нужно попробовать. Мы ничего не теряем.

Они прошли мимо сидевшего в кресле-каталке пожилого человека в тени кроны вяза. Он подозрительно посмотрел на них, но ничего не сказал. Оба поклонились и улыбнулись.

— Привет, Гарри, — произнес доктор, но тот не ответил, потому что ничего не говорил уже десять лет.

Джоэл с ним тоже часто здоровался. Он успел узнать имена сорока одного постоянного обитателя этого здания. И горячо молился, чтобы его мать не задержалась здесь так надолго.

— Хочу обсудить с вами кое-что еще, — продолжил Хилсебек. — Появилось новое лекарство под названием «торазин», но оно медленно прокладывает себе путь на рынок. Это антипсихотическое средство, которым борются с шизофренией и некоторыми другими расстройствами. Думаю, Лизе оно может помочь.

— Вы спрашиваете моего одобрения?

— Нет, информирую. На следующей неделе мы начинаем курс.

— Побочные явления выявлены?

— На сегодняшний день самое распространенное одно: прибавление в весе. Но это нам подходит.

— Тогда я «за».

Они добрались до берега небольшого озера, нашли скамейку в прохладной тени и некоторое время сидели, глядя на плещущихся в воде уток.

— Лиза часто просит вернуть ее домой? — спросил Джоэл.

Врач на мгновение задумался и пыхнул табачным дымом.

— Не каждый день, но эта мысль, безусловно, сидит у нее в голове. Лиза слишком молода, чтобы мы считали, что она у нас навсегда, и лечим ее так, чтобы однажды она поправилась и вернулась домой. Почему вы спрашиваете?

— Потому что не исключено, что дом под угрозой. Я вам говорил об исках со стороны семьи Декстера Белла. Мы подадим апелляцию — одну, другую — будем бороться до конца. Последует очередной иск — станем сражаться. Есть разные пути для маневра: право удержания собственности, расхождения в оценке, судебный запрет и даже банкротство. Но когда осядет пыль, мы можем остаться без земли и без поместья.

— И когда же осядет пыль?

— Трудно сказать. Не в этом году. И, вероятно, не в следующем. Однако в течение двух лет все иски и апелляции себя исчерпают.

Хилсебек постучал трубкой по краю скамьи и выбил пепел. Набил чашечку из кисета новым табаком, зажег спичку и глубоко затянулся.

— Это стало бы для Лизы катастрофой. Она мечтает вернуться домой, жить с вами и Стеллой. Работать в огороде с Эймосом, ездить на лошадях, сажать цветы на могиле вашего отца, готовить и консервировать с Ниневой. — Новая затяжка. — Куда ей деваться?

— Мы это не обсуждали. Просто я заглядываю далеко вперед. У нас опытные адвокаты, но у семьи Декстера Белла не хуже. Однако у них факты и на их стороне закон.

— Катастрофа. Настоящая катастрофа. Не представляю, как мне лечить Лизу, если она узнает, что у нее нет больше дома.

— Пока забудьте об этом. А мы станем сражаться в суде.

Вместе с подготовкой к экзаменам Джоэл сочинял записки по делу в апелляционный суд и шлифовал апелляцию на вердикт присяжных. Поскольку их стратегией с Джоном Уилбэнксом стали проволочки и затягивание, они подали апелляцию в пятый окружной апелляционный суд в последний возможный день — 1 июня 1948 года.

Через два дня, 3 июня, председатель суда Эббот Рамболд отказал Джеки Белл в ее прошении признать недействительной предположительно мошенническую передачу земли Питом Бэннингом своим детям.

Берч Дэнлоп несколько месяцев требовал суда, тем более что список дел к слушанию у Рамболда это позволял. Но судья делал все, что просил Уилбэнкс, и плюс к этому испытывал симпатию к семейству Бэннинга. Если Уилбэнкс хотел потянуть время, дело было в нужных руках.

Новость о стотысячном вердикте в федеральном суде три месяца назад в городе приняли плохо. Легенды о Пите Бэннинге в округе Форд продолжали множиться. Люди осуждали Джеки Белл, которая пыталась оттяпать землю у семейства, владевшего ею сотни лет.

Поскольку Джоэл и Стелла считались ответчиками, им требовалось присутствовать в суде. Они сидели за столом защиты по обеим сторонам от Уилбэнкса и старались не замечать Джеки Белл за столом напротив. Они пытались не замечать никого: ни толпу за спиной, ни взглядов судейских — боялись пересудов. Однако истинный страх душил их из-за того, что они находились футах в двадцати от того места, где одиннадцать месяцев назад казнили на электрическом стуле отца. В зале суда и во всем этом здании они хотели бы оказаться меньше всего.

Рамболд, покосившись на Берча Дэнлопа, провозгласил:

— Со стороны истицы позволяется только краткое вступительное слово.

Дэнлоп встал и взял блокнот:

— Спасибо, ваша честь. Поскольку все факты оговорены, у меня немного свидетелей. 16 сентября 1946 года, примерно за три недели до ужасной смерти преподобного Декстера Белла, покойного мужа моей клиентки, мистер Пит Бэннинг отказался от права на свой земельный участок размером 640 акров в пользу детей, присутствующих здесь ответчиков Джоэла и Стеллы Бэннинг. Они получали эту землю в равных долях. Копия документа приобщена к вещественным доказательствам.

— Читал, — проворчал Рамболд.

— Хорошо, сэр. Так вот, мы выяснили, что с 1818 года это первый случай в семье Бэннингов подобной передачи земли следующему поколению. Земля передавалась посредством завещаний, а не дарственных. Действие Пита Бэннинга имело целью сохранить землю, поскольку он заранее планировал убийство Декстера Белла. Ясно и просто.

Дэнлоп не успел сесть, как Джон Уилбэнкс вскочил и произнес:

— Ваша честь, я не уверен, что мистер Дэнлоп настолько прозорлив, что способен проникнуть в мысли Пита Бэннинга. Но он прав в одном: эта земля с 1818 года принадлежала семье Пита — с тех пор, как его прапрапрадед принялся объединять ее, организуя ферму. С того времени семья ею владела и при любой возможности старалась расширить. Удивительно, что теперь ее пытается отобрать не коренная жительница Миссисипи. Спасибо за внимание.

— Вызовите своего первого свидетеля, — обратился Рамболд к Дэнлопу. — На вас лежит бремя первоначального представления доказательств.

— Почтенный коллега Клод Скиннер, лицензированный адвокат.

Скиннер возник из рядов со зрителями, прошел за барьер, поклялся говорить только правду и занял свидетельское место.

— Назовите ваше имя и род занятий, — попросил Дэнлоп.

— Клод Скиннер, адвокат. Моя контора находится в Тупело. Я занимаюсь главным образом связанными с недвижимостью вопросами.

— Когда вы познакомились с Питом Бэннингом?

— В сентябре 1946 года он пришел в мою контору и попросил оформить акт дарения на землю. Он владел в округе Форд ничем не обремененным участком земли с домом на ней и хотел передать его двоим детям.

— Вы были с ним знакомы до этого дня?

— Нет, сэр. Мистер Бэннинг принес с собой план и полное описание участка и дома. Я спросил, кто осуществляет его юридическую поддержку. Он ответил — фирма Уилбэнксов. И добавил, что по данному вопросу предпочитает к ним не обращаться.

— Он назвал причину, почему не хочет этого делать?

— Нет, а я и не интересовался. Мистер Бэннинг показался мне человеком немногословным.

— Вы подготовили дарственную, как он того желал?

— Да. Бэннинг приехал через неделю и подписал документ. Мой секретарь заверил его и с регистрационной пошлиной отправил в архив в нашем же коридоре. За работу я запросил пятнадцать долларов, и Бэннинг расплатился наличными.

— Вы его не спросили, почему он передает недвижимость детям?

— Не прямо. Я заметил, что в их семье собственность не переходила от родителей к детям путем дарения, а только по завещанию. И упомянул об этом. Бэннинг сказал — цитирую, — что защищает свое имущество.

— От кого защищает?

— Он не уточнил, а я не спрашивал.

— Вопросов больше не имею.

Поднялся возмущенный Уилбэнкс и сердито посмотрел на свидетеля:

— Когда вам стало известно, что моя фирма много лет представляла интересы мистера Бэннинга, почему не пришло в голову, что телефонный звонок мог быть вполне уместным?

— Потому что было совершено очевидно, что мистер Бэннинг не хотел пользоваться услугами ни вашей, и никакой другой адвокатской конторы в этом округе и поэтому приехал в Тупело нанять меня.

— О профессиональном этикете не вспомнили?

— Не посчитал нужным.

— Вопросов больше нет.

— Можете идти, — разрешил судья. — Вызовите следующего свидетеля.

— Мы бы хотели вызвать мистера Джоэла Бэннинга в качестве свидетеля противной стороны, — заявил Дэнлоп.

— Есть возражения? — спросил Рамболд у Джона Уилбэнкса. Этот ход был предсказуем, и к нему тщательно готовились.

— Никаких, — ответил адвокат.

Джоэл поклялся говорить только правду и занял свидетельский стул. Мимолетно улыбнулся сестре, кивнул сидевшей в первом ряду Флорри и собрался с духом отвечать на вопросы одного из лучших в штате юристов.

— Мистер Бэннинг, — начал Дэнлоп, — где вы находились, когда узнали, что ваш отец арестован за убийство Декстера Белла?

— Разве это имеет отношение к делу? — подчиняясь интуиции, поинтересовался молодой человек.

— Пожалуйста, отвечайте. — Дэнлопа несколько озадачил поставленный вопрос.

— А почему не отвечаете мне вы? — дерзко парировал Джоэл.

Ему на помощь пришел Джон Уилбэнкс:

— Ваша честь, в словах свидетеля есть смысл. Заданный мистером Дэнлопом вопрос совершенно неуместен в контексте данного дела. Заявляю протест.

— Принимается, — громогласно согласился судья. — Не вижу никакой связи.

— Не важно, — кивнул Дэнлоп. Джоэлу очень хотелось улыбнуться ему, словно говоря: счет один-ноль в мою пользу, но он сохранил хмурое выражение лица.

— Перед тем как ваш отец в сентябре 1946 года подарил вам землю, он когда-нибудь обсуждал это с вами? — продолжил Дэнлоп.

— Нет.

— А с вашей сестрой?

— Вам лучше спросить ее.

— Вы хотите сказать, что не в курсе?

— Думаю, что не обсуждал, но не уверен.

— Где вы были в тот день?

— В колледже.

— А сестра?

— В колледже.

— В последующие дни ваш отец обсуждал с вами свое дарение?

— Нет, до кануна своей смерти.

— Когда она наступила?

Джоэл, поколебавшись, кашлянул и с нажимом произнес:

— Моего отца казнили в здании суда 10 июля прошлого года.

После этого Дэнлоп потянулся за папкой и стал извлекать документы. Он протягивал Джоэлу подписанные его предками старые завещания и просил признать подлинность каждого. Их уже приобщили к вещественным доказательствам, но Дэнлопу, чтобы приукрасить позицию, требовалось живое свидетельство. Его намерения не вызывали сомнений — он уже заявил, что Бэннинги на протяжении столетия передавали землю потомкам исключительно путем завещаний. Пит вступил во владение своими 640 акрами земли в 1932 году после того, как умерла его мать. Она унаследовала землю тремя годами ранее, когда скончался ее муж. Перед Джоэлом неспешно и основательно разворачивался последовательный ряд передачи правового титула и срез истории его рода. Он помнил его наизусть, как и тексты старых завещаний. Первыми в роду умирали мужчины, причем в молодом возрасте. И никто из принявших землю жен больше не вышел замуж.

— Таким образом, ваш отец был первым в роду, кто в обход жены передал землю детям, — произнес Дэнлоп. — Так?

— Да.

— Это вас не удивило?

— Ни для кого не секрет, сэр, что у моей матери проблемы. Но я не хотел бы в них вдаваться.

— Я вас об этом не просил.

Шли часы, и Дэнлоп упорно навязывал свою точку зрения: действия Пита вызывают подозрения на многих уровнях. Джоэл, Стелла, Флорри и даже Джон Уилбэнкс про себя признавали, что Пит Бэннинг подписал дарственную, желая защитить землю, поскольку замыслил убить Декстера Белла, а теперь это становилось очевидным каждому.

К полудню список свидетелей иссяк. Адвокаты сделали краткие замечания, и судья Рамболд сказал, что выдаст постановление «в будущем».

— Ваша честь, когда можно ждать постановления? — спросил Дэнлоп.

— Я не ограничен временны́м пределом! — раздраженно бросил судья. — Изучу документы и мои заметки и издам должным образом.

Дэнлоп не удержался и, пока не разошлась публика, заметил:

— Надеюсь, на это не потребуется много времени. Суд продолжался менее четырех часов, факты и мотивы ясны. К чему какие-то проволочки?

Судья побагровел и ткнул в адвоката кривым указательным пальцем.

— Здесь главный я, мистер Дэнлоп, и не прошу совета, как вести дела. Вы сказали достаточно.

Дэнлоп, как все местные юристы, знал, что Рамболд способен засесть на деле надолго. Правила не ставят временны́х рамок председателям судов справедливости, а Верховный суд, где всегда есть несколько таких судей, не склонен их устанавливать.

— Заседание закрыто! — объявил Рамболд, сверкая глазами на Дэнлопа, и стукнул молотком.

Поезд из Мемфиса в Канзас-Сити тащился восемь с половиной часов и замучил частыми остановками. Но Джоэл и Стелла не жаловались. Наступило лето, они вырвались из дома и с фермы и ехали в первом классе, где носильщики, если их манили кивком, приносили охлажденное вино. Стелла читала сборник рассказов Юдоры Уэлти, а Джоэл пытался одолеть роман «Авесалом, Авесалом!». Он дважды видел Уильяма Фолкнера в Оксфорде, где его появление вряд ли заметили. Было известно, что Фолкнер любил ужинать поздно вечером в ресторане «Мэншн», рядом с площадью, и однажды Джоэл сидел совсем близко от него. Он мечтал до окончания юридического отделения научиться знакомиться с людьми и грезил тем, как выпьет виски на веранде великого человека и расскажет ему трагическую историю отца. Может, Фолкнер ее уже слышал и использует в каком-нибудь своем будущем романе.

У вокзала Канзас-Сити они взяли такси и приехали к скромному домику в центре города. Сюда после войны перебрались из Мемфиса дед и бабушка Суини. Джоэл и Стелла их никогда не навещали. Мало виделись с ними вообще и, когда подросли, поняли почему: отец по большому счету на них плевал, и это было обоюдным.

Суини не имели денег, однако постоянно стремились втереться в круги людей из высшего класса. Поэтому Лиза, когда училась в школе, так много времени проводила в «Пибоди». Родители давили на нее, а она, вместо того чтобы подцепить богатого парня из Мемфиса, забеременела от фермера из Миссисипи.

Как случалось часто с жителями Мемфиса, Суини смотрели сверху вниз на выходцев из Миссисипи. С Питом вели себя вежливо, но втайне надеялись, что, несмотря на его приятный внешний вид и аттестат Уэст-Пойнта, он не станет выбором их дочери. Они еще не успели ничего серьезно возразить, как Пит увел Лизу и женился на ней, чем глубоко их травмировал. Была ли дочь беременна, когда сбежала от них — этого родители не знали. Но вскоре на свет появился Джоэл, и четыре года они уверяли друзей, будто он родился через полных девять месяцев «после свадьбы».

Когда пришло известие, что Пит, вероятно, погиб, родители Лизы были слабым для нее утешением. Так, по крайней мере, считала она сама. Редко приезжали к ней на ферму. Но даже когда заглядывали к дочери, сразу стремились обратно. Они удивлялись, почему дочь решила жить в таком Богом забытом месте. Городские жители, Суини не могли оценить землю, урожай хлопка, стада, свежие яйца и овощи. Ужасались, что в этом месте для тяжелых работ на полях и по дому используют «цветных».

После войны мистера Суини перевели в Канзас-Сити, что он представлял как большое повышение, но на самом деле было отчаянной попыткой спасти работу. Новый дом оказался даже меньше того, что был в Мемфисе, но дочери из семьи ушли, а родителям много места не требовалось. У Лизы случился срыв, и ее отправили в Уитфилд. Суини никому не сказали, что младшую дочь поместили в дом для душевнобольных в глубинке Миссисипи. Они навестили ее лишь однажды и поразились тому, в каком она оказалась окружении.

Потом арестовали Пита, судили и казнили, и Суини порадовались, что они находятся дальше от Клэнтона.

Единственной формой общения с внуками были редкие письма. Годы пролетели, внуки выросли, и Суини решили, что им пора увидеться. Пригласили к себе и очень удивились, что Джоэл и Стелла решились приехать так издалека. За долгим обедом с исключительно безликой едой — бабушка никогда не любила готовить — они говорили о колледже, юридическом отделении и планах на будущее. Обсуждали Лизу. Стелла и Джоэл сообщили, что провели с ней два дня и заметили улучшение. Врачи были настроены на оптимистический лад и предположили, что это действует новое лекарство. Лиза прибавила в весе несколько фунтов. Суини хотели бы отправиться на юг встретиться с дочерью, но у папы было чрезвычайно много работы.

О юридических проблемах семейства Бэннингов не сказали ни слова — Суини было проще обсуждать себя и своих замечательных богатых друзей из Канзас-Сити. Жизнь здесь казалась им куда лучше, чем в Мемфисе. Они не могли поверить, что дети навсегда обосновались в Миссисипи.

Стелла заняла свободную спальню, а Джоэл устроился на диване. После тревожной ночи он проснулся от звуков в кухне и запаха кофе. Дед ел тост и торопливо листал утреннюю газету, а бабушка месила тесто. Поговорив пару минут, дед схватил портфель и устремился прочь — скорее попасть в контору, спасать на работе положение.

— Постоянно на службе, — прокомментировала бабушка. — Садись, давай побеседуем.

Вскоре к ним присоединилась Стелла, и они с удовольствием позавтракали оладьями с колбасой. Во время еды Стелла рассказала, какое задание получила на лето: их просили собрать как можно больше информации о здоровье и физическом состоянии ближайших родственников. Данные обсудят на занятиях и постараются предсказать продолжительность жизни каждого студента. Со стороны Бэннингов все выглядело весьма плачевно. Отец Пита умер от сердечного приступа в сорок девять лет, а мать от пневмонии — в пятьдесят. Тете Флорри исполнилось пятьдесят, и она была в добром здравии, но ни один Бэннинг — ни мужчина, ни женщина — за последнее столетие не дожил до семидесяти лет.

Джоэл пообещал, что поможет с проектом, и стал делать записи. Они вспомнили родителей деда и бабушки — никого из них не осталось в живых.

Миссис Суини было шестьдесят лет, и она утверждала, что прекрасно себя чувствует. Не болела и не принимала лекарств. У нее не находили ни рака, ни инфаркта, ни других серьезных недугов. Дважды ложилась в больницу рожать дочерей, и все. Она ненавидела больницы и старалась туда не попадать. Джоэл и Стелла заявили, что обрадовались тому, что унаследовали со стороны Суини более перспективные гены.

Прошло три месяца, от Рамболда по делу не было вестей, и Берч Дэнлоп решил кое-что предпринять. Его действия никак не могли повлиять на ситуацию, но имели целью хотя бы побеспокоить председателя суда. В начале сентября он отправил прошение в Верховный суд штата, чтобы тот обязал Рамболда в течение тридцати дней издать постановление по делу. Ни в одном своде правил подобная петиция не только не разрешалась, но даже не упоминалась, и Дэнлоп прекрасно это знал. Однако он в ней отметил, что Рамболд проявляет пристрастие, и настаивал на том, чтобы судья взял самоотвод. Адвокат привел факты, отметил, что заседание длилось всего несколько часов, дело ясное и простое. И подытожил документ словами: «Список дел в двадцать втором округе невелик. Даже беглый просмотр подтверждает факт, что загрузка у председателя суда небольшая. Непостижимо, почему такой мудрый, уважаемый и опытный юрист, как Эббот Рамболд, не издал постановление в течение нескольких дней. Проволочка в три месяца — это неуважение к судящимся сторонам. Затянувшееся правосудие равносильно его отсутствию».

Джон Уилбэнкс порадовался дерзости оппонента и решил, что его план прекрасно работает. Верховный суд обойдется без комментариев, но будет предупрежден, что в данном деле что-то есть, вероятно, какие-нибудь местные нюансы. Уилбэнкс написал ответ на одной странице, в котором указал, что процессуальные нормы не допускают подобных петиций и не разрешают адвокатам устанавливать собственные правила.

Верховный суд не удостоил петицию ответом.

Через месяц, ничего не дождавшись от Рамболда, Дэнлоп повторил попытку. В ответе Уилбэнкса содержалось замечание, что легкомысленные петиции оппонента ведут к неоправданным расходам сторон на оплату адвокатов. Дэнлоп огрызнулся. Уилбэнкс опять дал отпор. Их возня не привлекла внимания Верховного суда. Рамболд продолжал пребывать в дреме.

28 марта, на тринадцатый месяц после суда в Оксфорде, пятый окружной апелляционный суд в Новом Орлеане утвердил вердикт, предписывающий стотысячную компенсацию за наступившую в результате противоправных действий смерть. Обсуждение было кратким, а голосование — единодушным. Вызывал недоумение размер суммы, однако никто не сочувствовал интересам богача, подло убившего своего пастора. Негодяй заранее задумал преступление, и семья жертвы сильно пострадала. Присяжные ознакомились с делом, выслушали свидетелей, изучили документы, все обсудили и утвердили вердикт по всем статьям.

Их решение потрясло Бэннингов. Братья Уилбэнксы и Джоэл считали, что вердикт поддержат, но сумму, разумеется, снизят. Штрафная компенсация за нанесение ущерба размером в 50 тысяч долларов — неслыханная величина. Учитывая стоимость земли и другой недвижимости Пита, сумму всего в пятьдесят тысяч можно было бы одолеть. Но плюс еще пятьдесят — это уже неподъемно.

Теперь судьба земли была исключительно в руках Верховного суда штата Миссисипи. Если он поддержит заключение Рамболда, что дарение было законным, Джоэл и Стелла сохранят землю. Берчу Дэнлопу со своим теперешним закадычным клиентом, чтобы выцарапать какие-то деньги, придется нападать на другие активы Пита: банковские счета, сельскохозяйственное оборудование, скот, автомобили. Если же отвергнет, земля будет считаться собственностью Пита и превратится в объект постановления вердикта. Потеряно будет все: и дом, и даже мебель.

С помощью Джоэла Джон Уилбэнкс подготовил апелляцию на постановление пятого окружного суда в Верховный суд США. Пустая трата сил. Но на время займет Дэнлопа и позволит выиграть несколько месяцев. Тот будет требовать 100 тысяч долларов. Уилбэнкс обратится в окружной суд, «разбудит» Рамболда, и тот издаст судебный запрет. После короткого заседания снова вынесет решение в пользу Бэннингов. Дэнлоп обратится с петицией в Верховный суд штата Миссисипи, а Уилбэнкс будет сопротивляться.

За этими атаками и контратаками Джоэл наблюдал с безопасной позиции — из своей квартирки над гаражом в Оксфорде. За десять долларов в месяц он снял и сам гараж и на отцовском пикапе «форд» начал перевозить туда из дома мебель. Ниневе это не понравилось, однако она промолчала.

В середине мая Джоэл и Флорри погрузились в «линкольн» 1939 года и пустились в долгий путь в Виргинию. По дороге остановились в отеле «Роанок», где выступили в роли хозяев на организованной для Стеллы и ее друзей из Холлинза вечеринке. В прекрасный весенний день они с другими гордыми родителями смотрели, как Стелле вручают диплом в области английской литературы. А на следующий день, когда дамы пили чай в тени, Джоэл носил из общежития в машину коробки и пакеты. Когда все было уложено и он изрядно выдохся, Стелла попрощалась с любимым колледжем и подругами. Джоэл никогда не видел столько слез, даже на похоронах.

С женщинами на заднем сиденье и таким количеством багажа, что закрывал зеркала заднего вида, они тронулись из Холлинза на север. Через три часа заблудились в Ричмонде, но вскоре выехали на окраину и поели на площадке для барбекю. Горожанин показал им дорогу, и после непродолжительного отдыха они снова оказались на шоссе и двинулись в сторону Вашингтона.

Стратегический план Стеллы был таков: жить в Нью-Йорке, работать в журнале, писать. Но от задуманного до реальности требуется много времени. В редакциях имелось мало вакансий, зато в школах не хватало молодых учителей. Школа Святой Агнессы в Александрии была дневным учебным заведением и одновременно интернатом для девочек. Она предлагала место учителя английского языка для девятиклассниц и одновременно куратора в общежитии. Пока Стелла и Флорри пили чай с директрисой, Джоэл сгружал коробки и пакеты в душную комнатенку, которая была даже меньше предыдущей.

Школа позволила ему поставить машину в безопасном месте. За 10 долларов дворник согласился следить за давлением в шинах и раз в день проворачивать рукояткой мотор. Они вызвали такси, переехали через Потомак и на вашингтонском вокзале Юнион-стейшн сели в идущий в Нью-Йорк поезд.

В изнуряющей августовской жаре находиться в маленькой комнатке Лизы стало совершенно невыносимо. Не было никакого окна, откуда мог подуть ветерок и разогнать удушающую влажность, — только маленький коробчатый вентилятор, который Джоэл привез матери прошлым летом. Через несколько минут и Джоэл, и Лиза вспотели и решили пойти поискать убежище в тени. Лиза ходила нормально — ее состояние, по крайней мере физическое, в последнее время стало лучше. Она прибавила несколько фунтов, хотя по-прежнему мало ела. Иногда ее аппетит возбуждал «торазин». Явно успокаивал, и Лиза не металась до бесконечности и не тянула себя за волосы. Всех, кто к ней теперь приходил, она встречала радостной улыбкой.

Доктор Хилсебек продолжал утверждать, что доволен ее прогрессом, но Джоэл потерял надежду, что мать настолько поправится, что сможет покинуть лечебницу. За три года она превратилась в ее дом. Да, ей стало лучше, но предстоял еще долгий путь.

Они вышли из здания и направились к пруду, где сели за уличный стол в тени дуба. Солнце нещадно палило, воздух настолько разогрелся, что стал будто неподвижным. В отличие от прошлых приездов этого Джоэл ждал, поскольку хотел о многом поговорить. Он живо рассказал матери о путешествии в Нью-Йорк, Лондон, Шотландию и Париж. Лиза слушала с милой улыбкой, которая надрывала ему душу, потому что это было все, на что она могла надеяться. Мать домой не вернется. Дом был запретной темой, которой Джоэл не мог касаться.

Чтобы скрасить монотонность будней и облегчить путь пациентов к выздоровлению, врачи и администрация Уитфилда организовывали посещения кинотеатра «Парамаунт» на Ист-Кэпитол-стрит в Джексоне. Каждое утро автобус без таблички останавливался около тротуара в квартале от здания, и из салона выходили около двадцати больных. Их сопровождали служители и нянечки, и, оказавшись на улице, они старались выглядеть, как все остальные. На них была обычная одежда, и они легко смешивались с толпой. Неопытный глаз никогда бы не заметил, что они лечатся от серьезных душевных недугов.

Лиза любила кино и при каждой возможности присоединялась к группе. Причесывалась, пудрилась, красила губы, надевала одно из платьев, которые присылала ей Стелла. «Парамаунт» показывал «Ребро Адама» — комедию со Спенсером Трэйси и Кэтрин Хэпберн, и к часу дня в фойе было много народа. Старшая сестра купила билеты и проводила пациентов к двум рядам кресел. Слева от Лизы сидела пожилая дама по имени Беверли, давным-давно поступившая в лечебницу, справа — грустная молодая женщина, обычно засыпавшая во время сеанса.

Через пятнадцать минут после начала сеанса Лиза шепнула Беверли, что ей нужно в туалет. Выйдя из прохода, сказала то же сестре и покинула зал. А затем и кинотеатр.

Прошла два квартала по Ист-Кэпитал к Милл-стрит и оказалась на центральном вокзале Иллинойса, где взяла билет в вагон второго класса на поезд в час пятьдесят до Мемфиса. Ее рука дрожала, и Лизе пришлось сесть. Вокзал был практически пуст, и она нашла кресло далеко от всех остальных. Долго тяжело дышала, а когда пришла в себя, достала из маленького кармана сложенный лист бумаги. Под заголовком «Что делать дальше» она неделями сочиняла инструкцию себе — боялась, что, растерявшись, не будет знать, как поступить, и ей потребуются указания. Лиза перечитала текст и положила бумажку в карман. Затем вышла из здания вокзала, миновала квартал по Милл-стрит и оказалась в универмаге, где купила дешевую сумку, еще более дешевую соломенную шляпу и журнал. Положила в сумку оставшиеся деньги, пузырек с таблетками, губную помаду и поспешила обратно на вокзал. Пока ждала поезд, опять перечитала свою инструкцию и улыбнулась тому, что все получается удачно. При этом постоянно поглядывала на дверь, не появится ли кто-нибудь из больницы. Никто не появился.

Сопровождавшая пациентов в кинотеатр сестра увлеклась комедией и забыла о том, что Лиза ушла в туалет. А когда наконец вспомнила, побежала искать и, не обнаружив ее, с помощью двух санитаров принялась осматривать кинотеатр. Сеанс собрал много зрителей, но в фойе никто не помнил, чтобы во время демонстрации фильма из здания выходила худенькая женщина в желтом платье. Бросились из кинотеатра на улицы, и один из санитаров заглянул на вокзал. К тому времени Лиза уже час ехала на север и, сжимая в руке инструкцию, сидела одна у окна и смотрела на мелькающие сельские пейзажи. Она находилась три с половиной года взаперти, и теперь ей приходилось бороться со звуками и картинами реального мира.

Позвонили в полицию, известили доктора Хилсебека. Все встревожились, но панике не поддались. Лиза ни для кого не представляла угрозы и была достаточно стабильна, чтобы хотя бы несколько часов позаботиться о себе. Врач не хотел тревожить родных, демонстрировать некомпетентность своего персонала и медлил со звонком Джоэлу, Флорри и шерифу Никсу Гридли.

Лиза купила билет за наличные, не оставив в кассе следов. Но кассирша запомнила женщину и сообщила, что пассажирка направлялась на север в Мемфис.

Кинофильм закончился, и автобусу следовало возвращаться в Уитфилд.

Когда в четыре пятнадцать поезд прибыл на шестую станцию Бейтсвилл, Лиза решила сойти. Она понимала, что ее ищут и станут осматривать поезда и автобусы. У вокзала стояли два такси — оба старые, довоенные седана, которые выглядели еще менее надежными, чем их прислонившиеся к бамперу водители. Лиза спросила первого, сможет ли он доставить ее в Клэнтон, который находился от этого города в полутора часах езды. Она предложила 10 долларов, но шофер беспокоился за ненадежные шины. Второй сказал, что повезет за пятнадцать. Его шины выглядели еще хуже, но выбора у Лизы не было.

Когда она устроилась на заднем сиденье, водитель спросил:

— Никакого багажа?

— Нет. Путешествую налегке, — ответила Лиза.

Шофер сел за руль и, взглянув в зеркало заднего вида, заметил:

— Какое симпатичное у вас платье.

Лиза подняла сумку:

— Куда бы я ни ехала, у меня всегда здесь «кольт», и я умею с ним обращаться. Только попробуй что-нибудь учудить — горько пожалеешь.

— Простите, мэм. — За городом, шофер решился снова заговорить: — Можно включить радио?

— Ради бога.

Он включил приемник и, покрутив ручку настройки, нашел сельскую радиостанцию неподалеку от Мемфиса.

Эймос нашел Лизу на рассвете. Приблизился, чтобы убедиться, что видит именно то, что подумал, и бросился с криком к дому — быстрее, чем бегал последние десятилетия. Когда Флорри сообщили, что Лиза умерла, она упала в обморок на заднем крыльце. После того как Флорри пришла в сознание, Нинева помогла ей добраться до дивана и попыталась ее утешить.

Приехали провести дознание Никс Гридли и Рой Лестер. Эймос рассказал им, что́ обнаружил на кладбище, и они отправились на могилу. Пустой пузырек из-под лекарств был веским доказательством. Кладбище не стало местом преступления. Шел моросящий дождь, и Никс решил, что телу Лизы не следует мокнуть. Вдвоем с Лестером они положили его на заднее сиденье и вернулись к дому. Никс пошел внутрь, чтобы пообщаться с родными покойной, а Лестер повез тело в похоронное бюро.

Флорри проснулась около пяти часов и увидела, что Лизы нигде нет. Испугалась и побежала в домик Ниневы, где Эймос только что начал завтракать. С женой он принялся внимательно осматривать округу, а Флорри поехала в красный коттедж — позвонить. Она связалась с Джоэлом и доктором Хилсебеком и кратко объяснила ситуацию.

Джоэл спешил из Оксфорда, когда встретился с отъезжавшей от его дома машиной шерифа. Уже внутри он выслушал все до конца. На Флорри было страшно смотреть, она во всем винила себя и, рыдая, с трудом хватала воздух ртом. Поговорив со Стеллой по телефону, Джоэл настоял, чтобы тетя поехала с ним в больницу. Ее приняли с жалобами на боль в груди и дали ей успокоительное. Оставив Флорри на попечение врачей, Джоэл помчался к шерифу, чтобы воспользоваться его недоступной для подслушивания телефонной линией. Поговорив с ошеломленным доктором Хилсебеком, он заставил себя позвонить в Канзас-Сити и сообщить бабушке и дедушке Суини, что их дочь умерла. Снова пообщался с сестрой, и они обсудили, что им делать в следующие несколько дней.

От шерифа Джоэл поехал в похоронное бюро. В темной комнате на задворках здания он в последний раз взглянул в красивое лицо матери. Затем выбрал гроб.

Джоэл сумел добраться до машины и тут буквально сломался. Сидел, смотрел ничего не видящими глазами, как по стеклу скользили «дворники», и, охваченный горем, долго плакал.

Морозным утром через два дня после Рождества Джоэл шел полями после визита к старому платану. С неба сыпалась белая крупа, и все свидетельствовало о том, что к вечеру выпадет настоящий снег. Он поспешил в дом и хотел предложить поездку куда-нибудь на юг, но тетя опередила его и сообщила, что намерена провести пару месяцев в Новом Орлеане, погостить у мисс Твилы. Хотела отсюда скрыться — здесь Флорри все угнетало: смерть Лизы, и ее роль в трагедии, холодная погода, унылые поля и пейзажи и, конечно, то, что им предстоит отдать землю брата, через которую она ездила, когда добиралась домой. Всюду темные тучи, остается одно — бежать.

Через час они выехали в самую непогоду. Лишь дальше на юг за округом Полк дождь со снегом немного унялся. Они о многом переговорили. Джоэл планировал сделать предложение Мэри-Энн в конце весны. Он уже купил в Мемфисе обручальное кольцо и с восторгом представлял, как будет дарить его любимой. Джоэл предполагал жить в Билокси и устроиться там на работу в маленькую юридическую контору. Пока ничего определенного, но он смотрел в будущее с оптимизмом. Они тревожились о Стелле, которую не отпускала депрессия. Она провела каникулы в Вашингтоне с друзьями, не в силах заставить себя приехать домой. Но разве не в депрессии вся семья? Теперь главная забота, что делать с землей Флорри предстоящей весной. Ни у кого не хватало мужества о чем-то договориться с Маклишем. Флорри уезжала на несколько месяцев только бы с ним не встречаться. В конце концов, они решили, что Джоэл обсудит сдачу земли в аренду Дугу Уилбэнксу, племяннику Джона. Тот возделывал тысячи акров в нескольких округах и не спасует перед Маклишем. Они не представляли, что станется с живущими на земле неграми, но эти бедные люди всегда умудрялись как-то держаться. Маклишу они тоже понадобятся в качестве работников. Никто голодать не будет.

Нельзя же беспокоиться обо всем на свете! С момента убийства их жизни кардинально изменились. Прошлого не вернуть. Флорри призналась, что в последние два года подумывала о переезде на время в Новый Орлеан, где жила ее закадычная подруга по годам в Мемфисе мисс Твила. Она была старше, и у нее вообще никого не осталось. Но зато Твила владела домом со множеством комнат во Французском квартале.

Они долго говорили о настоящем и будущем, но только не о прошлом. Однако вскоре Джоэл произнес:

— Мы со Стеллой считаем, что ты знаешь гораздо больше, чем когда-либо нам рассказывала.

— О чем?

— О Пите и Декстере, о маме. О том, что произошло. Ведь так, тетя Флорри?

— Какое это теперь имеет значение? Все мертвы.

— Перед казнью ты приходила в камеру к отцу. О чем вы говорили?

— Нам обязательно об этом вспоминать? Это был самый жуткий вечер в моей жизни.

— Типично семейный ответ, тетя Флорри. Выслушать вопрос и увильнуть, ничего не сказав. Где вы с отцом научились этому искусству?

— Не надо меня обижать, Джоэл!

— Я не обижаю. Ты только ответь мне на вопрос.

— Что ты хочешь знать?

— Почему отец убил Декстера?

— Он не открыл мне причины, хотя, поверь, я на него сильно нажимала. Пит был упрямым человеком.

— Давай серьезно. Я понимаю так: мать завела с Декстером интрижку, а отец, вернувшись с войны, каким-то образом узнал об этом. Он потребовал объяснений от матери, и она, преисполненная стыда и вины, открылась. Тогда отец удалил ее из дома. Уилбэнксы убедили судью Рамболда, что Лизе требуется отдых где-нибудь вдали, и отец отвез ее в Уитфилд. Он так и не принял факта, что жена была ему неверна, особенно после кошмара, который ему пришлось пережить на войне. Только подумай, тетя Флорри: отец чуть не умер от голода, его мучила малярия и дизентерия, его пытали и унижали, потом он сражался в джунглях, а мать дома спала со священником. Это его совершенно взбесило, и он убил Декстера Белла. Что-то перемкнуло в мозгу. Твой ответ, тетя Флорри?

— Полагаешь, твой отец съехал с катушек?

— Да. А ты нет?

— Нет. Я думаю, Пит точно знал, что делает. С головой у него было все в порядке. Остальное, что ты сказал, куда ни шло, но Пит мыслил совершенно ясно.

— И ничего тебе не сказал?

Флорри тяжело вздохнула и посмотрела в окно:

— Ни слова.

Джоэл не сомневался, что она лжет.

1959 год, как и ожидалось, начался невесело. 26 января в переговорной Уилбэнксов собрались договаривающиеся стороны. Джон и Джоэл сидели напротив Берча Дэнлопа и Эррола Маклиша. Во главе стола обосновался председатель суда Шенолт, на сей раз без мантии.

Джоэл как исполнитель завещания подписал документ, которым передавал Джеки Белл (теперь официально именуемой Джеки Белл Маклиш) 640 акров земли и дом. Чтобы избежать недоразумений с Флорри, землю обмерили и составили план, обозначающий границы владений. Отдельным списком приложили остальные постройки: конюшни, курятники, навесы для тракторов, коровники, свинарники, домики Ниневы с Эймосом и старшего работника Бафорда, а также четырнадцать хижин, где обитали полевые рабочие. В закладной указывалась личная собственность — грузовик Пита «форд» 1946 года и каждая единица сельхозинвентаря: от тракторов, трейлеров, плугов и сеялок до граблей и лопат, лошади и скот. Все это переходило к Маклишу. Он только позволил Джоэлу купить за 300 долларов «понтиак» 1939 года.

Еще в одном документе перечислялась мебель в доме — или то, что от нее осталось. Джоэлу удалось вывезти книги, памятные подарки, ружья, одежду, драгоценности, сувениры, постельное белье.

Что же до денег, то Маклиш особенно не настаивал, справедливо полагая, что бо́льшая часть либо потрачена, либо надежно спрятана. В соответствии с описью, сделанной Уилбэнксами осенью 1947 года, он согласился принять, разумеется, от имени жены сумму в 2500 долларов.

Джоэлу был так давно ненавистен Маклиш, что сильнее он его ненавидеть не мог. С каким напыщенным, высокопарным видом этот мерзавец копался в деньгах и собственности людей, наживавших состояние по́том и трудом! Вел себя так, словно верил, что на самом деле имеет право с женой на землю Бэннингов.

Встреча обернулась кошмаром, и порой Джоэла начинало мутить. Не сказав ни слова, он ушел, как только стало возможным, хлопнул дверью и выскочил из здания. Со слезами на глазах поехал на ферму и оставил на площадке машину.

Ниневу и Эймоса он нашел на заднем крыльце — на переднем они никогда не позволяли себе сидеть. По их встревоженному виду было ясно: они понимают, что могут все потерять. Взглянув Джоэлу в лицо, они расплакались. Но, преодолевая душившие чувства, они все-таки сумели распрощаться. Когда Джоэл уезжал, оставив их на крыльце, Нинева рыдала, а Эймос ее утешал. Затем он повернул к амбару, где его ждал Бафорд. Джоэл передал ему пожелание нового владельца: Маклиш хотел с ним встретиться сегодня днем. Вероятно, Бафорд сохранит работу. Джоэл его так расхваливал, что было бы ошибкой менять на другого. Тот поблагодарил, кивнул и вытер слезу.

Дул пронизывающий ветер. Джоэл прошагал полмили по замерзшей земле и простился у старого платана с родителями. По счастливому стечению обстоятельств кладбище находилось на территории Флорри и было навсегда или, по крайней мере, в ближайшее время доступно. Что теперь значит «навсегда». Он рожден, чтобы до конца жизни владеть этой землей.

Джоэл долго смотрел на могильные камни и в тысячный раз спрашивал себя, почему жизни родителей оказались такими запутанными и трагичными? Они безвременно ушли, оставив за собой шлейф тайн, которые будут преследовать тех, кого они любили. Он обвел взглядом другие надгробия и подумал, сколько еще секретов унесли в могилы Бэннинги.

Джоэл в последний раз шел по грунтовым дорогам, следам животных и тропинкам своей земли, и, когда вернулся к машине, его пальцы онемели. Он продрог до костей, и его до самого сердца пронзала боль. И, отъезжая, Джоэл не обернулся на дом, жалея, что не поджег его.

Экспресс «Полумесяц» отправлялся из Нью-Йорка в Новый Орлеан дважды в день. Путешествие в тысячу четыреста миль занимало тридцать часов. 4 мая в два часа дня Стелла села в вагон этого поезда на вокзале в Вашингтоне и удобно устроилась в кресле. Чтобы скоротать время, она сняла с руки часы, пыталась вздремнуть, читала журналы и роман и ничего не ела, кроме того, что взяла с собой. И старалась себе внушить, что поступила правильно, что поехала. Когда Стелла объявила, что ей нужно отлучиться по семейным обстоятельствам, директриса школы была не в восторге. Стелла и так пропустила много дней. Через неделю занятия заканчиваются. Неужели нельзя подождать?

По мнению мисс Твилы, нельзя. Времени не осталось — Флорри на последнем пределе. Стелла считала, что побыть рядом с тетей для нее важнее работы. Директриса сдалась и заявила, что новый договор они обсудят позднее. Ученики полюбили Стеллу, и школа не хотела ее терять.

Мисс Твила сообщала, что Флорри попала в больницу во второй, а затем и в третий раз. Врачи делали все, что могли, однако при этом хмурились. Теперь она вернулась домой, прикована к постели, угасает и хочет видеть племянников. Джоэл уже там, пропустил экзамены, но это его не тревожит.

Поезд опоздал и прибыл в Новый Орлеан в пятницу вечером. Джоэл встретил сестру на вокзале, они взяли такси и поехали в дом Твилы на улице Шартр. Она ждала их на пороге и проводила во двор, где им приготовили вино, сыр, оливки и хлеб. Брат и сестра сделали по глотку, отщипнули от хлеба. Твила сказала, что Флорри отдыхает, но скоро проснется. Отослав служанку, она тихо произнесла:

— Флорри хочет поговорить с вами, пока не поздно. Обсудить что-то очень важное. Я ее убедила, что сегодня самое время. До завтра может не дожить.

Джоэл тяжело вздохнул и испуганно посмотрел на сестру.

— Она вам рассказала? — спросила Стелла.

— Все.

— Это касается наших родителей?

Мисс Твила пригубила вина.

— Перед казнью вашего отца Флорри провела с ним час в тюрьме, и он впервые объяснил, почему убил Декстера Белла. Заставил ее поклясться на Библии, что она никому не скажет, особенно вам. Полгода назад умерла ваша мать. Вечером, перед тем как наглотаться таблеток, Лиза лежала в спальне наедине с Флорри. И рассказала нечто такое, о чем ваш отец не знал. Она тоже взяла с вашей тети слово никому не говорить. И Флорри молчала, пока несколько недель назад не попала в больницу. Мы думали, что она не выживет. И доктора считали, что наступает конец. Вот тогда Флорри решила, что нужно открыться. Нельзя уносить правду в могилу.

— В нашей семье говорить правду — нечто исключительное, — заметил Джоэл.

— Вам придется ее выслушать, и это будет непросто. Я убедила Флорри, что ей необходимо все рассказать. Вы расстроитесь, ужаснетесь, но только правда позволит вам все понять и жить дальше. Без нее вы навсегда останетесь под гнетом сомнений и подозрений. Зато с ней сумеете отрешиться от прошлого, склеить осколки и идти в будущее. Крепитесь.

— Я слишком устала, чтобы крепиться, — вздохнула Стелла.

— Отчего я так волнуюсь? — Джоэл взял бокал и сделал большой глоток вина.

— Сегодня мы обошлись без таблеток, поэтому говорить Флорри будет здраво, но быстро устанет.

— Ей больно?

— Не очень. Сердце сдает, и это так печально.

Из комнаты Флорри на противоположном конце двора появилась служанка и сообщила Твиле:

— Она проснулась. Вы можете войти.

Флорри сидела в кровати, привалившись к подушкам, и, улыбнувшись Джоэлу и Стелле, обнялась с ними. На ней было одно из ее ярких платьев, надетое, наверное, специально, чтобы скрыть, насколько она похудела. Ноги скрывало одеяло. Несколько минут Флорри говорила о предстоящей свадьбе Джоэла и что́ она планирует на нее надеть. Она как будто забыла о предстоящей через пару недель церемонии вручения диплома.

Нахлынула усталость, и Флорри закрыла глаза. Стелла села на край кровати и гладила ее ноги. Джоэл опустился на стул.

— Есть кое-что такое, о чем вам необходимо знать, — тихо произнесла Флорри.