Дьюк Рассел невиновен в чудовищных преступлениях, за которые был осужден. Тем не менее за них ему вынесли смертный приговор, и он будет приведен в исполнение через час и сорок четыре минуты. Как всегда в такие ужасные ночи, кажется, будто стрелки часов движутся все быстрее по мере того, как приближается назначенное для казни время. Я дважды прошел через такой обратный отсчет в других штатах. В одном из этих случаев он был доведен до конца, а мой подзащитный произнес свое последнее слово и умер. В другом — отсчет был чудом остановлен.

На сей раз он не будет доведен до конца, во всяком случае этой ночью. Возможно, когда-нибудь представители властей штата Алабама и прикажут подать Дьюку его последний завтрак, обед или ужин, после чего ему в вену вонзится игла с ядом, но сегодня ночью этого точно не случится. Дьюк ожидает приведения смертного приговора в исполнение всего девять лет. Средний показатель в этом штате — пятнадцать. Но и двадцать не считается необычно длинным сроком. По делу Дьюка Рассела в Одиннадцатом округе штата Атланта подана апелляция, и, когда через час она ляжет на стол судебного чиновника, к которому должна попасть, казнь будет отложена. Дьюка снова вернут в камеру, где его ждут ужасы одиночного заключения, и он продолжит жить — чтобы умереть в какой-нибудь другой день.

Дьюк Рассел является моим клиентом уже четыре года. Команда его защиты включает в себя гигантскую юридическую фирму из Чикаго, которая отработала на него тысячи часов бесплатно, и выступающую против смертной казни небольшую группу активистов из Бирмингема — она одновременно берется за слишком много дел, и потому ее участники буквально разрываются на части. Четыре года назад, придя к выводу, что Дьюк Рассел невиновен, я как адвокат взял на себя роль координатора действий по защите его интересов. Сейчас я веду пять дел, и все они, по моему мнению, связаны с судебными ошибками.

Я своими глазами видел, как одного из моих подзащитных казнили, однако по-прежнему считаю, что он был невиновен. Просто мне не удалось это вовремя доказать. Думаю, одного достаточно.

В третий раз за сегодняшний день я вхожу в то крыло тюрьмы, где находится камера смертников штата Алабама, и останавливаюсь перед рамкой металлодетектора, установленного у входной двери, перед которой стоят двое хмурых охранников. В руках у одного из них планшет, куда заносятся фамилии посетителей. Секьюрити разглядывает меня с таким видом, словно забыл, как меня зовут, хотя в последний раз я приходил сюда два часа назад.

— Пост, Каллен Пост, — говорю я, обращаясь к этому тупице. — Я к Дьюку Расселу.

Охранник изучает планшет так внимательно, будто там действительно можно обнаружить некую важную информацию, находит нужную строчку и кивает в сторону пластиковой корзинки, стоящей на подвижной ленте, какие часто используют в магазинах. Я, как и во время своего предыдущего посещения, кладу в корзинку свой чемоданчик и сотовый телефон.

— Часы и ремень тоже? — спрашиваю с едва заметной издевкой.

— Нет, — бурчит секьюрити, сделав над собой усилие.

Я шагаю сквозь рамку металлодетектора и успешно прохожу проверку. Вот так, адвокату, пытающемуся доказать невиновность заключенного, в данном случае мне, еще раз удается без оружия, соблюдая все правила, пробраться в помещение, где содержатся заключенные, приговоренные к смерти. Забрав из корзины свой чемоданчик и сотовый телефон, я иду следом за вторым охранником по пустому, чисто вымытому коридору к решетке, которая высится от пола до потолка. Охранник кивает мне, щелкает замко́м, решетчатая дверь сдвигается в сторону, и мы продолжаем свой путь по коридору, ведущему в глубь убогого здания. Свернув за угол, оказываемся перед сплошной, без окошка, стальной дверью. Здесь уже стоят несколько мужчин. Четверо из них в полицейской форме, двое — в обычных гражданских костюмах. Один из последних — начальник тюрьмы.

Он мрачно смотрит на меня и делает шаг в мою сторону.

— У вас найдется минутка? — интересуется он.

— Времени у меня совсем мало, — отвечаю я.

Мы отходим в сторону, чтобы побеседовать с глазу на глаз. Начальник тюрьмы — неплохой человек, он просто выполняет свою работу. Однако она для него пока новая, и ему никогда не приходилось руководить процедурой исполнения смертного приговора. Но, так или иначе, в данной ситуации он враг, мой и моего подзащитного, и, чего бы он от меня ни хотел, этого не получит.

Мы приближаемся друг к другу вплотную, словно приятели.

— Ну, и что дальше? — шепотом произносит начальник тюрьмы.

Я оглядываюсь вокруг, будто хочу получше оценить обстановку, и отвечаю:

— Ну, не знаю. По-моему, все свидетельствует о том, что состоится казнь.

— Да ладно вам, Пост. Наши юристы утверждают, что на сей раз все получится.

— Ваши юристы — идиоты. Мы уже об этом говорили.

— Ну же, Пост! Каковы сейчас шансы?

— Пятьдесят на пятьдесят. — Я прекрасно понимаю, что это ложь.

Мои слова озадачивают начальника тюрьмы, и он явно не знает, что сказать.

— Я бы хотел повидать своего клиента, — продолжаю я.

— Да, конечно, — довольно громко отвечает он, напуская на себя разочарованный вид. Нельзя, чтобы остальные видели, что начальник тюрьмы со мной в той или иной форме сотрудничает, поэтому, резко отпрянув от меня, он отходит в сторону, будто чем-то рассержен. Охранники расступаются, и один из них открывает стальную дверь.

В камере для приговоренных Дьюк Рассел лежит на кровати, закрыв глаза. В праздничные дни тюремные правила позволяют ему держать в камере маленький цветной телевизор и смотреть по нему все, что захочет. Сейчас телевизор работает, но звук выключен. На экране по кабельному каналу показывают новости о лесных пожарах в западной части страны. То, что идет отсчет времени, оставшегося до казни Дьюка, в общенациональном масштабе не слишком заметное событие.

В каждом штате, где существует смертная казнь, имеются свои нелепые ритуалы, предусмотренные на период между назначением времени исполнения приговора и самой процедурой. Все они рассчитаны на то, чтобы сделать этот промежуток времени максимально драматичным. Здесь, в штате Алабама, например, власти позволяют приговоренному принимать близких родственников. Встречи с ними происходят в просторном специальном помещении и без какого-либо ограничения в степени контакта. В 10 часов вечера заключенного переводят в камеру смертников, которая расположена рядом с помещением для исполнения приговора, где осужденного должны убить. Вместе с ним там могут находиться священник и адвокат, но только они, и никто больше. Еду, предназначенную для последнего приема пищи, приносят примерно в 10.30. Заключенный может заказать все, что угодно, за исключением алкоголя.

— Ну, как вы? — спрашиваю я Дьюка, когда он садится на кровати и улыбается.

— Никогда не чувствовал себя лучше. Есть какие-нибудь новости?

— Пока нет, однако я не теряю оптимизма. Думаю, вскоре мы услышим что-нибудь интересное.

Дьюк — белый мужчина, ему тридцать восемь лет. До ареста по подозрению в изнасиловании и убийстве в его криминальном досье имелось лишь два эпизода, когда он попался на вождении в нетрезвом состоянии, да целая пачка штрафов за превышение скорости. Никаких насильственных преступлений. По молодости Дьюк Рассел был любителем вечеринок и буяном, но, проведя девять лет в одиночной камере, стал намного спокойнее. Моя работа заключается в том, чтобы добиться его освобождения, однако на данный момент эта цель кажется мечтой сумасшедшего.

Взяв пульт от телевизора, я переключаю каналы, пока не нахожу тот, по которому передают бирмингемские новости, но звук по-прежнему тихий.

— У вас вид уверенного в себе человека, — замечает Дьюк.

— Я могу себе это позволить. Не мне собираются воткнуть в вену иголку с ядом.

— Забавный вы человек, Пост.

— Расслабьтесь, Дьюк.

— Расслабиться? — немного удивленно переспрашивает меня он и, встав, снова улыбается. Вид у него действительно спокойный, учитывая ситуацию. — Вы помните Лаки Скелтона? — с легким смешком интересуется он.

— Нет.

— Через пять лет они все-таки добрались до него, но до этого им пришлось три раза приносить ему еду для последнего приема пищи. Перед тем как Лаки Скелтона отправили на тот свет, он три раза, можно сказать, всходил на эшафот. И всякий раз заказывал пиццу с колбасой и вишневую кока-колу.

— А что заказали вы?

— Стейк и жареный картофель с шестью банками пива.

— На пиво я бы на вашем месте не рассчитывал.

— Вы вытащите меня отсюда, Пост?

— Не сегодня, но я работаю над этим.

— Если я выйду на свободу, то отправлюсь прямиком в бар и буду пить холодное пиво до полной отключки.

— Я пойду с вами. А вот и губернатор.

На экране появляется губернатор Алабамы, и я прибавляю звук.

Глава исполнительной власти штата стоит перед целым пучком микрофонов и под прицелом объективов многочисленных камер. Темный костюм, пестрый, по моде, галстук, белая рубашка, аккуратно причесанные и идеально уложенные с гелем волосы. Прямо-таки человек из предвыборного рекламного ролика. С сумрачным видом, давая понять, что ему приходится решать много сложных проблем, губернатор произносит:

— Я еще раз внимательно изучил дело мистера Рассела и подробно обсудил его с теми, кто проводил следствие. Кроме того, встретился с семьей Эмили Брун, жертвы преступлений мистера Рассела. Ее родственники выступают резко против помилования. Проанализировав все аспекты данного дела, я принял решение оставить приговор в силе. Решение суда не меняется. Такова воля народа. В помиловании мистеру Расселу отказано.

Произнеся эту короткую речь с драматическими интонациями и максимально возможной для него артистичностью, губернатор кивает и делает несколько шагов назад от микрофонов и объективов фото- и телекамер. Представление, устроенное им, окончено. Затем Элвис покидает здание, где было сделано заявление. Три дня назад он нашел время, чтобы встретиться со мной, и уделил мне пятнадцать минут, после чего обсудил подробности нашего «приватного» разговора с наиболее приближенными к нему репортерами.

Если бы он действительно еще раз внимательно изучил дело Дьюка Рассела, то понял бы, что осужденный не имеет никакого отношения к изнасилованию и убийству Эмили Брун, совершенным одиннадцать лет назад. Я снова нажимаю кнопку на пульте, убирающую звук, и усмехаюсь:

— Ну, здесь без сюрпризов.

— А было такое, чтобы он вообще когда-нибудь кого-либо помиловал? — спрашивает Дьюк.

— Разумеется, нет.

Раздается громкий стук, и дверь камеры распахивается. Входят двое охранников, один из них толкает перед собой тележку с едой для последней трапезы осужденного. Оставив тележку, тюремщики удаляются. Взглянув на стейк, жареный картофель и довольно тонкий кусок шоколадного торта, Дьюк вздыхает:

— Пива нет.

— Наслаждайтесь холодным чаем.

Присев на кровать, Дьюк Рассел принимается за еду. Пахнет она восхитительно, и я вдруг вспоминаю, что не ел уже по меньшей мере двадцать четыре часа.

— Картофель хотите? — спрашивает Дьюк.

— Нет, спасибо.

— Я не могу съесть это все. У меня почему-то нет аппетита.

— Как ваша матушка?

Осужденный запихивает в рот большой кусок стейка и медленно жует.

— Вообще-то не очень, что, как вы понимаете, неудивительно. Она постоянно плакала. Все это было ужасно.

У меня в кармане начинает вибрировать сотовый телефон. Я достаю его, смотрю на экран, чтобы понять, кто звонит, и говорю:

— Ну, наконец-то.

Затем я улыбаюсь Дьюку и здороваюсь со звонящим. Это тот самый сотрудник суда из Одиннадцатого округа штата Алабама, человек, которого я хорошо знаю. Он сообщает мне, что его босс только что подписал ордер, откладывающий казнь на том основании, что необходимо дополнительное время, дабы определить, было ли судебное разбирательство по делу Дьюка Рассела справедливым и беспристрастным. Я интересуюсь, когда будет объявлено об отсрочке казни, и получаю ответ, что это будет сделано немедленно.

Я смотрю на своего клиента и произношу:

— Вы получили отсрочку. Так что сегодня никаких уколов. Сколько вам нужно времени, чтобы доесть стейк?

— Пять минут, — с широкой улыбкой отвечает мой подзащитный и отрезает себе очередной кусок мяса.

— Вы можете дать мне десять минут? — спрашиваю я у своего телефонного собеседника. — Мой клиент хотел бы покончить со своей последней трапезой.

Какое-то время мы препираемся и в итоге сходимся на семи минутах. Я благодарю позвонившего, заканчиваю разговор и сразу набираю на клавиатуре телефона другой номер.

— Ешьте побыстрее, — говоря я Дьюку Расселу. У него вдруг появился аппетит, и он громко пыхтит и чавкает, словно свинья у кормушки.

Человек, которому Дьюк обязан своим несправедливым приговором, — прокурор из небольшого городка, его зовут Чэд Фолрайт. Сейчас он находится в здании администрации тюрьмы в полумиле от меня и с нетерпением ждет наступления важного момента в своей карьере. Чэд Фолрайт полагает, что в 11.30 его вместе с членами семьи Брун и местным шерифом сопроводят к тюремному фургону, отвезут в строение, где находится помещение для исполнения приговоров, и отведут в комнатку с большим окном, задернутым занавеской. Вероятно, Чэд думает, что, если он окажется там, ему останется только дождаться момента, когда Дьюка пристегнут ремнями к носилкам и введут ему в вены иглы, после чего занавеску нарочито медленно, для драматического эффекта, отдернут.

Для прокурора нет большего удовлетворения, чем стать свидетелем того, как казнят преступника, для которого он добился обвинительного приговора и которого отправил в камеру смертников.

Чэду, однако, пока не суждено пережить эти волнующие эмоции. Я быстро набираю его номер, и он снимает трубку практически сразу.

— Это Пост, — произношу я. — Я сейчас в блоке смертников, и у меня кое-какие плохие новости. Одиннадцатый округ распорядился отложить исполнение приговора. Так что, похоже, вам придется ползти обратно в Верону, поджав хвост.

Фолрайт явно потрясен.

— Какого черта? — с трудом выговаривает он.

— Вы слышали меня, Чэд. Ваше дутое обвинение разваливается. Больше вам к Дьюку не подобраться. Хотя, надо признать, на сей раз вы, черт побери, были очень близки к тому, чтобы снять с него скальп. Одиннадцатый округ сомневается, что процесс над Дьюком Расселом можно назвать справедливым судом в обычном, общепринятом понимании этого выражения. Они отправляют дело обратно для повторного рассмотрения. Все кончено, Чэд. Извините, что не дал вам насладиться триумфом.

— Это шутка, Пост?

— Блок смертников — самое подходящее место, чтобы повеселиться. Целый день вы получали удовольствие от бесед с репортерами, а теперь порадуйтесь тому, что сообщил вам я.

Сказать, что я испытываю отвращение к своему телефонному собеседнику, — это не сказать ничего.

Закончив разговор с ним, я смотрю на Дьюка, который продолжает пировать.

— Вы можете позвонить моей матери? — спрашивает он с набитым ртом.

— Нет. Частные звонки отсюда не совершают даже юристы. Но она скоро обо всем узнает. Так что поторопитесь.

Дьюк запивает остатки мяса и жареного картофеля холодным чаем и принимается за шоколадный торт. Я беру в руки пульт от телевизора и включаю звук. Пока мой подзащитный продолжает подчищать тарелки, на экране появляется запыхавшийся репортер, находящийся где-то на территории тюремного комплекса, и, запинаясь, сообщает телезрителям, что исполнение приговора отложено. Вид у него растерянный и весьма озадаченный. Судя по всему, в растерянности пребывают и все, кто находится около него.

Еще через несколько секунд раздается стук в дверь, и в камеру входит начальник тюрьмы.

— Полагаю, вы уже все слышали? — произносит он, взглянув на включенный телевизор.

— Да, начальник, — киваю я. — Извините за испорченную вечеринку. Дайте своим парням отбой и, пожалуйста, вызовите для меня фургон.

Дьюк вытирает рот рукавом и хохочет:

— Не надо так расстраиваться, начальник!

— Нет, мне даже как-то легче стало, — возражает тот, но совершенно очевидно, что он разочарован. Он ведь тоже провел целый день, общаясь с журналистами и наслаждаясь всеобщим вниманием. И вот пожалуйста — весь этот захватывающий спектакль закончился ничем.

— Все, я поехал, — говорю я, пожимая Дьюку руку.

— Спасибо, Пост, — улыбается он.

— Буду на связи. — Я направляюсь к двери и на ходу бросаю, обращаясь к начальнику тюрьмы: — Пожалуйста, передавайте от меня привет губернатору.

В сопровождении надзирателей я выхожу на улицу, с наслаждением вдыхаю прохладный воздух, который пьянит меня, словно вино, и ликую. Один из надзирателей подводит меня к тюремному фургону без опознавательных знаков, стоящему в нескольких футах от двери здания. Я забираюсь внутрь машины, и охранник захлопывает за мной дверь.

— К главным воротам, — говорю я, обращаясь к водителю.

Пока мы едем по обширной территории исправительного учреждения имени Холмана, на меня наваливаются усталость и голод. И ощущение облегчения. Я закрываю глаза и дышу глубоко и свободно, радуясь чуду, которое заключается в том, что Дьюк останется в живых и увидит завтрашний день. Пока мне удалось спасти ему жизнь. Для того чтобы он вышел на свободу, потребуется еще одно чудо.

По причинам, известным только тем людям, которые устанавливают порядки в этой тюрьме, в течение последних пяти часов на ее территории действовал особый режим, словно тюремные власти опасались, как бы разгневанные заключенные не устроили бунт и не попытались взять штурмом здание, где содержатся смертники, и отбить Дьюка Рассела. Теперь особый режим постепенно снимают, напряженность, если она была, ослабла. Экстренно вызванные для поддержания порядка подкрепления возвращаются обратно. Все, чего я хочу, — это побыстрее убраться отсюда. Моя машина припаркована на стоянке рядом с главными воротами. Я вижу телевизионщиков, они собирают аппаратуру и готовятся отбыть восвояси. Поблагодарив водителя фургона, доставившего меня к выходу, я сажусь в свой небольшой городской внедорожник «Форд» и торопливо выруливаю на шоссе. Проехав две мили, останавливаюсь рядом с закрытым загородным магазином, чтобы сделать телефонный звонок.

Того, кому я звоню, зовут Марк Картер. Это белый мужчина тридцати трех лет. Он снимает квартиру в доходном доме в городке Бейлис, в десяти милях от Вероны. В моем досье есть фотографии его жилья и пикапа, а также подружки, с которой он живет. Одиннадцать лет назад Картер изнасиловал и убил Эмили Брун, и теперь все, что мне надо сделать, — доказать это.

Используя одноразовый мобильный телефон, я звоню Картеру на сотовый, на номер, который, как предполагается, мне неизвестен. Он снимает трубку после пяти гудков.

— Алло!

— Это Марк Картер?

— А кто спрашивает?

— Вы меня не знаете, Картер. Я звоню из тюрьмы. Исполнение приговора в отношении Дьюка Рассела только что отложено. Хочу сообщить, что, к вашему сожалению, дело еще живо. Вы сейчас смотрите телевизор?

— Кто это говорит?

— Уверен, вы смотрите телевизор, Картер. Сидите на своей жирной заднице вместе с вашей жирной подружкой и молитесь, чтобы государство наконец казнило Дьюка за преступление, которое совершили вы. Вы просто подонок, Картер, если с нетерпением ожидаете, чтобы он умер за то, что совершили вы. Ну вы и трус.

— Скажите мне это в лицо!

— Когда-нибудь я это сделаю, Картер. В зале суда. Найду доказательства, и Дьюк вскоре выйдет на свободу. А вы займете его место. Я иду за вами, Картер.

Я заканчиваю разговор прежде, чем собеседник успевает что-либо ответить мне.

Поскольку бензин обходится немного дешевле, чем недорогие мотели, несколько часов подряд я еду по пустынным, погруженным в темноту дорогам. Как всегда, убеждаю себя в том, что отосплюсь позднее, словно в недалеком будущем меня ожидает долгая гибернация. Правда же заключается в том, что при моем жизненном распорядке я в основном дремлю, но очень редко сплю по-настоящему, и маловероятно, что в этом плане что-либо изменится. Я взвалил на себя проблемы невинных людей, гниющих в тюрьмах в то самое время, когда настоящие насильники и убийцы остаются на свободе.

Дьюк Рассел был осужден в захолустном южном городке с консервативными нравами, в котором половина членов жюри присяжных читали по складам. Неудивительно, что их легко сумели запутать и настроить соответствующим образом двое велеречивых липовых экспертов, привлеченных к процессу Чэдом Фолрайтом. Один из них был ушедшим на покой дантистом из небольшого городка в штате Вайоминг; как он оказался в Вероне, штат Алабама, это отдельная история. Он явно произвел впечатление на присяжных своим костюмом и выступлением, которое было озвучено в авторитетном тоне и содержало много впечатляющих «умных» слов и выражений. Этот эксперт, в частности, засвидетельствовал, что три отметины на кистях Эмили Брун являлись следами зубов Дьюка. Надо заметить, что этот клоун, которого пригласил Фолрайт, зарабатывает на жизнь, путешествуя по всей стране и свидетельствуя на судебных процессах, причем делает это за весьма солидный гонорар и всегда выступает на стороне обвинения. Согласно его искаженным представлениям изнасилование можно считать жестоким лишь в том случае, если насильник умудрился искусать жертву таким образом, что на ее теле остались следы зубов.

Вся необоснованность и нелепость этой теории должна была стать очевидной во время перекрестного допроса, но адвокат Дьюка был либо пьян, либо просто спал на суде.

Второй эксперт, привлеченный Фолрайтом, работал в криминалистической лаборатории штата. Он был — и все еще остается — специалистом по анализу волос. На теле Эмили были обнаружены семь чужих лобковых волосков, и этот тип убедил членов жюри, что они принадлежали Дьюку. Однако все было не так. Вероятно, это были волоски Марка Картера, но точно мы этого не знаем. Местные болваны, занимавшиеся расследованием, лишь ненадолго обратили внимание на Марка Картера как на возможного подозреваемого, хотя именно он был тем человеком, в обществе которого Эмили видели в последний раз в ту ночь, когда она исчезла.

На анализ следов зубов и лобковых волос в большинстве наиболее передовых юрисдикций теперь уже не полагаются. И тот, и другой принадлежат к тем весьма ненадежным и часто резко меняющим свои основополагающие постулаты областям знания, которые адвокаты и юристы, занимающиеся расследованием возможных судебных ошибок, называют «лженаукой». В общем, неизвестно, сколько невинных людей сейчас отсиживают многолетние тюремные сроки из-за некомпетентных экспертов с их необоснованными теориями, какими они руководствуются, решая, виновен подсудимый или нет.

Любой толковый юрист, выступающий на стороне защиты и сто́ящий выплачиваемых ему гонораров, камня на камне не оставил бы от аргументации экспертов от обвинения. Но адвокат Дьюка Рассела не стоил и тех трех тысяч долларов в месяц, которые платило ему государство. Строго говоря, он не стоил вообще ничего. У него был небольшой опыт выступлений в суде, к тому же во время процесса от него исходил стойкий запах алкоголя. Да и вообще, с профессиональной точки зрения он имел удручающе низкий уровень подготовки и, помимо всего прочего, был уверен в том, что его клиент виновен. К этому можно добавить, что в течение года после процесса его трижды задерживали за езду в пьяном виде, впоследствии лишили лицензии, а кончил он тем, что умер от цирроза печени.

И вот теперь мне предстоит собрать воедино фрагменты всей этой головоломки и добиться того, чтобы справедливость восторжествовала.

Впрочем, никто меня не заставлял браться за данное дело. Как всегда, я пошел на это добровольно.

Я нахожусь на федеральном шоссе в двух с половиной часах езды от Монтгомери, и у меня есть время, чтобы поразмыслить и составить некий план. Если бы я остановился в каком-нибудь мотеле, то все равно не смог бы заснуть — слишком уж я возбужден после того чуда, какое мне удалось сотворить в самый последний момент буквально из ничего. Я отправляю смс-сообщение с благодарностью тому судебному служащему в Атланте, кто мне помог, а также пишу своему боссу, надеясь, что она давно уже спит.

Моего руководителя зовут Вики Гурли. Ее офис находится в небольшом здании нашего фонда, расположенном в старой части городка Саванна. Она основала фонд «Блюститель» двенадцать лет назад на собственные деньги. Вики — образцовая христианка. Она считает, что ее работа является богоугодной, потому что Христос повелел не забывать о тех, кто за свои прегрешения оказался в узилище. В тюрьмах Вики бывает нечасто, однако работает по пятнадцать часов в день, добиваясь освобождения невиновных. Много лет назад она оказалась в составе жюри присяжных, которое признало молодого человека виновным в убийстве, в результате чего он был приговорен к смертной казни. Два года спустя выяснилось, что в данном случае была совершена судебная ошибка. Оказалось, что прокурор скрыл от присяжных улики, свидетельствующие о невиновности подсудимого, и к тому же под давлением заставил дать ложные показания тюремного осведомителя. Представители полиции также подтасовали улики и солгали присяжным. Когда настоящего убийцу изобличили с помощью теста ДНК, Вики продала племянникам свой бизнес по настилу полов и установке перекрытий и на вырученные деньги создала фонд «Блюститель».

Я стал ее первым сотрудником. Сейчас у нас есть еще один.

Также у нас имеется внештатный сотрудник Франсуа Татум. Это чернокожий сорокапятилетний мужчина. Будучи подростком, он осознал, что жизнь в сельской местности штата Джорджия будет для него проще и легче, если он станет называть себя Фрэнки, а не Франсуа. В жилах его матери была частичка гаитянской крови, и по этой причине она дала своим детям французские имена, звучавшие весьма необычно в англоговорящем мире, где она жила.

Фрэнки был первым заключенным, которого мне удалось освободить из тюрьмы и реабилитировать. Когда я познакомился с ним, он отбывал пожизненное наказание за убийство в Джорджии. Сам я в то время был священником в небольшой методистской церкви городка Саванна. Наша церковь оказывала духовную поддержку заключенным расположенной неподалеку тюрьмы. Там я и встретил Фрэнки. Он был буквально одержим тем, что невиновен и отбывает срок за преступление, которого не совершал, и не мог говорить ни о чем ином. Фрэнки был умен, исключительно начитан и сам изучил законодательство вдоль и поперек. За два моих визита он сумел убедить меня в своей невиновности.

На первом этапе моей юридической карьеры я защищал людей, которые не могли позволить себе нанять адвоката. У меня были сотни клиентов, и очень скоро я дошел до состояния, когда все они стали казаться мне виновными. В то время я не пытался представить, каково это — быть несправедливо осужденным. Фрэнки мгновенно все изменил. Я погрузился в изучение его дела и вскоре понял, что, возможно, мне удастся доказать его невиновность. Потом я познакомился с Вики, и она предложила мне работу, за которую платили даже меньше, чем за службу пастора. Кстати, так обстоит дело и по сей день.

В общем, Франсуа Татум стал моим первым клиентом в фонде «Блюститель». За четырнадцать лет его пребывания в тюрьме члены семьи совершенно о нем забыли. У него совсем не осталось друзей. В свое время мать бросила его и других детей у порога теткиного дома и исчезла навсегда. Отца Франсуа никогда не знал. Когда я приехал к нему в тюрьму, я оказался его первым посетителем за двенадцать лет. Все это звучит ужасно, но есть в истории Франсуа Татума и положительный момент. После того как Фрэнки был освобожден и полностью реабилитирован, он получил крупную сумму денег от штата Джорджия и местных жителей, которые поспособствовали тому, что его упрятали в тюрьму. А поскольку никаких родственников и друзей, кто мог бы попытаться наложить лапу на эти денежки, в его окружении не оказалось, он, выйдя на свободу, сумел исчезнуть, словно призрак, не оставив ни следа. Сейчас Фрэнки владеет небольшими апартаментами в Атланте, имеет почтовую ячейку в Чаттануге и много времени проводит в дороге, путешествуя и наслаждаясь жизнью. Свои деньги он распределил между многочисленными счетами в банках Юга страны, чтобы их никто не смог найти. Фрэнки избегает близких отношений с кем бы то ни было, поскольку в прошлом они стали для него причиной болезненных душевных травм. И еще он постоянно опасается, что кто-нибудь попытается обчистить его.

Фрэнки доверяет только мне — и никому другому. После того как его признали невиновным и освободили, он предложил мне щедрый гонорар. Я отказался. За годы выживания в тюрьме Фрэнки до последнего цента заслужил все те деньги, которые в итоге получил. Подписав договор о найме с фондом «Блюститель», я тем самым как бы дал клятву избегать финансового благополучия. Пожалуй, мою позицию следует сформулировать так: если мои клиенты могут выживать, питаясь на два доллара в день, то будет справедливо, если я буду хотя бы немного ограничивать свои расходы.

Восточнее Монтгомери я останавливаюсь на парковке для грузовиков неподалеку от Таскиджи. Еще нет шести часов утра, на улице темно. На просторной стоянке, покрытой гравием, полно огромных автопоездов. Их двигатели урчат, прогреваясь, пока водители либо еще дремлют в кабинах, либо завтракают. В кафе много посетителей. Как только я вхожу внутрь, в ноздри мне ударяет аромат бекона и сосисок. Кто-то машет мне рукой из дальнего конца помещения. Это Фрэнки — он занял для нас столик в нише.

Поскольку дело происходит в штате Алабама, да еще в загородной местности, мы приветствуем друг друга просто крепким рукопожатием, хотя в иной ситуации, наверное, и обнялись бы. Но здесь объятия двух мужчин, один из которых чернокожий, а другой белый, да еще в переполненном кафе на стоянке грузовиков, вполне могут привлечь недоуменные взгляды. Нет, мы специально не стремились к тому, чтобы на нас не обращали внимания. К тому же, хотя у Фрэнки денег больше, чем у всех посетителей кафе вместе взятых, он по-прежнему так же строен и в такой же хорошей форме, как и в тюрьме. Фрэнки не затевает драк — просто его внешность и уверенность в себе дают ему возможность их предотвращать. Но зачем нам проблемы?

— Поздравляю, — говорит Фрэнки. — Все сработало в самый последний момент.

— Когда мне позвонили, Дьюк уже принялся за свою последнюю трапезу. Так что ему пришлось доедать в спешке.

— Но вы, похоже, были уверены, что все получится.

— Я блефовал — для бывалых юристов это дело привычное. Однако внутри у меня все тряслось.

— Кстати, о еде. Думаю, вы умираете от голода.

— Да, верно. Уехав из тюрьмы, я позвонил Картеру. Не смог удержаться.

Фрэнки слегка хмурится, после чего произносит:

— Ладно. Уверен, что для этого была причина.

— Не очень-то серьезная, если честно. Просто я поддался эмоциям. Этот тип сидел и считал минуты, дожидаясь, когда Дьюку воткнут в вену иглу. Ты можешь представить, что это такое — быть убийцей и спокойно ждать в сторонке момента, когда кого-то казнят за то, что совершил ты? Мы должны пригвоздить его к стене, Фрэнки.

— Обязательно.

Появляется официантка, и я заказываю яйца и кофе. Фрэнки просит принести ему блинчики и сосиски.

Про дела, которыми я занимаюсь, Фрэнки знает столько же, сколько я. Он внимательно прочитывает каждый файл, каждую памятную записку, каждый доклад и копию судебного протокола. Фрэнки нравится приезжать в какой-нибудь городок вроде Вероны, штат Алабама, где его никто не знает, и заниматься сбором полезной информации. Он бесстрашен, но никогда не рискует, поскольку не намерен допускать, чтобы кто-нибудь поймал его за подобным занятием. Новая жизнь слишком хороша, и свобода для него имеет особую ценность, потому что Фрэнки очень долго страдал, будучи лишенным ее.

— Нам нужно раздобыть образец ДНК Картера, — говорю я. — Каким угодно способом.

— Знаю, знаю. Я над этим работаю. Вам надо отдохнуть, босс.

— А разве когда-нибудь бывает иначе? Послушай, мы ведь оба понимаем, что, поскольку я юрист, мне нельзя пытаться получить образец ДНК незаконными способами.

— Но мне-то можно, верно? — Фрэнки улыбается и отхлебывает кофе из чашки.

Официантка приносит чашку мне и наполняет ее из кофейника.

— Может, и так, — киваю я. — Давай обсудим это позднее. В течение следующих нескольких недель Картер будет нервничать из-за моего звонка. И это хорошо. В какой-то момент он совершит ошибку, а мы будем рядом и воспользуемся ею.

— А куда вы сейчас направляетесь?

— В Саванну. Пробуду там пару дней, а потом поеду во Флориду.

— Во Флориду, значит. В Сибрук?

— Да. Я решил взять это дело.

По выражению лица Фрэнки трудно угадать его мысли и эмоции. Он редко моргает, говорит всегда ровно, спокойно и при этом, кажется, взвешивает каждое слово, прежде чем произнести его. Чтобы выжить в тюрьме, нужно уметь сохранять бесстрастное выражение лица. Там никого не удивляет, если человек долго молчит, прежде чем что-нибудь сказать.

— Вы уверены? — Совершенно очевидно, что у Фрэнки возникли сомнения по поводу моих планов относительно Сибрука.

— Этот парень невиновен. И у него нет адвоката.

Нам приносят еду, и мы какое-то время занимаемся тем, что намазываем масло на хлеб и льем в тарелки сироп и горячий соус. Сибрукское дело мы в нашем фонде анализируем уже три года и до сих пор не пришли к единому мнению по поводу того, следует ли за него браться. Такая ситуация не является необычной. Фонд буквально захлестывает поток писем от заключенных, отбывающих наказание в пятидесяти штатах, — их авторы утверждают, что невиновны. Но в большинстве случаев это не так, поэтому мы внимательно все проверяем и перепроверяем и отбираем только те дела, в которых наиболее высока вероятность невиновности заключенного и есть шанс доказать наличие судебной ошибки. И даже при этом мы порой ошибаемся.

— Там может сложиться опасная ситуация, — говорит Фрэнки.

— Знаю. Мы уже давно крутим и вертим это дело. А его фигурант тем временем отбывает чужой срок, и каждый день в заключении кажется ему вечностью.

Мой собеседник, жуя блинчик, едва заметно кивает, но я вижу, что мне все еще не удалось убедить его.

— Скажи, Фрэнки, разве мы когда-нибудь уклонялись от хорошей драки?

— Возможно, это как раз тот случай, когда следует это сделать. Вы ведь каждый день отклоняете какие-то дела, верно? Так вот это дело, наверное, опаснее, чем все остальные. У вас и так бог знает сколько потенциальных клиентов.

— Похоже, ты становишься не таким жестким, как раньше, а?

— Нет. Просто не хочу, чтобы с вами случилось что-нибудь плохое. Меня никто не знает и не видит, Каллен. Я живу и работаю, не выходя из тени. Но вашей фамилией подписаны все прошения и ходатайства. Если вы начнете копать в нехорошем месте, таком, как Сибрук, это может не понравиться каким-нибудь опасным типам.

— Тем более этим делом следует заняться, — с улыбкой отвечаю я.

Когда мы выходим из кафе, солнце уже взошло. На стоянке мы, не обращая ни на кого внимания, крепко обнимаемся и прощаемся. Я понятия не имею, куда отправится Фрэнки, и в этом заключается одно из тех его качеств, которые меня восхищают. Каждое утро он просыпается свободным, благодарит Бога за то, что ему повезло, садится в свой грузовой пикап последней модели с просторной кабиной и едет туда, куда пожелает.

Его умение чувствовать себя свободным придает мне сил делать то, что я делаю. Если бы не фонд «Блюститель», Фрэнки продолжал бы гнить в тюрьме.

Между Опеликой, штат Алабама, и Саванной нет прямой дороги. Мне приходится съехать с федерального шоссе, и я начинаю кружить по центральной части штата Джорджия, пробираясь по двухрядным местным трассам, которые в утренние часы становятся более загруженными. Я уже бывал здесь раньше. За последние десять лет я исколесил почти все дороги на территории так называемого Пояса Смерти — от Северной Каролины до Техаса. Однажды едва не взялся за дело в Калифорнии, но его забраковала Вики. Я не люблю аэропорты, и к тому же фонд «Блюститель» не смог бы профинансировать мои перелеты туда-сюда. В общем, я много времени провожу за рулем, выпивая в дороге большое количество черного кофе и слушая аудиокниги. При этом периоды долгих размышлений у меня нередко чередуются с приступами лихорадочных созвонов по сотовому телефону.

Добравшись до какого-то небольшого городка, я проезжаю мимо суда округа и вижу троих молодых юристов. Одетые в свои лучшие костюмы, они входят в здание, явно собираясь принять участие в очередном процессе или обсуждении каких-нибудь важных вопросов. Не так уж много лет назад одним из них мог бы быть я.

Мне было тридцать лет, когда я впервые прекратил заниматься юриспруденцией, и тому была серьезная причина.

Фонд «Блюститель» занимает крохотное угловое помещение в здании склада, находящегося на Брод-стрит в городе Саванна. Остальную территорию громадного строения арендует компания по настилу полов и установке перекрытий, которую Вики продала много лет назад. При этом она все еще владеет помещением склада и сдает его своим племянникам, ведущим бизнес. Львиную долю денег, которую Вики получает в качестве арендной платы, поглощает фонд.

Когда я паркую машину и направляюсь в офис фонда, уже наступает полдень. Секретаря, встречающего посетителей, у нас нет, да и красивой приемной, которая могла бы произвести на клиента впечатление, тоже. И это понятно: все наши клиенты сидят в тюрьме. К тому же секретарей мы просто не можем себе позволить. Мы сами набираем тексты, создаем и ведем архивы, договариваемся о встречах, отвечаем на телефонные звонки, варим кофе и выносим мусор.

Во время ланча Вики обычно наскоро перекусывает в компании своей матери, которая работает в доме престарелых, расположенном чуть дальше на той же улице. Сейчас в ее идеально чистом кабинете никого нет. Я бросаю взгляд на стол Вики — бумаги на нем все до единой разложены в образцовом порядке. Позади стола на невысоком комоде стоит цветная фотография Вики и ее покойного мужа. Он построил бизнес, а когда умер в еще молодом возрасте, Вики взяла дело в свои руки и руководила им как настоящий тиран — пока не испытала глубокого разочарования в нашей судебно-юридической системе и не основала фонд «Блюститель».

По другую сторону коридора расположен кабинет Мэйзи Раффин, директора по судебным тяжбам. Она — наш мозговой центр. Ее тоже нет за столом — наверное, отвозит куда-нибудь детей. У Мэйзи их четверо, и в дневное время некоторые из них частенько шныряют по помещениям фонда. Вики, как только начинается рабочее время, спокойно, но решительно закрывает свою дверь. То же самое делаю и я, если присутствую в офисе, хотя это бывает нечасто. Когда четыре года назад мы нанимали на работу Мэйзи, у нее было два не подлежащих обсуждению условия. Первым было разрешение на то, чтобы в случае необходимости ее дети имели возможность находиться у нее в кабинете. Она лишь изредка могла позволить себе платить няне. Вторым условием была зарплата. Для выживания Мэйзи требовалось 65 тысяч долларов в год — и ни центом меньше. Это больше, чем получаем мы с Вики вместе взятые. Но нам не надо растить и воспитывать детей, так что уровень наших окладов нас не слишком волнует. В итоге мы приняли оба условия, так что Мэйзи и сейчас остается самым высокооплачиваемым сотрудником в нашей команде.

И она сто́ит своих денег. Мэйзи выросла в Атланте, причем в весьма неблагоприятных условиях. Порой ей приходилось вести жизнь бездомной, хотя она не любит вспоминать о тех временах. Благодаря интеллектуальным способностям Мэйзи на нее обратил внимание один из учителей средней школы и принял участие в ее судьбе. Мэйзи экстерном окончила Морхаус-колледж и юридический факультет университета Эмори, причем получая максимальную стипендию и сдав почти все экзамены с наивысшими оценками. После этого она отвергла предложения о найме от крупных юридических фирм и пошла работать на благо своих чернокожих братьев — в Фонд юридической защиты при Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения. Однако карьера Мэйзи там рухнула, когда развалился ее брак. Один из моих друзей упомянул о ней, узнав, что мы ищем еще одного юриста.

Весь нижний этаж — пространство, где царят эти две незаурядные женщины, Вики и Мэйзи. Находясь в фонде, большую часть времени я провожу на втором этаже, там расположена захламленная комнатушка, которую я называю своим кабинетом. По другую сторону коридора находится конференц-зал, но мероприятия соответствующего масштаба в фонде проводятся редко. Порой мы используем его для проведения процедуры снятия показаний и для встреч с освобожденными из тюрьмы и их родственниками.

Я вхожу в конференц-зал и включаю свет. В центре комнаты стоит длинный, овальной формы обеденный стол, который я купил на «блошином» рынке за 100 долларов. Вокруг него теснится десяток разномастных стульев, их мы добавили к нашей мебели за несколько последних лет. Несомненно, обстановке нашего конференц-зала недостает стиля и вкуса, однако это с лихвой компенсируется тем, что он выглядит весьма оригинально. На одной стене вытянулся ряд из восьми увеличенных и взятых в рамки цветных фотографий бывших заключенных, которые были освобождены из тюрьмы, поскольку нам удалось доказать их невиновность. Это — наша «Стена Славы». Начинается ряд с фото Фрэнки. Улыбающиеся лица людей на снимках — главный итог нашей деятельности. Достигнутые успехи вдохновляют нас на то, чтобы и дальше потихоньку гнуть свою линию, сражаясь с системой и борясь за торжество справедливости.

Да, фотографий всего восемь. А между тем нашей помощи ждут тысячи людей. Наша работа никогда не закончится, и хотя существующая ситуация может кого угодно привести в уныние, она содержит в себе и мощную мотивацию.

На противоположной стене висят пять фото размером поменьше — на них наши нынешние клиенты. Все они сняты прямо в тюремной одежде. Дьюк Рассел отбывает срок в Алабаме. Шаста Брили сидит в Северной Каролине. Билли Рэйберн — в Теннесси. Кертис Уоллес — в Миссисипи. Литтл Джимми Флэглер — в Джорджии. Трое афроамериканцев, двое белых, четверо мужчин и одна женщина. Цвет кожи и пол в нашей работе не имеют никакого значения. Еще на стенах комнаты вывешены взятые в рамки фотографии из газет, на них запечатлены знаменательные моменты — как мы выводим наших клиентов, невиновность которых доказана, из зданий тюрем. На большинстве этих снимков есть я, а также другие юристы, помогавшие нашему фонду. На некоторых можно видеть Мэйзи и Вики. Улыбки на всех этих фото удивительно заразительные.

Я взбираюсь по лестнице в свой «пентхаус». Дело в том, что я живу в помещении фонда — в трехкомнатной квартире на верхнем этаже. Не буду описывать ее обстановку. Достаточно сказать, что две женщины, так или иначе присутствующие в моей жизни, Вики и Мэйзи, и близко не подойдут к моему жилищу. В среднем я ночую здесь раз десять в месяц, так что нетрудно представить себе кавардак и запустение, царящие внутри. Однако следует признать, что, если бы я находился там постоянно, грязи и беспорядка было бы еще больше.

Я принимаю душ в своей тесной ванной комнатке и падаю на кровать.

Сибрук расположен в сельской глуши штата Флорида, вдали от быстро застраивающихся современных городов и загородных агломераций, в которых любят селиться пенсионеры. Тампа находится в двух часах езды к югу, Гейнсвилл — в часе к востоку. Хотя из Сибрука до залива можно доехать всего за сорок пять минут, местный участок побережья никогда не привлекал внимания девелоперских компаний, славящихся маниакальным стремлением застроить все, что только можно. Сам Сибрук с населением в 11 тысяч человек находится на территории округа Руис, в самом центре коммерческой активности захолустного региона. Отток людей в последнее время немного сдерживался интересом к этому месту пенсионеров. Их привлекает возможность найти здесь дешевое жилье на стоянках домов-автоприцепов. Мэйн-стрит, главная улица Сибрука, еще кое-как держится на плаву, однако и на ней есть несколько пустующих зданий. Зато на окраине городка имеется довольно много просторных домов, выставленных на продажу с большой скидкой. Местное здание суда — красивое строение в испанском стиле — выглядит весьма ухоженным, и в нем кипит жизнь. На ниве юридических услуг в округе Руис подвизаются примерно две дюжины адвокатов.

Двадцать два года назад один из них был найден мертвым в своем офисе, и впервые Сибрук за всю свою историю на несколько месяцев попал в заголовки газет. Юриста звали Кит Руссо, на момент смерти ему было тридцать семь лет. Его тело нашли позади стола, все вокруг было залито кровью. Юристу дважды выстрелили в голову из дробовика 12-го калибра, и от лица убитого почти ничего не осталось. Фотографии с места преступления выглядели ужасно и вызывали тошноту, по крайней мере у присяжных. В роковой для него декабрьский вечер Кит Руссо работал один у себя в кабинете. Незадолго до его смерти в здании отключилось электричество.

Кит занимался в Сибруке юридической практикой в течение одиннадцати лет вместе со своей женой и партнером Дианой Руссо. Детей у супругов не было. В течение первых нескольких лет работы совместной фирмы они напряженно трудились как юристы широкого профиля, не имеющие определенной специализации. Но при этом оба мечтали подняться на более высокий профессиональный уровень, уйдя от скуки составления завещаний и документов на право собственности и оформления разводов по обоюдному согласию сторон. Им хотелось стать судебными адвокатами и занять место в правоохранительной системе штата, что сулило большие выгоды. Однако конкуренция в этой сфере была исключительно острой. Так или иначе, супруги пытались зацепиться за какие-нибудь крупные дела.

Когда ее мужа убили, Диана находилась в парикмахерском салоне. Его тело она обнаружила через три часа после смерти супруга, забеспокоившись из-за того, что он не пришел вовремя домой и не отвечал на телефонные звонки. После похорон Диана практически перестала с кем-либо общаться и в течение нескольких месяцев носила траур. Офис фирмы закрыла, здание продала, а вскоре продала и дом и вернулась в Сарасоту, откуда была родом. Диана получила 2 миллиона долларов по страховке и унаследовала долю Кита в их совместных активах. Полис страхования жизни, который в свое время купил ее супруг, как и все обстоятельства его приобретения, тщательно рассмотрели в ходе расследования, но ни к чему не пришли. С самого начала брака супруги были горячими сторонниками страхования жизни. Такой же полис, как у мужа, имела и сама Диана.

Поначалу в деле не было подозреваемых — до тех пор, пока Диана не упомянула Куинси Миллера, в прошлом клиента юридической фирмы супругов Руссо, которому когда-то очень не понравилось, как с ним обошлись в компании. За четыре года до убийства Кит занимался делом о разводе Куинси, и клиент остался крайне недоволен результатом. Судья назначил ему в качестве алиментов гораздо более крупную сумму, чем Куинси, вероятно, мог себе позволить, и это разрушило его жизнь. Когда Куинси вдобавок ко всему еще и не сумел выплатить адвокату гонорар, Кит прекратил заниматься его делом и отказался представлять его интересы, а к этому времени истек срок подачи апелляции. Куинси получал неплохие деньги, работая водителем грузовика в местной транспортной компании, но потерял место после того, как его бывшая жена завела против него дело о неисполнении финансовых обязательств. Не имея возможности платить, он объявил себя банкротом и в итоге сбежал. Куинси поймали, вернули в Сибрук и бросили за неуплату алиментов в тюрьму, где он просидел три месяца, прежде чем судья освободил его. Куинси снова сбежал, был арестован в Тампе за продажу наркотиков и отсидел год, после чего его выпустили условно-досрочно.

Неудивительно, что во всех своих бедах Куинси Миллер винил Кита Руссо. Большинство юристов города считали, что в данном случае Кит мог бы проявить больше решительности, отстаивая интересы своего клиента. Кит же терпеть не мог заниматься разводами и считал такой вид деятельности унизительным для юриста, мечтающего о резонансных судебных делах. По словам Дианы, Куинси по меньшей мере дважды приезжал к офису фирмы, угрожал ее служащим и требовал встречи со своим бывшим адвокатом. Правда, нигде не было зафиксировано, чтобы кто-то вызвал полицию. Диана также заявила, что Куинси звонил с угрозами на их с мужем домашний телефон, но супруги не сочли это достаточным основанием для того, чтобы сменить номер.

Орудие убийства так и не было найдено. Куинси поклялся, что у него никогда не было дробовика, однако его бывшая жена сообщила полицейским, что, по ее мнению, он у него имелся. Перелом в деле наступил через две недели после убийства, когда полиция конфисковала машину Куинси, предварительно заручившись ордером на ее обыск. В багажнике автомобиля нашли фонарик, на линзе которого были обнаружены крошечные пятнышки некоего вещества. Возникло предположение, что это кровь. Куинси утверждал, будто он этого фонарика никогда раньше не видел, но, опять-таки, его бывшая супруга заявила, что вещь принадлежит ему.

Быстро возникла рабочая версия, и вскоре было объявлено, что преступление раскрыто. Полицейские пришли к выводу, что Куинси тщательно спланировал нападение и выждал момент, когда Кит останется один и задержится в офисе допоздна. По версии следствия, Куинси отключил в здании электричество, испортив счетчик, расположенный позади строения, и вошел через незапертую дверь черного хода. Поскольку Куинси приходилось несколько раз бывать в офисе Кита, он хорошо знал, где ему следует искать свою жертву. Воспользовавшись фонариком, Куинси ворвался в кабинет Руссо, произвел два выстрела из дробовика и покинул место преступления. Учитывая, что кровь забрызгала все вокруг, представлялось логичным, что она могла попасть на многие предметы в кабинете.

В двух кварталах от места преступления наркоманка Кэрри Холланд, находившаяся на боковой улочке, видела, как чернокожий мужчина быстро бежит прочь от того места, где произошло убийство. В руках он держал нечто похожее на палку, но что именно, она не разглядела. Куинси Миллер действительно чернокожий. При этом 80 процентов населения Сибрука составляют белые, 10 процентов — чернокожие и еще 10 — выходцы из Латинской Америки. Опознать Куинси Кэрри не смогла, но поклялась, что он такого же роста и сложения, как тот мужчина, которого она видела в день убийства.

Адвокату, назначенному для защиты интересов Куинси Миллера, удалось добиться передачи рассмотрения дела в другой суд. Процесс состоялся в соседнем округе. Жюри на 83 процента состояло из белых. Чернокожий в его составе был всего один.

Содержательная суть процесса так или иначе вращалась вокруг фонарика, обнаруженного в багажнике машины Куинси. Судмедэксперт из Денвера засвидетельствовал, что, учитывая положение тела, место, с которого, видимо, были произведены выстрелы из дробовика, рост убитого и убийцы, а также количество крови, забрызгавшей стены, пол, книжные полки и комод, он совершенно уверен, что фонарик в момент убийства находился на месте преступления. Таинственные пятнышки на линзе были квалифицированы как «мельчайшие брызги крови». Они были слишком малы, чтобы можно было провести анализ, и их совпадение с параметрами крови Кита установлено не было. Однако, нисколько не смущаясь данным обстоятельством, эксперт сообщил присяжным, что пятнышки — это определенно следы крови. Здесь следует особо отметить, что, как признал сам эксперт, самого фонарика он не видел, но «всесторонне» изучил его цветные фотографии, сделанные представителями следствия. Фонарик же за несколько месяцев до судебного процесса вообще исчез.

Диана с уверенностью засвидетельствовала, что ее муж хорошо знал своего бывшего клиента Куинси Миллера и панически боялся его. По ее словам, супруг много раз признавался ей, что испытывает страх перед Куинси. И порой даже носил при себе пистолет.

Показания против Куинси дала и Кэрри Холланд, причем весьма подробные. Однако она все же не указала на него прямо как на убийцу. Отрицала, что ее принудили свидетельствовать в пользу стороны обвинения, и отказалась признать, что ей предлагали в качестве компенсации некие поблажки при рассмотрении выдвинутого против нее обвинения в хранении наркотиков.

Пока Куинси ждал суда, его перевезли в тюрьму в Гейнсвилле. Не были даны никакие объяснения по поводу того, зачем был нужен этот перевод. Куинси провел там неделю, после чего его снова вернули в Сибрук. Однако пока он находился в гейнсвиллской тюрьме, его держали в одной камере с осведомителем Зеке Хаффи. Впоследствии тот засвидетельствовал, что Куинси хвастался совершенным убийством и расценивал его как повод для гордости. Было установлено, что Хаффи известны детали преступления — в частности, калибр использованного дробовика и то, сколько выстрелов из него было произведено. Еще бо́льшую убедительность его показаниям перед жюри присяжных придало то, что, по словам Хаффи, Куинси со смехом рассказывал ему, как на следующий день после совершения преступления поехал на машине на побережье и выбросил дробовик в залив.

Следователь из полиции штата показал, что отпечатков пальцев Куинси ни на месте преступления, ни на металлическом шкафу электросчетчика обнаружено не было. Он объяснил это тем, что «вероятно, преступник действовал в перчатках».

Свои показания, а также большие цветные фотографии с места преступления представил присяжным и патологоанатом. Адвокат защиты выступил резко против использования снимков в качестве улик, заявив, что они способны оказать давление на жюри, склонить его участников к необоснованным выводам и даже произвести на них подстрекающий эффект. Однако судья все же позволил приобщить фото к доказательной базе. Некоторые присяжные заседатели были явно шокированы страшными снимками. На них Кит был запечатлен весь в крови и фактически без лица. По поводу причины смерти у тех, кто видел эти фотографии, не могло остаться никаких сомнений.

Из-за того, что у Куинси Миллера уже имелись проблемы с законом и уголовное прошлое, он не давал показаний в ходе процесса. Его назначенному судом адвокату, молодому, неопытному юристу Тайлеру Таунсенду, на тот момент не было еще и тридцати лет. Тот факт, что прежде ему ни разу не доводилось защищать клиента, обвиняемого в убийстве при отягчающих обстоятельствах, в обычной ситуации должен был послужить основанием для апелляции. Но не в случае с делом Куинси Миллера. Впрочем, Таунсенд защищал своего клиента очень старательно, весьма энергично проводя перекрестные допросы свидетелей и подвергая сомнению каждую улику, предъявляемую стороной обвинения. Он постоянно вступал в споры с экспертами и критиковал их выводы, указывал на пробелы в их версиях, насмехался над управлением шерифа, сотрудники которого умудрились потерять самую главную улику — фонарик. Таунсенд размахивал цветными фотографиями фонарика перед присяжными и допытывался, можно ли с уверенностью утверждать, что мельчайшие пятнышки на стекле осветительного прибора — это именно брызги крови. Он открыто поднял на смех Кэрри Холланд и Зеке Хаффи и назвал их лжецами. Предположил, что Диана Руссо вовсе не безутешная вдова, и даже заставил ее расплакаться во время перекрестного допроса, что, впрочем, было не так уж трудно. Судья в ходе процесса многократно делал ему предупреждения, но это не производило на Тайлера Таунсенда никакого впечатления — он продолжал действовать в своей манере. Адвокат так рьяно сражался за клиента, что присяжные зачастую даже не могли скрыть презрения к нему. Процесс окончательно стал скандальным после того, как молодой Тайлер Таунсенд открыто раскритиковал представителей офиса прокурора, выступил с обличительной речью в адрес свидетелей обвинения и оскорбил судью.

При этом защита представила имевшееся у ее клиента алиби. Согласно показаниям Валери Купер, в момент, когда было совершено убийство, Куинси Миллер был у нее. Женщина, о ком идет речь, была матерью-одиночкой, проживавшей в городке Эрнандо, который находится в часе езды от Сибрука. Валери познакомилась с Куинси в баре. Между ней и Куинси возникли близкие отношения; они то затухали, то возобновлялись. Валери заявила, что совершенно уверена: во время убийства Кита Куинси был рядом с ней. Однако, когда она заняла место в ложе для свидетелей и стала давать показания, обвинению удалось ее запугать, и ее выступление выглядело неубедительным. А когда представитель офиса прокурора сообщил, что Валери Купер привлекалась к ответственности за наркотики, она сломалась и отказалась от своих показаний.

Страстное заключительное выступление Тайлер Таунсенд построил на тезисе, согласно которому, держа в руке одновременно дробовик 12-го калибра и фонарик, почти невозможно произвести один за другим два выстрела в голову человека и оба раза попасть в цель. Казалось, присяжные, в большинстве своем жители сельской местности, это понимали, однако данное обстоятельство практически не меняло дела. Умоляя присяжных вынести оправдательный вердикт, Тайлер даже прослезился.

Но у него ничего не получилось. Жюри без долгих размышлений сочло Куинси виновным в убийстве. Вопрос о его наказании оказался более сложным — тут присяжные заколебались. Наконец после двух дней упорных и жарких дискуссий единственный чернокожий член жюри предложил назначить осужденному наказание в виде пожизненного тюремного заключения без права условно-досрочного освобождения. В итоге такое решение и было принято, хотя одиннадцать белых присяжных были разочарованы тем, что не смогли настоять на вынесении смертного приговора.

По делу Куинси одна за другой подавались апелляции — и всякий раз на всех уровнях судебной системы вынесенный ему приговор единогласно подтверждался. Осужденный пытался доказать свою невиновность уже в течение двадцати двух лет, но никто его и слушать не хотел.

Молодой Тайлер Таунсенд был сломлен поражением и после него так и не сумел построить карьеру адвоката. Городок Сибрук был настроен против него, и его так толком и не сформировавшаяся адвокатская практика сошла на нет. Вскоре после того, как череда его апелляций была отклонена, он сдался и уехал в Джексонвилл, где сначала начал работать на полставки как общественный защитник, а затем и вовсе перестал заниматься юриспруденцией и ушел в другую сферу деятельности.

Фрэнки нашел Таунсенда в Форт-Лодердейле, где он, похоже, вполне счастливо живет с семьей и хорошо зарабатывает, успешно занимаясь девелопментом бизнес-центров вместе со своим тестем. Чтобы войти с ним в контакт, потребуется проявить осторожность и все тщательно продумать — к счастью, мы это умеем.

Диана Руссо в Сибрук никогда не возвращалась и, насколько нам известно, замуж больше не вышла, хотя мы в этом не уверены. Вики сотрудничает с одной частной компанией, связанной с вопросами безопасности, которую мы порой нанимаем для выполнения отдельных поручений. С ее помощью год назад Диану удалось найти на острове Мартиника. Если еще заплатить нашим наемным «шпионам», они могут копнуть глубже и предоставить нам больше информации. Однако на данный момент этот расход вряд ли себя оправдает. Попытки побеседовать с Дианой, скорее всего, будут потерей времени.

Наша цель — освободить из тюрьмы Куинси Миллера. Найти настоящего убийцу для нас не является приоритетом. Чтобы решить главную задачу, мы должны развалить версию государственного обвинения. Раскрытие же преступления — дело других людей, хотя можно смело сказать, что через двадцать два года после вынесения приговора этим никто не занимается. Штат Флорида признал обвиняемого виновным и вынес ему приговор. А правда никого не интересует.

Последние восемь лет Куинси провел в тюрьме под названием Коррекционный институт Гарвина. Она находится вблизи небольшого городка Пекэм, располагающегося в сельской местности, примерно в часе езды на север от Орландо. Впервые я побывал там четыре месяца назад — в качестве священника, удовлетворяющего духовные нужды заключенных. Тогда на мне была старая черная рубашка со стоячим воротничком. Приходится удивляться, насколько больше уважения я вызываю у окружающих как священник, чем как юрист, по крайней мере, в тюрьмах и их окрестностях.

Воротничок я надел и сегодня — чтобы запутать охрану. Вики подготовила все необходимые бумаги, и в них я оформлен как адвокат Куинси. Дежурный у входа внимательно изучает документы, смотрит на мой стоячий воротничок. У него явно возникают вопросы, но он слишком сбит с толку, чтобы их задавать. Я достаю свой мобильный телефон, прохожу через сканеры, а затем целый час жду в мрачном помещении для посетителей, просматривая местные таблоиды и в который раз с грустью размышляя о том, куда катится мир. Наконец за мной приходят. Следуя за охранником, я выхожу из первого здания тюрьмы и шагаю по дорожке, обрамленной с одной стороны забором и несколькими рядами колючей проволоки. Много раз мне приходилось бывать в качестве посетителя в тюрьмах, и их вид изнутри меня уже не шокирует. При том что заведения пенитенциарной системы отличаются друг от друга, между ними есть некое сходство: все они состоят из приземистых бетонных зданий квадратной и прямоугольной формы, без окон; во внутренних двориках, предназначенных для прогулок, толкутся, убивая время, мужчины в одинаковых тюремных робах. На вышках по периметру стоят охранники — они взирают на меня с презрением, потому что я здесь всего лишь посетитель, пытающийся чем-то помочь мерзавцам, которых они стерегут. Мы входим в другое здание и оказываемся в просторной комнате с целым рядом маленьких кабинок, отгороженных от основного помещения сверхпрочным пластиком. Охранник открывает дверь в одну из них, и я шагаю внутрь.

Куинси уже на месте, по ту сторону толстой пластиковой преграды. Дверь за мной закрывается, и мы остаемся наедине. Чтобы как можно больше затруднить общение во время визитов, отверстий в перегородке нет, и нам приходится разговаривать с помощью массивных телефонов, изготовленных по меньшей мере три десятилетия назад. Если я захочу передать своему клиенту какой-нибудь документ, мне придется вызывать охранника, который сначала изучит бумагу, а затем отправится в другую, отделенную барьером часть помещения.

Куинси улыбается и постукивает кулаком по разделяющему нас пластмассовому щиту. Я приветствую его таким же образом — это заменяет рукопожатие. Моему клиенту сейчас пятьдесят один год, но, если бы не седина в волосах, он вполне мог бы сойти за сорокалетнего. Ежедневно Куинси тренируется со штангой и гантелями, занимается карате, старается ограничивать себя в дрянной тюремной пище и остается стройным и подтянутым. И еще он увлекается медитацией. Сняв трубку своего телефона, Куинси говорит в нее:

— Мистер Пост, хочу поблагодарить вас за то, что вы взялись за мое дело.

Глаза Куинси сразу наполняются слезами, а голос срывается. В течение последних пятнадцати лет у него не было ни адвоката, ни какого-либо законного представителя — вообще никого. Никто на свете не предпринимал попыток доказать его невиновность. Из собственного уже весьма богатого опыта я знаю, что одно только это для невинно осужденного — почти невыносимая ноша, гнетущая его душу. Порочная, прогнившая судебная система упрятала человека в тюрьму, и нет никого, кто бросил бы ей вызов. Заключенному в таких случаях тяжело примириться уже с тем фактом, что его, не совершившего преступления, осудили. Если же никто не пытается доказать его правоту, он чувствует себя совершенно беспомощным.

— Не стоит благодарности, — говорю я. — Для меня честь находиться здесь. Большинство моих клиентов называют меня просто Пост, так что обойдемся без «мистера».

Человек по ту сторону прозрачного пластикового барьера снова улыбается.

— Договорились. А я просто Куинси.

— Все бумаги подготовлены, так что я официально в деле. Есть по этому поводу какие-нибудь вопросы?

— Да. Вы больше похожи на священника. Почему на вас этот воротничок?

— Я методистский священник, и воротничок иногда помогает мне добиться более уважительного отношения.

— Когда я был ребенком, у нас был пастор, он тоже носил такую штуку. Никогда не понимал, зачем он это делал.

Раньше Куинси Миллер посещал африканскую методистскую церковь, а священники этого религиозного направления действительно носят стоячие воротнички. Став подростком, он отошел от религии и в церковь ходить перестал. В восемнадцатилетнем возрасте женился на своей подружке, потому что она забеременела. Брак оказался непрочным, но у супругов, кроме первенца, успели родиться еще двое детей. Мне известны их имена, адреса и места работы, и я знаю, что они ни разу не общались с отцом после суда над ним. Бывшая жена дала свидетельские показания против него. Куинси Миллера навещает только его единственный брат Марвис. Он делает это раз в месяц и порой присылает Куинси небольшие денежные переводы.

Куинси рад тому, что жив. Ему спас жизнь единственный чернокожий, входивший в состав жюри присяжных. Если бы не он, Куинси отправился бы в камеру смертников, причем в то самое время, когда в штате Флорида весьма активно приводили в исполнение смертные приговоры.

Досье фонда «Блюститель» на Куинси объемное, как на всех заключенных, дела которых мы изучаем. Мы знаем о нем все, что только можно было выяснить.

— Так чем мы сейчас займемся, Пост? — с улыбкой интересуется он.

— Нам надо проделать большую работу. Начнем с места преступления и все изучим.

— Но ведь прошло очень много времени.

— Это правда, но, хотя Кит Руссо мертв, люди, дававшие показания против вас, пока живы. Мы разыщем их, попытаемся заручиться их доверием и послушаем, что они скажут теперь.

— А как насчет того осведомителя?

— Знаете, это удивительно, но наркотики до сих пор не убили его. Хаффи снова в тюрьме, на сей раз в штате Арканзас. Он провел за решеткой девятнадцать из своих сорока лет — и все из-за дури. Я съезжу с ним повидаться.

— Вы ведь не ждете, что он признается, что солгал, верно?

— Все может быть. Когда имеешь дело с тюремными осведомителями, ничего нельзя сказать наверняка. Бывает и так, что профессиональные лжецы отказываются от своего вранья. За все время пребывания за решеткой этот тип снабжал обвинение ложными доносами по меньшей мере еще по пяти делам — и все это ради того, чтобы договориться с копами. Однако он ничего не выиграет, если будет придерживаться версии, которую озвучил присяжным во время процесса над вами.

— Никогда не забуду, как привели этого парня — всего такого чистенького, в белой рубашке и галстуке. Я его поначалу даже не узнал. Ведь с тех пор, как мы сидели с ним в одной камере, прошло несколько месяцев. Когда он начал рассказывать про то, что я якобы признался ему в убийстве, мне захотелось заорать на него. Было ясно, что детали преступления ему сообщили копы — и про то, что в здании отключили электричество, и про то, что убийца использовал фонарик, и про многое другое. Да что там — про все. Все, что он сказал, было враньем — от первого до последнего слова. Я тогда сидел, слушал Хаффи и думал: «Господи, ведь этот парень поклялся говорить только правду. Судья должен делать так, чтобы все свидетели говорили правду. А прокурор знает, что его свидетель лжет. Ему прекрасно известно, что этот тип заключил сделку с копами, чтобы спасти свою задницу. Все это знают — кроме болванов-присяжных».

— Мне стыдно это говорить, но подобное случается постоянно, Куинси. В этой стране тюремные осведомители каждый день занимаются лжесвидетельством. В других цивилизованных странах им запрещено давать показания — но не у нас.

После моих слов Куинси закрывает глаза и качает головой, а затем произносит:

— Что же, когда увидите этот кусок дерьма, скажите ему, что я о нем еще не забыл.

— Если вы будете думать о мести, делу это не поможет, Куинси. Вы только себе нервы истреплете.

— Наверное. Но у меня много времени, а потому я могу размышлять о разных вещах. Вы собираетесь поговорить с Джун?

— Если она согласится мне что-нибудь сообщить.

— Готов побиться об заклад, что откажется.

Бывшая жена Куинси снова вышла замуж через три года после процесса над ним, затем развелась, потом вступила в брак еще раз. Фрэнки нашел ее — выяснилось, что она живет в Таллахасси и зовут ее теперь Джун Уокер. Судя по всему, ей удалось как-то наладить свою жизнь, связав ее с Отисом Уокером, электриком, работающим в студенческом городке университета штата Флорида. Живут супруги в районе, где селятся главным образом представители среднего класса, причем преобладают чернокожие. У Уокеров один общий ребенок. Еще у Джун пятеро внуков от детей, рожденных ею в первом браке, — внуков, которых Куинси, их дед, ни разу не видел даже на фото. После суда ему не доводилось встречаться и со своими тремя детьми — в его памяти они остались малышами, в этом смысле время для него будто остановилось.

— А почему бы ей со мной не поговорить? — произношу я.

— На суде она тоже наврала. Слушайте, Пост, они ведь все лгали, верно? Даже эксперты.

— Что касается экспертов, то я не уверен, что они врали намеренно. Скорее просто не имели никакой научной подготовки и не были компетентными специалистами.

— Да какая разница! Вы только подумайте. Черт побери, я отлично знаю, что Джун солгала. Она наврала насчет дробовика и фонарика. И еще когда сказала присяжным, что я находился где-то в городе в ночь убийства.

— А почему она это сделала, Куинси?

Он с недоверчивым видом качает головой, словно мой вопрос кажется ему глупым. Куинси откладывает трубку телефона, трет пальцами глаза и опять подносит трубку к лицу.

— Между нами ведь была война, Пост. Нам не следовало вступать в брак, а потом обоим чертовски нужен был развод. Во время процедуры развода Руссо здорово мне напакостил, а вскоре выяснилось, что я не могу платить алименты. Моя бывшая не работала и едва сводила концы с концами. Когда я начал задерживать выплаты, она стала подавать на меня в суд — иск за иском. Развод был тяжелым, но то, что последовало за ним, оказалось в сто раз тяжелее. Мы все больше ненавидели друг друга. Когда меня арестовали за убийство, я уже задолжал по платежам тысяч сорок баксов. Наверное, и сейчас все это на мне висит — хоть снова со мной тяжбу затевай, черт побери.

— Значит, жена хотела вам отомстить?

— Да она меня просто ненавидела. У меня никогда не было дробовика, Пост. Проверьте по документам.

— Мы это уже сделали. Действительно, все чисто.

— Вот видите.

— Однако документы в таких вопросах большого значения не имеют, особенно в этом штате. Есть сотня способов раздобыть оружие без всяких бумаг.

— Кому вы верите, Пост, мне или этой лживой бабе?

— Если бы я не верил вам, Куинси, меня бы здесь не было.

— Да. Ну, насчет дробовика я как-то еще могу понять, но почему она соврала насчет фонарика? Я его прежде никогда не видел. Черт, они ведь даже не смогли предъявить его на суде.

— Ну, если допустить, что ваш арест, судебный процесс над вами и вынесенный вам приговор были звеньями некоего плана, цель которого состояла в том, чтобы подставить невинного человека, то приходится сделать вывод, что полиции нужно было заявление Джун о том, что фонарик принадлежал вам. А ее мотивом была ненависть.

— А как бы я смог заплатить то, что задолжал, находясь в камере смертников?

— Важный вопрос. Вы, видимо, хотите, чтобы я проник в ее сознание?

— Ох, не надо, не делайте этого. Она же, черт бы ее побрал, чокнутая на всю голову.

Мы оба смеемся. Куинси встает, потягивается и спрашивает:

— Сколько времени вы сегодня будете здесь, Пост?

— Три часа.

— Знаете что, Пост? Площадь моей камеры шесть на десять футов. То есть примерно такая же, как у этой каморки, в которой мы с вами сейчас находимся. Мой сокамерник — белый парень. Он тоже откуда-то из южных штатов, сидит за наркотики. Неплохой человек. Не худший вариант, когда речь идет о сокамернике. Но вы можете представить, что это такое — постоянно, день за днем, год за годом находиться в клетке рядом с другим человеком?

— Нет.

— Конечно, поначалу мы с ним вообще не разговаривали, больше года ни словом не обмолвились.

— Почему?

— Мы друг друга терпеть не могли. Нет, в принципе, я ничего не имею против белых, Пост, но между ними и нами, чернокожими, много различий. Взять хотя бы музыку. Я слушаю Мотаун, а ему нравится эта чушь — кантри. Моя койка всегда аккуратно заправлена — прямо конфетка. А этот тип — настоящий неряха. Я к наркотикам даже не притрагиваюсь. Он — часто обдолбанный. Ладно, не буду больше об этом, Пост. Извините, что вообще затронул эту тему. Сам ненавижу нытиков. Я рад, что вы здесь, Пост. Вы даже не представляете насколько.

— Для меня честь быть вашим адвокатом, Куинси.

— Но почему? Вы ведь не так чтобы очень много зарабатываете? То есть, я хочу сказать, представляя интересы таких людей, как я, больших денег не сделаешь.

— По-моему, вопрос о гонораре мы не обсуждали. Или я ошибаюсь?

— Пришлите мне счет. Тогда вы сможете подать на меня в суд.

Мы снова смеемся. Потом Куинси садится, держа трубку у уха.

— Нет, серьезно, кто вам платит?

— Я сотрудник некоммерческой организации — и да, мой доход действительно невелик. Но я работаю не ради денег.

— Да благословит вас бог, Пост.

— Согласно показаниям Дианы Руссо, вы по меньшей мере дважды приходили к ним в офис и угрожали Киту. Это правда?

— Нет. Когда я разводился, я несколько раз заходил к нему в офис, но перестал это делать, когда вопрос решился. Потом уже однажды, когда он не захотел говорить со мной по телефону, я отправился к нему на работу, размышляя о том, не прихватить ли с собой бейсбольную биту и не вышибить ли ему мозги. Но там внизу стояла дежурная, невысокая такая, и она сообщила мне, что Кита нет на месте, мол, он в суде. Это было вранье, поскольку его машина — дорогая, черный «Ягуар» — была припаркована позади здания. Я знал, что дежурная лжет, и собрался уже устроить скандал, но передумал, прикусил язык и ушел, и больше туда уже не возвращался. Клянусь, это правда, Пост. Диана наврала, как и все остальные.

— Еще она показала, что несколько раз вы звонили ей и Киту домой и угрожали ее мужу.

— Опять ложь. Телефонные звонки оставляют следы, Пост. Я не такой дурак. Мой адвокат, Тайлер Таунсенд, пытался добыть распечатки звонков в телефонной компании, но Диана не дала ему этого сделать. Он попробовал получить специальный ордер, однако не успел — процесс пошел слишком быстро. А после того, как меня осудили, судья ордер уже не выдал. В общем, те распечатки мы так и не получили. Кстати, вы разговаривали с Тайлером?

— Нет, но он в списке тех, с кем я собираюсь побеседовать. Мы знаем, где его найти.

— Хорошая работа, Пост, правда, хорошая. Этот молодой человек поверил мне и дрался, как черт, как настоящий бульдог. Я знаю, что у вас, юристов, плохая репутация, но этот Тайлер — отличный парень.

— Вы с ним как-то общаетесь?

— Уже нет. Столько времени прошло. В течение нескольких лет мы с Тайлером переписывались, а потом он бросил юриспруденцию. Однажды написал мне, что мое дело сломило его дух. Тайлер ведь знал, что я невиновен, и, когда проиграл процесс, просто перестал верить в систему правосудия. Он написал, что не хочет больше быть ее частью. Лет десять назад Тайлер был проездом в этих местах по каким-то делам и навестил меня. Я был очень рад его видеть, но его визит вызвал у нас обоих тяжелые воспоминания. Знаете, он даже расплакался.

— У него была версия по поводу того, кто мог быть настоящим убийцей?

Куинси опускает трубку и смотрит на потолок так, словно я задал не только сложный, но и небезопасный вопрос. Затем он снова подносит трубку к уху.

— Вы доверяете этим телефонам, Пост?

Прослушивать конфиденциальные переговоры между адвокатом и его клиентом запрещено законом, но подобное все же случается. Поэтому я качаю головой.

— Вот и я тоже, — кивает Куинси. — Но мои письма к вам находятся в надежном месте?

— Да.

Сотрудники тюремной администрации не имеют права вскрывать почту, касающуюся юридических вопросов, и мой опыт свидетельствует, что они этого не делают. Слишком уж легко заметить, что письма распечатывали.

Куинси знаками дает мне понять, что ответит на интересующий меня вопрос в очередном послании.

То, что, проведя двадцать два года в тюрьме, которая, по идее, должна служить надежной защитой от внешнего мира, Куинси Миллер все еще опасается за свою безопасность, — весьма красноречивый факт. Кита Руссо убили не просто так, а по какой-то серьезной причине. Не Куинси Миллер, а кто-то другой спланировал это преступление, четко и точно осуществил свой план и избежал наказания. Все, что последовало за этим, было продуманной схемой, направленной на то, чтобы подставить другого человека, и в ней были задействованы несколько заговорщиков. Что ж, все это совершили мозговитые люди, кто бы они ни были и где бы сейчас ни находились. Возможно, найти их не удастся, но, если бы я не считал, что мы сумеем доказать невиновность Куинси, я бы сейчас не сидел в помещении для свиданий с заключенными и не разговаривал бы с ним.

Да, те, кто все спланировал и осуществил, все еще на свободе, и Куинси по-прежнему думает о них.

Три часа проходят быстро. За это время мы успеваем поговорить на многие темы: о книгах (Куинси прочитывает две или три в неделю); о тех людях, которых мне уже удалось вызволить (моему собеседнику интересно все, что касается тех, кого наш фонд сумел освободить); о политике (мой клиент читает газеты и журналы и остается в курсе основных событий); о музыке (ему нравятся композиции, написанные в 60-х годах в Детройте и его окрестностях); о системе исправительных учреждений (Куинси очень не нравится, что в ней так мало делается для социальной реабилитации заключенных); наконец, о спорте (у моего клиента в камере есть маленький цветной телевизор, так что он может смотреть в прямом эфире соревнования и матчи — даже по хоккею). Когда охранник стучит в мою дверь, я прощаюсь с Куинси Миллером и обещаю, что вернусь. Мы снова символически соприкасаемся кулаками через прозрачный пластиковый экран, и мой клиент в очередной раз благодарит меня.

«Шевроле-импала», принадлежащий Отису Уокеру, находится на стоянке для сотрудников позади здания хозяйственной службы, которое расположено с краю университетского городка. Фрэнки, припарковавшись неподалеку, ждет. Машина Отиса 2006 года выпуска. Приобрел ее Отис уже с пробегом, а профинансировал покупку какой-то кредитный союз. У Вики есть все данные, которые только возможно было раздобыть. Вторая жена Отиса, Джун, ездит на «Тойоте»-седане, причем автомобиль не в залоге. Шестнадцатилетний сын Отиса и Джун пока не имеет водительских прав.

Вскоре после пяти Отис Уокер выходит из здания в компании двух коллег и направляется к автостоянке. Фрэнки вылезает из своей машины и делает вид, будто проверяет, не проколото ли у него одно из колес. Коллеги Отиса прощаются и идут к своим автомобилям. Сам Отис уже готов открыть переднюю дверь «Импалы» с водительской стороны, когда рядом с ним буквально из ниоткуда вдруг возникает Фрэнки со словами:

— Скажите, мистер Уокер, у вас найдется несколько секунд?

На лице Отиса сразу появляется выражение подозрительности, но Фрэнки — симпатичный чернокожий парень с приятной улыбкой, и к тому же Отис — не первый незнакомец, к кому он подошел.

— Наверное, — отвечает Уокер.

Фрэнки протягивает ему руку и произносит:

— Меня зовут Фрэнки Татум. Я дознаватель, работаю на одного юриста из Саванны.

Теперь подозрительность проступает на лице Отиса более явственно. Он открывает дверцу автомобиля, бросает в салон контейнер из-под ланча, снова захлопывает дверцу и нехотя цедит:

— Ну, дальше?

Фрэнки шутливым жестом поднимает руки, словно сдается, и продолжает:

— Я пришел с миром. Просто пытаюсь раздобыть информацию по одному старому делу.

С белым человеком после таких слов категорически отказались бы разговаривать, но Фрэнки действительно выглядит безобидно.

— Я слушаю, — произносит Отис.

— Уверен, ваша жена рассказывала вам о своем первом муже, Куинси Миллере.

При упоминании этого имени у Отиса слегка опускаются плечи, однако любопытство одерживает верх, и он решает продолжить разговор.

— Немногое, — кивает он. — Причем очень давно. А какое вы имеете отношение к Куинси?

— Юрист, на которого я работаю, представляет его интересы. Мы убеждены, что Куинси, осужденного за убийство, подставили, и пытаемся это доказать.

— Что ж, желаю успеха. Но только Куинси получил то, что заслужил.

— На самом деле это не так, мистер Уокер. Куинси невиновен, и он отсидел двадцать два года в тюрьме за преступление, которое совершил кто-то другой.

— Вы действительно в это верите?

— Я — да. И адвокат, на которого я работаю, тоже.

Отис на мгновение задумывается. За ним не числится никаких нарушений закона, он никогда не сидел в тюрьме, но его двоюродный брат мотает срок за нападение на офицера полиции. В белой Америке тюрьмы — это полезные учреждения, где плохие парни отбывают наказание за совершенные ими преступления. В Америке чернокожих тюрьмы предназначены для того, чтобы убрать часть цветного населения с улиц.

— Ну и кто же убил того адвоката? — интересуется Отис.

— Мы не знаем и, не исключено, не узнаем этого никогда. Однако все же пытаемся выяснить правду и вытащить Куинси из тюрьмы.

— Не уверен, что могу вам помочь.

— Но ваша жена может. На суде она дала свидетельские показания против Куинси. Наверняка она вам об этом рассказывала.

Отис пожимает плечами и оглядывается.

— Вероятно, но это было очень давно. Жена уже много лет не упоминала о Куинси.

— Я могу с ней поговорить?

— О чем?

— О ее показаниях. Она сказала неправду, мистер Уокер. Ваша жена заявила присяжным, что у Куинси был дробовик 12-го калибра. Именно он стал орудием убийства, однако дробовик этот принадлежал кому-то другому.

— Послушайте, я познакомился с Джун через несколько лет после убийства. И вообще-то до меня — и после Куинси — у нее был еще один муж. Я, так сказать, номер три, понимаете? Я знаю, что в молодости Джун приходилось тяжело, но сейчас у нас с ней все хорошо. Поэтому ей меньше всего нужны какие-то неприятности, связанные с Куинси Миллером.

— Я прошу вас помочь мне, Отис, только и всего. Менее чем в двух часах езды отсюда в тюрьме сидит наш брат, чернокожий. Белые полицейские, белый прокурор и белые присяжные обвинили его в том, что он убил белого адвоката. Но все было не так.

Отис сплевывает, прижимается к дверце автомобиля и скрещивает руки на груди. Фрэнки продолжает мягко настаивать:

— Послушайте, я сам отсидел в Джорджии четырнадцать лет за убийство, которое совершил кто-то другой. И я знаю, что это такое. Мне повезло, я смог выйти на свободу, но там осталось еще несколько невиновных заключенных. Таких парней, как вы и я. Нас много сидит в камерах. Правоохранительная система устроена так, что работает против нас, Отис. Мы только пытаемся помочь Куинси.

— Какое отношение ко всему этому имеет Джун?

— Она никогда не рассказывала вам про фонарик?

После секундной паузы Отис качает головой. Фрэнки же старается сделать так, чтобы беседа текла безостановочно.

— В деле фигурировал фонарик со следами крови. Копы сообщили, что он находился на месте преступления. Куинси этого фонарика в глаза не видел и уж тем более к нему не прикасался. Джун заявила присяжным, будто у него был похожий. Но это неправда, Отис. Неправда. Еще она сказала членам жюри, что в ночь убийства Куинси находился где-то в Сибруке. И это тоже ложь. Он был в часе езды от города в компании своей подружки.

Отис женат на Джун уже семнадцать лет. Фрэнки полагает, что он в курсе того, что его супруга дала ложные показания в ходе судебного процесса, а потому не следует ходить вокруг да около.

— Вы хотите сказать, что она лгунья? — усмехается Отис.

— Нет, во всяком случае, теперь — нет. Но вы сами говорили, что в прошлом Джун была другой женщиной. Они с Куинси пребывали в состоянии войны. Он задолжал ей большую сумму денег и был не в состоянии выплатить ее. Полицейские надавили на Джун, чтобы она дала нужные им показания против Куинси.

— Все это было очень давно, приятель.

— Вы правы. Можете спросить об этом Куинси — уж он-то точно это знает. Он сидит в тюрьме уже двадцать два года.

— Ну хорошо, предположим, тогда Джун сказала неправду. Вы ожидаете, что сейчас она это призна́ет? Бросьте.

— Я лишь хочу с ней поговорить. Мне известно, где Джун работает. Я мог бы отправиться прямо туда, но мы не действуем таким образом. Мы не нападаем на людей из засады, Отис. Я уважаю вашу частную жизнь и прошу у вас позволения побеседовать с женой. Вот и все.

— Все равно это похоже на нападение из засады.

— А что еще мне оставалось делать? Отправить вам письмо по электронной почте? Послушайте, я скоро уезжаю из города. Поговорите с ней и послушайте, что она скажет.

— Я знаю, что она скажет. Что у нее нет ничего общего с Куинси Миллером.

— Боюсь, все-таки есть. — Фрэнки протягивает собеседнику визитную карточку фонда «Блюститель». — Вот мой номер телефона. Я просто прошу вас об одолжении.

Отис Уокер берет карточку и прочитывает все, что написано с обеих сторон.

— Ваша фирма имеет отношение к какой-то церкви?

— Нет. Просто человек, который занимается данным делом и который когда-то вытащил из тюрьмы меня, еще и священник. Это хороший парень. У него такая работа — вытаскивать из тюрьмы невиновных.

— Он белый?

— Ага.

— Наверняка какой-то мерзкий тип.

— Вам он понравится. И Джун тоже. Дайте нам шанс, Отис.

— Не слишком на это рассчитывайте.

— Спасибо, что уделили мне время.

— Ладно, не за что.

У нас в фонде «Блюститель» есть целая библиотечка брошюр, которые мы используем в зависимости от того, чьим именно делом занимаемся в том или ином случае. Если нам предстоит работать с белым мужчиной, я беру ту, на обложке которой красуется моя улыбающаяся физиономия со стоячим пасторским воротничком под подбородком. Если наш клиент — белая женщина, в ход идет та, где на обложке фото Вики. Чернокожие клиенты получают экземпляр брошюры с Мэйзи, держащей за руку освобожденного из тюрьмы афроамериканца. Мы любим подчеркивать, что цвет кожи для нас не имеет значения, однако это не всегда так. Частенько мы играем на расовых предрассудках людей, чтобы открыть те или иные двери.

Поскольку Зеке Хаффи белый, я послал ему брошюру со своей фотографией, а также составленное в непринужденном стиле письмо, в котором сообщил ему, что его судьба привлекла внимание нашего маленького фонда и мы собираемся заняться его делом. Две недели спустя я получил написанное от руки письмо на разлинованном тетрадном листке, в котором Зеке поблагодарил меня за проявленный интерес. Как обычно в таких случаях, в следующем послании я спросил, не нужно ли ему что-нибудь. В свою очередь, Зеке, что неудивительно, попросил денег. Я отправил ему 200 долларов через систему переводов «МаниГрэм» и еще одно письмо, в котором поинтересовался, не будет ли он возражать, если я его навещу. Разумеется, возражений не последовало.

Зеке — уголовник со стажем, успевший посидеть в тюрьмах трех штатов. Родился он неподалеку от Тампы, но его родственников нам найти не удалось — даже попытки напасть на след кого-либо из них ничего не дали. В возрасте двадцати пяти лет Зеке женился. Супруга развелась с ним вскоре после того, как его осудили за распространение наркотиков. Насколько нам известно, детей у Зеке Хаффи нет, и если его кто-то и навещает, то крайне редко. Три года назад Зеке арестовали, а затем осудили в Литтл-Рок, штат Арканзас, и теперь он отбывает пятилетний срок в одной из тюрем «Земли возможностей»[1].

Его стали использовать в качестве осведомителя начиная с процесса над Куинси Миллером. Когда Зеке дал свои показания, ему было восемнадцать лет. Через месяц после суда над Куинси обвинения против Зеке, связанные с торговлей наркотиками, были смягчены, и он вышел на свободу. Сделка дала такие прекрасные результаты, что Зеке стал прибегать к подобной практике снова и снова. В любой тюрьме найдется заключенный, осужденный за наркотики, которому сидеть еще долго и кто с удовольствием сократил бы свое пребывание за решеткой. При умелом руководстве со стороны полицейских и представителей обвинения использование тюремных осведомителей в качестве лжесвидетелей может быть весьма эффективным средством достижения неправедных целей. Многие присяжные просто не верят, что свидетель, кем бы он ни был, под присягой, поклявшись говорить только правду, способен рассказать выдуманную от первого до последнего слова историю.

Сейчас Зеке отбывает наказание в федеральном тюремном лагере, пенитенциарном заведении с минимальным уровнем безопасности, расположенном среди хлопковых полей в северо-восточной части Арканзаса. Впрочем, на вид это обычная тюрьма с заборами, колючей проволокой и такими же примитивными и мрачными зданиями, как и у большинства других объектов подобного типа. К сожалению, управляет ею некая частная корпорация, цель которой состоит в получении прибыли. А это означает, что зарплата охранников здесь ниже, чем в других исправительных заведениях, а самих охранников меньше. Еще заключенные тут хуже питаются (местная служба снабжения ворует все подряд, от арахисового масла до туалетной бумаги), а медицинское обслуживание практически отсутствует. Полагаю, что в Америке всё, в том числе образовательные и исправительные учреждения, является объектом наживы для разного рода мошенников.

Меня провожают в комнату с несколькими закрытыми кабинками, над ними висит табличка: «Для визитов адвокатов». Впустив меня в одну из них, охранник запирает меня внутри. Я сажусь на стул и смотрю сквозь прозрачный пластиковый экран. Минуты бегут одна за другой. Проходит полчаса, но я никуда не тороплюсь. Наконец дверь по другую сторону экрана открывается, и появляется Зеке Хаффи. Он улыбается мне, пока охранник снимает с него наручники. Когда мы остаемся одни, Хаффи, глядя на мой стоячий воротничок, интересуется:

— А почему мы в помещении для встреч с адвокатами?

— Рад вас видеть, Зеке. Спасибо, что согласились уделить мне время.

— Времени у меня полно. Но я не знал, что вы адвокат.

— Я и адвокат, и священник. Как с вами здесь обращаются?

Зеке усмехается и закуривает. Разумеется, вентиляции в кабинке нет.

— Я видал разные тюрьмы — так вот, эта, пожалуй, худшая, — говорит он. — Ею владеет штат, но она отдана в управление одной компании, которая называется «Атлантик коррекшнс корпорейшн». Слышали про нее?

— Да. Я был в качестве гостя на некоторых из объектов, которыми она управляет. Похоже, у них все действительно в плохом состоянии?

— Рулон туалетной бумаги сто́ит четыре доллара, а должен стоить доллар. Они выдают каждому по одному рулону на неделю, и это не туалетная бумага, а какой-то наждак, от которого потом не ходишь, а ковыляешь, как инвалид. В общем, мне повезло, что вы прислали те деньги. Спасибо, мистер Пост. Мои приятели никогда не получали с воли даже десятицентовика.

По шее Зеке ползут уродливые тюремные татуировки. Глаза и щеки ввалились. Он выглядит, как уличный наркоман, бо́льшую часть жизни просидевший на дешевой дури.

— Когда смогу, пришлю вам еще денег, но бюджет, из которого финансируется наша деятельность, весьма скудный, — произношу я.

— А кто такие «вы»? И зачем вы здесь, Пост? Мне ведь никакой адвокат ничем не поможет.

— Я работаю в некоммерческом фонде, он занимается освобождением невинно осужденных. Один из наших клиентов — Куинси Миллер. Помните его?

Зеке издает смешок и выпускает кольцо сигаретного дыма.

— Значит, вы явились сюда из-за ложных показаний?

— Вы хотите, чтобы я уехал?

— Смотря чего вам надо.

Будучи бывалым уголовником, Зеке понимает, что правила внезапно изменились. Мне нужно нечто такое, что я могу получить только от него, и Хаффи тут же начинает соображать, как использовать эту ситуацию в своих интересах. Ему уже не раз приходилось играть в такие игры.

— Давайте начнем с правды, — предлагаю я.

Хаффи смеется:

— Правда, справедливость, американский образ жизни… Вы, наверное, дурак, мистер Пост, если приехали искать правду в подобном месте.

— Такова моя работа, Зеке. Выяснить правду — это единственный способ вытащить Куинси из тюрьмы. Мы с вами оба знаем, что вы — опытный осведомитель, не раз лжесвидетельствовали и дали ложные показания перед жюри присяжных во время суда над Куинси. Он ни в чем вам не признавался. Детали преступления вам сообщили копы и прокурор, который заранее отрепетировал с вами ваше выступление на процессе. Присяжные вам поверили, и Куинси посадили в тюрьму, где он провел уже двадцать два года. Настало время вытащить его из камеры.

Зеке улыбается с таким видом, будто хочет мне угодить.

— Я проголодался, — говорит он. — Вы можете раздобыть мне кока-колу и немного арахиса?

— Да, конечно.

Нет ничего удивительного в том, что даже в таких местах посетители имеют возможность купить что-то, чем можно перекусить. Я стучу в дверь, и охранник открывает ее. Мы с ним подходим к стене, вдоль которой стоят вендинговые автоматы, и я начинаю опускать в специальную щель одного из них монетки в четверть доллара. Плачу два доллара за банку кока-колы весом в двенадцать унций и по доллару за два небольших пакетика с арахисом. Охранник отводит меня обратно в переговорную кабинку. Через несколько минут он появляется с другой стороны прозрачного экрана и передает Зеке мои покупки.

— Спасибо, — говорит Зеке и, вскрыв банку, отхлебывает из нее напиток.

Мне важно, чтобы начатый разговор не прерывался.

— Каким образом полицейским удалось уговорить вас дать показания против Куинси? — спрашиваю я.

— Вы же знаете, как они действуют, мистер Пост. Им нужны свидетели, особенно когда у них нет доказательств. Я уже не помню подробностей. Все это было очень давно.

— Да. Действительно, давно, особенно для Куинси. Вы когда-нибудь думаете о нем, Зеке? Вы ведь знаете, как тяжела жизнь в тюрьме. Вы хотя бы порой размышляете о том, что помогли упрятать за решетку невинного человека до конца его жизни?

— Вообще-то, нет. У меня других забот хватает.

— У Куинси есть шанс выйти на свободу. Дело, конечно, трудное, но так бывает всегда. Я выполняю свою работу, Зеке, и знаю, как ее надо делать и ради чего этим занимаюсь. Нам нужна ваша помощь.

— Помощь? И что, по-вашему, я должен сделать?

— Сказать правду. Дать под присягой письменные показания о том, что вы солгали во время процесса, потому что полицейские и представители обвинения предложили вам выгодную сделку.

Набив рот арахисом, Хаффи долго молча смотрит в пол. Я не отступаю.

— Я знаю, о чем вы думаете, Зеке. О том, что Флорида далеко отсюда и у вас нет никакого желания связываться с этим старым делом. Еще размышляете о том, что если сейчас расскажете правду, то копы и прокурорские работники обвинят вас в даче ложных показаний под присягой и повесят на вас новый срок. Но этого не случится. Срок давности по такому преступлению, как дача ложных показаний, давно истек. Кроме того, ключевые участники процесса над Куинси Миллером утратили свои прежние полномочия. Шериф ушел в отставку. Прокурор тоже. Судья умер. Правоохранительную систему штата Флорида вы больше не интересуете. Если поможете вытащить Куинси из тюрьмы, то ничего не выиграете, но и не потеряете. Это элементарно, Зеке. Сделайте то, что должны, скажите правду, и все в вашей жизни будет по-прежнему.

— Послушайте, мистер Пост, я освобождаюсь через семнадцать месяцев и не намерен себе все испортить.

— Штату Арканзас безразлично, что вы сделали в суде штата Флорида двадцать два года назад. В Арканзасе-то вы не давали ложных показаний. Местным правоохранителям наплевать. После того как вас условно-досрочно освободят, их единственной заботой будет посадить в вашу камеру нового заключенного. Вы знаете, как все работает. Вы ведь профессионал в этой игре.

У Зеке не хватает ума сдержать улыбку, услышав этот комплимент. Ему, похоже, нравится, что он в какой-то мере управляет ситуацией. Потягивая кока-колу, Зеке опять закуривает и наконец говорит:

— Не знаю, мистер Пост, все это кажется мне ужасно рискованным. С какой стати я должен в это ввязываться?

— А почему бы нет? У вас нет никаких обязательств перед полицейскими и прокурорскими работниками. Им наплевать, что будет с вами, Зеке. Вы для них, так сказать, на противоположной стороне улицы. Сделайте добро для такого же, как вы.

В нашем разговоре наступает долгая пауза. Время словно останавливается. Зеке приканчивает один пакетик с арахисом и распечатывает второй.

— Никогда не слышал, чтобы юристы занимались тем, чем занимаетесь вы, — вдруг произносит он. — Скольких невинно осужденных вы освободили?

— Восьмерых — за последние десять лет. Все они действительно были невиновными. Сейчас у нас шестеро клиентов, включая Куинси.

— А меня вы можете вытащить? — интересуется Хаффи, и мы оба смеемся.

— Послушайте, Зеке, если бы я считал, что вы невиновны, то мог бы попробовать.

— Скорее всего, для вас это было бы напрасной тратой времени.

— Наверное. Так вы поможете нам, Зеке?

— Когда все это должно произойти?

— Ну, мы сейчас трудимся вовсю. Расследуем обстоятельства дела и готовимся поставить вопрос об освобождении. Но это кропотливая, небыстрая работа, как вы понимаете. Так что можете не слишком торопиться, однако мне бы хотелось поддерживать с вами контакт.

— Пусть так и будет, мистер Пост, поддерживайте со мной связь. И если у вас появится возможность послать мне несколько долларов, сделайте это. Арахис и кока-кола в этой помойке — настоящее лакомство.

— Я пришлю вам немного денег, Зеке. А вы найдите несколько свободных минут и подумайте о Куинси. Вы перед ним в долгу.

— Что есть, то есть.

Кэрри Холланд было девятнадцать лет, когда на суде против Куинси она заявила присяжным, что вскоре после убийства видела чернокожего мужчину, бегущего по темной улице. По ее словам, он был того же роста и сложения, что и Куинси Миллер, и держал в руке предмет, похожий на палку. Кэрри сказала, что она как раз припарковала машину перед многоквартирным домом и вдруг услышала два громких хлопка, которые якобы прозвучали со стороны юридической конторы Руссо, расположенной в трех кварталах. А потом заметила бегущего мужчину. Во время перекрестного допроса Тайлер Таунсенд поставил показания Кэрри Холланд под сомнение. Она не жила в здании, около которого припарковала автомобиль, но объяснила, что приехала туда навестить подругу. Ее имя? Вопрос вызвал у Кэрри замешательство. Тайлер выразил ей недоверие и подверг ее насмешкам. Он сказал: «Сообщите мне имя вашей подруги, и я вызову ее в суд в качестве свидетеля». На эти слова адвоката прокурор отреагировал протестом, и судья поддержал его. Судя по стенограмме, вспомнить имя подруги Кэрри Холланд так и не сумела.

Тайлер попытался смоделировать ситуацию, в которой находилась Кэрри Холланд. Используя карту, он отметил на ней расстояние между зданием, около которого она припарковала машину, и юридической конторой супругов Руссо. При этом особо подчеркнул, что было темно, а освещение на улице практически отсутствовало. Исходя из этого, Тайлер усомнился в том, что Кэрри могла рассмотреть то, что, по ее словам, она видела. Он препирался со свидетельницей до тех пор, пока судья не вмешался и не остановил его.

За год до процесса против Куинси Миллера Кэрри Холланд была осуждена за употребление наркотиков. Тайлер решил опереться на данное обстоятельство. Он поинтересовался, не находится ли она под действием запрещенных веществ, выступая перед судом в качестве свидетеля, и предположил, что Кэрри все еще страдает от наркозависимости. Тайлер также прямо спросил, правда ли, что Кэрри встречается с помощником шерифа округа Руис. Свидетельница ответила отрицательно. Решив, что перекрестный допрос Кэрри Холланд затянулся, судья потребовал от Таунсенда, чтобы тот поскорее заканчивал. Адвокат запротестовал, заявив, что представителя обвинения никто не торопил. Судья пригрозил ему обвинением в неуважении к суду, причем уже не в первый раз. Завершив наконец допрос Кэрри Холланд, Тайлер выразил сомнение в достоверности ее показаний. Однако, допрашивая ее, он подчас прибегал к оскорблениям, что вызывало сочувствие и даже симпатию по отношению к ней со стороны присяжных.

Вскоре после процесса Кэрри покинула прежнее место жительства. Какое-то время жила неподалеку от Коламбуса, штат Джорджия, вышла там замуж, родила двоих детей, затем развелась и куда-то пропала. Вики пришлось разыскивать ее целый год. Выяснилось, что теперь ее зовут Кэрри Прюитт, живет она в каком-то захолустье в западной части штата Теннесси и работает на мебельной фабрике неподалеку от Кингспорта. Ее жилище — трейлер, припаркованный вблизи одной из дорог местного значения, а делит Кэрри его с мужчиной по имени Бак.

Следует отдать Кэрри должное — она, по крайней мере, сумела избежать неприятностей. В списке ее правонарушений — только та самая судимость за употребление наркотиков, числившаяся за ней еще со времен жизни в Сибруке и так и не снятая. Мы предполагаем, что Кэрри свободна от наркозависимости, а в нашем деле это всегда плюс.

Месяц назад Фрэнки съездил туда, где обосновалась Кэрри, и проделал свою обычную работу, то есть осторожно навел справки. У него есть фотографии ее дома на колесах и участка вокруг него, а также фабрики, где Кэрри теперь трудится. Благодаря помощи детектива из Кингспорта Фрэнки выяснил, что один из сыновей Кэрри служит в армии, а другой живет в Ноксвилле. Бак водит грузовик, криминального прошлого не имеет. По странному стечению обстоятельств его отец когда-то был священником в маленькой сельской церквушке. Похоже, что у них стабильная семья.

Велика вероятность, что ни Бак, ни кто-либо другой в радиусе пятисот миль от того места, где живут супруги, ничего не знают о прошлом Кэрри. Это все осложняет. В самом деле, зачем ей, пусть даже ненадолго, возвращаться на два десятилетия в прошлое, связанное с Куинси Миллером, рискуя расстроить свою нынешнюю жизнь?

Я встречаюсь с Фрэнки в кафе в Кингспорте. Поедая вафли, мы обсуждаем разложенные на столе фотографии. Дом-трейлер расположен в уединенной местности. Рядом с ним находится огороженная забором площадка для выгула собак с вольером, там Бак держит несколько охотничьих псов. Он, как и положено, ездит на пикапе. Кэрри — на «Хонде». Вики пробила номера автомобилей и установила, что собственниками машин являются именно супруги Прюитт. Ни пикапом, ни «Хондой» не пользуются по доверенности. Позади трейлера под навесом укрыта вполне приличная рыбацкая лодка. Бак, судя по всему, серьезно относится и к охоте, и к рыбалке.

— Не нравится мне, как выглядит это место, — заявляет Фрэнки, перебирая фотографии.

— Мне доводилось видеть места и похуже, — говорю я, и это правда. Мне приходилось стучаться в такие двери, где меня вполне могли встретить, натравив добермана или направив в лицо ствол ружья. — Но давай допустим, что Бак ничего не знает о прошлом жены и не слышал о Куинси. Если исходить из этого, можно сделать вывод, что Кэрри предпочла бы сохранить эту историю в тайне.

— Согласен. Держи́тесь от дома подальше.

— В какое время она отправляется на работу?

— Не знаю, но на входе Кэрри прикладывает пропуск в восемь часов утра, а на выходе — в пять вечера. В обеденное время фабрику не покидает. Платят ей примерно девять долларов в час. Кэрри работает в сборочном цеху, а не в офисе, так что позвонить ей на работу вы не сможете.

— Да и не станет она со мной разговаривать при своих коллегах. Какой прогноз погоды на субботу?

— Ясно и солнечно. Отличный день для рыбалки.

— Будем надеяться.

Эксперт, сделавший заключение о следах крови и давший свидетельские показания против Куинси, прежде работал в Денвере на должности детектива отдела убийств. Звали его Пол Норвуд. Он прослужил в полиции несколько лет и занимался тем, что осматривал места преступлений. Затем сдал полицейский значок, приобрел пару хороших костюмов и стал экспертом, привлекаемым к участию в судебных процессах в качестве свидетеля. В свое время Пол Норвуд бросил учебу в колледже и так и не успел получить диплом эксперта-криминалиста — или какой-либо иной, который относился бы к его новому роду занятий. Поэтому он часто принимал участие в семинарах и симпозиумах по судебной медицине и читал журнальные статьи и монографии, написанные специалистами в данной области. Умел гладко говорить, имел большой словарный запас, так что ему нетрудно было убедить судей и присяжных в том, что он компетентен в своей сфере. Когда Норвуда признали таковым, ему стало еще легче доказывать простодушным присяжным справедливость своей точки зрения, якобы опирающейся на данные серьезных научных исследований.

Экспертов, как Норвуд, было немало. В 80-е и 90-е годы такого рода «специалистов», которые сами присвоили себе это звание, развелось великое множество. Их стали часто привлекать к судебным процессам по уголовным делам, где они нередко производили сильное впечатление на присяжных заседателей своими нестандартными мнениями. В довершение всех бед популярные телеканалы одно за другим штамповали шоу в прямом эфире, рассказывающие о расследованиях преступлений. В них подобные независимые эксперты представлялись в качестве блестящих специалистов, способных безошибочно раскрыть головоломные дела, опираясь на последние достижения науки. Самые известные из них порой могли, только взглянув на окровавленный труп, через час или два чуть ли не назвать убийцу. В реальной жизни тысячи подозреваемых признавали виновными и отправляли за решетку, исходя из весьма шатких и сомнительных версий по поводу формы кровавых пятен и характера разбрызгивания капель крови, признаков умышленного поджога, следов зубов, волокон ткани, осколков стекла, фрагментов скальпа и лобковых волос, отпечатков обуви, данных баллистических экспертиз. Все было далеко не безупречно даже в случаях, когда речь шла об экспертизе отпечатков пальцев.

Квалифицированные адвокаты подвергали сомнению объективность и убедительность подобных исследований, однако редко добивались успеха. Судьи зачастую благоговели перед наукой и не располагали временем, чтобы самим изучить ту или иную проблему. Если эксперт имел хотя бы какую-то научную подготовку и производил впечатление человека, знающего, о чем говорит, этого было достаточно, чтобы ему позволили выступить на процессе и дать свидетельские показания. Со временем судьи пришли к рациональному выводу, что если тот или иной эксперт, вроде бы обладающий достаточной квалификацией, уже привлекался в качестве свидетеля в ходе иных судебных процессов, в том числе в других штатах, то его действительно можно считать компетентным. Ситуацию усугубляли апелляционные суды, которые почти автоматически утверждали обвинительные приговоры, не подвергая сомнению реальную научную обоснованность данных криминалистических экспертиз. Чем толще и внушительнее становились резюме доморощенных экспертов, тем более субъективными они были в вопросах установления вины подсудимых, допуская все более серьезные натяжки в своей аргументации.

Чем чаще Пола Норвуда привлекали к участию в судебных процессах, тем быстрее росла его самоуверенность. За год до суда над Куинси, в 1988 году, Норвуд поучаствовал в двадцатичетырехчасовом семинаре, проведенном одной частной компанией в штате Кентукки. После того как он прослушал курс лекций, ему был вручен сертификат, подтверждающий его квалификацию еще в одной, новой для него области. Вскоре после этого Норвуд уже удивлял присяжных своими познаниями по поводу того, как по-разному могут разлетаться брызги крови при совершении убийства. Он, можно сказать, стал специализироваться на этой сфере криминалистики, а также на воспроизведении деталей преступлений, анализе данных баллистических экспертиз и исследованиях волос. Норвуд рекламировал свои услуги и даже написал книгу, посвященную проблемам судебной криминалистики. Его репутация становилась все более непререкаемой, и, соответственно, рос и спрос на него.

За двадцать пять лет экспертной деятельности Норвуд дал показания на сотнях процессов по уголовным делам. При этом он всегда выступал на стороне обвинения, а его объяснения неизменно изобличали подсудимого. И хорошо оплачивались.

Вскоре наступила эпоха ДНК-тестов, что нанесло бизнесу Норвуда существенный ущерб. Исследования ДНК не только определили будущее криминалистических исследований, изменив сам подход к ним, но и привели к тому, что была подвергнута серьезному и объективному анализу вся та лженаука, фальшивыми данными которой Норвуд и ему подобные торговали оптом и в розницу. По меньшей мере в половине случаев освобождения невинно осужденных в основе судебных ошибок лежала некомпетентная экспертиза, представленная обвинением.

Всего за один 2005 год ДНК-тестирование опровергло три представленных суду экспертных заключения Норвуда, основанных на ненаучных, ошибочных методах. Трое жертв его некомпетентности, о которых идет речь, суммарно провели в тюрьме пятьдесят девять лет, причем в одном из случаев осужденный содержался в камере смертников. В 2006 году Норвуд отошел от дел, успев поучаствовать лишь в одном процессе, в ходе которого во время перекрестного допроса его мнение было полностью дискредитировано, чего не случалось прежде. Адвокат, представлявший интересы подсудимого, в ходе допроса, не стесняясь в выражениях, указал на ошибки горе-эксперта, вскрывшиеся во всех трех случаях освобождения несправедливо осужденных в течение предыдущего года. Вопросы, которые задавались Норвуду, были тщательно продуманными, жесткими и весьма показательными. В итоге подсудимый, чье дело рассматривалось в суде на сей раз, был признан невиновным. Впоследствии удалось изобличить настоящего убийцу. Норвуд же после этого прекратил выступать в качестве эксперта.

Однако он и так уже успел наломать немало дров. Куинси Миллер, например, был осужден задолго до этого и отправлен в тюрьму из-за заключения Норвуда по поводу окровавленного фонарика, которого «эксперт» в глаза не видел. Его «сверхпроницательный» анализ дела состоял в изучении больших цветных фотографий с места преступления и снимков злополучного фонарика. Норвуд почти никогда не держал в руках серьезных вещественных доказательств, фигурировавших в уголовных делах, а в своих выводах в основном исходил именно из снимков, на которых были зафиксированы те или иные предметы. Это обстоятельство нисколько его не смущало. Давая свидетельские показания по делу Куинси Миллера, он с уверенностью заявил, что мельчайшие пятнышки на линзе фонарика представляли собой брызги крови убитого из дробовика Кита Руссо.

Сам же фонарик еще до суда куда-то исчез.

Создается впечатление, что студенческий городок Университета Содружества Виргинии занимает львиную долю территории центральной части Ричмонда. В январский полдень я пытаюсь найти дорогу в Департамент криминалистики, находящийся на Уэст-Мэйн-стрит. Кайл Бендершмидт возглавляет его уже двадцать лет и правит им железной рукой. Его кабинет занимает всю угловую часть этажа. Секретарша предлагает мне кофе. Я и не думаю отказываться. Ровно в три часа дня появляется знаменитый криминалист и с улыбкой приветствует меня.

Доктору Бендершмидту лет семьдесят. Он строен, энергичен и все еще одевается как студент, которым был когда-то давно: накрахмаленные брюки цвета хаки, мокасины, рубашка с пуговицами на воротнике. Хотя Бендершмидт весьма востребован как эксперт, он не утратил вкуса к преподавательской работе и каждый семестр ведет два курса. А вот выступать в судах не любит и всячески пытается избегать дачи свидетельских показаний перед присяжными. Мы оба прекрасно понимаем, что, если дело дойдет до повторного судебного процесса по делу Куинси Миллера, это, скорее всего, произойдет лишь через несколько лет. Обычно Бендершмидт изучает то или иное дело, готовит список замечаний, предлагает свои выводы и мнения по тем или иным спорным вопросам, а затем переходит к рассмотрению следующего кейса, предоставляя юристам выполнять их работу.

Я следую за Бендершмидтом в небольшой конференц-зал. Там на столе лежит пачка материалов, которые я отправил ему три недели назад: фотографии и диаграммы с места преступления, снимки фонарика, протокол результатов вскрытия, а также протоколы судебных заседаний — почти 1200 страниц.

— Ну и что вы по этому поводу думаете? — спрашиваю я, указывая на бумаги.

Бендершмидт улыбается и качает головой:

— Я прочитал все, и мне не совсем понятно, как так получилось, что мистера Миллера осудили. Но, с другой стороны, этот случай нельзя назвать необычным. А что все-таки произошло с фонариком?

— В хранилище вещдоков, где копы держали улики по данному делу, возник пожар. Фонарик в итоге так и не нашли.

— Да, я прочитал в материалах и об этом тоже. Но что же было в действительности?

— Этого я пока не знаю. Мы не расследовали все обстоятельства, связанные с пожаром, и, вероятно, не сможем этого сделать.

— Что ж, в таком случае давайте допустим, что пожар был устроен нарочно и кому-то было нужно, чтобы фонарик исчез. Без него прямых указаний на Миллера как на убийцу нет. Что полицейские выиграли, уничтожив фонарик и не дав присяжным взглянуть на него?

Я чувствую себя как свидетель, которого подвергают перекрестному допросу и пытаются поймать на вранье.

— Хороший вопрос, — говорю я и отхлебываю кофе. — Поскольку нам приходится делать допущения, давайте предположим, что полицейские не хотели, чтобы эксперт со стороны защиты получил возможность внимательно рассмотреть предмет, о котором идет речь.

— Но ведь никакого эксперта со стороны защиты не было, — возражает Бендершмидт.

— Конечно, нет. Подсудимый был бедным человеком, адвоката ему назначил суд. Выделить средства для привлечения эксперта в интересах защиты судья отказался. Копы, вероятно, предвидели такой поворот событий, но решили не рисковать. Они подумали, что смогут найти эксперта вроде Норвуда, он с радостью проведет анализ по фотографиям и сделает выводы, базируясь только на них.

— В ваших рассуждениях есть логика.

— Мы ведь с вами лишь предполагаем, доктор Бендершмидт. На данный момент это все, что мы можем сделать. Не исключено, что эти мелкие брызги крови на фонарике принадлежат не убитому, а кому-то другому.

— Совершенно верно, — отвечает он с улыбкой, словно у него уже возникла какая-то догадка. Бендершмидт берет увеличенную фотографию двухдюймовой линзы фонарика. — Мы — я и кое-кто из моих коллег — изучили этот снимок, используя возможные способы увеличения четкости изображения. Так вот, я даже не уверен, что эти брызги — человеческая кровь, да и вообще кровь.

— Но если это не кровь, то что же это такое?

— Сложно сказать. Не факт, что фонарик вообще побывал на месте преступления. Не известно, откуда он взялся и почему на поверхности его линзы появилась кровь — если, повторяю, это действительно кровь. Количество вещества настолько ничтожно, что определить наверняка нет никакой возможности.

— Если это брызги крови, получается, что они должны были попасть и на дробовик, и на убийцу?

— Весьма вероятно, но мы никогда этого не узнаем. Ведь ни дробовика, ни одежды преступника в распоряжении следствия не было. Но нам известно, что орудием убийства был дробовик, поскольку стреляли картечью. В результате двух выстрелов из дробовика в таком сравнительно небольшом замкнутом пространстве количество крови должно было быть огромным, она должна была залить все вокруг. Полагаю, фотографии это доказывают. Удивляет, однако, то, что отсутствуют кровавые отпечатки обуви убийцы — уходя, он должен был бы их оставить.

— В описании места преступления об этом не сообщается.

— В таком случае я должен заметить, что убийца, похоже, предпринял весьма серьезные усилия для того, чтобы замести следы. Отпечатков пальцев нет, так что он, наверное, действовал в перчатках. Отпечатков обуви тоже нет — значит, подошвы его сапог или ботинок были чем-то защищены. В общем, преступник был на редкость опытным и изощренным.

— Если в деле были замешаны члены какой-нибудь банды преступников, они могли нанять профессионала.

— Ну, это уж вы разбирайтесь. Я в такие дебри не лезу.

— А мог преступник стрелять из дробовика одной рукой, а в другой в это время держать фонарик? — интересуюсь я, хотя ответ на данный вопрос совершенно очевиден.

— Это крайне маловероятно. Но речь идет о маленьком фонарике с двухдюймовой линзой. Можно, зажав его в руке, той же самой рукой придерживать дробовик за цевье. Это допущение, оно укладывается в картину преступления, изложенную обвинением. Однако у меня есть серьезные сомнения в том, что фонарик вообще был на месте преступления во время его совершения.

— Норвуд засвидетельствовал, что на фонарике присутствуют мелкие брызги крови жертвы.

— Норвуд в очередной раз ошибся. Его самого следовало бы посадить в камеру.

— Ваши с ним пути пересекались?

— Да. Дважды. Я опроверг два его заключения, из-за которых в обоих случаях подсудимых отправили в тюрьму. Но они оба все еще находятся за решеткой. Во времена его популярности Норвуда хорошо знали в определенных кругах, но таких, как он, было много. К счастью, теперь он отошел от дел, однако многие типы, которые занимаются тем же самым, все еще остаются в обойме. Когда я об этом думаю, мне просто плохо становится.

Затем Бендершмидт обрушился с уничтожающей критикой на недельные семинары, при помощи которых офицеры полиции, следователи, да что там — все, у кого найдутся деньги, чтобы оплатить участие, — могут в сжатые сроки пройти обучение, получить соответствующий сертификат и объявить себя экспертами-криминалистами.

Наконец, выпустив пар, Бендершмидт продолжает разговор, касающийся того дела, по поводу которого я к нему приехал.

— Со стороны Норвуда было крайне безответственно заявить жюри присяжных, что брызги на фонарике — это кровь Руссо. — Он качает головой, и в этом движении отчетливо читаются изумление и отвращение. — Возможности научно доказать это просто не существует.

Норвуд на суде сказал, выступая перед присяжными, что мелкие брызги крови не могут разлетаться по воздуху более чем на сорок восемь дюймов. Именно так было принято считать в то время, когда проходил процесс над Куинси Миллером. А значит, если верить Норвуду, ствол дробовика находился в непосредственной близости от жертвы. Однако в действительности все обстоит иначе, поясняет Бендершмидт. Степень разлета брызг крови в каждом конкретном случае может очень сильно разниться. Поэтому упомянутое утверждение Норвуда по поводу сорока восьми дюймов — грубая ошибка.

— Здесь действует много факторов, а потому нельзя сделать какие-то конкретные, совершенно определенные выводы, — подытоживает он.

— Ну и каково же ваше мнение?

— Я думаю, показания Норвуда, которые он дал перед присяжными, не имеют под собой научного обоснования. И еще я уверен, что невозможно установить, был ли этот фонарик на месте преступления. Также нельзя исключать возможности того, что брызги крови на нем — и не кровь вовсе. В общем, мнений у меня хватает, мистер Пост. Я изложу их простым и понятным языком, не оставляющим никаких сомнений.

Взглянув на часы, Бендершмидт сообщает, что ему необходимо сделать телефонный звонок, и интересуется, нет ли у меня на этот счет возражений. «Разумеется, нет», — говорю я. Пока Бендершмидт отсутствует, я достаю и в очередной раз изучаю кое-какие свои пометки — в основном это вопросы, на которые я не в состоянии ответить. Не может этого сделать и Бендершмидт, но мне интересно узнать, что он думает — тем более что я за это плачу. Мой собеседник возвращается через пятнадцать минут с чашкой кофе.

— Итак, что не дает вам покоя? — спрашиваю я. — Забудьте о науке, давайте поразмышляем и попробуем сделать кое-какие предположения.

— Это почти так же интересно, как заниматься наукой, — усмехается Бендершмидт. — Вопрос первый: почему, если полицейские подбросили в багажник машины Миллера фонарик, они не подложили и дробовик?

Тот же самый вопрос я задавал себе сотни раз.

— Наверное, опасались, что им не удастся доказать, что оружие принадлежит именно Миллеру. Я уверен, что дробовик не был зарегистрирован. А может, его было просто труднее подсунуть в багажник. Все-таки фонарик меньше по размеру, а потому подбросить его намного проще. Фицнер, шериф, показал под присягой, что обнаружил фонарик, когда изучал содержимое багажника.

Бендершмидт внимательно слушает меня и кивает.

— Что ж, это звучит вполне правдоподобно, — говорит он.

— Фонарик легко достать из кармана и сунуть под крышку багажника. С дробовиком так не получится.

— Что ж, готов с этим согласиться, — произносит Бендершмидт, продолжая кивать. — Следующий вопрос. Согласно показаниям тюремного осведомителя, Миллер заявил, что на следующий день поехал на берег залива и выбросил дробовик в океан. Но почему он не швырнул туда же и фонарик? Если исходить из допущения, что оба предмета находились на месте преступления и на них попала кровь, было бы логично избавиться сразу и от того, и от другого.

— На данный вопрос ответа у меня нет. И это — серьезная дыра в той версии, которую копы скормили осведомителю.

— И потом, почему нужно было топить дробовик и фонарик в океанском заливе, где у берега глубина небольшая и к тому же постоянно чередуются приливы и отливы?

— Да, это не очень-то разумно, — соглашаюсь я.

— Еще вопрос. Зачем использовать дробовик? Ведь выстрелы из дробовика производят много шума. Убийце повезло, что их никто не слышал.

— Ну, вообще-то, Кэрри Холланд заявила, будто что-то такое слышала, но ее показания на сей счет сомнительны. Вероятно, дробовик был выбран по той причине, что такой человек, как Миллер, воспользовался бы именно им. Киллер-профессионал взял бы пистолет с глушителем, но ведь подставить хотели не профи. Хотели сделать так, чтобы подозрения пали на Миллера.

— Что ж, согласен. А Миллер был охотником?

— Это вообще не о нем. Он говорит, что не был на охоте ни разу в жизни.

— А оружие у него имелось?

— По его словам, у него дома было два пистолета — для самозащиты. Жена Миллера засвидетельствовала, что у него был еще и дробовик, но в этом ей тоже вряд ли можно верить.

— Вы молодчина, Пост.

— Спасибо. У меня есть кое-какой опыт в подобных делах. Как и у вас, доктор Бендершмидт. Теперь, когда вам известны детали дела, мне бы хотелось услышать, каковы ваши предположения с учетом тех подробностей, которые вы узнали. Отставьте в сторону научные обоснования и расскажите, какой, по-вашему, была картина преступления.

Бендершмидт встает и, подойдя к окну, долго молча смотрит на улицу, а затем начинает говорить:

— В данном деле все было заранее продумано, мистер Пост, и именно поэтому вы вряд ли сумеете раскрыть это преступление — если только не произойдет какого-нибудь чуда. Диана Руссо рассказала весьма убедительную историю по поводу конфликта между Миллером и ее мужем. Подозреваю, что она все сильно преувеличила, однако присяжные ей поверили. Диана Руссо возложила вину на чернокожего парня, а дело происходило в городе, где преобладает белое население. И к тому же у этого чернокожего парня был мотив. Заговорщики были в курсе по поводу возможных улик, раз использовали фонарик для того, чтобы навести следствие на Миллера. Настоящий убийца не оставил после себя практически никаких следов, которые могли бы к нему привести. И это важный момент, свидетельствующий о том, что все действительно было тщательно спланировано. Если убийца и допустил какой-нибудь промах, то полицейские либо этого не заметили, либо, не исключено, скрыли оставленные на месте преступления улики. С момента убийства минуло двадцать два года, след остыл, и раскрыть это дело кажется невозможным. Вы не найдете убийцу, мистер Пост, но вам, надеюсь, удастся доказать, что ваш клиент невиновен.

— А есть шанс, что он виновен?

— Значит, у вас все же есть сомнения?

— Сомнения есть всегда. Они не дают мне спать по ночам.

Подойдя к своему креслу, Бендершмидт снова опускается в него и отпивает кофе из чашки.

— Я такого шанса не вижу, — замечает он. — Мотив слишком слабый. Да, конечно, Миллер мог ненавидеть своего бывшего адвоката. Но, отстрелив ему голову, он наверняка обрек бы себя на пребывание в камере смертников. И потом, у Миллера, по сути, есть алиби. Во всяком случае, нет ничего, что неопровержимо доказывало бы его присутствие на месте преступления в момент убийства. Так что, учитывая подробности дела, которые стали мне известны, я предполагаю, что ваш клиент этого убийства не совершал.

— Рад слышать, — улыбаюсь я.

Мой собеседник — человек вовсе не мягкосердечный. В суде он выступал в качестве эксперта чаще на стороне обвинения, нежели на стороне защиты. Бендершмидт довольно прямолинеен, привык говорить то, что думает, и не боится выступить с критикой других экспертов, даже если речь идет о его коллегах. Мы еще несколько минут обсуждаем другие резонансные дела, в которых важную роль играли экспертные заключения по поводу разлета брызг крови. Вскоре я понимаю, что мне пора уходить.

— Спасибо, доктор, — говорю я, собирая свои вещи. — Я знаю, что ваше время стоит дорого.

— Вы за него платите, — с улыбкой отвечает Бендершмидт.

«Еще как плачу, — думаю я, причем 30 тысяч долларов». Когда я открываю дверь, чтобы покинуть его кабинет, он произносит:

— Да, и еще одно, мистер Пост. Вообще-то это выходит за рамки оценок, которые предполагает наш контракт, однако хочу заметить: ситуация на месте событий, о которых мы с вами говорили, может оказаться опасной. Это, конечно, не мое дело, но все же, знаете ли, постарайтесь быть осторожным.

— Спасибо.

Я отправляюсь в еще одну тюрьму, которая включена в составленный мной короткий список. Тюрьма называется «Тулли-Ран» и расположена у подножия горного хребта Блю-Ридж в западной части штата Виргиния. Это мой второй визит в это исправительное учреждение. Благодаря Интернету количество отбывающих срок за преступления сексуального характера сейчас исчисляется сотнями тысяч. По многим причинам они плохо уживаются с заключенными, нарушившими другие статьи уголовного законодательства. Большинство штатов стараются отделить их от основной массы обитателей тюрем. В штате Виргиния их обычно отправляют в «Тулли-Ран».

Человека, который меня интересует, зовут Джеральд Кук. Это белый сорокатрехлетний мужчина. Его посадили на двадцать лет за домогательства по отношению к двум падчерицам. Поскольку выбор клиентов у меня весьма широкий, долгое время я старался избегать работы с теми, кто получил срок за сексуальные преступления. Однако со временем понял, что и в этой специфической среде есть люди, которые являются невинно пострадавшими.

В молодые годы Кук был неотесанным разгульным парнем, любителем выпить и поволочиться за женщинами. Девять лет назад он вступил в брак и, судя по всему, ошибся с выбором жены. Первые несколько лет супруги постоянно ссорились. То один, то другой объявлял о разрыве, но затем отношения возобновлялись. Оба не могли долго удержаться на одном месте работы, и вопрос денег в семье всегда стоял очень остро. Через неделю после того, как жена подала заявление на развод, Джеральд выиграл 100 тысяч долларов в государственную лотерею штата Виргиния и попытался это скрыть. Супруга моментально об этом узнала, и ее адвокаты сделали стойку. Джеральд, прихватив выигрыш, куда-то сбежал, дело о разводе тянулось своим чередом. Чтобы досадить мужу и получить хотя бы часть выигранных им денег, супруга подговорила двух своих дочерей в возрасте одиннадцати и четырнадцати лет обвинить отчима в сексуальных домогательствах — при том что раньше о подобном речь никогда не шла. Девочки поставили свои подписи под письменными заявлениями, в которых в деталях рассказывалось о приставаниях и изнасилованиях. Джеральда арестовали и бросили в камеру, назначив ему явно чрезмерную сумму залога, хотя он постоянно твердил, что ни в чем не виноват.

В штате Виргиния трудно защищать тех, против кого выдвинуты такие обвинения. На суде обе девочки дали свидетельские показания, описав жуткие вещи, которые якобы проделывал с ними отчим. Джеральд тоже выступил, опровергая эти заявления, но, будучи человеком вспыльчивым и неуравновешенным, лишь еще больше навредил себе. Его приговорили к двадцати годам. К тому времени, когда он отправился отбывать наказание, деньги, выигранные им в лотерею, давно были истрачены.

Ни одна из падчериц Джеральда не окончила среднюю школу. Старшая вела распутную жизнь. Сейчас ей двадцать один год, и она состоит во втором браке. Младшая из девочек родила ребенка и работает за минимальную зарплату в закусочной, где посетителей кормят фастфудом. Их мать владеет салоном красоты неподалеку от Линчберга. О ней говорят, что у нее язык без костей. Частный детектив, которого мы наняли для выяснения обстоятельств дела, раздобыл письменные заявления двух бывших клиентов салона. В них утверждается, что его хозяйка постоянно рассказывает весьма увлекательные истории о том, как она подставила Джеральда, выдвинув против него ложные обвинения. У нас также есть аналогичное заявление ее бывшего приятеля. Своими рассказами она его так напугала, что он предпочел поменять место жительства.

Кук привлек наше внимание два года назад, когда мы получили от него письмо из тюрьмы. Таких писем нам приходят десятка два в неделю, и они очень быстро накапливаются. Вики, Мэйзи и я стараемся уделять им как можно больше времени. Мы их читаем и отсеиваем те, авторам которых помочь не можем. Большинство писем приходит от заключенных, которые действительно совершили преступление и у которых более чем достаточно времени, чтобы сочинять длинные послания и пытаться доказать свою невиновность. Я даже в поездки беру пачки писем и нередко трачу на их чтение то время, которое мог бы потратить на сон. У нас в фонде «Блюститель» принято отвечать на все письма без исключения.

История Кука показалась мне правдоподобной, и я направил ему обстоятельное ответное послание. Затем мы с ним переписывались, и в итоге я получил от него копию протокола судебного заседания по его делу и другие материалы. Проведя предварительное расследование, мы пришли к выводу, что Кук, скорее всего, говорит правду и действительно невиновен. Год назад я съездил к нему, и он сразу вызвал у меня неприязнь. Кук подтвердил то, о чем писал в письмах — что он одержим мыслями о мести. Его цель заключается в том, чтобы либо расправиться с бывшей женой и падчерицами физически, либо подставить их, сфабриковав дело, связанное с наркотиками, и добиться, чтобы их посадили. Кук мечтает о том, как однажды навестит их в тюрьме. Я попытался охладить его пыл, объяснив, что мы ожидаем от тех, кого нам удается освободить, соблюдения определенных правил и наш фонд не станет связываться с человеком, вынашивающим планы возмездия.

Большинство заключенных, которых я навещаю в тюрьмах, ведут себя смирно и благодарны мне за то, что я решил вступить с ними в личный контакт. Выяснилось, однако, что Кук по-прежнему настроен весьма воинственно. Он смотрит на меня сквозь плексигласовый экран с презрительной усмешкой и, схватив телефонную трубку, цедит:

— Почему вас так долго не было, Пост? Вы ведь знаете, что я невиновен — так вытащите меня отсюда.

— Рад вас видеть, Джеральд, — с улыбкой говорю я. — Как поживаете?

— Не надо пичкать меня вежливыми словами, все это дерьмо, Пост. Чем вы занимаетесь, пока я торчу тут вместе со всякими извращенцами? Я уже семь лет отбиваюсь от местных гомиков и прочей швали и, черт побери, уже устал от этого.

— Джеральд, возможно, нам следует начать этот разговор сначала. Вы кричите на меня, и мне это не нравится. В конце концов, вы ведь мне не платите. Я здесь добровольно. Если вы не в состоянии нормально со мной общаться, я просто уеду.

Кук опускает голову и начинает плакать. Я терпеливо жду, пока он успокоится. Кук вытирает обе щеки рукавами тюремной робы, не решаясь взглянуть мне в лицо.

— Я ведь действительно ни в чем не виноват, Пост, — говорит он дрожащим голосом.

— Верю. Иначе меня бы тут не было.

— Эта стерва подговорила своих девиц соврать, и они все втроем до сих пор смеются надо мной.

— Джеральд, я верю, что все так и было. Но для того, чтобы вытащить вас отсюда, потребуется много времени. Есть процессы, которые просто невозможно ускорить. Как я уже говорил вам раньше, осудить невиновного человека очень легко, а освободить — практически невозможно.

— Но это же просто ужасно, Пост!

— Да. Но вот в чем заключается сейчас моя проблема, Джеральд. Боюсь, если завтра вы выйдете отсюда, то совершите какую-нибудь страшную глупость. Я много раз предупреждал вас о том, что вам не следует вынашивать планы мести. Если вы все еще продолжаете их лелеять, я за ваше дело не возьмусь.

— Я не убью ее, Пост. Обещаю. Не совершу никаких идиотских поступков, из-за которых мою задницу снова запихнут в место вроде этого.

— Но?

— Что — но?

— Что вы намерены сделать, Джеральд?

— Придумаю что-нибудь. Она заслуживает того, чтобы посидеть хотя бы немного за решеткой — после того, что сделала со мной, Пост. Я не могу допустить, чтобы это просто сошло ей с рук.

— Вам придется смириться, Джеральд. Нужно будет уехать куда-нибудь подальше и забыть о вашей бывшей супруге.

— Но я так не смогу, Пост. Эта лживая сучка просто не идет у меня из головы. И две ее дочери. Я ненавижу их, каждой своей клеточкой ненавижу. Я ни в чем не виноват — и сижу в тюрьме, а эти твари живут себе как ни в чем не бывало, да еще и смеются надо мной. Где же справедливость?

Поскольку жизнь научила меня быть осторожным, я пока не являюсь адвокатом Джеральда Кука. Хотя фонд «Блюститель» потратил 20 тысяч долларов и два года на изучение подробностей его дела, мы все еще официально не взялись за него. С самого начала Кук вызывал у меня беспокойство, и до последнего момента я сохраняю возможность дать задний ход.

— Вы ведь все еще хотите отомстить, не так ли, Джеральд?

У него начинают дрожать губы, а глаза наполняются слезами. Мрачно глядя на меня, он кивает.

— Мне очень жаль, Джеральд, но в таком случае мой ответ — «нет». Я не буду представлять ваши интересы.

Его вдруг охватывает приступ гнева.

— Вы не можете так поступить, Пост! — кричит он в трубку телефона внутренней связи, затем отшвыривает ее и всем телом бросается на прозрачную плексигласовую перегородку, разделяющую нас. — Нет! Нет! Вы не можете это сделать, черт побери! Я же умру здесь!

Кук начинает колотить по перегородке. Неприятно пораженный происходящим, я машинально подаюсь назад.

— Вы должны помочь мне, Пост! Вы же знаете, что я невиновен! Вы не можете просто уйти отсюда и оставить меня здесь погибать. Я ни в чем не виноват! Не виноват, слышите? И вы, черт бы вас подрал, это прекрасно знаете!

Дверь у меня за спиной открывается, и в кабинке появляется охранник.

— Сядь! — кричит он Джеральду, который теперь уже изо всех сил колотит по перегородке обоими кулаками.

Дверь позади заключенного тоже распахивается. Другой охранник, войдя, сгребает Кука в охапку и выталкивает из кабинки. В тот момент, когда я выхожу из помещения для встреч с заключенными, Джеральд выкрикивает:

— Я невиновен, Пост! Невиновен!

Его голос все еще звучит у меня в ушах, даже когда я выезжаю с территории «Тулли-Ран».

Четыре часа спустя я въезжаю на территорию Коррекционного института для женщин в Райли, штат Северная Каролина. Его парковка, как всегда, забита до отказа, и я ловлю себя на том, что ворчу себе под нос что-то о том, как много денег в стране тратится на содержание исправительных учреждений. Речь идет об огромном бизнесе, в некоторых штатах он является, без всякого преувеличения, весьма прибыльным и дает местной экономике большое количество рабочих мест. В общем, если в том или ином районе имеется тюрьма, для местного сообщества это, как правило, выгодно. В США более двух миллионов заключенных. Еще миллион человек их охраняют и обслуживают, а на нужды пенитенциарной системы ежегодно расходуется 80 миллиардов долларов из налоговых поступлений.

Я считаю, что Коррекционный институт для женщин следует закрыть, как и все остальные женские тюрьмы. Немногие женщины в действительности являются преступницами. Зато многие из них совершают ошибку, выбирая себе в приятели неправильных парней.

Штат Северная Каролина отправляет женщин, приговоренных к смертной казни, именно в Коррекционный институт в Райли. Сейчас здесь в камере смертниц сидят семеро, включая нашу клиентку, ее зовут Шаста Брили. Она была осуждена за убийство своих троих детей, которое было совершено примерно в двадцати милях от того места, где она теперь содержится.

Судьба Шасты — еще одна печальная история ребенка, у которого никогда не было ни одного шанса на нормальную жизнь. Она дочь наркоманки, та во время беременности сидела на крэке. Вся жизнь Шасты представляла собой беспрерывное путешествие по интернатам, приютам и домам каких-то дальних родственников. Учебу в школе она бросила, родила ребенка, в последние годы жила у тетки, работала то тут, то там, получая минимальную зарплату. Затем родила второго ребенка, пристрастилась к наркотикам. Потом появился третий ребенок. После этого Шаста попыталась как-то упорядочить свою жизнь. Нашла себе комнату в приюте для бездомных. Там же ей помогли освободиться от зависимости. Священник местной церкви дал Шасте работу и взял под опеку ее и детей. Она переехала в небольшой съемный домик на две семьи. Однако каждый день ей приходилось бороться за выживание. Шасту несколько раз арестовывали за попытки расплатиться фальшивыми чеками. Чтобы раздобыть денег, она торговала собственным телом. А вскоре стала продавать наркотики.

Ее жизнь была настоящим кошмаром. Таких людей, как она, легко признают виновными в суде, в том числе по ложным обвинениям.

Восемь лет назад в домике, часть которого она арендовала, посреди ночи вспыхнул пожар. Самой Шасте удалось вылезти в окно, и она осталась жива, хотя и получила многочисленные порезы и ожоги. Выбравшись на улицу, стала звать соседей, и те поспешили ей на помощь. Однако все трое ее дочерей погибли в огне. После этой трагедии местные жители искренне сочувствовали ей. На церемонии похорон девочек, о которой написали в местных газетах, не обошлось без душераздирающих сцен. А вскоре в город приехал государственный эксперт по расследованию поджогов. Как только он произнес слово «поджог», все сочувствие по отношению к Шасте мгновенно улетучилось.

На суде государственному обвинителю удалось доказать, что Шаста Брили за пару месяцев до пожара приобрела несколько полисов. Три полиса, страхующие жизни детей, на 10 тысяч долларов каждый. И еще один, тоже на 10 тысяч, покрывающий стоимость имущества Шасты, которое находилось в домике. Один из ее родственников засвидетельствовал, что она предлагала своих дочерей на продажу за тысячу долларов каждую. Эксперт по поджогам сделал весьма недвусмысленные выводы. У Шасты Брили было довольно показательное прошлое: судимость, трое детей от разных мужчин, употребление наркотиков, проституция. Изначально соседи показали, что в момент пожара у Шасты были изрезаны руки, она была вся в крови и от отчаяния вроде как повредилась рассудком. Однако, когда появилась версия о поджоге, большинство свидетелей дали задний ход и свои заявления отозвали. На суде трое из них заявили присяжным, что, когда дом охватило пламя, Шаста выглядела совершенно спокойной. Один из них даже позволил себе предположить, что она находилась под действием наркотиков.

И вот теперь, семь лет спустя, Шаста Брили сидит в одиночной камере и почти лишена возможности контактировать с людьми. В женских тюрьмах секс между охранниками и заключенными считается обычным делом, но ее в этом смысле оставили в покое. Она очень худа и физически слаба, ест совсем мало, часами читает Библию и дешевые старые книги в мягких обложках. Говорит тихо, вполголоса. Мы беседуем через небольшое отверстие в разделяющем нас экране, так что пользоваться специальными телефонами нет необходимости. Шаста благодарит меня за то, что я приехал, и спрашивает про Мэйзи.

Имея четверых детей, Мэйзи редко выезжает из Саванны, но Шасту она навещала дважды, и между ними возник некий особый контакт. Они еженедельно обмениваются письмами и раз в месяц общаются по телефону. Теперь Мэйзи знает о поджогах гораздо больше, чем большинство экспертов.

— Вчера я получила от Мэйзи письмо, — с улыбкой говорит Шаста. — Похоже, с ее детьми все хорошо.

— Да, с ее детишками полный порядок, — подтверждаю я.

— Я скучаю по своим детям, мистер Пост. Это самое ужасное. Мне очень не хватает моих девочек.

Сегодня время не имеет значения. В этой тюрьме адвокатам разрешают оставаться на территории заведения столько, сколько они и их клиенты считают нужным, и Шаста наслаждается тем, что у нее есть возможность побыть за пределами камеры. Мы с ней беседуем о ее деле, о детях Мэйзи, о погоде, о Библии и других книгах, в общем, обо всем, что ей интересно. Примерно через час после начала беседы я интересуюсь:

— Вы прочитали заключение?

— Каждое слово, причем дважды. Доктор Маскроув свое дело знает.

— Будем надеяться, что это так.

Маскроув — привлеченный нами специалист по поджогам, настоящий ученый, и он полностью дезавуировал выводы следствия по делу Шасты. Маскроув твердо придерживается мнения, что пожар возник случайно. Иными словами, преступления как такового не было. Но найти судью, которого убедит заключение Маскроува, будет непросто. Мы также постараемся сделать все, чтобы добиться помилования от губернатора, однако вероятность успеха невелика.

Пока мы беседуем, я напоминаю себе, что это дело мы, скорее всего, проиграем. Из наших нынешних шести клиентов у Шасты Брили наименьшие шансы остаться в живых.

Мы с моей клиенткой пытаемся обсудить доклад Маскроува, но в нем даже для меня слишком много научной терминологии. Шаста заводит разговор о последнем любовном романе, который она прочитала, и я с радостью хватаюсь за эту тему. Меня часто удивляет, какой невероятной симпатией к литературе проникаются люди, содержащиеся в камере смертников.

Охранник напоминает мне, что уже очень поздно. Оказывается, мы с Шастой проговорили целых три часа. Прикоснувшись к экрану ладонями, каждый со своей стороны, мы прощаемся. Как всегда, Шаста благодарит меня за уделенное ей время.

Когда произошло убийство Кита Руссо, полицию Сибрука возглавлял Бруно Макнатт. По нашим данным, он практически не занимался расследованием. В штате Флорида главными уполномоченными правоохранительных органов, как правило, являются шерифы округов. Они имеют право отнести к своей компетенции любое преступление, даже то, которое было совершено в населенном пункте, где всем распоряжаются местные органы самоуправления. Только в крупных городах расследования ведут департаменты полиции. Руссо был убит в пределах городка Сибрук, но Макнатта, когда речь зашла о расследовании, оттеснил, взяв бразды правления в свои руки, Брэдли Фицнер, уже давно занимавший должность шерифа.

Макнатт был начальником сибрукской полиции с 1984 по 1990 год включительно, а затем перешел на работу в полицию Гейнсвилла. Там его карьера правоохранителя забуксовала, и он сделал попытку заняться продажей недвижимости. Вики нашла его неподалеку от Уинтер-Хейвен, в загородном поселении для пенсионеров низшей ценовой категории Сансет-Виллидж. Ему шестьдесят шесть лет, он получает два пенсионных пособия — одно от Министерства соцобеспечения, другое от штата. Макнатт женат, у него трое взрослых детей, все они живут в разных местах в южной части Флориды. Наше досье на Макнатта довольно тонкое — именно потому, что расследованием убийства Кита Руссо он фактически не занимался. На суде в качестве свидетеля не выступал, и, вообще, его имя в материалах дела почти не упоминается.

Чтобы вступить в контакт с Макнаттом, я предпринимаю по сути первую серьезную вылазку в район Сибрука. Сам он не уроженец этого городка и провел там всего несколько лет. Я исхожу из того, что связей в Сибруке у него почти не осталось, и дело об убийстве Кита Руссо его мало интересовало. За день до своего приезда я позвонил Макнатту, и мне показалось, что он готов со мной поговорить.

Сансет-Виллидж представляет собой несколько скоплений автофургонов с жилыми прицепами. Они аккуратно сгруппированы на стоянках, каждая из которых имеет форму ровного круга. В центре поселения находится нечто вроде клуба. Рядом с каждым мобильным домом растет дерево, и тень от него падает на бетонную подъездную дорожку. Всем автофургонам с прицепами по меньшей мере лет десять. Обитатели поселка, похоже, предпочитают поменьше торчать в своих тесных жилищах. Многие из них проводят время, сидя на крыльце, и, вообще, здесь принято активно общаться. Немало трейлеров снабжены наспех сооруженными из подручных материалов пандусами для инвалидных кресел-каталок. Когда я делаю петлю, объезжая вокруг первой из стоянок, меня внимательно разглядывают. Старики приветственно помахивают мне рукой, но кое-кто просто пялится на мой кроссовер-«Форд» с номерами штата Джорджия без всякого выражения, давая понять, что вторжение чужака замечено. Я паркуюсь около здания клуба и наблюдаю за тем, как группа пожилых мужчин, медленно передвигаясь, играет в шаффлборд на площадке под большим шатром. Другие предпочитают шашки, шахматы и домино.

В свои шестьдесят шесть лет Макнатт, несомненно, принадлежит к наиболее молодым обитателям поселения. Вскоре я вижу его — на голове у него, как мы и условились, синяя бейсболка с логотипом клуба «Атланта брэйвс». Я подхожу, и мы усаживаемся за стол для пикника у стены, оклеенной десятками рекламных плакатов и информационных сообщений. Макнатт полноват, но, похоже, находится в неплохой форме. По крайней мере, не носит с собой кислородную подушку.

— Знаете, мне здесь нравится, — говорит он таким тоном, словно извиняется. — Тут много хороших людей, они заботятся друг о друге. Ни у кого из них нет денег, и потому все они, что называется, без претензий. Мы стараемся вести активный образ жизни, для этого здесь есть немало возможностей.

Я в ответ говорю какую-то банальность — что-то о том, что место действительно неплохое. Если у моего собеседника и возникли подозрения относительно повода моего визита, то внешне это никак не проявляется. Ему явно хочется поговорить, и он гордится тем, что кто-то приехал его навестить. В течение нескольких минут я напоминаю ему об основных этапах его карьеры в правоохранительных органах, и в конце концов до него доходит, с чем связано мое посещение.

— А почему вас так интересует Куинси Миллер?

— Он мой клиент, и я пытаюсь добиться, чтобы его освободили из тюрьмы.

— С тех пор как он был осужден, прошло много времени, верно?

— Двадцать два года. Вы были с ним знакомы?

— Нет, во всяком случае, до убийства.

— Вы побывали на месте преступления?

— Разумеется. Когда я приехал, Фицнер был уже там. Он быстро примчался. Помню, попросил меня подвезти миссис Руссо домой. Она обнаружила тело и позвонила в службу 911. Как вы понимаете, бедная женщина находилась в ужасном состоянии. Я отвез миссис Руссо домой и посидел с ней до приезда каких-то ее друзей. Это был сущий кошмар. Потом я снова отправился на место преступления. Там, как всегда, всем распоряжался Фицнер, он постоянно рявкал, отдавая указания. Я заметил, что, по моему мнению, нам, как положено, следует вызвать полицию штата. Но Фицнер заявил, что сделает это позднее.

— Он действительно это сделал?

— На следующий день. Не особенно торопился. Ему не хотелось, чтобы по этому делу работал еще кто-нибудь, во всяком случае по горячим следам.

— А какие у вас были отношения с Фицнером? — интересуюсь я.

Макнатт растягивает губы в улыбке, которая кажется не слишком приятной.

— Буду с вами откровенен, — произносит он с таким видом, словно до этого момента врал мне напропалую. — Фицнер сделал так, что меня уволили, и выгораживать его я не собираюсь. Когда город нанял меня в качестве начальника полиции, он занимал должность шерифа уже двадцать лет. Никогда не уважал ни меня, ни кого-либо из подчиненных мне офицеров. Фицнер держал весь округ железной рукой и не хотел, чтобы кто-то еще с полицейским значком вмешивался в то, что он делал на территории, которую считал своей.

— А почему он добивался — и добился — вашего увольнения?

Макнатт что-то невнятно ворчит себе под нос и молча наблюдает за тем, как старики играют в шаффлборд. Затем пожимает плечами и отвечает:

— Вы должны понимать, как работают политические механизмы в небольших городках. Под моим началом было около дюжины человек, у Фицнера — вдвое больше. Он располагал солидным бюджетом, позволявшим ему делать все, что пожелает, а мне доставались лишь крохи. Мы никогда не ладили, поскольку он видел во мне угрозу. Фицнер уволил одного из помощников, а когда я взял этого человека в свою команду, ему это не понравилось. Его боялись все местные политики. Он подергал за кое-какие ниточки, и меня убрали. После этого я постарался быстрее уехать из города. Вы уже бывали в Сибруке?

— Еще нет.

— Вряд ли вы там что-нибудь найдете. Фицнер давно уже оставил свой пост, и я уверен, что все его следы тщательно замели.

Эта фраза, возможно, рассчитана на то, что я, втянувшись в беседу, раскрою свои дальнейшие намерения. Но я пока предпочитаю пропустить ее мимо ушей. Это первая встреча, и мне не хочется показывать, насколько сильно меня интересует дело, по поводу которого я приехал. Мне важно выстроить с Макнаттом доверительные отношения, а на это необходимо время. В общем, хватит говорить о шерифе Фицнере, решаю я. В нужный момент я вернусь к этой теме.

— А вы знали Кита Руссо? — спрашиваю я.

— Конечно. Я знал всех юристов. Сибрук — маленький город.

— Какое у вас о нем сложилось мнение?

— Умный, заносчивый. Но я его не очень-то любил. Однажды во время судебного процесса Руссо задал серьезную трепку паре моих парней, и мне это не понравилось. Хотя, наверное, он просто выполнял свою работу. Ему хотелось стать известным, влиятельным юристом, и он был на правильном пути. Как-то раз мы увидели, что Руссо сидит за рулем новехонького, сияющего черного «Ягуара». Тогда таких машин в городе больше не было. Поползли слухи, что он уладил какое-то большое дело в Сарасоте и отхватил здоровенный куш. Руссо любил пускать пыль в глаза.

— А его жена, Диана?

Макнатт качает головой с таким видом, словно воспоминания причиняют ему боль.

— Бедная женщина. До конца жизни я буду ей сочувствовать. Вы можете представить, через что ей пришлось пройти, когда она обнаружила тело мужа, да еще в таком ужасном виде? Она была просто в шоке.

— Нет, мне это вообразить трудно. А юристом Диана Руссо была хорошим?

— Во всяком случае, ее уважали как профессионала. Лично я никогда не имел с ней никаких дел. Но должен заметить, что она была просто сногсшибательной женщиной, настоящей красавицей.

— А на процессе по делу Куинси Миллера вы присутствовали?

— Нет. Его перенесли и проводили у самой границы с округом Батлер. Мне вряд ли удалось бы объяснить, с какой стати я, вместо того чтобы работать, несколько дней сижу в зале суда и наблюдаю за происходящим.

— А вы сами тогда считали, что Кита Руссо убил Куинси Миллер?

— Разумеется, — отвечает, пожав плечами, Макнатт. — У меня не было никаких причин сомневаться в этом. Насколько я помню, там был весьма серьезный мотив для убийства, а именно неприязненные отношения. И разве на суде какая-то свидетельница не показала, что видела Миллера убегающим с места преступления?

— Что видела убегающего человека — да, но она его не опознала.

— А разве в машине Миллера не было обнаружено орудие убийства?

— Не совсем так. Там нашли фонарик, на котором была кровь — совсем немного.

— И ДНК-тест показал совпадение с параметрами крови убитого?

— Нет, в 1988 году ДНК-тесты не проводились. К тому же фонарик исчез.

Макнатт размышляет над моими словами, и становится очевидным, что он не помнит важных деталей дела. Он уехал из Сибрука через два года после убийства Руссо и постарался вычеркнуть этот город из памяти.

— Мне казалось, что в этом деле все было просто. Но вы, похоже, думаете по-другому?

— Да, иначе я бы сюда не приехал.

— Что же заставило вас после стольких лет прийти к выводу, что Миллер невиновен?

Я вовсе не намерен делиться с ним своими версиями на этот счет, во всяком случае, на данном этапе. Может, позднее.

— В версии обвинения кое-что не складывается, — туманно говорю я и спрашиваю: — А вы поддерживали контакты с кем-нибудь в Сибруке после своего отъезда?

Макнатт качает головой:

— В общем-то, нет. Как я уже сказал, я давно там не был и уезжал оттуда в спешке. Тот момент нельзя назвать самым ярким эпизодом в моей карьере.

— А вы были знакомы с помощником шерифа по имени Кенни Тафт?

— Естественно. Я всех их знал, хотя неодинаково близко. О том, что его убили, я прочитал в газетах. Я тогда жил в Гейнсвилле. Помню его фотографию. Он был хорошим парнем. А почему он вас интересует?

— В данный момент, мистер Макнатт, меня интересует все. Кенни Тафт был единственным чернокожим помощником Фицнера.

— Наркоторговцев не волнует, какой у человека цвет кожи, белый или черный, особенно во время перестрелки.

— Тут вы правы. Я просто хотел знать, были ли вы с ним знакомы.

К нам подходит пожилой мужчина в шортах, черных носках и красных кедах и ставит перед нами на стол два картонных стакана с лимонадом.

— Спасибо, Герби, давно пора, — говорит Макнатт.

— Счет я тебе пришлю! — раздраженно бросает тот и отходит. Мы прихлебываем напиток и наблюдаем за игроками в шаффлборд, которые движутся, словно в замедленном кино.

— Но если этот ваш Миллер не убивал Руссо, то кто же это совершил? — произносит Макнатт.

— Понятия не имею, и, скорее всего, мы этого никогда не узнаем. Моя работа состоит в том, чтобы доказать, что этого не делал Миллер.

Макнатт качает головой и улыбается:

— Что ж, удачи. Если это совершил кто-то другой, то у него было более двадцати лет для того, чтобы убежать и спрятаться. Глухое дело.

— Еще какое глухое, — соглашаюсь я. — Но у меня все дела такие.

— Значит, этим вы и занимаетесь? Раскапываете старые, давно забытые дела и вытаскиваете людей из тюрьмы?

— Да.

— Сколько раз вы уже это проделали?

— Восемь — за последние десять лет.

— И все восемь человек были невиновными?

— Да. Такими же невиновными, как вы и я.

— А сколько раз вам удавалось найти настоящего убийцу?

— Не все мои подопечные были осуждены за убийство. Но в четырех случаях мы смогли установить истинных виновников.

— Пусть вам повезет и на сей раз!

— Спасибо. Удача мне необходима.

После этого я перевожу разговор на спортивные темы. Макнатт — рьяный болельщик баскетбольного клуба «Флоридские аллигаторы» и гордится тем, что его любимая команда одерживает победу за победой. Потом мы беседуем о погоде, о проблемах пенсионеров, немного о политике. Умом Макнатт не блещет — мне попадались и более интересные собеседники. Что же касается убийства Руссо, то оно, похоже, его не слишком волнует.

Через час я благодарю Макнатта за уделенное мне время и спрашиваю, можно ли мне навестить его снова.

— Конечно, — отвечает он. Его явно радует, что к нему приедет посетитель.

Уже на обратном пути до меня вдруг доходит, что Макнатт ни разу даже не намекнул мне на то, что в мрачных тайнах Сибрука может таиться опасность. И, явно не испытывая симпатии к шерифу Фицнеру, ни словом не обмолвился о его коррумпированности.

Следовательно, он рассказал мне не все.

После двух месяцев раскачки в работе над делом Куинси Миллера возникает первый прорыв. Нам звонит Кэрри Холланд-Прюитт и сообщает, что хочет поговорить. В воскресенье я, сев за руль, выезжаю к ней еще до рассвета и после шести часов пути прибываю в Далтон, штат Джорджия, расположенный посередине между Саванной и Кингспортом, штат Теннесси. Стоянка грузовиков находится рядом с федеральным шоссе — та самая, на которой я уже бывал. Я паркуюсь неподалеку от въезда и жду Фрэнки Татума. Мы с ним созваниваемся, и через двадцать минут он останавливает свой автомобиль рядом с моим. Я наблюдаю за тем, как Фрэнки заходит в расположенный неподалеку ресторанчик.

Оказавшись внутри, он выбирает стол в отдельной нише в дальнем конце зала, заказывает кофе и сэндвич и разворачивает газету. На столе стоят обычный набор специй и бумажные салфетки на специальной подставке-держателе. Прикрываясь газетой, как щитом, Фрэнки убирает со стола солонку и перечницу и заменяет их на другие, заранее подготовленные нами, — дешевые пластмассовые цилиндрики, купленные в бакалейном магазине. На дне нашей солонки спрятано звукозаписывающее устройство. Когда Фрэнки приносят сэндвич, он слегка подсаливает его, чтобы убедиться, что никто ничего не заподозрит. После этого отправляет мне смс-сообщение, что все хорошо и посетителей в заведении не так уж много.

В час дня, точно в оговоренное время, я, в свою очередь, отправляю Фрэнки сообщение. В нем я прошу его есть медленнее. Нигде не видно ни пикапа Бака, ни «Хонды» Кэрри Прюитт. У меня есть цветные фотографии их автомобилей, и я даже помню наизусть их теннессийские номера. Наконец в час пятнадцать я замечаю, как на съезде с шоссе притормаживает пикап, и сразу посылаю сообщение Фрэнки. Потом выбираюсь из своего городского внедорожника, вхожу в ресторан и вижу, как Фрэнки расплачивается у стойки. Официантка в этот момент убирает со стола, за которым он сидел, и я спрашиваю, могу ли я расположиться именно здесь.

Кэрри привезла с собой Бака, и это хороший знак. Вероятно, она рассказала ему всю предысторию, и теперь ей нужна его поддержка. Бак — крупный, крепкого сложения мужчина с мощными руками и седеющей бородой. Характер у него, по-моему, вспыльчивый (должен признаться, что это мое предположение оказалось ошибочным). Как только Кэрри и Бак показываются в дверях, я вскакиваю и призывно машу им рукой, приглашая к своему столику. Затем благодарю Кэрри за то, что согласилась со мной встретиться, и настаиваю, чтобы супруги заказали себе ланч. Сам я умираю от голода и прошу, чтобы мне принесли яйца и кофе. Кэрри и Бак заказывают гамбургеры и жареный картофель.

В устремленном на меня взгляде Бака я читаю сомнения. Прежде чем я успеваю дойти до сути дела, он произносит:

— Мы «пробили» вас по Интернету. Фонд «Блюститель» и все такое. Вы кто — священник или юрист?

— И то, и другое, — говорю я с улыбкой, надеясь, что она обезоруживающая, а затем немного рассказываю о себе.

— Между прочим, мой отец был священником, — с гордостью сообщает Бак. — Вам об этом известно?

Да, нам об этом известно. Четыре года назад отец Бака отошел от дел, оставив служение в небольшой церкви, расположенной далеко за городской чертой Блаунтвилла. Я изображаю заинтересованность, и мы какое-то время осторожно пытаемся говорить о религии. У меня возникает подозрение, что Бак как верующий давным-давно сбился с пути истинного. Несмотря на то что внешне он выглядит грубым и неотесанным, у него мягкий голос и приятные манеры.

— Мистер Пост, по многим причинам я никогда не рассказывала Баку подробности о своем прошлом, — говорит Кэрри.

— Пожалуйста, называйте меня просто Пост, без «мистера», — прошу я.

Кэрри улыбается, и меня снова поражает, какие у нее красивые глаза и правильные черты лица. Перед встречей она накрасилась и зачесала светлые волосы назад. Я невольно думаю о том, что, сложись жизнь Кэрри по-другому, ее внешность могла бы открыть перед ней более многообещающие двери.

— Ладно, давайте сразу к делу, — предлагает Бак. — Откуда мы знаем, можно ли вам доверять?

Учтите, он задает свой вопрос человеку, который тайно записывает происходящий разговор.

Прежде чем я успеваю ответить, Бак продолжает:

— Короче, Кэрри рассказала мне о том, что произошло когда-то давно, и о том, что она сделала. Нам это небезразлично, иначе бы нас здесь не было. Но мне кажется, что вся эта история грозит нам неприятностями.

— Чего вы, собственно, хотите? — спрашивает Кэрри.

— Чтобы восторжествовали истина и справедливость.

— На вас ведь нет микрофонов или других таких штук, верно? — осведомляется Бак.

Я усмехаюсь, словно вопрос показался мне забавным, и поднимаю вверх руки, как бы давая понять, что ничего на себе не прячу.

— Да бросьте, я же не полицейский. Если хотите меня обыскать, пожалуйста.

К столику подходит официантка — она принесла еще кофе. Мы замолкаем. Когда девушка удаляется, я беру инициативу на себя:

— Нет, микрофона на мне нет. Такие методы не для нас. Мне бы хотелось, чтобы вы, Кэрри, рассказали мне правду, а затем подписали аффидевит, который я однажды смогу использовать для того, чтобы помочь Куинси Миллеру. Я также веду переговоры с другими свидетелями по его делу и стараюсь добиться от них того же самого — то есть правды. Я знаю, что многие свидетельские показания, данные на суде, были сфабрикованы полицейскими и обвинением, и теперь пытаюсь по кусочкам воссоздать картину того, как все было на самом деле. Ваш аффидевит, разумеется, мне поможет, но он будет лишь частью этой головоломки.

— Что такое аффидевит? — спрашивает Бак.

— Письменное заявление, сделанное под присягой. Я его подготовлю, вы внимательно прочитаете, а Кэрри подпишет. Затем я буду хранить его у себя, естественно, не разглашая, пока не настанет время предъявить его. Ни один человек в Кингсберге и его окрестностях ничего об этом не узнает. Не говоря уже о Сибруке, который находится очень далеко.

— Мне придется идти в суд? — спрашивает Кэрри.

— Маловероятно. Давайте будем исходить из того, что мне удастся убедить судью, что процесс над Куинси Миллером не был справедливым. Но, откровенно говоря, не факт, что у меня это получится. Если попытка окажется неудачной, существует призрачная возможность того, что Куинси Миллера постараются снова привлечь к суду по обвинению в убийстве. Это может занять годы. В таком случае в какой-то момент вас могут вызывать в суд в качестве свидетеля. Но это маловероятно, потому что вы ведь не видели никакого чернокожего мужчину, бегущего прочь от места преступления, верно?

Кэрри молчит и вообще никак не реагирует на мои слова. Нам приносят еду, и мы начинаем сдабривать блюдо специями. Бак любит кетчуп, но не добавляет в свою тарелку ни соли, ни перца. Я же солю принесенные мне яйца и ставлю солонку в самый центр стола.

Кэрри поклевывает ломтики картофеля-фри, избегая зрительного контакта. Бак откусывает от своего бургера один кусок за другим и энергично, с аппетитом жует. Очевидно, что они долго обсуждали сложившуюся ситуацию, однако так и не пришли к определенному решению. Кэрри явно нужно подтолкнуть, и я спрашиваю:

— Кто убедил вас дать свидетельские показания? Шериф Фицнер?

— Послушайте, мистер Пост, я поговорю с вами и расскажу, что и как было, но впутываться в неприятности у меня нет желания. Я буду долго и напряженно думать, прежде чем подпишу этот ваш аффидевит.

— Вы ведь не можете просто повторить то, что она скажет, верно? — уточняет Бак, вытирая губы бумажной салфеткой.

— Да, в суде я не могу этого повторить, если я правильно понял ваш вопрос. Все, что я могу, — рассказать об этом другим сотрудникам фонда, не более. Любой судья потребует подписанного свидетелем заявления, сделанного на бумаге и под присягой.

— Я беспокоюсь за своих мальчиков, — говорит Кэрри. — Они ничего не знают. Мне будет стыдно, если им станет известно, что их мать солгала в суде и отправила человека в тюрьму.

— Понимаю, Кэрри, и у вас действительно есть основания для беспокойства по этому поводу. Но есть ведь и вероятность того, что они будут гордиться тем, что вы помогли освободить из тюрьмы невинного человека. В двадцатилетнем возрасте мы все совершали плохие поступки, но некоторые ошибки все же можно исправить. Вы говорите, что беспокоитесь за своих мальчиков. А вы подумайте о Куинси Миллере. У него трое детей, он не видел их двадцать два года. И пятеро внуков. Миллер не видел их вообще никогда, даже на фотографиях.

Мои последние слова заставляют Бака и Кэрри на несколько секунд прекратить есть. Они ошеломлены и напуганы, и это в данном случае работает на меня.

— Мы располагаем документами, свидетельствующими о том, что выдвинутое против вас обвинение, связанное с наркотиками, было снято через несколько месяцев после процесса над Куинси, — произношу я. — Фицнер убедил вас выступить на суде в качестве свидетеля и рассказать ту самую историю, которую вы поведали присяжным, а прокурор пообещал забыть об обвинении, так?

Кэрри вздыхает и смотрит на мужа. Тот пожимает плечами и бурчит:

— Ладно, давай. Мы ехали сюда пять часов не для того, чтобы поесть гамбургеров.

Кэрри пытается отхлебнуть кофе. Но у нее так сильно дрожат руки, что она ставит чашку обратно на стол и на несколько дюймов отодвигает от себя тарелку. Устремив взгляд прямо перед собой, она говорит:

— Я встречалась с помощником шерифа, его звали Лонни. Мы с ним сидели на наркотиках — плотно сидели, употребляли их в больших дозах. Я попалась, но он сделал так, что меня не упекли за решетку. Потом прикончили того адвоката, и через несколько недель после этого Лонни сказал, что может устроить для меня один вариант. Мол, если я заявлю, будто видела чернокожего мужчину, убегающего из офиса убитого адвоката, то обвинение, связанное с наркотиками, с меня снимут. Вот такие дела. В общем, Лонни отвез меня в офис Фицнера, и я рассказала там эту историю. На следующий день Лонни и Фицнер свели меня с прокурором — не помню, как его звали.

— Форрест Бэркхед.

— Точно. Я повторила ту же историю еще раз. Он записал все на диктофон, однако по поводу снятия обвинения против меня не сказал ни слова. Позднее я спросила про это у Лонни, и он объяснил, что сделка между Фицнером и Бэркхедом состоялась, так что я могу ни о чем не беспокоиться. Мы с Лонни часто ссорились, в основном из-за наркотиков. Но теперь я чиста и совершенно не употребляю вот уже четырнадцать лет, мистер Пост.

— Прекрасно. Поздравляю.

— Это Бак меня вытащил.

— Я люблю выпить пива, но всегда старался держаться подальше от наркоты, — замечает Бак. — Если бы я подсел на нее и мой папаша узнал об этом, он бы меня просто пристрелил.

— В общем, меня отвезли в округ Батлер, где проходил суд, и я дала свидетельские показания. Чувствовала я себя омерзительно, но мне не хотелось угодить в тюрьму, причем надолго. Получалось так, что мне надо было выбирать — либо я, либо Куинси Миллер. А я, знаете ли, все же предпочитаю быть на своей стороне. Каждый сам за себя — слышали такое? С тех пор прошло много лет, и все это время я старалась забыть про судебный процесс. Тот адвокат выставил меня дурой.

— Тайлер Таунсенд.

— Да, он самый. Я буду помнить его до конца жизни.

— А потом вы уехали из города?

— Да, сэр. Как только суд закончился, Фицнер вызвал меня в свой офис, поблагодарил, дал мне тысячу долларов наличными и велел исчезнуть. Сказал, что, если я в течение пяти ближайших лет вернусь во Флориду, он арестует меня за введение в заблуждение присяжных. Представляете? Один из его помощников отвез меня в Гейнсвилл и посадил в автобус, идущий в Атланту. Я никогда не возвращалась обратно — и не собираюсь. Я даже своим друзьям не сообщила, куда отправилась. Да и немного у меня их было. В общем, уезжать мне было легко.

Бак, которому, видимо, хочется услышать добрые слова в свой адрес, произносит:

— Когда Кэрри впервые рассказала обо всем этом несколько недель назад, я ей посоветовал: «Ты должна говорить правду, детка. Этого человека посадили из-за тебя».

— На вас все еще висит обвинение в употреблении наркотиков, — обращаюсь я к Кэрри.

— Это первое, которое выдвинули против меня за год до всего того, о чем мы с вами только что говорили.

— Вам следует добиться его снятия.

— Знаю, но это было очень давно. У нас с Баком сейчас все хорошо. Мы оба много работаем и оплачиваем наши счета. Не хочу, чтобы у меня возникли проблемы из-за моего прошлого, мистер Пост.

— Если она подпишет аффидевит, ее могут привлечь за дачу ложных показаний под присягой во Флориде? — спрашивает Бак.

— Нет. Срок давности уже истек. Кроме того, это больше никого не волнует. Все сменились — шериф, прокурор, судья.

— Когда то, о чем вы толковали, произойдет? — интересуется Кэрри. Она явно испытывает облегчение от того, что рассказала, как все происходило в действительности.

— Это долгий процесс, он может занять месяцы или даже годы — если вообще до этого дойдет. Первое, что вы должны сделать, — это подписать аффидевит.

— Она его подпишет, — говорит Бак, откусывает от гамбургера еще кусок и с полным ртом уточняет: — Так ведь, детка?

— Я должна как следует подумать, — отвечает Кэрри.

— Послушай, если нам придется ехать во Флориду, я сам тебя туда отвезу и навешаю любому, кто попробует создать тебе проблемы.

— Проблем не возникнет, уверяю вас, — успокаиваю я. — Единственный негативный момент для вас, Кэрри, состоит в том, что вам придется рассказать все сыновьям. Остальные ваши родственники и друзья, скорее всего, никогда ничего не узнают. Если завтра Куинси Миллер выйдет из тюрьмы, кому в Кингспорте, штат Теннесси, станет об этом известно?

Бак кивает в знак согласия и отхватывает еще один солидный кусок. Кэрри отправляет в рот ломтик жареного картофеля.

— Ее двое ребят — хорошие парни, — вставляет Бак. — У меня пара настоящих дикарей, но у Кэрри в самом деле славные мальчишки. Черт меня побери, вы, пожалуй, правы — готов побиться об заклад, что они еще будут тобой гордиться, детка.

Кэрри улыбается, но я не уверен, что Бак убедил ее. Бак, мой новый неожиданный союзник, похоже, не сомневается в собственной правоте.

Я доедаю яйца и начинаю «прощупывать» Кэрри по поводу употребления ею наркотиков в то время, когда она жила в Сибруке. Удается выяснить, что Кэрри отдавала предпочтение марихуане и кокаину, а Лонни всегда мог достать и то и другое. Романтические отношения между ним и Кэрри были нестабильными, но она не пыталась сблизиться с кем-либо другим из помощников шерифа, хотя было известно, что некоторые из них тоже приторговывают дурью в небольших количествах. Кэрри утверждает, что по поводу участия Фицнера в этом бизнесе ей ничего не известно.

Когда официантка убирает со стола посуду, я прошу принести счет. Затем любезно благодарю супругов за встречу и выражаю восхищение по поводу мужества Кэрри, которая готова откликнуться на мою просьбу. Обещаю не составлять текст аффидевита, пока она не примет окончательного решения. На автостоянке мы прощаемся, и я наблюдаю за тем, как Кэрри и Бак отъезжают. Потом возвращаюсь в ресторан, подхожу к нашему столику и беру со стола бейсбольную кепку, которую перед этим нарочно там оставил. Дождавшись момента, когда на меня никто не смотрит, забираю свои перечницу и солонку и заменяю их на новые, припрятанные в кармане.

Отъехав от ресторана мили три, я выруливаю на федеральное шоссе и останавливаюсь на парковке торгового центра. Там же появляется автомобиль Фрэнки и тормозит рядом. Фрэнки пересаживается ко мне. Широко улыбаясь, он демонстрирует маленький диктофон и довольно заявляет:

— Звук просто отличный.

Да, порой мы занимаемся грязными делами. Нам приходится общаться со свидетелями, солгавшими под присягой, с полицейскими, сфабриковавшими улики, с экспертами, которые ввели в заблуждение присяжных, и прокурорами, с помощью подкупа склонившими людей к даче ложных показаний. Мы, хорошие парни, зачастую вынуждены пачкать руки — просто потому, что без этого наших клиентов не спасти.

Если Кэрри Холланд-Прюитт откажется сотрудничать с фондом и подписать аффидевит, я найду способ получить от нее нужные показания и внести их в протокол судебного заседания. Мне уже приходилось заниматься подобным.

Мы вынуждены испачкать руки еще сильнее. Фрэнки нанял детектива из Бирмингема, чтобы собрать нужные нам сведения о Марке Картере, человеке, который изнасиловал и убил Эмили Брун. Он живет в небольшом городке Бейлис, в десяти милях от Вероны, где проходил процесс, на котором был осужден Дьюк Рассел. Картер работает на дилера из Вероны, продающего тракторы. В большинстве случаев после работы он отправляется в одну и ту же забегаловку, чтобы встретиться там с приятелями, выпить пива и поиграть в пул.

Картер сидит за столом и потягивает из бутылки пиво «Бад лайт». Неожиданно какой-то мужчина спотыкается и, падая, врезается в столик, за которым вместе с Картером веселится небольшая компания. Бутылки разлетаются во все стороны, пиво потоками льется на пол. Поднявшись, мужчина горячо извиняется. Несколько секунд ситуация кажется напряженной. Нарушитель спокойствия подхватывает со стола часть опрокинувшихся полупустых бутылок и заказывает всей компании еще пива, продолжая бормотать извинения. Затем он ставит на стол четыре свежие порции напитка и произносит какую-то шутку. Картер и его приятели, успокоившись, разражаются смехом. После того как атмосфера разряжается, нанятый нами детектив (а это именно он устроил в заведении небольшой инцидент) отходит в угол и вынимает мобильный телефон. В кармане пиджака у него спрятана бутылка, из которой пил Картер.

На следующий день Фрэнки, заехав в лабораторию в Дареме, вручает экспертам и бутылку, и один-единственный лобковый волосок, который нам удалось умыкнуть из набора улик, собранных полицейскими. Фонд «Блюститель» платит 6 тысяч долларов за проведение экспресс-анализов. Результаты нас радуют. ДНК-тесты дают нам доказательство, связывающее Картера с изнасилованием и убийством.

Во время судебного процесса над Дьюком Расселом штатом Алабама были приняты в качестве вещественного доказательства семь лобковых волосков. Они якобы были изъяты на месте преступления непосредственно с тела Эмили, однако принадлежали не ей, а, очевидно, тому, кто ее изнасиловал и убил. Дьюк представил свои образцы соответствующего биоматериала. Государственный эксперт уверенно заявил, что они соответствуют волоскам, которые были найдены на теле жертвы. Данный факт был расценен как неопровержимое доказательство того, что Дьюк изнасиловал Эмили, прежде чем задушить ее. Еще один эксперт показал, что во время нападения он несколько раз укусил ее.

Семенной жидкости обнаружено не было ни внутри тела, ни на нем, ни вокруг него. Нисколько не обескураженный этим обстоятельством прокурор Чэд Фолрайт просто заявил присяжным, что Дьюк, «скорее всего, использовал презерватив». Никаких доказательств этого представлено не было, сам презерватив найти не удалось, но для того, чтобы убедить в своей правоте жюри присяжных, приведенных аргументов обвинителю вполне хватило. Чтобы добиться для обвиняемого смертного приговора, Фолрайту нужно было доказать факт и убийства, и изнасилования. Жертву обнаружили обнаженной, что указывало на то, что она, вероятно, подверглась сексуальному насилию, однако доказательства этого изначально выглядели все же недостаточно убедительными. Лобковые волосы в данном случае сыграли роль ключевой улики.

В момент просветления адвокат Дьюка, видимо, по каким-то причинам оказавшись трезвым, попросил суд выделить деньги, чтобы он мог нанять собственного эксперта по анализу волос. Суд ему отказал. Что касается ДНК-тестирования, то адвокат о нем либо ничего не знал, либо просто не захотел создавать себе лишние проблемы и беспокойство. Или, возможно, решил, что на подобное исследование суд санкцию не даст. В итоге в отношении семи злополучных лобковых волосков ДНК-исследование так и не было проведено.

Но анализу они, вне всякого сомнения, все же подверглись. В результате эксперт дал показания, которые отправили Дьюка в камеру смертников. А три месяца назад его едва не казнили — исполнение смертного приговора было отложено за два часа до назначенного ранее срока.

И вот теперь мы знаем правду.

У меня нет острой необходимости ехать в Сибрук. Все, кто имел то или иное отношение к судебному процессу над Куинси Миллером, либо умерли, либо отошли от дел, либо куда-то сбежали, либо исчезли при загадочных обстоятельствах. Я размышляю, кого мне следует бояться, испытывая отчетливое чувство страха.

Для начала я отправляю в Сибрук Фрэнки — на разведку. Он проводит там два дня и две ночи, держась в тени и не привлекая к себе внимания, как это умеет только он. Его устный доклад краток и предельно прост: «Похоже, ничего такого нет, босс».

Покинув Сибрук, Фрэнки за несколько часов доезжает до Дирфилд-Бич, расположенного неподалеку от Бока-Ратон. Он кружит по улицам, время от времени заходит в Интернет, отыскивает на карте разные объекты. Затем в какой-то момент с удивительной быстротой переодевается в весьма приличный костюм и делает телефонный звонок. Тайлер Таунсенд соглашается встретиться с ним в новом торговом центре, который достраивает его компания. Здание увешано объявлениями о сдаче помещений в аренду. Фрэнки рассказывает Тайлеру, что вместе с партнером он подыскивает места для нескольких элитных магазинов спортивных товаров. Поясняет, что компания новая, на рынок вышла недавно и в онлайн-сегменте пока не представлена.

Тайлер разговаривает с Фрэнки вполне дружелюбным тоном, но в его голосе чувствуется настороженность. Ему пятьдесят лет, он бросил юриспруденцию уже давно и, похоже, правильно сделал. Занявшись недвижимостью в южной части штата Флорида, Тайлер хорошо изучил этот новый для себя бизнес и добился больших успехов, его компания процветает. У него просторный дом, в котором он живет вместе с женой и тремя детьми-подростками. В прошлом году выплаченный за дом налог на недвижимую собственность составил 58 тысяч долларов. Ездит Тайлер на красивой импортной машине, одевается и выглядит как преуспевающий человек.

Фрэнки решает, что долго водить его за нос не следует. Когда мужчины оказываются в помещении площадью 4 тысячи квадратных футов, на стенах которого подсыхает свежая штукатурка, Таунсенд спрашивает:

— Как, вы говорите, называется ваша компания?

— Никак, да и компании нет. Я нахожусь здесь под надуманным предлогом, но дело, ради которого я приехал, тем не менее весьма важное.

— Вы полицейский?

— Ничего подобного. Я — бывший заключенный одной из тюрем штата Джорджия, просидевший в камере четырнадцать лет за убийство, которое совершил кто-то другой. Один молодой юрист занялся моим делом, доказал мою невиновность, добился моего освобождения, и милый и дорогой штат Джорджия отстегнул мне деньжат. Я абсолютно чист перед законом. Время от времени я работаю на того самого юриста, о котором упомянул. Похоже, это единственное, что я могу для него сделать.

— Ваш важный вопрос каким-то образом связан с Куинси Миллером?

— Да. Теперь тот самый юрист представляет его интересы. Мы, как и вы, знаем, что Миллер невиновен.

Таунсенд глубоко вздыхает, и на его губах появляется улыбка, но она сразу гаснет. Он подходит к большому окну. Фрэнки следует за ним. Оба смотрят вниз, где бригада рабочих покрывает свежим асфальтом автостоянку.

— А как ваше имя? — интересуется Таунсенд.

— Фрэнки Татум.

Фрэнки вручает собеседнику визитную карточку фонда «Блюститель». Тайлер внимательно изучает ее с обеих сторон.

— Ну и как поживает Куинси? — спрашивает он.

— Он сидит уже двадцать два года. Будучи невиновным, я отсидел только четырнадцать лет и лишь чудом сохранил рассудок. В подобном положении каждый день — это отдельный, новый кошмар.

Тайлер возвращает визитку с таким видом, будто это важная улика.

— Послушайте, у меня, вообще-то, на все это просто нет времени, — произносит он. — Не знаю, чего вы добиваетесь, но я в это впутываться не хочу, понятно? Прошу меня извинить и все такое, но Куинси — это уже закрытая страница моей жизни.

— Вы ведь были юристом-бойцом, Тайлер. Да, вы были совсем молоды и неопытны, однако по-настоящему сражались за Куинси.

Таунсенд улыбается, пожимает плечами и замечает:

— И проиграл. А теперь я прошу вас уйти.

— Да, конечно. Это ведь ваша собственность. Мой босс — юрист Каллен Пост, вы можете навести о нем справки. Он освободил уже восьмерых заключенных, и это ему удалось, потому что он не принимал никаких отказов. Пост хочет поговорить с вами, Тайлер, без огласки, совершенно конфиденциально. Поверьте мне, Пост знает, как играть в эту игру, и он не отступится. Вы сэкономите кучу времени и избежите массы проблем, если просто встретитесь и побеседуете с ним пятнадцать минут.

— А он сейчас в Саванне?

— Нет. Пост здесь, на противоположной стороне улицы. — Фрэнки указывает в моем направлении.

Мы втроем сворачиваем за угол и входим в семейный ресторан, который тоже возводит компания Тайлера. Его отделка еще не закончена. Мы видим, как рабочие достают из коробок стулья. На улице, где идет стройка, полно новых зданий, помещения в них арендованы для занятий бизнесом. Я замечаю автосалоны и закусочные, в том числе такие, где еду можно купить, не выходя из машины; торговые комплексы, автомойку, несколько заправок, пару офисов, в которых располагаются филиалы банков. В общем, деловая жизнь в этой части штата Флорида бьет ключом. Мы останавливаемся в углу, подальше от рабочих, и Тайлер произносит:

— Ладно, давайте побеседуем.

У меня возникает впечатление, что наш разговор может в любой момент внезапно прерваться, поэтому я сразу пытаюсь сосредоточиться на простом вопросе: можно ли доказать, что Куинси невиновен?

Подумав немного, Тайлер качает головой.

— Послушайте, я не хочу в это ввязываться. Много лет назад я сделал все, что мог, чтобы доказать его невиновность, и у меня ничего не получилось. Это было в другой жизни. Теперь у меня трое детей, красавица-жена, деньги и никаких проблем. В прошлое я возвращаться не намерен. Извините.

— В чем опасность, Тайлер?

— Скоро вы это узнаете. То есть я, конечно, надеюсь, что ничего такого с вами не произойдет, но вы суетесь туда, где можете попасть в очень плохую ситуацию, мистер Пост.

— Все мои дела — это очень плохие ситуации.

Таунсенд издает раздраженное ворчание в знак того, что я не знаю, о чем говорю.

— Но не настолько. Ни с чем подобным вам сталкиваться наверняка еще не приходилось.

— Мы с вами примерно ровесники, Тайлер, и оба бросили заниматься юриспруденцией примерно в одно и то же время, потому что были сильно разочарованы. Моя вторая попытка сделать карьеру тоже не удалась, и я в конце концов нашел новое призвание. Я брожу по улицам и ищу лазейки, пытаюсь найти возможности помочь своим клиентам. Как раз сейчас Куинси очень нужна ваша помощь, Тайлер.

Таунсенд глубоко вздыхает, и мне становится ясно, что его терпение исчерпано.

— Полагаю, в вашей работе просто необходимо быть напористым, но меня этим не возьмешь, мистер Пост. Хорошего вам дня. Оставьте меня и больше не приезжайте.

Тайлер Таунсенд поворачивается и выходит за дверь.

На данный момент в Сибруке работают двадцать три юриста, и на каждого из них у нас есть небольшое досье. Примерно половина из них находилась в городе, когда был убит Руссо. Самый старший — джентльмен в возрасте девяноста одного года, который все еще сам каждый день приезжает в свой офис на машине. Двое молодых юристов появились в Сибруке в прошлом году и тоже решили заняться частной практикой. Все местные адвокаты белые, шестеро из них — женщины. Самыми процветающими, похоже, можно считать двоих братьев, которые вот уже двадцать лет занимаются банкротствами. Большинство же юристов, судя по всему, едва сводят концы с концами — обычная ситуация для таких городков.

Раньше Гленн Колакурчи занимал пост в сенате Флориды. Его округ включал в себя Руис и еще два других. В момент убийства Руссо он сидел в сенаторском кресле уже третий срок. Кит Руссо являлся его дальним родственником. В молодые годы Колакурчи возглавлял самую крупную в городе юридическую фирму и нанял Руссо сразу после того, как тот окончил юридический колледж. Руссо приехал в город вместе с женой, но для нее должности у Колакурчи не нашлось. В фирме Гленна Колакурчи Кит Руссо проработал недолго. Уже через год он создал свою фирму, она обосновалась в офисном здании без лифта на Мэйн-стрит, прямо над пекарней.

Я выбрал именно Колакурчи, потому что его досье чуть толще остальных, а также по той причине, что он, возможно, больше других знает о Ките. И потом, из всех юристов, работающих в городе, Колакурчи, скорее всего, помнит больше деталей, связанных с убийством Руссо, чем кто бы то ни было другой. По телефону он сообщает, что может уделить мне полчаса.

Когда я впервые проезжаю по улицам Сибрука, у меня возникает ощущение, будто я не так уж плохо знаю этот городок. Интересных для меня мест здесь немного: офисное здание, когда-то принадлежавшее Киту и Диане, где, собственно, и было совершено убийство; улочка позади строения, где Кэрри якобы видела убегающего чернокожего мужчину; и, наконец, здание суда. Я паркуюсь напротив него на Мэйн-стрит и сижу в машине, наблюдая за неспешно текущим по тротуарам потоком пешеходов. Размышляю о том, сколько из проходящих мимо меня людей помнят об убийстве Кита Руссо, а также гадаю, был ли кто-нибудь из них знаком с Руссо и Куинси Миллером. И еще думаю о том, известно ли им о судебной ошибке, в результате которой в тюрьму отправили невиновного. И прихожу к выводу, что, конечно же, нет.

Выждав необходимое время, я присоединяюсь к прохожим, идущим по тротуару, и прохожу пешком полквартала до нужного мне офиса. Надпись на окне, сделанная черной, частично облупившейся краской, гласит: «Юридическая фирма Колакурчи». Когда я шагаю через порог, слышится звон старомодного дверного колокольчика. С дивана в приемной, подняв облачко пыли, спрыгивает полосатая кошка. Справа от себя я вижу стол со сдвижной крышкой, на нем стоит ручная пишущая машинка. Кажется, в помещении вот-вот появится пожилая седая секретарша, которая незадолго до этого вышла куда-то на минутку, и снова примется барабанить пальцами по клавишам. В приемной витает запах старой кожи и застоявшегося табачного дыма. Его нельзя назвать неприятным, но очевидно, что в помещении давно пора сделать уборку.

Однако, изрядно меня удивив, вместо пожилой седовласой секретарши, которая была бы уместна в такой приемной в середине прошлого века, появляется сногсшибательная молодая женщина азиатской наружности в короткой юбке. Обращаясь ко мне, она с улыбкой говорит:

— Доброе утро. Я могу вам чем-то помочь?

Я улыбаюсь в ответ и отвечаю:

— Да. Меня зовут Каллен Пост. Вчера я беседовал с мистером Колакурчи, и мы договорились встретиться сегодня утром.

Женщина умудряется одновременно снова улыбнуться и нахмуриться. Она подходит к другому столу, чуть более современному, чем тот, который привлек мое внимание.

— Он мне ничего не сказал. Извините. Меня зовут Беа.

— Но он на месте?

— Конечно. Сейчас я его позову. Он не так уж занят.

Женщина вновь улыбается и, двигаясь плавными, словно плывущими шагами, исчезает. Однако в следующий момент она появляется снова и делает приглашающий жест рукой. Я вхожу в большой кабинет, где вот уже несколько десятилетий правит бал Гленн Колакурчи. Он встает из-за стола, притворяясь, будто рад посетителю. Мы представляемся друг другу — церемония знакомства совершается быстро. Затем хозяин кабинета указывает мне на кожаный диван и, обращаясь к секретарше, говорит:

— Принесите нам кофе, пожалуйста.

Опираясь на трость, Колакурчи отходит к большому креслу, которое вместило бы и двоих, и опускается в него. Ему почти восемьдесят лет, и он, без всякого сомнения, на этот возраст и выглядит — лишний вес, седая борода и такая же седая, пышная, спутанная шевелюра слишком длинных волос, которые не мешало бы подстричь. В то же время розовый галстук-бабочка и красные подтяжки придают ему несколько щеголеватый вид.

— Вы священник или что-то в этом роде? — спрашивает Колакурчи, глядя на мой стоячий воротничок.

— Да, методистской церкви, — отвечаю я и вкратце описываю ему характер деятельности фонда «Блюститель».

Пока я говорю, он внимательно слушает, опираясь подбородком на рукоять трости и не сводя с меня проницательного взгляда ярко-зеленых глаз, в белках которых, увы, отчетливо видны красные прожилки. Беа приносит кофе. Я делаю глоток из своей чашки. Кофе чуть теплый и, скорее всего, растворимый. Когда секретарша выходит и закрывает за собой дверь, Колакурчи спрашивает:

— С какой стати священник сует нос в такое старое дело, как кейс Куинси Миллера?

— Прекрасный вопрос. Меня бы не было здесь, если бы я не был уверен, что он невиновен.

Мое заявление, судя по всему, кажется Колакурчи забавным.

— Интересно, — бормочет он себе под нос. — У меня решение, принятое по его делу, никогда не вызывало сомнений. Насколько я помню, там был очевидец.

— Там не было ни очевидцев, ни нормальных свидетелей. Молодая женщина Кэрри Холланд заявила, будто видела чернокожего мужчину, который убегал с места преступления, держа в руках некий предмет, предположительно дробовик. Но женщина солгала. Она была наркоманкой и заключила сделку с властями, чтобы избежать тюрьмы. Теперь Кэрри Холланд призналась, что тогда дала ложные показания. И она была не единственной лжесвидетельницей во время процесса.

Колакурчи отбрасывает со лба длинные седые пряди, сальные и плохо вымытые.

— Интересно, — произносит он.

— Вы были близко знакомы с Китом Руссо?

Колакурчи издает раздраженное ворчание и растягивает губы в подобии улыбки.

— Чего вы от меня хотите?

— Чтобы вы рассказали некоторые детали. Вы следили за процессом?

— Нет. Вообще-то я хотел, но они решили провести суд чуть ли не в округе Батлер или где-то на границе с ним. Я тогда занимал пост в сенате Флориды и был весьма занятым человеком. У меня здесь работали семеро адвокатов — моя фирма самая крупная в этих местах. Так что я не имел возможности проводить время, сидя в зале суда и наблюдая за действиями других юристов.

— Кит был вашим родственником, верно?

— Вроде того. Очень дальним. Я знал его родителей еще в Тампе. Он постоянно просил меня дать ему работу, и я помог, устроил Кита к себе. Однако он у меня так и не прижился. Еще Кит хотел, чтобы я нанял его жену, но на это я не согласился. Кит потерся в моей фирме примерно год, а потом основал свою компанию. Мне это не понравилось. Вообще-то у итальянцев принято придавать большое значение таким понятиям, как личная преданность и родственные связи.

— А он был хорошим юристом?

— Какое это теперь имеет значение?

— Просто любопытно. Куинси Миллер утверждает, что Кит плохо проявил себя как специалист, когда занимался делом о его разводе, и судебные протоколы это скорее подтверждают. Впоследствии прокурор обыграл данный момент, представив дело так, будто для Миллера мотивом убийства Кита Руссо являлась месть. Это было явной натяжкой. Вряд ли найдется много бывших клиентов, которые настолько недовольны своими адвокатами, что готовы отстрелить им голову, не правда ли?

— Со мной такого не случалось, — отвечает Колакурчи и разражается хохотом. Я, подыгрывая ему, тоже смеюсь. Наконец, успокоившись, он продолжает: — Но вообще-то у меня тоже были сумасшедшие клиенты. Один парень, например, как-то раз заявился ко мне в контору с пистолетом. Это было много лет назад. Он, видите ли, тоже был расстроен исходом дела о разводе. Но этот тип, по крайней мере, предупредил, что вооружен. У всех юристов, работавших в этом здании, было оружие, так что дело могло закончиться чем угодно. Моего клиента успокоила маленькая находчивая секретарша. Я всегда верил в находчивых секретарш.

Я знал, что старые юристы обожают рассказывать всевозможные истории из своей жизни, а мне как раз было нужно, чтобы мой собеседник в этом смысле, что называется, «завелся». Поэтому я сказал:

— Значит, у вас тогда была большая юридическая фирма.

— Большая для этой части штата. Семь, восемь, иногда десять адвокатов, десяток секретарш, офисы наверху, клиенты, выстроившиеся в очередь у входной двери. В те времена я работал как сумасшедший, но в какой-то момент меня это стало утомлять. Половину своего времени приходилось тратить на урегулирование трений между моими служащими, которые постоянно конфликтовали друг с другом. Вы когда-нибудь занимались юридической практикой?

— Я занимаюсь ею сейчас, только у меня другая специализация, нежели у вас. Много лет назад я работал на должности государственного защитника, но быстро выгорел. Затем открыл для себя дорогу к Богу, и она привела меня в духовную семинарию. Я стал священником. Однажды, работая в рамках программы по оказанию помощи тем, кто в ней нуждается, я встретился в одной из тюрем с невинно осужденным человеком. Это изменило мою жизнь.

— Вы что, вытащили его из камеры?

— Да, вытащил. А потом еще семерых. Сейчас у меня в работе шесть дел, в том числе дело Куинси Миллера.

— Я читал, что примерно десять процентов осужденных, отбывающих наказание, невиновны. Вы верите в это?

— Десять процентов — это, пожалуй, все же многовато. Но в тюрьмах действительно сидят тысячи невиновных.

— Мне трудно в это поверить.

— В это не верит большинство белых людей. Но поговорите с чернокожими — и вы услышите, что среди них тех, кто так считает, очень много.

Проработав восемнадцать лет в сенате штата, Колакурчи часто и последовательно голосовал за меры, укрепляющие закон и порядок. За смертную казнь, за право на ношение оружия. Он был ярым сторонником войны с наркобизнесом и выступал за утверждение тех ассигнований на нужды правоохранительных органов, которые считали необходимыми представители полиции и прокуратуры.

— У меня душа никогда не лежала к уголовным делам, — признается Колакурчи. — На них денег не заработаешь.

— Но Кит все же делал на них деньги, не так ли?

Колакурчи хмурится и бросает на меня сердитый взгляд, словно я нарушил некую договоренность и вышел за рамки дозволенного. Затем, поколебавшись немного, говорит:

— Кит мертв уже более двадцати лет. Почему вас так интересует, чем он занимался как юрист?

— Потому что мой клиент его не убивал. Это сделал кто-то другой, исходя из совершенно иного мотива. Мы знаем, что Кит и Диана в конце восьмидесятых годов как адвокаты представляли интересы наркоторговцев, у них были клиенты такого рода в районе Тампы. Эти парни прекрасно подходят на роль подозреваемых.

— Возможно. Но я сомневаюсь, что теперь, после стольких лет, они будут готовы заговорить.

— Вы близко знали шерифа Фицнера?

Колакурчи снова пронзает меня рассерженным взглядом. Только что я связал имя Фицнера с наркодилерами, и он прекрасно понимает, на что я намекаю. Колакурчи делает глубокий вдох, шумно выдыхает и произносит:

— Мы с Брэдли никогда не были близки. У него были свои дела, у меня свои. Мы с ним охотились за головами одних и тех же людей, но как-то умудрялись не мешать друг другу. Я не лез в криминальные проблемы, поэтому наши дорожки редко пересекались.

— А где Фицнер сейчас?

— Наверное, умер. Он покинул эти места много лет назад.

На самом деле Фицнер не умер — он безбедно живет во Флориде-Киз. Проработав в должности шерифа тридцать два года, Фицнер отошел от дел и уехал. Его дом с тремя спальнями в Маратоне оценивается в 1,6 миллиона долларов. Неплохо для ушедшего на покой слуги народа, который официально никогда не зарабатывал больше 60 тысяч в год.

— Вы считаете, что Фицнер мог быть каким-то образом замешан в убийстве Кита? — уточняет Колакурчи.

— Нет. Я вовсе не хотел этого сказать.

На самом деле я намекал именно на это. Колакурчи мой ответ явно не убеждает.

— Значит, эта свидетельница утверждает, будто Фицнер уговорил ее во время суда дать под присягой ложные показания? — спрашивает он, прищурившись.

Если Кэрри Холланд все-таки решится опровергнуть собственную ложь, то, когда она это сделает, все будет зафиксировано в протоколах судебного заседания, с которыми сможет ознакомиться любой желающий. Однако я не готов сейчас раскрывать все карты своему собеседнику.

— Послушайте, мистер Колакурчи, это конфиденциальная информация, понимаете?

— Конечно, конечно, — кивает он.

Пятнадцать минут назад мы с ним были совершенно незнакомыми людьми. Но я полагаю, что Колакурчи снимет телефонную трубку раньше, чем я успею дойти до своей машины.

— Она не назвала Фицнера, а просто сказала, что ее заставили солгать полицейские и прокурор. У меня нет оснований в чем-либо подозревать Фицнера.

— Это хорошо. То убийство было раскрыто двадцать лет назад. Похоже, вы буксуете на месте, мистер Пост.

— Возможно. Насколько хорошо вы были знакомы с Дианой Руссо?

Колакурчи закатывает глаза с таким видом, словно личность супруги убитого Кита Руссо — последняя тема, которую он хотел бы обсуждать.

— Я знал ее мало. С самого начала я старался держаться от нее подальше. Она хотела получить должность в моей фирме, но тогда мы не нанимали сотрудников женского пола. Диана восприняла мой отказ как оскорбление и с тех пор меня недолюбливала. Она настраивала Кита против меня, и мы с ним никогда не ладили. Когда он ушел из фирмы, я вздохнул с облегчением, но, как оказалось, проблемы с ним не закончились и после этого. Кит стал настоящей занозой в заднице.

— Каким образом?

Колакурчи бросает взгляд на потолок, словно размышляя, нужно ли сообщать мне подробности. Но, будучи пожилым юристом, в конце концов не выдерживает.

— В общем, произошло следующее, — начинает он и садится поудобнее, готовясь к рассказу. — В те времена я занимался практически всеми видами гражданских исков о возмещении ущерба, подаваемых в округе Руис. Всем, что касалось автомобильных аварий с участием дорогих машин, недоброкачественной продукции, злоупотреблений в сфере медицины, случаев обмана доверия клиентов… Если человек получал травму, он появлялся здесь или же я навещал его в больнице. Кит тоже хотел участвовать в этом бизнесе, потому что ни для кого не секрет, что дела о компенсации за нанесение физического и морального ущерба — единственный способ для юриста заработать хорошие деньги на гражданских делах. Парни из крупных юридических фирм в Тампе тоже заколачивают неплохо, но даже им далеко до известных юристов, которые специализируются на гражданских делах о нанесении физического, материального и морального ущерба. Уходя из моей фирмы, Кит похитил одно такое дело. Просто прихватил материалы с собой, и у нас из-за этого была целая схватка. Он был на грани банкротства и нуждался в деньгах, однако дело принадлежало моей компании. Я пригрозил, что подам на него в суд, и мы с ним воевали целых два года. В конце концов Кит согласился отдать мне половину гонорара, но осадок после этой истории остался неприятный. Диана тоже во всем этом участвовала в полной мере.

Мне было известно, что юридические фирмы часто взрываются изнутри, и это почти всегда связано с деньгами.

— Вы с Китом потом помирились?

— Да, но это заняло годы. Это маленький городок, и местным юристам приходится как-то уживаться друг с другом. За неделю до того, как Кита убили, у нас с ним был совместный ланч, во время которого мы даже пару раз чему-то посмеялись. В принципе, Кит был хорошим парнем, много работал. Пожалуй, ему мешала разве что чрезмерная амбициозность. Однако мое отношение к Диане теплее так и не стало. Впрочем, бедняжку следует пожалеть, ведь она обнаружила своего мужа мертвым, да еще практически без лица. А он, кстати, был хорош собой. Диана очень тяжело все это переживала и, похоже, так и не оправилась. Она продала здание и уехала из города.

— После этого вы с ней не общались?

— Нет.

Колакурчи смотрит на часы, ясно давая понять, что ему предстоит очередной тяжелый, суматошный, полный забот день. Намек очевиден. Мы с ним завершаем беседу, и еще через тридцать минут я благодарю его и ухожу.

Перед тем как отойти от дел, Брэдли Фицнер правил в округе твердой рукой в течение тридцати двух лет. За время своей долгой карьеры он сумел избежать громких скандалов и вел дела, не допуская утечек информации. Каждые четыре года на очередных выборах оказывалось, что у него или нет конкурентов, или есть, но не слишком серьезные. На должности шерифа в итоге его сменил один из заместителей — он прослужил семь лет, после чего был вынужден уйти со своего поста из-за проблем со здоровьем.

Сейчас шерифом является Уинк Касл. Его офис находится в современном здании из металлических конструкций. Оно приютило не только шерифа и его сотрудников, но и, по сути, всю местную правоохранительную систему — городскую полицию и даже тюрьму. Перед зданием, расположенным на окраине городка, припаркована дюжина ярко раскрашенных патрульных машин. В холле полно полицейских, гражданских служащих и родственников заключенных, пришедших повидаться со своими близкими, оказавшимися в камере.

Меня провожают в кабинет Касла, и он встречает меня улыбкой и крепким рукопожатием. Ему около сорока лет, у него непринужденные манеры, которые зачастую являются отличительной чертой политиков, родившихся и выросших в сельской местности. Когда убили Руссо, он не проживал на территории округа, так что есть основания надеяться, что у него нет давних тесных связей и контактов с местными жителями.

После нескольких минут ни к чему не обязывающего разговора о погоде и прочих подобных вещах Касл говорит:

— Значит, Куинси Миллер? Я просмотрел его дело, чтобы понять, о чем идет речь. Вы что же, священник или кто-то в этом роде?

— И юрист, и священник, — поясняю я и вкратце рассказываю о деятельности фонда «Блюститель». — Я занимаюсь старыми делами, по которым были осуждены невиновные.

— Что ж, удачи вам с этим случаем.

— Все подобные дела очень трудные, шериф.

— Разумеется. Как вы планируете доказать, что ваш клиент не убивал Кита Руссо?

— Ну, обычно я отправляюсь на место преступления и начинаю копать. Мне известно, что большинство свидетелей обвинения на суде дали ложные показания. Улики против моего клиента по меньшей мере шаткие.

— Вы имеете в виду Зеке Хаффи?

— Он типичный тюремный осведомитель. Я нашел его в одном из исправительных заведений штата Арканзас и надеюсь, что он откажется от своих показаний, данных во время процесса. Всю свою жизнь Зеке Хаффи построил на ложных показаниях и отказе от них. Для таких, как он, это обычная история. Кэрри Холланд уже сообщила мне правду: она солгала под давлением, которое оказывали на нее Фицнер и прокурор Бэркхед. Они предложили ей выгодную сделку — в обмен на ложные показания пообещали снять с нее обвинение, связанное с наркотиками. После суда Фицнер дал ей тысячу долларов и велел убираться из города. Больше она в Сибрук не возвращалась. Джун Уокер, бывшая жена Куинси Миллера, живет в Таллахасси, но от сотрудничества со мной пока отказалась. В свое время она тоже дала ложные показания против Куинси, потому что была зла на него из-за развода. В этом деле очень много лжи, шериф.

Все, о чем я говорю, для Уинка Касла новость, и он слушает меня с интересом. Затем, покачав головой, произносит:

— И все-таки здесь еще много работы. Орудие убийства отсутствует.

— Верно. У Куинси никогда не было дробовика. Совершенно очевидно, что ключевой уликой является небольшой фонарик с крошечными пятнышками крови на нем, тот самый, который таинственно исчез вскоре после убийства.

— Что же с ним случилось? — спрашивает Касл. Но ведь он шериф, а не я, так что мне следует задавать ему подобные вопросы.

— Это вы мне скажите. Согласно официальной версии следствия, озвученной Фицнером, фонарик сгорел при пожаре, который возник в помещении, где хранились вещественные доказательства.

— А вы в этом сомневаетесь?

— Я во всем сомневаюсь, шериф. Эксперт, привлеченный обвинением, некий мистер Норвуд, фонарика и в глаза не видел. Его показания были просто чудовищными. — Я открываю свой чемоданчик, достаю оттуда бумаги и кладу на стол перед Каслом. — Это экспертная оценка выводов, сделанных Норвудом. Перед вами доклад доктора Кайла Бендершмидта, известного криминалиста. Он высказывает серьезные сомнения относительно справедливости показаний Норвуда. Вы уже взглянули на фотографии фонарика?

— Да.

— Доктор Бендершмидт считает, что крохотные пятнышки на линзе фонарика, скорее всего, вообще не человеческая кровь. К тому же фонарика на месте преступления не было. Откуда он взялся, мы не знаем, но Куинси клянется, что никогда его не видел.

Шериф берет в руки доклад Бендершмидта и внимательно читает его, перелистывая страницы. Наконец это занятие ему надоедает, и он, бросив бумаги на стол, заявляет:

— Я еще просмотрю это сегодня вечером. Чего именно вы от меня хотите?

— Помогите мне. Я подам ходатайство об отмене приговора и освобождении заключенного на основании новых улик. К ходатайству будут приобщены доклады наших экспертов и заявления от участвовавших в процессе свидетелей, которые признают, что дали ложные показания. Мне нужно, чтобы вы снова открыли дело и начали повторное расследование убийства. Если на слушаниях в суде будет известно, что, по мнению местных правоохранителей, по данному делу был осужден невиновный, это станет для нас огромной, неоценимой помощью.

— Да бросьте, мистер Пост! Дело было закрыто более двадцати лет назад, еще до того, как я приехал в этот город.

— Все дела, которыми мы занимаемся, старые, шериф, старые и «остывшие». Такая уж у меня работа. Большинство участников спектакля так или иначе сошли со сцены — Фицнер, Бэркхед. А судья вообще умер. Вы можете посмотреть на это дело свежим взглядом и помочь вытащить из тюрьмы невинного человека.

Уинк Касл с сомнением качает головой:

— Я так не считаю. Не хочу в это ввязываться. Черт возьми, ни разу в жизни я даже не думал об этом деле, пока вчера вы мне не позвонили.

— Тем более вам есть смысл в это вмешаться. Никто не может обвинить вас в том, что двадцать лет назад что-то пошло не так. Вы будете выглядеть как хороший парень, который пытается все сделать правильно.

— А для того, чтобы вытащить Миллера, вам нужно найти настоящего убийцу?

— Нет. Я должен доказать невиновность своего клиента, и все. Нам удается разоблачить настоящего преступника примерно в половине случаев, но далеко не всегда.

Касл снова качает головой. На его лице больше нет улыбки.

— Все равно я плохо это представляю, мистер Пост. Получается, вы хотите, чтобы я снял кого-то из моих и так перегруженных работой детективов с текущих дел и потребовал, чтобы он начал копаться в деле об убийстве двадцатилетней давности, о котором местные жители уже давным-давно забыли. Да ладно вам, перестаньте.

— Самое трудное выполню я, шериф. В этом заключается моя работа.

— А в чем будет состоять моя?

— Сотрудничать со мной. В том числе не мешать.

Откинувшись на спинку кресла, шериф сцепляет ладони на затылке и несколько минут молча смотрит в потолок. Затем интересуется:

— А когда вы занимаетесь другими своими делами, местные власти обычно что делают?

— Не дают встречаться со свидетелями. Прячут улики. Вставляют палки в колеса всеми мыслимыми способами. Оспаривают все мои ходатайства, которые я подаю в суд. Понимаете, шериф, в подобных делах ставки слишком высоки, а совершенные в прошлом ошибки чересчур чудовищны, чтобы можно было позволить себе сознаться в них. Невинные мужчины и женщины десятилетиями сидят в тюрьмах, а настоящие убийцы разгуливают на свободе и порой убивают снова. Все это страшная несправедливость, и мне еще не приходилось встречать полицейского или прокурора, у которого хватило бы духу признаться в том, что он допустил подобное. Данное дело несколько отличается от остальных, потому что ответственных за несправедливое осуждение Куинси Миллера либо уже нет на свете, либо они отошли от дел. Вы можете стать героем.

— Меня вовсе не привлекает перспектива стать героем. Я просто не смогу оправдать время, потраченное на ковыряние в давно забытом деле. Поверьте, у меня и без того забот хватает.

— Не сомневаюсь, шериф. Но если бы вы согласились сотрудничать со мной, это облегчило бы мою работу. Я ведь всего лишь добиваюсь справедливости.

— Ну, не знаю. Дайте мне подумать.

— Это все, о чем я прошу, по крайней мере пока.

Касл глубоко вздыхает — мне определенно не удалось убедить его встать на мою сторону, и он не готов помогать мне.

— Что-нибудь еще?

— Ну, есть одна тема. Речь идет о важном фрагменте головоломки. Вы слышали про смерть Кенни Тафта? Он погиб примерно через два года после убийства Руссо.

— Да, конечно. Он последний из офицеров, погибших при исполнении служебных обязанностей. Его фото висит на стене в этом здании.

— Мне бы хотелось покопаться в этом деле, неофициально, так сказать, без применения положений закона о свободном доступе к информации и прочей ерунды.

— А вы считаете, что это дело было как-то связано с делом Куинси Миллера?

— Сомневаюсь, но я просто копаю, шериф. В этом и заключается в основном моя работа, и подобное занятие почти всегда приносит сюрпризы.

— Дайте мне подумать.

— Спасибо.

Я позваниваю Кэрри и Баку раз в неделю, чтобы выяснить, каковы их настроения. Они понимают, что я не отступлюсь от своей цели, и постепенно привыкают к мысли о том, что́ им предстоит. Раз за разом я уверяю Кэрри, что, пойдя на сотрудничество со мной, она ничем не рискует, и между нами понемногу устанавливается определенная степень доверия.

Я встречаюсь с супругами неподалеку от Кингспорта. Мы трое заказываем омлет. Кэрри читает текст аффидевита, который подготовила Мэйзи, затем его медленно и внимательно изучает Бак. Я отвечаю на те же вопросы по поводу того, что будет происходить потом и тому подобное, и еще через час, потраченный на осторожные уговоры, Кэрри подписывает документ.

На парковке я обнимаю ее, а затем и Бака — скорее по его инициативе. Что ж, почему нет — мы ведь теперь вроде как друзья-приятели. Я благодарю супругов за то, что они нашли в себе мужество помочь Куинси Миллеру. Кэрри сквозь слезы просит меня поговорить с ним, чтобы он простил ее. «Куинси уже это сделал», — отвечаю я.

Месяц назад, действуя по чьей-то наводке, охранники обыскали камеру Зеке Хаффи и обнаружили заточку — самодельный нож. Когда во время таких мероприятий у заключенных находят наркотики, к этому относятся снисходительно. Но наличие оружия — серьезный проступок, поскольку заточка представляет угрозу жизни и здоровью сотрудников охраны. Зеке поместили в карцер — «Пещеру», помещение в подземной части тюрьмы, в котором нарушителей внутреннего распорядка наказывают, подвергая их одиночному заключению. Все надежды Хаффи на условно-досрочное освобождение идут прахом. Мало того, теперь ему добавят срок.

В одном из помещений тюремной администрации меня встречает мужчина в костюме — какой-то заместитель местного начальника. Он и охранник быстро проводят меня через все кордоны в здание, расположенное в отдалении от тюремных блоков, где находятся заключенные. Войдя в него, мы останавливаемся перед одной из дверей. Заместитель начальника, нахмурившись, кивает, и дверь немедленно открывается. Видимо, он подергал за нужные ниточки. Я спускаюсь по бетонным ступенькам в квадратную комнату без окон, в ней сильно пахнет сыростью. В комнате меня ждет Зеке. Он сидит на металлическом стуле, ножки которого привинчены к полу. На сей раз между нами нет никакой перегородки. Руки у Зеке свободны, и после того, как у него проходит секундный шок, вызванный моим появлением, он вяло пожимает мне руку.

Когда охранник захлопывает за собой дверь, Зеке спрашивает:

— Что вы здесь делаете?

— Я здесь с визитом, Зеке. Соскучились?

Мой собеседник усмехается, но не находит, что ответить. К тем, кто сидит в карцере, посетителей не пускают. Я вытаскиваю пачку сигарет и спрашиваю:

— Курить хотите?

— Черт, еще как! — восклицает Хаффи, словно вспомнив, что он заядлый курильщик.

Я вручаю ему сигарету и замечаю, что руки у него дрожат. Чиркнув спичкой о коробок, даю ему прикурить. Зеке, закрыв глаза, вдыхает дым с такой силой, будто хочет прикончить всю сигарету одной могучей затяжкой. Затем выдыхает вверх целое сизое облако и затягивается еще раз и еще. Потом стряхивает пепел на пол и выдавливает улыбку:

— Как вы сюда пробрались, Пост? Эта дыра закрыта для доступа.

— Знаю. У меня есть друг в Литтл-Рок.

Докурив сигарету до фильтра, Зеке гасит окурок о стену и произносит:

— Как насчет еще одной?

Я достаю другую сигарету. Лицо у Зеке бледное, он выглядит еще более худым и тщедушным, чем во время нашей с ним предыдущей встречи, а на горле у него появилась новая татуировка. Никотин успокаивает его, и руки у него теперь почти не трясутся.

— К вашему сроку собираются добавить несколько месяцев, Зеке, — сообщаю я. — Это было глупо — спрятать в камере заточку.

— Бо́льшую часть того, что я делаю, можно назвать глупым, Пост. Вы это знаете. Умные люди не живут так, как я.

— Это правда. Куинси Миллер — умный человек, Зеке, и из-за вас его на долгие годы посадили за решетку. Настало время освободить его, вам не кажется?

С момента моего предыдущего визита мы с Зеке Хаффи обменялись несколькими письмами, а фонд «Блюститель» отправил ему еще один чек на небольшую сумму. Однако, судя по тону его посланий, он не готов признаться в том, что солгал на суде. Зеке считает, что наши с ним хрупкие взаимоотношения находятся в его руках, и будет пытаться манипулировать мной всеми возможными способами.

— Ну, не знаю, Пост. Это было очень давно. Не уверен, что смогу вспомнить все детали.

— Все детали у меня здесь, в тексте аффидевита, Зеке. И я хочу, чтобы вы его подписали. Вы помните своего старого приятеля Шайнера? Наркомана, вместе с которым отбывали срок в Джорджии?

— Конечно, я помню Шайнера, — с улыбкой отвечает он. — Таких неудачников еще поискать.

— И он тоже вас помнит. Мы нашли его неподалеку от Атланты, и у него все в порядке. Во всяком случае, намного лучше, чем у вас. Шайнер вылечился от зависимости и пока обходится без неприятностей. У нас имеется подписанный им аффидевит, в котором он утверждает, что вы с ним хвастались друг перед другом тем, как вас использовали в качестве тюремных осведомителей и лжесвидетелей. И вы смеялись над Куинси Миллером. И над Престоном, который отсиживает срок в Дотане. А еще Шайнер утверждает, что, по вашим словам, вы получили большое удовольствие от своего выступления на суде над Келли Моррисом по делу об убийстве в Галфпорте. Теперь этот парень из-за вас отбывает пожизненное наказание. Мы все тщательно проверили, Зеке, в документе есть цитаты, взятые из ваших свидетельских показаний. Шайнер говорит правду.

Быстро взглянув на меня, Зеке стряхивает пепел с сигареты.

— И что из этого?

— А то, что настало время признаться в содеянном и помочь Куинси Миллеру. Никто не отрежет вам яйца, Зеке. Вам никуда не придется ехать. Как я уже не раз говорил, парни во Флориде давным-давно про вас забыли. Им будет наплевать, если вы признаетесь, что солгали насчет Куинси Миллера.

Зеке гасит окурок, оставшийся от второй сигареты, и просит у меня еще одну. Я достаю третью. Он снова глубоко затягивается, выпускает новую порцию дыма, который сгущается над нашими головами, и с явным сарказмом заявляет:

— Прямо не знаю, как быть, Пост. Боюсь за свою репутацию.

— Очень смешно. Но я бы на вашем месте не стал так уж переживать по этому поводу. Хочу предложить вам сделку, Зеке. Предложение будет действовать в течение пятнадцати минут, а потом исчезнет навсегда. Как я уже сказал, у меня есть друг в Литтл-Рок, причем влиятельный, в противном случае я бы не сидел сейчас здесь. Ведь по правилам к тем, кого поместили в «Пещеру», посетителей не пускают, верно? Так вот, суть сделки заключается в следующем. Власти штата Арканзас собираются добавить к вашему сроку еще полгода в качестве наказания за то, что вы прятали у себя заточку. Это означает, что вам сидеть в этой дыре еще двадцать один месяц. Так вот, мой друг может сделать так, что вам здорово скостят срок — останется всего три месяца. То есть целых полтора года отсидки могут просто исчезнуть. И все, что вы должны для этого сделать, — подписать аффидевит.

Зеке пыхает сигаретой, стряхивает пепел и смотрит на меня с недоверием.

— Да вы, должно быть, шутите.

— А с какой стати я буду шутить? Просто сделайте то, что на вашем месте сделал бы любой порядочный человек, хотя мы оба знаем, что вы таковым не являетесь, — и Куинси Миллер выйдет на свободу.

— Ни один судья его не выпустит только потому, что через двадцать лет я вдруг заявлю, что соврал на процессе.

— Это уже моя забота. В подобных делах любые улики и показания имеют большое значение, Зеке. Вы, вероятно, не помните свидетельницу Кэрри Холланд. Она тоже дала ложные показания, но разница между ней и вами в том, что у нее хватило мужества это признать. У меня есть подписанный ею аффидевит, если хотите, можете на него взглянуть. Да, у этой женщины хватило духу на такой поступок, Зеке. Поведите же и вы себя как мужчина и хотя бы раз в жизни скажите правду.

— Знаете, Пост, а вы ведь только-только начали мне нравиться.

— Не трудитесь. Я совершенно не стремлюсь к тому, чтобы кому-то понравиться, и вообще мне это безразлично. Моя цель заключается в том, чтобы распутать сети лжи, из-за которых Куинси Миллера осудили и отправили в тюрьму. Так вы хотите, чтобы вам скостили восемнадцать месяцев срока или нет?

— Какие у меня основания доверять вам?

— В ваших устах слово «доверять» звучит как-то дико, Зеке. Я — честный человек. Я не лгу. Полагаю, вам просто следует рискнуть и бросить кости.

— Дайте мне еще сигарету.

Я вытаскиваю из пачки и прикуриваю для собеседника еще одну сигарету. Он, похоже, уже совсем успокоился и явно просчитывает варианты.

— Эта ваша сделка… Вы можете изложить ее условия в письменном виде?

— Нет, так это не работает. Все тюрьмы в Арканзасе переполнены, и властям штата необходимо в этом плане какое-то облегчение. Тюрьмы округа тоже забиты до отказа, в некоторых из них приходится держать по шесть заключенных в каждой камере. Мест отчаянно не хватает, представители администрации бьются за каждый квадратный фут. В общем, им наплевать, что будет с вами.

— Это вы точно подметили.

Я смотрю на часы.

— Мне обещали тридцать минут, Зеке. Время почти закончилось. Договорились или нет?

Зеке размышляет, дымя сигаретой.

— А сколько еще времени я буду оставаться в «Пещере»?

— Вас переведут отсюда завтра, обещаю.

Он кивает, и я протягиваю ему текст аффидевита. Учитывая, что Зеке нечасто приходится читать, тем более юридические документы, он составлен максимально просто, из коротких фраз и без использования сложных терминов. Держа в углу рта сигарету, Зеке, щурясь от дыма, попадающего ему в глаза, внимательно читает. Пепел падает ему на рубашку тюремной робы, и он стряхивает его ладонью. Одолев последнюю страницу, Зеке отбрасывает окурок и произносит:

— Не вижу с этим проблем.

Я вручаю ему ручку.

— Обещаете, Пост?

— Обещаю.

В течение последних трех месяцев мы выполняли свою работу максимально тихо и незаметно, стараясь не привлекать к себе внимания. Если те, кто убил Кита Руссо, и знают, что мы копаемся в этом деле, то мы не обнаружили никаких признаков этого. Ситуация, однако, резко меняется, когда мы от имени Куинси Миллера подаем ходатайство об отмене приговора.

Подготовленное Мэйзи резюме в дюйм толщиной, как всегда, блестяще написано и умело аргументировано. Оно начинается с подробного дезавуирования свидетельских показаний Пола Норвуда в качестве эксперта, изучавшего следы крови. Мэйзи выступает с сокрушительной критикой по поводу его компетентности, высказываясь на эту тему самым неблагоприятным для Норвуда образом. Безжалостно излагая все детали, она анализирует семь дел, в которых он указал как на преступников на невинных людей, впоследствии оправданных и освобожденных на основании данных ДНК-тестирования. При этом Мэйзи делает особый акцент на том, что эти семеро суммарно провели за решеткой девяносто восемь лет, но никто из них не находился в заключении так долго, как Куинси Миллер.

Расправившись в своем резюме с Норвудом и камня на камне не оставив от его выводов, Мэйзи переходит к изложению данных, полученных настоящими учеными-криминалистами, и тут на сцену выходит Кайл Бендершмидт. Его профессиональная квалификация безукоризненна и являет собой резкий контраст с тем, чем может похвастаться доморощенный эксперт, о котором речь шла выше. Доклад Бендершмидта начинается с тезиса: фонарик — единственная улика, указывающая на Куинси Миллера, — не был изъят с места преступления. Собственно, нет никаких свидетельств того, что он вообще находился там, где произошло убийство. Мало того, отсутствуют какие-либо доказательства, что крохотные пятнышки на линзе фонарика — следы человеческой крови. Глядя на фотографию, невозможно определить, являются ли кровью мельчайшие оранжевые крапинки. По ним также не представляется возможным определить угол, под которым велась стрельба. Непонятно и то, как убийца мог стрелять, удерживая еще и фонарик, если он вообще был у него в руках. Сплошные вопросы и несоответствия. Показания Норвуда искажали факты, не имели научного обоснования, противоречили здравому смыслу и являлись, с юридической точки зрения, безответственными. Ряд моментов, имевших критически важное значение и не подтвержденных уликами, Норвуд высосал из пальца, а, столкнувшись с необъяснимыми вещами, объяснения просто придумал.

Выводы Бендершмидта неотразимы, убедительны и ясно показывают, что в деле имеются вновь открывшиеся обстоятельства. Но это еще не все.

Наш второй эксперт — доктор Тобиас Блэк, получивший широкое признание криминалист из Сан-Франциско. Проведя независимый от доктора Бендершмидта анализ материалов, доктор Блэк также изучил имеющиеся в них фото и вещественные доказательства и внимательно прочитал протоколы и стенограммы судебного процесса. Он не в состоянии скрыть своего презрения по отношению к Норвуду и псевдоученым вроде него. Его выводы совпадают с выводами Бендершмидта.

Слог у Мэйзи под стать любому Нобелевскому лауреату по литературе, а когда она еще и вооружена фактами, ей просто невозможно что-либо возразить. Не хотелось бы мне когда-нибудь, совершив преступление, навлечь на себя ее гнев.

Мэйзи обрушивается на расследование, проведенное шерифом Фицнером. Используя закон о свободном доступе к информации, Вики раздобыла документы из полиции штата Флорида. В одной из служебных записок следователь жалуется на давление со стороны Фицнера и его стремление единолично и полностью контролировать ход дела. Судя по тексту документа, шериф выступал против вмешательства в расследование со стороны и отказывался от какого-либо сотрудничества с кем бы то ни было.

В связи с отсутствием реальных улик, связывающих Куинси Миллера с убийством, Фицнеру важно было такие улики создать. Не уведомив об этом полицию штата, он получил ордер на обыск машины Куинси Миллера, а затем в ее багажнике был обнаружен злополучный фонарик, поскольку это полностью отвечало интересам шерифа.

Далее в резюме Мэйзи говорится о свидетелях, давших ложные показания. Разумеется, она включила в свои материалы аффидевиты, подписанные Кэрри Холланд, Зеке Хаффи, Такером Шайнером и Джеймсом Родом. Мэйзи придерживается спокойной, но весьма жесткой позиции по отношению к лжесвидетелям и одновременно выступает со страстной критикой практики использования в суде показаний тюремных осведомителей, которая характерна для американских прокурорских работников.

Далее Мэйзи анализирует вопрос о мотиве преступления и весьма красноречиво показывает, что зуб, который Куинси Миллер якобы имел на Кита Руссо, это скорее слухи, чем факты. В резюме представлен аффидевит бывшей секретарши юридической фирмы, она помнит только, что в офис действительно приходил недовольный клиент, но он был лишь «несколько раздражен», не более. По словам секретарши, мужчина не высказывал никаких угроз и ушел после того, как она сообщила ему, что Кита нет в офисе. Второй, протекавший более бурно визит Куинси Миллера, который Диана Руссо описала членам жюри присяжных, женщина припомнить не смогла. Полицию, однако, и на сей раз не вызывали. Не было зафиксировано и каких-либо жалоб со стороны сотрудников фирмы по поводу поведения Куинси Миллера. Что же касается угроз по телефону, то и они ничем не были подтверждены. Диана заблокировала попытки защиты Куинси Миллера получить распечатки звонков на телефон супругов Руссо, и с тех пор они, конечно же, не сохранились.

В заключительной части резюме содержится заявление самого Куинси Миллера. Поскольку на суде он не выступал, теперь у него есть возможность изложить свою версию событий в собственном аффидевите. Миллер отрицает какую-либо причастность к преступлению, то, что у него был дробовик 12-го калибра и он когда-нибудь из него стрелял. Он также утверждает, что ничего не знает о фонарике и впервые увидел его на фотографиях, представленных в суде. Отрицает Миллер и свое присутствие в Сибруке в ночь убийства. Его алиби по-прежнему подтверждает старая подружка Валери Купер. Собственно, она никогда и не отказывалась от своих свидетельских показаний, согласно которым в ночь, когда было совершено преступление, Куинси находился рядом с ней. Мы, разумеется, приложили к резюме и соответствующий аффидевит, подписанный Валери.

Все резюме — это пятьдесят четыре страницы текста. Они содержат ясные и убедительные аргументы, которые, с точки зрения сотрудников фонда «Блюститель», не оставляют сомнений в том, что штат Флорида отправил за решетку не того человека. По идее, прочитав этот документ, честные и непредвзятые сотрудники правоохранительной системы должны были бы прийти в ужас и немедленно сделать все для того, чтобы исправить вопиющую несправедливость. Но так не случается никогда.

Представив подготовленные нами документы, мы ждем. Через три дня становится ясно, что у прессы эта история интереса не вызывает. Что ж, нас это вполне устраивает. В конце концов, дело было закрыто двадцать два года назад.

Поскольку у меня нет лицензии на юридическую практику во Флориде, мы подключаем к делу Сьюзен Эшли Гросс, нашу старую приятельницу, она руководит проектом «Невиновные» в центральной части штата. Ее имя мы указываем на ходатайствах первым — передо мной и Мэйзи. Теперь то, что мы представляем интересы Куинси Миллера, — это уже публичная, общедоступная информация.

Я направляю копию нашего ходатайства и резюме Тайлеру Таунсенду и надеюсь получить от него ответ.

Мне звонит рассерженный Отис Уокер. Похоже, его жена, Джун, расстроена тем, что ее второй муж, Джеймс Род, сказал о ней нечто нелицеприятное в суде. Я терпеливо объясняю, что в суде мы еще не были, но приобщили к делу подписанный Родом аффидевит, согласно которому Джун смеялась по поводу того, что солгала во время процесса, чтобы подставить Куинси Миллера.

— Он что, назвал ее лгуньей? — вопрошает Отис таким тоном, словно его это удивляет. — Перед жюри присяжных?

— Нет, нет, мистер Уокер, не в суде, а просто в бумагах, в тексте одного документа.

— Зачем он это сделал?

— Затем, что мы его об этом попросили. Мы ведь пытаемся вытащить Куинси из тюрьмы, потому что он не убивал того юриста.

— То есть вы утверждаете, что моя жена Джун — лгунья?

— Мы утверждаем, что она солгала в суде много лет назад.

— Это то же самое. Не понимаю, зачем вам через двадцать лет потребовалось вытаскивать на свет божий все это старое дерьмо.

— Да, сэр, дело действительно давнее. Спросите об этом Куинси Миллера.

— Думаю, мне следует поговорить с адвокатом.

— Что ж, пожалуйста. Дайте ему номер моего телефона, и я с радостью с ним побеседую. Но вы напрасно потратите свои деньги.

Я кладу фотографию назад в папку и оставляю на столе, надеясь, что больше никогда ее не увижу. Потом подхожу к краю террасы и обвожу взглядом океанский простор. Сейчас у меня в голове роятся столько мыслей, что невозможно выделить какую-то одну из них. Но преобладает над всем этим страх. Тот самый страх, заставивший Тайлера уйти из профессии. Страх, который держит под замком все его секреты и от которого даже сейчас, через двадцать лет после похищения Таунсенда, я ощущаю слабость в коленях.

Задумавшись, я не замечаю, как Тайлер возвращается на террасу. Он подходит ко мне, держа в руке картонный стаканчик с кофе, и озадачивает меня вопросом:

— О чем вы сейчас размышляете, Пост?

— Почему они просто не убили вас? Никто бы никогда ничего не узнал.

— Вопрос очевидный, и у меня было двадцать лет для того, чтобы подумать над ним. Думаю, я был им нужен живым. Они добились своего. Куинси Миллер отправился в тюрьму навсегда. Возможно, их беспокоили перспективы апелляции по делу, и, поскольку я над ней работал, они решили заставить меня дать задний ход. И я это сделал. В тексте апелляции я поднял все очевидные юридические вопросы, которые следовало поднять, но мой тон стал совсем иным. Я сломался, Пост. И я послал текст апелляции почтой. Вы его читали, верно?

— Конечно. Я читал все, что имеет отношение к делу. По-моему, вы изложили вполне убедительно.

— С юридической точки зрения, все было в порядке. Однако я действовал уже без души, сугубо формально. Впрочем, это в любом смысле не имело бы никакого значения. Что и как бы я ни написал, Верховный суд штата Флорида не начал бы пересматривать решение окружной инстанции. Куинси Миллер, правда, об этом понятия не имел. Думал, что я продолжаю сражаться против несправедливости, жертвой которой он стал, но я уже сдался.

— Верховный суд штата утвердил решение окружного суда единогласно.

— Неудивительно. Потом я внес чисто формальную апелляцию по делу на рассмотрение Верховного суда США. Она тоже была отклонена, как и всегда в таких случаях. И я сказал Куинси, что все кончено.

— Поэтому вы не подавали ходатайства об условно-досрочном освобождении?

— Да, и плюс ко всему на тот момент в деле не было вновь открывшихся обстоятельств. Я бросил полотенце на ринг и признал свое поражение. Разумеется, за мои услуги мне не заплатили. Два года спустя Куинси Миллер, уже находясь в тюрьме и заручившись поддержкой одного из адвокатов, отбывающих наказание, подал собственное ходатайство о пересмотре дела, но это ни к чему не привело.

Таунсенд, развернувшись, отходит обратно к столу и садится на прежнее место, положив папку с фотографией на свободный стул. Я присоединяюсь к нему, и мы довольно долго сидим, не произнося ни слова. Затем Таунсенд говорит:

— Подумайте вот о чем, Пост. Они знали, что я собираюсь на рыбалку в Белиз, знали, где я остановлюсь. Для этого нужны большие возможности. Вероятно, они прослушивали мои телефоны. Все это происходило еще до эпохи Интернета, так что о взломе электронной почты речь не идет. Подумайте, как все нужно было организовать и сколько привлечь людей, чтобы подмешать мне что-то в напиток, утащить меня с вечеринки, погрузить на катер или в самолет и отвезти в их лагерь, где они развлекались тем, что скармливали людей крокодилам. Система тросов над прудом была продумана идеально, крокодилов в воде было много, и все они были голодные.

— Вы столкнулись с хорошо организованной преступной группировкой.

— Да, и еще располагающей большим количеством денег, ресурсов, обширными связями в местной полиции и среди сотрудников пограничных служб. Всем тем, что необходимо серьезным наркодельцам для их бизнеса. Им удалось убедить меня в том, что они настроены серьезно. Я закончил работу над апелляцией, но они меня сломали. Вскоре я обратился за помощью к психологу и объяснил ему, что мне угрожают люди, способные выполнить свои угрозы, и из-за этого я вот-вот съеду с катушек. Психолог помог мне как-то справиться с шоком, и я, собрав вещи, уехал из города. Вам нужны какие-нибудь еще доказательства того, что Куинси не убивал Руссо?

— Нет. Да и без того, что вы мне рассказали, я мог бы обойтись.

— Это — тайна, которая никогда не будет раскрыта, Пост. И именно в этом заключается причина того, что я не хочу ввязываться ни в какие действия, направленные на то, чтобы помочь Куинси Миллеру.

— То есть вы знаете больше, чем говорите?

Таунсенд, прихлебывая кофе, размышляет над моим вопросом.

— Скажем так: кое-что мне известно.

— Что вы можете сообщить о Брэдли Фицнере? Полагаю, в прошлом вы были довольно хорошо с ним знакомы.

— По поводу Фицнера были некие подозрения, но о них всегда говорили шепотом. До тех немногих из юристов, которые работали с уголовными делами, включая меня, доходило больше слухов на эту тему, чем до других. На побережье залива был небольшой порт Бухта Поли. Он находился на территории округа Руис и потому был под контролем Фицнера. Ходили разговоры о том, что он позволял ввозить через этот порт наркотики, которые потом распространялись в районах, лежащих севернее, ближе к Атланте. Но это, опять-таки, только слухи. Фицнер ни разу не попался, против него не выдвигались обвинения. После отъезда я следил за ситуацией на расстоянии, если можно так выразиться, и поддерживал контакт с парой своих приятелей-юристов, остававшихся в Сибруке. Федералам так и не удалось подобраться к Фицнеру.

— А что вы скажете про Кенни Тафта?

— Кенни Тафта убили незадолго до того, как я уехал из города. Ходили слухи, что убийство произошло не так, как описал Фицнер. В этом случае, как и в случае с Руссо, именно Фицнер занимался расследованием, и он мог написать в отчете все, что ему было угодно. Разыграл целый спектакль, показывая всем, какой тяжелой потерей для него стала гибель одного из его сотрудников. Пышные похороны, многочисленная процессия, полицейские на всех прилегающих улицах. Прощание с павшим борцом с преступностью было организовано по высшему разряду.

— История с Тафтом могла быть важной с точки зрения возможности разоблачения Фицнера? — интересуюсь я.

Ответ на этот вопрос кажется мне очевидным, но Таунсенд какое-то время молчит, глядя на океан, а потом произносит:

— Не знаю. Возможно, что-то в этом и было.

Я не собираюсь давить на него. Мне и так уже удалось получить от Таунсенда гораздо больше, чем я ожидал. Когда мы возобновляем беседу, я замечаю, что он не хочет говорить об убийстве Кенни Тафта, и решаю оставить эту тему.

— И все-таки, почему убили Кита Руссо? — спрашиваю я.

Таунсенд пожимает плечами с таким видом, будто ответ на мой вопрос лежит на поверхности.

— Вероятно, он сделал что-то, что вызвало недовольство некой преступной группировки, и они прикончили его. Самый легкий путь для того, чтобы поймать пулю, — донести на кого-нибудь или задумать донос. Наверное, сотрудники Управления по борьбе с наркотиками стали оказывать на него давление и сумели его завербовать. Убрав Руссо и подставив Куинси Миллера как его убийцу, бандиты получали возможность спокойно продолжать заниматься своими делами. Поэтому они хотели, чтобы вынесенный Миллеру приговор остался в силе. И тут я решил отправиться на ловлю альбулы.

— Уйдя на покой, Фицнер поселился во Флориде-Киз — у него там прелестный домик, который оценивается в миллион шестьсот тысяч долларов, — говорю я. — Неплохо для шерифа, даже в лучшие годы своей карьеры зарабатывавшего не более шестидесяти тысяч в год.

— К тому же он не окончил среднюю школу, так что вряд ли много знал об инвестировании, — подхватывает Таунсенд. — Готов побиться об заклад, что бо́льшая часть полученных им барышей хранится в какой-нибудь офшорной зоне. Копая, будьте осторожны, Пост. Вы можете наткнуться на такие вещи, о которых лучше не знать.

— Копать — часть моей работы.

— Но не моей. Для меня все это уже история. Нынешняя жизнь мне нравится, у меня красавица жена и трое детей-подростков. Больше я не намерен впутываться ни в какие неприятности. Вам я желаю удачи и все такое, однако видеть вас больше не хочу.

— Понимаю. Спасибо за встречу.

— Вы можете остаться в этом номере. Если такой вариант вас устроит, утром возьмите такси и поезжайте в аэропорт.

— Спасибо, но я уеду отсюда вместе с вами.

Согласно разделу 13А-10–129 Уголовного кодекса штата Алабама человек, который «незаконно изымает из дела либо повреждает физические улики и вещественные доказательства», виновен в фальсификации. Поскольку это правонарушение не относится к разряду тяжелых или опасных, для него предусмотрены максимальные санкции в виде года тюрьмы и штрафа в 5 тысяч долларов. Обычно, когда речь идет о правонарушении такого рода, сторона, вносящая иск, которой в данном случае является окружной прокурор Чэд Фолрайт, просто представляет аффидевит с обвинением в адрес нарушителя (в его роли выступаю я) и обращается к шерифу с просьбой выписать ордер об аресте.

Но сейчас Чэд напуган, поскольку самое большое в его не слишком впечатляющей карьере достижение может оказаться грубейшим промахом. В следующем году ему предстоят перевыборы, и нельзя сказать, что местные жители довольны его работой. Если выяснится, что он добился осуждения Дьюка Рассела за изнасилование и убийство, которых тот не совершал, и в результате невинного человека едва не казнили, Чэд Фолрайт вполне может потерять часть голосов. В общем, Чэд сражается за свои интересы и делает это отчаянно. Вместо того чтобы стараться достичь благородной цели, а именно установить правду и ликвидировать несправедливость, он предпринимает атаку на меня, потому что я пытаюсь доказать его неправоту и освободить из тюрьмы невиновного.

Желая продемонстрировать свою решимость действовать жестко, Чэд Фолрайт собирает в Вероне большое жюри присяжных и добивается от него вердикта о моей виновности в фальсификации. Затем он звонит Джиму Биско из «Бирмингем ньюс» и начинает кудахтать по поводу этого своего успеха. Но Биско презирает Чэда. Он огорошивает окружного прокурора вопросом, почему тот отказывается представить все семь лобковых волосков, фигурировавших в деле, для ДНК-теста. Сообщение об обвинительном вердикте жюри присяжных в отношении меня Биско не публикует.

У меня в Алабаме есть друг Стив Розенберг, адвокат весьма радикальных убеждений. Он из Нью-Йорка, но уже давно переехал на Юг. Стив до сих пор не очень хорошо вписывается в местную жизнь, так что многие считают его странным. Он руководит некоммерческой организацией со штаб-квартирой в Бирмингеме и защищает интересы десятков обвиняемых, которым грозит смертная казнь.

Розенберг звонит Чэду, и они скандалят по телефону, не стесняясь в выражениях. Такое происходит уже не в первый раз. Когда наконец пыль, поднятая во время схватки, оседает, остается следующая договоренность: я сдамся Чэду в его офисе и сразу же предстану перед судьей, чтобы обсудить вопрос о залоге. Существует вероятность, что мне придется ночь или две провести в тюрьме, но меня это не беспокоит. Если мои клиенты десятилетиями сидят в тюремных камерах в ужасных условиях, то я уж как-нибудь переживу недолгое пребывание в местной каталажке.

Это будет первый случай признания меня виновным в правонарушении, и я испытываю по этому поводу гордость. На одной из моих книжных полок стоит томик, посвященный известным юристам, которые, отстаивая интересы своих подзащитных, были брошены в тюрьму. Теперь я буду удостоен чести войти в их число. Однажды Розенберг просидел за решеткой в штате Миссисипи неделю за проявление неуважения к суду. Он все еще смеется, вспоминая об этом случае, и говорит, что в тюрьме нашел себе несколько новых клиентов.

Мы с Розенбергом встречаемся перед зданием суда и обнимаемся. Стиву скоро шестьдесят лет, и с возрастом его радикальные убеждения все больше отражаются на внешнем виде. Густые седые волосы достают до плеч и явно давно не встречались с расческой. Со времени нашей последней встречи у него появились серьга в ухе и небольшая татуировка на сонной артерии. Стив совершенно бесстрашный человек и просто обожает врываться в залы суда в захолустных городках южных штатов и сцепляться с представителями местных властей и Фемиды.

— И все это из-за какого-то паршивого лобкового волоска? — хохочет он. — Я мог бы пожертвовать тебе свой.

— Он бы почти наверняка оказался седым, — парирую я.

— Смешно. Нет, правда, это просто смешно, — твердит Стив Розенберг.

Мы с ним входим в здание суда и поднимаемся наверх, где находится офис Чэда. Там нас ожидает шериф с двумя помощниками, у одного из которых в руках видеокамера. В качестве демонстрации своего гостеприимства представители местных властей согласились сократить формальности до минимума и провести все необходимые мероприятия в здании суда, избежав визита в тюрьму, во всяком случае пока. Два дня назад я отправил им комплект своих отпечатков пальцев. Я позирую, чтобы меня сфотографировали в профиль и анфас, благодарю шерифа, которому, похоже, все уже надоело, и жду встречи с Чэдом. Когда нас со Стивом наконец приводят в кабинет Фолрайта, ни Чэд, ни я даже не делаем попытки обменяться рукопожатием. Мы с Розенбергом относимся к этому человеку с омерзением, и он испытывает аналогичные чувства по отношению к нам. Пока мы пытаемся изобразить хотя бы подобие какой-то предварительной беседы, становится очевидно, что Фолрайт нервничает, он явно чем-то озабочен.

Вскоре мы понимаем, чем именно. Ровно в час дня мы с Розенбергом входим в главный зал суда и занимаем места за столом защиты. Чэд с парой ассистентов располагается за столом обвинения. Зал суда — владение достопочтенного Леона Рэйни, динозавра судейского корпуса. Он придерживается максимально консервативных взглядов. Именно Рэйни председательствовал на процессе над Дьюком Расселом, проявляя по отношению к подсудимому предельную жесткость. В зале никого нет, на происходящее всем наплевать. В конце концов, речь идет всего лишь об одном-единственном лобковом волоске, который изъял из вещдоков адвокат из Джорджии, защищающий интересы тех, в отношении кого могла быть совершена судебная ошибка. Мечты Чэда о том, что ему удастся привлечь к происходящему хоть какое-то внимание, снова терпят крах.

Однако вместо пожилого белого мужчины в черной мантии, вечно чем-то недовольного, на судейском месте появляется молодая, очень симпатичная чернокожая женщина в мантии темно-бордового цвета и с улыбкой приветствует собравшихся. Это судья Марлоу. Она сообщает нам, что судья Рэйни взял отпуск в связи с инсультом, случившимся с ним на прошлой неделе, и она будет его заменять до выздоровления. Судья Марлоу из Бирмингема, ее особым распоряжением прислал на замену Верховный суд штата Алабама. Теперь нам со Стивом становится ясно, почему Чэд так нервничает. Его преимущество своих стен оказалось сведенным на нет по той причине, поскольку на ринге нейтральный рефери.

Интересно то, что впервые в жизни я оказываюсь в зале суда в качестве обвиняемого, а для Марлоу решение вопроса о моем освобождении под залог становится дебютом в ее самостоятельной судейской деятельности. Она кивает стенографистке, давая понять, что настало время начать вести протокол, и открывает заседание приятными для меня словами:

— Я прочитала текст обвинительного заключения. Откровенно говоря, мистер Фолрайт, дело не кажется мне таким уж серьезным. Уверена, у вас есть чем заняться, помимо этого кейса. Мистер Розенберг, лобковый волосок, о котором идет речь, подвергнутый ДНК-тестированию, все еще находится у вашего клиента?

Розенберг встает.

— Да, конечно, судья. Он здесь, на столе, и мы хотели бы вернуть его мистеру Фолрайту или любому другому лицу, у которого теперь находятся улики и вещественные доказательства по делу Дьюка Рассела. Мой клиент ничего не воровал и не повреждал. Он просто позаимствовал один из лобковых волосков, имевшихся в деле. Ему пришлось это сделать, ваша честь, потому что мистер Фолрайт отказывается провести ДНК-тестирование.

— Позвольте взглянуть, — произносит судья Марлоу.

Розенберг берет со стола небольшой прозрачный пластиковый мешочек и вручает его ей. Судья напрягает зрение, пытаясь рассмотреть его содержимое. Вскоре ей это удается, хотя и не без труда. Отложив мешочек, Марлоу, нахмурившись, качает головой и обращается к Фолрайту:

— Да вы, наверное, шутите.

Чэд вскакивает и, запинаясь, неразборчиво лепечет что-то. Он проработал окружным прокурором уже двадцать лет, и на протяжении всей его карьеры ему неизменно покровительствовал местный политик, придерживающийся, как и сам Чэд, крайне правых взглядов и не испытывающий ни малейшего сочувствия к обвиняемым. Это Леон Рэйни, он, кстати, занимал должность окружного прокурора до Фолрайта. Теперь же Чэд вдруг оказывается в ситуации, когда ему приходится играть по общепринятым правилам, которых он толком не знает.

— Но это серьезный вопрос, ваша честь, — жалобно взывает он к судье с деланым возмущением. — Ответчик, мистер Пост, признает, что похитил вещественное доказательство из архивов, которые являются священными и неприкосновенными.

Чэд любит громкие слова и часто пытается с их помощью произвести впечатление на присяжных, но, судя по протоколам судебных заседаний, не всегда правильно употребляет их.

— Если я верно поняла из материалов дела, лобковый волосок, о котором идет речь, отсутствовал в течение года, прежде чем вы или кто-либо другой поняли, что его нет на месте, да и то это произошло только потому, что мистер Пост вам об этом сообщил.

— За сохранностью всех вещдоков, особенно по старым делам, невозможно уследить, ваша честь…

Судья Марлоу прерывает Фолрайта, подняв руку:

— Мистер Розенберг, вы хотите внести какое-нибудь ходатайство?

— Да, ваша честь. Я ходатайствую о снятии обвинений с мистера Поста.

— Принято, — тут же произносит судья.

Чэд от изумления раскрывает рот. Его хватает лишь на то, чтобы издать некое невнятное сипение, после чего он с шумом плюхается обратно на стул. Судья Марлоу окидывает его взглядом, от которого мне становится не по себе. Итак, меня только что оправдали.

Взяв со стола другую стопку бумаг, Марлоу произносит:

— Теперь, мистер Розенберг, передо мной ваше ходатайство об условно-досрочном освобождении, поданное два месяца назад от имени Дьюка Рассела. Поскольку в суде председательствую я и невозможно сказать, сколько времени мне придется это делать, я склонна дать этому ходатайству ход. Вы к этому готовы?

Мы со Стивом чувствуем, что оба вот-вот рассмеемся.

— Да, ваша честь, — громко отвечает Стив.

Чэд бледнеет и пытается снова подняться со своего стула.

— Что у вас, мистер Фолрайт? — спрашивает Марлоу.

— Так не пойдет, ваша честь. Что вы такое говорите? Обвинение еще даже не оформило ответ на ходатайство. Как же можно переходить к следующему этапу?

— Все будет так, как я сказала. У обвинения было два месяца на то, чтобы представить ответ. Сколько можно тянуть? Подобная задержка несправедлива и недопустима. Сядьте, пожалуйста.

Переведя взгляд на Розенберга, Марлоу энергично кивает. Оба опускаются на стулья — и Фолрайт, и Стив. Все, кто присутствует в зале, переводят дух.

Откашлявшись, судья Марлоу снова берет слово:

— Вопрос, о котором идет речь, очень простой. Защита просит провести ДНК-тестирование всех семи лобковых волосков, изъятых на месте преступления. При этом сторона защиты готова взять на себя связанные с этим расходы. Анализ ДНК сегодня применяется каждый день для того, чтобы включить кого-то в список подозреваемых или обвиняемых или, наоборот, исключить из него. Но, как я понимаю, мистер Фолрайт, обвинение в лице офиса окружного прокурора отказывается дать разрешение на тестирование. Почему? Чего вы боитесь? Если тесты исключат причастность к преступлению Дьюка Рассела, значит, в отношении него была совершена судебная ошибка. Если же анализ укажет на виновность Дьюка Рассела, у вас появятся весьма веские аргументы в пользу того, что суд над ним был справедливым и объективным. Я прочитала дело, мистер Фолрайт, все тысячу четыреста страниц протоколов судебных заседаний и остальные материалы. Мистера Рассела признали виновным, опираясь на результаты исследования следов зубов на теле жертвы и волос. Уже давно доказано, что и то, и другое — методы крайне ненадежные. У меня есть сомнения по поводу данного судебного решения, мистер Фолрайт, и я отдаю распоряжение о проведении ДНК-тестирования всех семи волосков.

— Я подам апелляцию по поводу этого распоряжения, — говорит Чэд, даже не пытаясь встать.

— Простите, вы хотите обратиться к суду?

Он поднимается со стула и повторяет:

— Я подам апелляцию по поводу этого распоряжения.

— Ну, разумеется. Почему вы так противитесь проведению ДНК-тестирования, мистер Фолрайт?

Мы с Розенбергом обмениваемся изумленными взглядами, в которых нет даже намека на иронию. В происходящее трудно поверить. В нашем деле превосходство нечасто бывает на нашей стороне. А уж возможность увидеть, как судья спускает семь шкур с окружного прокурора, тем более представляется редко. Поэтому нам со Стивом нелегко скрыть удивление.

Чэд, который все еще стоит, с трудом выдавливает:

— В этом просто нет необходимости, ваша честь. Дьюк Рассел был признан виновным в ходе справедливого суда объективно настроенным жюри присяжных в этом самом зале. Мы зря тратим время.

— Нет, я не трачу зря время, мистер Фолрайт. А вот вы, по-моему, — да. Вы вставляете палки в колеса, стараясь не допустить неизбежного. Ваше обвинение в отношении мистера Поста — еще одно тому доказательство. Повторяю, я отдала распоряжение о проведении ДНК-тестов, и если вы подадите апелляцию о его отмене, это ничего не даст, вы только потеряете еще больше времени. Я предлагаю вам оказать содействие в проведении тестирования. Давайте все сделаем правильно.

Судья бросает на Чэда испепеляющий взгляд, заставляющий его застыть в оцепенении. Он явно не знает, что сказать, и Марлоу сворачивает слушания, завершив их словами:

— Я хочу, чтобы через час все семь лобковых волосков были на этом столе. Кое для кого было бы слишком уж удобно, если бы они вдруг просто исчезли.

— Ваша честь, пожалуйста… — пытается протестовать Чэд. Однако судья не дает ему этого сделать — она стучит молоточком и безапелляционно провозглашает:

— Судебные слушания закрыты.

Я еду по двухрядному шоссе на восток где-то в Миссисипи или Алабаме — точно определить трудно, поскольку сосновые леса в этих штатах выглядят совершенно одинаково. Вообще-то я направляюсь в Саванну. Дома я не был уже три недели, и мне необходима передышка. Мой сотовый телефон издает жужжание, и по номеру на экране я понимаю, что мне звонит Гленн Колакурчи, пожилой юрист из Сибрука.

Однако оказывается, что это не он, а его миловидная секретарша Беа. Она хочет знать, когда я снова буду в их местах. Гленн Колакурчи хочет со мной поговорить, но встретиться собирается не в Сибруке, а где-нибудь еще.

Через три дня я вхожу в бар «Бык» — весьма популярное заведение в Гейнсвилле. В одной из кабинок в дальнем конце зала замечаю Беа. Она приглашающе машет мне рукой. Напротив нее за столиком сидит весьма щегольски одетый адвокат Колакурчи. Он в синем костюме из жатой ткани, накрахмаленной белой рубашке, галстуке-бабочке в полоску и подтяжках.

Беа, извинившись, куда-то уходит, и я сажусь на ее место. Официантка сообщает, что бармен как раз сейчас готовит по своему особенному рецепту сангрию и нам надо попробовать этот напиток. Мы заказываем две порции.

— Обожаю Гейнсвилл, — произносит Гленн. — Я провел тут семь лет — в другой жизни. Чудный городок. Здесь отличный университет. Кстати, а вы что окончили, Пост? Не могу припомнить.

По-моему, я ничего не говорил Колакурчи об этом.

— Госуниверситет штата Теннесси. Бакалавриат. Помните, была такая популярная песня «Роки Топ»?

На лице моего собеседника появляется легкая гримаса неудовольствия.

— Она не входит в число моих любимых.

— Ну а меня не назовешь фанатом «Флорида гейторс».

— Разумеется, нет.

Мы сумели избежать традиционных фраз о погоде, на которые в южных штатах обычно уходят по меньшей мере первые пять минут любого разговора между мужчинами. Далее темой беседы, как правило, становится футбол — на него тратятся в среднем еще пятнадцать. Я зачастую так стараюсь избежать напрасной потери этого времени, что со стороны, наверное, выгляжу невежливым.

— Давайте не будем обсуждать футбол, Гленн. Мы здесь не для этого.

Официантка приносит два впечатляющих размеров бокала розовой сангрии со льдом.

— Верно, не для этого, — кивает Колакурчи, когда она уходит. — Моя секретарша нашла в Интернете ваше ходатайство и распечатала для меня копию. Сам я не очень дружу с компьютером. Любопытный документ. Все логично, четко аргументировано, весьма убедительно.

— Спасибо. Для этого мы и работаем.

— Этот документ заставил меня задуматься о событиях двадцатилетней давности. После того как был убит Кенни Тафт, ходили кое-какие разговоры насчет того, что в действительности все было не так, как рассказал Фицнер. Было много слухов о том, что Тафту устроили засаду его же сослуживцы, парни Фицнера. Возможно, наш замечательный шериф был замешан в торговле наркотиками, как вы подозреваете. Вероятно, Тафт слишком много знал. Так или иначе, это дело считалось «глухарем» в течение двадцати лет. Ни следа убийц, никаких улик.

Я вежливо киваю, понимая, что это лишь прелюдия, и ловлю губами соломинку в своем стакане. Колакурчи следует моему примеру.

— Напарником Тафта был Брэйс Гилмер, — продолжает он, отпив большой глоток из бокала. — Он отделался легкими ранениями. У него осталась отметина от пули, но в целом Гилмер серьезно не пострадал. Я был знако́м с его матерью, давным-давно защищал ее интересы, когда на нее подали иск в суд. Вскоре после убийства Тафта Гилмер уехал из города и больше в него не возвращался. Однажды я случайно столкнулся с его матерью, и мы приятно пообщались. Тогда она мне сказала — очевидно, это было лет пятнадцать назад, — что в ту злополучную ночь ее сына тоже хотели убить и ему просто повезло. Они с Тафтом были ровесниками, им было по двадцать семь лет, и они ладили между собой. Тафт был единственным чернокожим помощником шерифа, и друзей у него имелось немного. Ему было что-то известно по поводу убийства Руссо, во всяком случае если верить Гилмеру. Вы, кстати, случайно, с ним не говорили?

— Нет, — отвечаю я. — Нам просто не удалось найти его. Обычно Вики может в течение двадцати четырех часов разыскать кого угодно, но напасть на след Брэйса Гилмера мы до сих пор не сумели.

— Я так и думал. Его мать тоже уехала некоторое время назад. Я нашел ее на прошлой неделе в одном доме престарелых неподалеку от Уинтер-Хейвен. Она старше меня, и у нее плохо со здоровьем, но мы недурно поговорили по телефону. Вам следует побеседовать с Гилмером.

— Наверное, — сдержанно соглашаюсь я.

На данный момент Гилмер занимает первую строчку в списке людей, с кем мне необходимо встретиться. Гленн кладет на стол визитную карточку и придвигает ее ко мне. На обратной ее стороне написано: «Брюс Гилмер». И указан адрес в Сан-Вэлли.

— Айдахо? — спрашиваю я.

— Он служил в морской пехоте и там познакомился с девушкой. Его мать думает, что его будет трудновато разговорить. Парня сильно напугали, поэтому он покинул город много лет назад.

— И поменял имя.

— Похоже на то.

— Зачем мать Гилмера дала кому-то его адрес, если он не хочет говорить? — удивляюсь я.

Колакурчи приставляет указательный палец к виску и вращает им, давая понять, что женщина, о которой я спрашиваю, не в своем уме.

— Мне повезло, и я застал ее в хороший для нее день, — смеется он с таким видом, словно ему удалась на редкость остроумная шутка, а затем надолго припадает к соломинке, торчащей из его стакана.

Я отпиваю небольшую порцию из своего. Солидных размеров нос Колакурчи становится красным, глаза слезятся, как часто бывает у людей, привыкших злоупотреблять спиртным. Я тоже начинаю понемногу чувствовать действие алкоголя.

— Так вот, — продолжает он, — несколько недель назад я выпивал с еще одним старикашкой-юристом в Сибруке. Вы его не знаете. Когда-то давно мы с ним были партнерами, но он ушел из компании после того, как его жена умерла и оставила ему кое-какие деньги. Я рассказал ему о встрече с вами, а заодно про ваши предположения, и все такое. И дал прочитать копию вашего ходатайства. Он утверждает, что всегда подозревал, что Фицнер нарочно посадил не того человека, а Кит Руссо слишком много знал об этом, и кто-то решил его убрать. Но, честно говоря, Пост, я лично не помню, чтобы в то время, когда убили Руссо, ходили подобные разговоры.

Стариковская болтовня сидящего напротив меня за столом Колакурчи не имеет для меня никакой ценности. После того как власти города пришли к поспешному и необоснованному решению по делу Куинси Миллера, вполне естественно, что кто-то начал размышлять по этому поводу, возможно, не сразу, а по прошествии времени. Однако большинство местных жителей испытали облегчение оттого, что кого-то признали виновным в убийстве Руссо, а дело закрыли.

Я выяснил все, что мне было нужно, и вряд ли получу еще какую-то полезную информацию. По мере того как напитка в стакане Колакурчи остается все меньше, его набрякшие верхние веки начинают понемногу закрываться. Скорее всего, он регулярно выпивает во время ланча, а потом спит до вечера.

Мы обмениваемся рукопожатием и прощаемся, как добрые друзья. Я выражаю готовность оплатить счет, но Колакурчи не дает мне этого сделать — он собирается заказать еще порцию сангрии. Когда я отхожу от столика, непонятно откуда появляется Беа и с широкой улыбкой заявляет, что мы скоро увидимся.

Я поднимаюсь на фуникулере на вершину Лысой горы, а затем медленно спускаюсь пешком с высоты 5000 футов. Моя физическая форма явно оставляет желать лучшего, и для этого у меня есть множество оправданий. Первое — это мой фактически кочевой образ жизни, не позволяющий мне регулярно тренироваться в каком-нибудь приличном тренажерном зале. Дешевые мотели, которые отыскивает для моего проживания Вики, услуги подобных объектов инфраструктуры не предлагают. Оправдание номер два — то, что бо́льшую часть жизни я провожу сидя, а не стоя или передвигаясь пешком. В мои сорок восемь лет у меня начинают побаливать тазобедренные суставы, и я знаю, что это — результат бесконечных многочасовых поездок за рулем. К плюсам моего образа жизни можно отнести то, что я ем и пью, что называется, по минимуму и никогда не курил. На осмотре у врача я в последний раз был два года назад, и доктор сказал, что у меня все хорошо. Когда-то давно он же сообщил мне, что ключ к крепкому здоровью и долголетию кроется в том, чтобы потреблять меньше пищи, и что физические упражнения тоже важны, но они не могут обратить вспять губительный эффект избытка калорий. Я стараюсь следовать его совету.

Чтобы как-то отметить редкий факт пешей прогулки, я делаю остановку в небольшом кафе, расположенном в симпатичном домике у подножия горы, и, греясь на солнышке, съедаю бургер и запиваю его двумя кружками пива. Не сомневаюсь, что зимой это место может быть пугающим, но в середине июля здесь настоящий рай.

Я набираю номер офиса Гилмера и слышу в трубке механический голос автоответчика. И решаю, что подергаю Брюса сегодня и завтра, а затем уеду из города. Вряд ли я вернусь сюда еще раз. Будущие беседы с Гилмером будут происходить по телефону — если они вообще состоятся.

Найдя в Кетчуме библиотеку, я надолго располагаюсь там. У меня с собой целая кипа материалов, в том числе оценка фондом «Блюститель» перспектив нового клиента в Северной Каролине, все это необходимо прочитать. Джоуи Барр уже провел в тюрьме семь лет за изнасилование, которого, как он утверждает, не совершал. Его жертва с ним согласна. Оба под присягой заявили, что все происходило целиком и полностью по взаимному согласию. Джоуи — чернокожий, девушка — белая. Когда им было по семнадцать лет, их застал в постели отец девушки, грубый мужлан. Он заставил ее выдвинуть против парня обвинение в изнасиловании и не позволял дочери отказаться от него, пока жюри присяжных, состоявшее сплошь из белых, не признало Джоуи виновным и он не был осужден. Мать девушки, которая развелась с ее отцом еще раньше и ненавидела бывшего супруга, после того, как Джоуи посадили, пыталась добиться его оправдания. В течение пяти лет мать и дочь старались убедить апелляционные суды и всех, кто готов был их выслушать, что Джоуи невиновен.

Вот такие материалы мне приходится изучать целый день. Уже много лет я не могу позволить себе роскошь дочитать до конца хотя бы одно художественное произведение.

Экспертный совет фонда «Блюститель» считает, что в ближайшее время нам удастся освободить из тюрьмы Дьюка Рассела, а значит, пора взять в разработку какое-то новое дело.

Я по-хозяйски устроился в читальном зале на первом этаже публичной библиотеки города Кетчум, разложив на небольшом столе бумаги. Вокруг царит тишина. Внезапно мой мобильный телефон начинает вибрировать. Брюс закончил работу и хочет со мной поговорить.

Согласно законам штата Флорида ходатайства об отмене приговора и досрочном освобождении должны подаваться в том округе, где заключенный отбывает наказание, а не там, где он был осужден. Куинси Миллер сейчас находится в так называемом Коррекционном институте Гарвина. Эта тюрьма расположена в получасе езды от городка Пекэм, а тот, в свою очередь, — примерно в часе езды от цивилизации. По этой причине дело Куинси Миллера находится в юрисдикции суда захолустного сельского округа, в котором верховодит судья, имеющий смутное представление о том, что это, собственно, за процедура — отмена приговора и досрочное освобождение. И я не могу его за это винить. Ящики стола судьи до отказа забиты заявлениями, требованиями и жалобами, составленными заключенными, которые взяли на себя функции адвокатов — как собственных, так и других «сидельцев». Те, кто составил эти бумаги, отбывают срок в тюрьме на противоположной стороне улицы.

Здание окружного суда округа Пойнсетт — безвкусное современное строение. Архитектору, проектировавшему его, наверняка заплатили не очень много. Главный зал суда, мрачное помещение без окон, с низкими потолками, вполне способно вызвать у впечатлительного человека приступ клаустрофобии. На полу лежит потертый темно-красный ковер. Деревянные панели на стенах и мебель выкрашены в темно-коричневый цвет. Мне довелось побывать примерно в сотне залов суда в дюжине разных штатов, но ни один из них не производил столь тягостного впечатления и не был так похож на какую-то подземную темницу.

Штат представляет главный прокурор, человек, с которым мне никогда не удастся встретиться, поскольку меня с ним разделяет тысяча мелких чиновников. Бедной Кармен Идальго, сотруднице офиса прокурора, не повезло — ходатайством по поводу отмены приговора и досрочного освобождения Куинси Миллера выпало заниматься именно ей. Пять лет назад она еще училась в юридическом колледже в Стетсоне и по успеваемости находилась в середине списка своего курса. Досье, которое мы на нее собрали, тонкое, потому что у нас нет необходимости знать о ней много. Ее ответ на наше ходатайство оказался не более чем дежурной отпиской, шаблоном, в котором просто заменили фамилии.

Она твердо рассчитывает одержать верх, особенно с учетом позиции, которую занял судья. Достопочтенный Джерри Планк председательствует в суде уже много лет и мечтает об отставке и выходе на пенсию. Он щедро выделил целый день для слушаний по нашему ходатайству, но о восьми часах речь не идет. Поскольку никого не интересует дело, решение по которому было принято двадцать три года назад, зал суда пуст. Даже у двоих судебных служащих, присутствующих на слушаниях, скучающий вид.

Однако мы ждем и внимательно наблюдаем за происходящим. Фрэнки Татум сидит один в шестом ряду, позади меня и Сьюзен Эшли; Вики Гурли — в пятом, позади представителей обвинения. И у Фрэнки, и у Вики с собой крохотные видеокамеры, их можно включать с помощью телефона. Охранника в дверях зала суда нет. Оно и понятно — никто в этом городе и в округе, где проходят слушания, никогда не слышал о Куинси Миллере. Если «плохие парни» отслеживают наши действия, где бы они ни находились, это для них — первый шанс увидеть нас в деле. В конце концов, вход в зал суда свободный, за исключением особо оговоренных случаев. Любой может прийти и уйти, когда захочет.

Сьюзен Эшли Гросс, которая мне помогает, — закаленный боец. Она возглавляет проект «Невиновные», организацию по защите прав тех, в отношении кого была совершена судебная ошибка. Организация действует в центральной части штата Флорида. Семь лет назад Сьюзен Эшли была рядом со мной, когда мы вывели из тюремной камеры в Майами Ларри Дейла Клайна. Он был вторым клиентом, которого удалось освободить фонду «Блюститель», и первым для Сьюзен. Я бы с радостью сегодня же сделал Сьюзен Эшли предложение, но она на пятнадцать лет меня моложе и к тому же помолвлена, причем у нее с ее женихом все хорошо.

На прошлой неделе я представил в суд ходатайство о том, чтобы моему подзащитному было разрешено находиться на слушании. Присутствие Куинси Миллера вовсе не является необходимым, но я подумал, что ему, вероятно, не помешает провести денек на солнышке. Судья Планк, однако, ходатайство отклонил, что, в общем, неудивительно. В ходе подготовки к слушаниям он отказывал нам во всех наших просьбах, и мы ожидаем, что ходатайство об отмене приговора и досрочном освобождении тоже будет отклонено. Мэйзи уже работает над текстом апелляции по поводу данного решения.

Когда судья Планк наконец появляется из-за замаскированной двери позади судейской скамьи и усаживается на свое место, на часах почти десять утра. Судебный пристав произносит стандартные в таких случаях фразы, и мы встаем. Оглядевшись вокруг, я пересчитываю присутствующих в зале людей. Помимо Вики и Фрэнки, замечаю еще четырех человек и спрашиваю себя, что́ привело их на слушания. Никому из членов семьи Куинси Миллера об этой процедуре ничего не известно. За исключением одного из братьев, никто из его родственников в течение многих лет с Куинси не контактировал. Кит Руссо был убит двадцать три года назад, и для его близких убийцу уже давным-давно посадили за решетку.

Один из посетителей — белый мужчина лет пятидесяти в дорогом костюме. Еще один — тоже белый, лет сорока, в черной джинсовой рубашке. Третьему, опять-таки белому, на вид около семидесяти, и он похож на одного из тех зевак, которые регулярно приходят в зал суда и, как бы им ни было скучно, готовы высидеть до конца любое мероприятие. Четвертый посетитель — белая женщина. Она сидит в первом ряду и держит в руках блокнот, словно собирается что-то записывать. Ходатайство мы подали несколько недель назад, но за это время ни один из представителей прессы ни разу не попытался выяснить у меня что-либо по этому поводу. Я просто не представляю, какое СМИ может быть заинтересовано в освещении судебных слушаний, проходящих в каком-то богом забытом месте в восточной части штата Флорида.

Сьюзен Эшли Гросс приглашает на свидетельскую трибуну доктора Кайла Бендершмидта из Университета Содружества Виргинии. Его соображения и выводы изложены в толстом аффидевите, который мы приложили к внесенному нами ходатайству, но все же мы решили потратиться, чтобы обеспечить его личное присутствие. Его профессиональная подготовка, подтвержденная соответствующими документами, безукоризненна. Сьюзен Эшли зачитывает резюме Бендершмидта. Послушав ее какое-то время, судья Планк смотрит на Кармен Идальго и интересуется:

— У вас есть какие-либо серьезные сомнения в компетентности этого свидетеля?

— Нет, — отвечает та, встав со своего места.

— Хорошо. В таком случае он принимается судом в качестве эксперта в сфере анализа следов крови. Продолжайте.

Используя увеличенные цветные снимки формата 8 на 10 дюймов, которые демонстрировались во время процесса над Куинси Миллером, Сьюзен Эшли просит нашего свидетеля высказать свое мнение по поводу фонарика и крохотных красных капель на его стекле в качестве улик.

— А что произошло с этим фонариком? — прерывает ее судья Планк. — Он ведь не был представлен в качестве вещественного доказательства на суде, верно?

Наш свидетель пожимает плечами, поскольку на поставленный вопрос он отвечать не может.

— Ваша честь, — произносит Сьюзен Эшли, — согласно показаниям шерифа, зафиксированным в протоколах судебных заседаний, фонарик был уничтожен в результате пожара, произошедшего примерно через месяц после убийства, как и другие вещдоки, которые полиция держала в хранилище.

— И что, от него ни следа не осталось? Ровным счетом ничего?

— Да, насколько нам известно, дело обстоит так, ваша честь. Эксперт, привлеченный обвинением, мистер Норвуд, изучил вот эти снимки и представил заключение, согласно которому на стекле фонарика имеются следы крови убитого. К тому времени фонарик уже давно перестал существовать.

— Если я правильно понимаю вашу позицию, фонарик был единственной уликой, указывавшей на то, что мистер Миллер находился на месте преступления, и, когда этот самый фонарик был обнаружен в багажнике его машины, он стал главным подозреваемым. Когда же присяжным были представлены вот эти улики, то есть фотоснимки, они сочли их достаточными для вынесения обвинительного вердикта.

— Верно, ваша честь.

— Продолжайте.

Слово снова берет Бендершмидт и продолжает критиковать ошибочные выводы и показания Норвуда. Он говорит, что мнение горе-эксперта не имело научного обоснования, поскольку Норвуд ни о какой науке вообще не знал и не представлял, что разбрызгивание крови происходит по законам физики. Описывая заключение Норвуда, с которым тот выступил перед присяжными, Бендершмидт несколько раз употребляет слово «безответственность». По словам нашего свидетеля, безответственно было предполагать, что убийца держал в одной руке фонарик, а в другой — дробовик 12-го калибра, из которого стрелял. Не имелось никаких доказательств того, что это действительно было так. Как и того, что Кит Руссо, когда его убили, стоял или сидел. Как и того, где именно находился стрелявший. Безответственно было заявлять, что крохотные пятнышки на фонарике — это следы крови, учитывая почти микроскопически малое количество вещества. Более того, по словам Бендершмидта, безответственно было использовать фонарик в качестве улики, поскольку он не был найден на месте преступления.

По прошествии часа судья Планк устает, ему требуется передышка. Не совсем ясно, действительно ли он вот-вот заснет, хотя со стороны кажется, будто он клюет носом. Фрэнки, не торопясь, перемещается в последний ряд кресел и усаживается около прохода. Когда в слушаниях объявляют перерыв и Планк исчезает, присутствующие встают и покидают зал суда, один за другим проходя мимо Фрэнки. Тот, пользуясь этим, снимает их всех на видео.

Покурив и сходив в туалет, а может, и подремав немного, судья Планк неохотно возвращается в зал. На свидетельской трибуне снова появляется Бендершмидт. Излагая свои выводы, профессор выражает сомнение в том, что, если даже убийца действительно держал фонарик, кровь могла на него попасть. Используя схему офиса Руссо и фотографии, сделанные на месте преступления, Бендершмидт делает следующее заключение: учитывая расположение двери и место, где предположительно находился убийца, а также положение тела убитого и большое количество крови и мозгового вещества на стенах и книжных полках позади трупа, маловероятно, что в результате двух выстрелов из дробовика брызги крови могли полететь в сторону преступника. В качестве подтверждения своего заключения Бендершмидт представляет несколько фото с других мест преступлений, где жертвы также были убиты из дробовика 12-го калибра.

Выглядят снимки устрашающе, и через несколько минут судья решает, что с него достаточно.

— Давайте двигаться дальше, мисс Гросс, — предлагает он. — Я не уверен, что фотографии, сделанные на местах других преступлений, могут быть убедительными в данном случае.

Возможно, он прав. Во время перекрестного допроса нашего свидетеля Кармен Идальго получает только одно очко в свою пользу, когда заставляет Бендершмидта признать, что эксперты, занимающиеся изучением следов крови, часто не соглашаются друг с другом, как и любые эксперты вообще.

Профессор покидает свидетельскую трибуну, а судья смотрит на часы на своем запястье с таким видом, словно хочет дать всем понять, что утро у него выдалось утомительным, и говорит:

— Давайте сделаем перерыв на ланч и вернемся сюда в два часа. Надеюсь, мисс Гросс, у вас будет что-нибудь новое.

Судья стучит молоточком по столу, и мне кажется, что свое решение он уже принял.

Во Флориде, как и почти во всех остальных штатах, вопрос об отмене приговора и досрочном освобождении всерьез рассматривается, только если обнаруживаются принципиально новые улики и доказательства. Новые, а не более весомые. На процессе по делу Куинси Миллера присяжные услышали мнение Норвуда, якобы эксперта по следам крови. Хотя его квалификация и выводы подверглись жесткой критике со стороны молодого Тайлера Таунсенда, все члены жюри единодушно поверили Норвуду.

Привлекая к делу Кайла Бендершмидта и Тобиаса Блэка, нашего второго специалиста по следам крови, мы фактически представляем улики и доказательства, которые являются лишь более весомыми, но не новыми. Так что замечание судьи Планка свидетельствует о многом.

На следующий день мы с Вики возвращаемся в Саванну. Сотрудники фонда собираются в конференц-зале, и Мэйзи проводит комплексную оценку ситуации. Во Флориде, как и в Алабаме, местное законодательство не устанавливает судьям никаких сроков в том, что касается рассмотрения ходатайств об отмене приговора и досрочном освобождении, поэтому старина Планк вполне может умереть, прежде чем придет к какому-то решению. Впрочем, мы подозреваем, что решение он уже принял, но прежде чем объявит о нем, будет долго тянуть время. Однако заставить его ускориться не в наших силах, более того, если мы попытаемся это сделать, это наверняка даст обратный эффект.

Мы исходим из того, что за нами так или иначе наблюдают, и данный факт вызывает у нас горячий спор. В конце концов мы сходимся на том, что системы безопасности, защищающие наши компьютеры и средства связи от несанкционированного проникновения, следует обновить и усовершенствовать. Это должно обойтись нам в 30 тысяч долларов, но таких денег в нашем тощем бюджете нет. Что же касается плохих парней, то они в средствах не ограничены, что позволяет им обзавестись лучшей системой контроля за нашими действиями, которая только существует.

Я сильно сомневаюсь, что они будут рыскать вокруг Саванны и следить за нашими передвижениями. Это только утомит их и практически не даст никакой по-настоящему полезной информации. Однако мы все согласны с тем, что нам необходимо проявить бдительность и почаще менять распорядок дня и маршруты, которые выбираем. Наши противники легко могли последовать за мной в Нассау и узнать о моей встрече с Тайлером Таунсендом. То же самое касается и моего разговора в Сан-Вэлли с Брюсом Гилмером. Но эти поездки состоялись еще до того, как мы внесли наше ходатайство, и прежде чем наши имена были упомянуты в каких-либо официальных документах.

Нам удалось накопать дополнительные данные по Нэшу Кули. У нас есть открытая информация о его машинах, недвижимой собственности, а также о двух разводах. Достаточно сказать, что он делает большие деньги и ему нравится их тратить. Его дом в Корал-Гейблсе оценивается в 2,2 миллиона долларов. На его имя зарегистрированы по меньшей мере три автомобиля, причем все импортные, немецкие. Офис его фирмы расположен в сверкающем высотном здании, которое находится в деловом центре Майами. Компания имеет филиалы на Большом Каймане и в Мехико. Если верить одному приятелю Сьюзен Эшли, ходят слухи, будто адвокаты из южной Флориды, защищающие интересы наркодельцов, получают гонорары в офшорах. Они редко попадаются, но порой федералам все же удается прижать некоторых из них за уклонение от уплаты налогов. Этот же источник Сьюзен утверждает, что «Варик и Валенсия» (так называется компания, в которой Нэш Кули состоит партнером) уже давно занимается грязным бизнесом и консультирует своих клиентов по вопросам безопасного отмывания денег. Двое из старших партнеров фирмы в прошлом судебные адвокаты, закаленные бойцы, выигравшие много серьезных процессов. В 1994 году они защищали Мики Меркадо, который обвинялся в убийстве, и убедили присяжных в его невиновности.

Я не понимаю, зачем Нэшу Кули потребовалось ехать шесть часов, чтобы поприсутствовать на судебных слушаниях по поводу нашего ходатайства об отмене приговора и досрочном освобождении Куинси Миллера? Если он хотел поглядеть на меня, то вполне мог зайти на веб-сайт нашего фонда, это было бы проще. То же самое касается и Сьюзен Эшли. Все наши петиции, ходатайства, резюме и прочие официальные юридические документы можно без труда найти в открытом доступе в Интернете. Зачем Кули нужно было появляться в зале суда, рискуя, что его кто-нибудь опознает? Да, конечно, риск был невелик, поскольку слушания проводились в глухом захолустье, но мы сумели установить, кто он такой. Могу лишь предположить, что присутствия Кули в суде потребовал какой-то его клиент.

Что касается Мики Меркадо, то это бандит, который, вероятно, всю свою взрослую жизнь работал на какой-нибудь из наркокартелей. Какой именно, мы точно не знаем. Меркадо и двоим его подручным было предъявлено обвинение в убийстве другого наркодельца. Похоже, во время одной из сделок что-то пошло не так. Но федералы не смогли представить убедительные доказательства вины подсудимых.

Значит, теперь он идет по моему следу?

Я пытаюсь убедить женщин, сотрудниц фонда, что, если мы будем оглядываться на каждом шагу, это никак не поможет Куинси Миллеру. Наша работа заключается в том, чтобы доказать его невиновность, а не установить, кто на самом деле нажал на спусковой крючок и убил Кита Руссо. Однако я говорю им не все, что знаю. Я редко так поступаю. Но рассказанную мне Тайлером историю про пруд с крокодилами решаю все же оставить при себе. Картина, которую нарисовал в беседе со мной Таунсенд, до сих пор стоит у меня перед глазами.

Разговор о моей встрече с Тайлером продолжается почти целый день, и мы снова и снова возвращаемся к этой теме, высказывая новые идеи и приводя разнообразные аргументы. С одной стороны, я чувствую себя обязанным каким-то образом опять связаться с ним и предупредить о том, что за нами установлена слежка. Но, с другой стороны, если я так или иначе войду с ним в контакт, уже этот факт сам по себе потенциально может подвергнуть его опасности. То же самое касается и Гилмера, но ему явно известно меньше, чем Тайлеру.

К концу дня мы приходим к решению, что все же следует рискнуть, и я захожу на ресурс под названием «Из-под крыльца Пэтти», плачу двадцать долларов за еще один месяц и отправляю послание, которое должно самоуничтожиться через пять минут:

Если верить Стиву Розенбергу, судья Марлоу обладает бо́льшим влиянием, чем мы полагали. Стив подозревает, что это она добилась того, чтобы апелляционный суд штата Алабама действовал с максимально возможной для него оперативностью. Не прошло и двух месяцев после слушаний в Вероне, а он уже единогласно утвердил распоряжение Марлоу о проведении ДНК-тестирования семи лобковых волосков, фигурирующих в деле Дьюка Рассела. Более того, суд принимает решение, согласно которому оплатить это исследование придется офису окружного прокурора Чэда Фолрайта. Два детектива из полиции штата отвозят вещественные доказательства в ту же самую лабораторию в Дареме, где мы проводили анализ слюны Марка Картера. В течение трех дней я не свожу глаз со своего телефона, и наконец раздается звонок от судьи.

Самым прекрасным женским голосом, какой мне когда-либо приходилось слышать, с безукоризненной дикцией судья Марлоу говорит:

— Что ж, мистер Пост, похоже, вы правы. Ваш клиент в результате проведенного ДНК-тестирования исключен из числа тех, кто мог совершить преступление, о котором идет речь. Все семь лобковых волосков когда-то принадлежали мистеру Картеру.

Я сижу в кабинете Вики, и по моему лицу все становится ясно. Вики заключает в объятия Мэйзи, а я на секунду прикрываю глаза.

— Сегодня вторник, — продолжает судья. — Вы сможете быть здесь в четверг, чтобы присутствовать на слушаниях?

— Конечно. И спасибо вам, судья Марлоу.

— Не благодарите меня, мистер Пост. Это наша система юстиции в огромном долгу перед вами и должна вас благодарить.

Это именно те моменты, ради которых мы, сотрудники фонда «Блюститель», живем. Еще два часа — и штат Алабама казнил бы ни в чем не повинного человека. Если бы не мы, не наша работа и не наше упорство в борьбе за исправление судебных ошибок, Дьюк Рассел оказался бы в могиле.

Но праздновать мы будем позднее. Я немедленно сажусь за руль и выезжаю на запад, в сторону Алабамы, беспрерывно звоня по телефону. Чэд не хочет со мной говорить — он, ясное дело, сейчас слишком занят. Поскольку Фолрайт все равно постарается нам напакостить, а также по той причине, что он попросту некомпетентен, нас беспокоит вопрос о задержании Марка Картера. Тот ничего не знает о результатах ДНК-тестов. Стив Розенберг убеждает главного прокурора штата позвонить Чэду и приструнить его. Главный прокурор также соглашается уведомить о ситуации полицию штата и попросить ее сотрудников присмотреть за Картером.

Куинси Миллер думает, я приехал потому, что я его адвокат и часть моей работы заключается в том, чтобы встречаться с клиентом при любой возможности. Это мой четвертый визит к нему. Я ввожу его в курс дела. Разумеется, судья Планк до сих пор никак не дал о себе знать, и Куинси не понимает, почему мы, подав ходатайство, не можем заставить этого динозавра поторопиться. Я рассказываю своему клиенту о выступлении на слушании в суде Зеке Хаффи и передаю ему извинения от Зеке за то, что он помог упрятать Куинси в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. На Куинси это не производит никакого впечатления. В течение двух часов мы с ним фактически говорим об одном и том же.

Покинув тюрьму, я направляюсь на юг по одной из местных дорог, которая вскоре, по мере моего приближения к Орландо, превращается в четырехрядное, а затем и шестирядное шоссе. Я поглядываю в зеркало заднего вида. Это уже стало привычкой, она мне самому отвратительна, но я ничего не могу с собой поделать. Знаю, что никого, кто следил бы за мной, позади нет. Если наши враги наблюдают за нами и подслушивают наши разговоры, то не станут использовать такой старый и примитивный метод и посылать за мной «хвост». Они могут поставить на прослушку наши телефоны, взломать компьютеры и сделать бог знает что еще, но не будут тратить время на то, чтобы ездить за моим небольшим «Фордом» по пятам. Я съезжаю с шоссе, затем делаю еще один резкий поворот и торможу на огромной стоянке загородного торгового центра. Припарковав машину между двумя другими автомобилями, вхожу в здание, словно обычный покупатель, и иду пешком примерно полмили, пока не оказываюсь рядом с большим спортивным магазином. Зайдя в него, нахожу стеллаж с мужскими футболками для бега и ровно в 2:15 приближаюсь к нему. С другой стороны стеллажа меня ждет Тайлер Таунсенд. Он в кепке для гольфа с эмблемой какого-то загородного клуба и темных очках в оправе из пластмассы «под черепаху».

— Надеюсь, у вас для этого есть серьезные причины, — тихо произносит Тайлер, предварительно оглядевшись.

— Мы видели нашего врага, — отвечаю я, разглядывая одну из футболок. — И я думаю, что вы должны об этом знать.

— Я слушаю, — говорит он.

Я рассказываю ему о процедуре рассмотрения нашего ходатайства в суде, на которой председательствовал судья Планк, о появлении в зале Нэша Кули и Мики Меркадо и об их неуклюжих попытках не допустить, чтобы кто-нибудь увидел их вместе. Тайлеру эти имена незнакомы.

К нам с улыбкой подходит молодой продавец и спрашивает, не нужна ли нам помощь. Я вежливо отказываюсь и жестом даю понять, что в его услугах мы не нуждаемся.

Потом я сообщаю Тайлеру все, что мы накопали как на Меркадо, так и на Кули, а также кратко рассказываю то, что поведал нам об УБН и картеле Дакуорт.

— Вы ведь подозревали, что Руссо был осведомителем, не так ли? — спрашиваю я.

— Я понимал, что его убили не просто так. Либо жена польстилась на деньги, которые должны были выплатить по страховке в случае смерти Руссо, либо он слишком тесно сошелся с какими-то мутными клиентами. Я всегда считал, что убийство Кита — дело рук банды наркодельцов. Именно так они и поступают с доносчиками. И еще так, как с теми двумя парнишками, про кого я вам рассказывал — там, в Белизе, если это, конечно, был Белиз. Помните фото, Пост? То, на котором я болтаюсь на тросе над поверхностью воды?

— Я постоянно о нем думаю.

— И я тоже. Послушайте, Пост, если они за вами следят, то нам с вами лучше прекратить общаться. Я больше не хочу вас видеть. — Сердито глядя на меня, Таунсенд делает шаг назад. — Никогда, Пост, слышите? Абсолютно никаких контактов.

— Понял, — киваю я.

Подойдя к двери, он озирается, словно опасается увидеть пару бандитов с огромными пистолетами в руках. Затем уходит, стараясь напустить на себя беззаботный вид. Не в силах справиться с собой, Таунсенд ускоряет и ускоряет шаг и вскоре исчезает. Глядя ему вслед, я понимаю, насколько сильно он напуган прошлым.

Вопрос, однако, заключается в следующем: насколько серьезно мы должны бояться настоящего?

Ответ я получаю через несколько часов.

В комнате отдыха для посетителей реанимационного отделения стоят два дивана, но ни один из них не годится для того, чтобы на нем спал взрослый человек. На первом, в противоположном от меня углу помещения, устроилась женщина, чей сын-подросток попал в аварию на мотоцикле и получил тяжелые травмы. Я уже дважды молился за него вместе с ней. На другом диване расположился я. Борясь с жесткой подушкой, я урывками дремлю до трех часов ночи, а затем мне неожиданно приходит в голову то, что, казалось бы, должно было стать для меня очевидным гораздо раньше, с самого начала. Приняв сидячее положение, я обвожу взглядом тускло освещенное помещение и вслух говорю сам себе:

— Надо же быть таким болваном. Почему ты только сейчас об этом подумал?

Если считать, что нападение на Куинси Миллера было заказано кем-то, кто пребывает за пределами тюрьмы, то разве сейчас мой подзащитный не находится в еще большей опасности, чем на ее территории? Кто угодно может войти в больницу, подняться в лифте на второй этаж, прошмыгнуть мимо вечно занятых медсестер отделения реанимации, в крайнем случае «угостив» их какой-нибудь более или менее правдоподобной историей, и получить немедленный доступ в палату Куинси.

Немного успокоившись, я прихожу к выводу, что, пожалуй, у меня приступ паранойи. Убийц поблизости, скорее всего, нет, потому что «они» уверены, что уже должным образом «позаботились» о Куинси. И так оно, собственно, и есть.

Заснуть, однако, я больше не могу. Примерно в 5.30 в комнате отдыха для посетителей появляются врач и медсестра, подходят к матери попавшего в аварию подростка и обнимают ее. Сын умер двадцать минут назад. Будучи ближайшим к месту происходящего священником, я оказываюсь вовлеченным в эту драму. Вскоре врач и медсестра уходят, а я остаюсь с несчастной женщиной и, держа ее за руку, обзваниваю родственников погибшего юноши.

Куинси все еще цепляется за жизнь. Утренний обход начинается в больнице рано, и я получаю возможность поговорить с другим врачом. По его словам, в состоянии Куинси не произошло никаких изменений, и надежды на то, что он выживет, тоже по-прежнему мало. Я объясняю доктору, что моему клиенту может грозить опасность. Нападение на него было организовано людьми, которые явно хотят убить его. То, что с ним случилось, не было обычной дракой между заключенными, и сотрудники больницы должны об этом знать. Я прошу врача предупредить персонал и тех, кто отвечает за безопасность. Похоже, врач понимает меня, но ничего не обещает.

В 7.00 я звоню Сьюзен Эшли, руководителю проекта «Невиновные» в центральной части штата Флорида, и рассказываю ей о том, что произошло с Куинси Миллером. Мы устраиваем получасовой мозговой штурм и приходим к выводу, что о случившемся нужно сообщить в ФБР. Сьюзен знает, кому нужно для этого позвонить. Мы обсуждаем возможность подачи иска в федеральный суд против штата Флорида и его Департамента исполнения наказаний. Мы намерены добиваться немедленного вынесения судебного постановления, предписывающего начальнику Коррекционного института Гарвина провести расследование в связи с нападением на Куинси Миллера и открыть доступ ко всей информации, касающейся этого происшествия. Я звоню Мэйзи, и мы беседуем о том же. Как обычно, она проявляет большую осторожность, обсуждая возможность подачи иска в федеральный суд, но я знаю, что, если уж доходит до дела, Мэйзи всегда действует в этом вопросе весьма решительно. Час спустя мы втроем, Мэйзи, Сьюзен Эшли и я, проводим телефонную конференцию и решаем в течение нескольких часов ничего не предпринимать — вся наша стратегия может мгновенно измениться, если Куинси умрет.

Стоя в коридоре, я беседую по сотовому телефону, когда меня видит врач и направляется ко мне. Я завершаю разговор и спрашиваю, что происходит. Он с мрачным видом объясняет:

— Электроэнцефалограмма показывает неуклонное снижение мозговой активности. Частота сердечных сокращений у больного на очень низком уровне — всего двадцать ударов в минуту. Похоже, конец близок, и нам нужен кто-то, с кем мы можем серьезно поговорить.

— Об отключении аппаратуры?

— Это, вообще-то, не медицинский термин, но пусть будет так. Вы сказали, что у него нет семьи.

— У него есть брат, он пытается добраться сюда. Думаю, решение должен принимать он.

— Мистер Миллер находится под опекой государства, верно?

— Он заключенный одной из тюрем штата, по крайней мере был на протяжении последних двадцати с лишним лет. Пожалуйста, не говорите мне, что в данном случае решение за начальником тюрьмы.

— В отсутствие кого-либо из родственников — да, именно так.

— Черт! Если в подобных делах последнее слово остается за сотрудниками тюрьмы, значит, ни один заключенный не находится в безопасности. Давайте все же подождем брата мистера Миллера, ладно? Я надеюсь, что он приедет к полудню.

— Хорошо. Возможно, вам следует подумать о соборовании.

— Я священник методистской церкви, а не католической. У нас нет такого обряда, как соборование.

— Что ж, тогда делайте то, что у вас принято делать незадолго до смерти.

— Спасибо.

Когда врач уходит, я замечаю, как из лифта появляются двое вчерашних тюремных охранников. Я приветствую их как старых друзей. Они явились в больницу, чтобы еще провести один день, сидя на стульях и ничего не делая. Вчера я решил, что их присутствие совершенно бесполезно, но теперь рад их видеть. Чем больше людей в униформе будет находиться в отделении реанимации, тем лучше.

Я предлагаю тюремным надзирателям угостить их завтраком в подвальном кафе, и они соглашаются. Подозреваю, что ни тот, ни другой никогда в жизни не отказывались от еды, тем более дармовой. Поедая сосиски и вафли, они посмеиваются по поводу возникших у них проблем. Сегодня рано утром начальник тюрьмы вызвал их к себе и устроил нагоняй. Он был зол на них из-за того, что они оставили заключенного без всякого присмотра, не получив на то соответствующего указания. Теперь им обоим установили тридцатидневный испытательный срок, да еще и объявили выговор с занесением в личное дело.

Никаких разговоров по поводу нападения на Куинси Миллера они не слышали и не услышат, поскольку будут находиться в больнице и сидеть на стульях рядом с палатой. Однако мне удается выяснить у них, что место, где на Куинси напали, — одна из немногих зон на территории тюрьмы, где нет камер наблюдения. Там и раньше случалось подобное. Чернокожий охранник, Мосби, говорит, что он что-то слышал про Куинси много лет назад, еще до того, как его перевели в то подразделение, в каком он служит сейчас. Белый надзиратель, Крэбтри, о Куинси ничего не слышал, но, в конце концов, в Коррекционном институте Гарвина почти две тысячи заключенных.

Хотя им известно мало, оба охранника, похоже, ощущают приятное возбуждение от того, что, пусть косвенно, причастны к такому неординарному событию, как нападение на одного из обитателей тюрьмы. Я доверительно сообщаю им, что, по моему мнению, нападение было заказано кем-то, кто находится на свободе, и потому сейчас Куинси — легкая мишень, а значит, его нужно охранять и защищать.

Когда мы возвращаемся в реанимационное отделение, по коридору уже вышагивают двое больничных охранников, тоже в униформе, и так хмурятся, глядя на любого, кто проходит мимо дверей палаты Куинси, словно там лежит сам президент. Таким образом, теперь на вахте четверо молодых и крупных, к тому же вооруженных, мужчин. И хотя ни один из них не смог бы добежать до «первой базы»[2], ни разу не упав при этом, их присутствие меня успокаивает. Я опять разговариваю с доктором, который сообщает, что состояние больного остается прежним, а затем уезжаю из больницы раньше, чем кто-либо успевает снова спросить меня, следует ли отключить Куинси Миллера от аппарата жизнеобеспечения и кто может решить этот вопрос.

Я нахожу дешевый мотель и, сняв номер, принимаю душ, чищу зубы и частично переодеваюсь. Затем на большой скорости еду в Коррекционный институт Гарвина. Сьюзен Эшли уже давно и безуспешно пытается дозвониться до секретаря начальника тюрьмы. Мой план заключается в том, чтобы ворваться в кабинет руководителя администрации исправительного заведения и потребовать ответа на все мои вопросы. Однако план не срабатывает, он буксует уже на контрольно-пропускном пункте. Меня просто не пускают на территорию тюрьмы. В течение часа я разгуливаю неподалеку от входа, угрожая плачевными последствиями такого произвола всем, кто может меня слышать, но это бесполезно. Есть много причин, по которым проникнуть в тюрьму, не получив разрешения местного начальства, крайне сложно или же просто невозможно.

Вернувшись в больницу, я разговариваю с медсестрой, с которой ранее слегка пофлиртовал. Она сообщает, что жизненные показатели Куинси Миллера немного улучшились. Его брат, Марвис, не может отлучиться с работы в Майами. Никто из представителей тюремной администрации не отвечает ни на мои звонки, ни на звонки других сотрудников нашего фонда и не перезванивает.

Перед тем как отправиться на ланч, я подбрасываю монетку, чтобы решить, кто из охранников пойдет со мной. Выигрывает Мосби. Крэбтри, остающийся охранять Куинси, просит принести ему порцию ветчины с поджаренным ржаным хлебом. В кафе мы с Мосби нагружаем наши подносы тарелками с остатками вчерашней лазаньи и консервированными овощами. Посетителей много, поэтому нам приходится сесть за самый ближний к стене столик, край которого врезается Мосби в живот. Ему всего тридцать лет, но у него уже избыточный вес. Меня так и подмывает спросить его, до каких габаритов он собирается разъесться через десять лет? Или через двадцать? Неужели не понимает, что если будет столько есть и так быстро толстеть, то к сорока годам станет диабетиком? Но я, как всегда, держу подобные замечания при себе.

Мосби заинтриговала деятельность нашего фонда. Он не сводит глаз с моего воротничка. Я рассказываю ему в слегка приукрашенном виде истории о том, как мы освобождали из тюрем наших клиентов. Потом плавно перехожу на Куинси Миллера и доходчиво объясняю, что он невиновен. Мосби, похоже, верит мне, хотя по большому счету ему безразлично то, о чем я говорю. Он просто молодой человек из пригорода, работает за двенадцать долларов в час, потому что без работы, пусть даже такой, ему не обойтись. Работу свою Мосби ненавидит. Ему омерзительно все — и то, что приходится бо́льшую часть дня, а зачастую и ночи, находиться в пространстве, обнесенном решетками и колючей проволокой; и то, что, надзирая за преступниками, постоянно думающими о том, как устроить побег, он подвергается опасности. Мосби противны царящий в тюрьме бюрократизм и необходимость следовать бесконечным правилам и инструкциям; он ненавидит насилие, начальника тюрьмы, постоянный стресс и психологическое давление, которым часто подвергается. И за все это — двенадцать долларов в час. Жена Мосби зарабатывает уборкой офисов, а ее мать, теща охранника, сидит с тремя внуками.

Вики нашла три газетные статьи о коррупции среди охранников Коррекционного центра Гарвина. Два года назад восемь из них были уволены за продажу заключенным наркотиков, водки, порнографии и особенно любимого уголовниками товара — мобильных телефонов. У одного заключенного нашли четыре сотовых — он продавал их другим обитателям тюремных камер. Заключенный признался, что гаджеты украл для него в каком-то магазине двоюродный брат и подкупил охранника, а тот за взятку пронес телефоны на территорию тюрьмы. В статье была приведена цитата одного из уволенных надзирателей, который заявил: «Мы не можем жить на зарплату в двенадцать долларов в час, поэтому нам приходится как-то крутиться».

За десертом — чернокожий охранник взял себе кусок шоколадного торта, а я ограничился кофе, — я говорю:

— Послушайте, Мосби, мне доводилось бывать внутри сотни тюрем, и я кое-что знаю о том, как там все устроено. Не сомневаюсь, что кто-нибудь наверняка видел, как на Куинси Миллера напали. Так ведь?

Он кивает и отвечает:

— Более чем вероятно.

— Чтобы совершить нечто серьезное, например изнасилование или порезать кого-нибудь, надо договориться с кем-то из охранников, который в нужный момент отвернется. Так?

Мосби улыбается и снова кивает. Я продолжаю наращивать давление:

— В прошлом году в Коррекционном институте Гарвина произошло два убийства. Они были совершены не в вашу смену?

— Нет.

— А тех, кто их совершил, поймали?

— Одного — да. А второму кто-то перерезал горло, когда он спал. Кто это сделал, так и не узнали, и теперь, очевидно, уже не узнают.

— Послушайте, Мосби, мне важно выяснить, кто именно напал на Куинси. Вы и я, мы оба, черт побери, прекрасно знаем, что в этом деле так или иначе был замешан, хотя и косвенно, какой-нибудь охранник, а может, даже два. Кто-то стоял на стреме во время нападения — готов побиться об заклад. Так ведь?

— Не исключено. — Он откусывает кусок торта и отводит взгляд в сторону. Затем, прожевав и проглотив, добавляет: — В тюрьме все можно купить, Пост. Сами знаете.

— Мне нужны имена, Мосби. Имена тех, кто избил и порезал Куинси Миллера. Сколько это будет стоить?

Охранник наклоняется над столом и пытается поудобнее пристроить свой живот.

— Имен я не знаю, клянусь. Но могу попробовать выяснить их, и мне придется за это заплатить одному парню. А ему, вероятно, придется отстегнуть еще одному. Понимаете, о чем я? Да и мне самому лишние деньги не помешают.

— Разумеется. Но я бы хотел вам напомнить, что работаю в некоммерческой организации и с деньгами у нас туго.

— Пять тысяч долларов найдете?

Я хмурюсь, будто Мосби потребовал у меня миллион, но пять тысяч — правильная, разумная цифра. Среди тех, кто может обладать нужной мне информацией, наверняка есть заключенные, которые все оценивают сугубо утилитарно, исходя из возможности улучшить свое питание, получить наркотики или новый цветной телевизор, разжиться презервативами или более мягкой туалетной бумагой. Найдутся и охранники, кому пригодится тысяча долларов, чтобы отремонтировать машину.

— Постараюсь, — отвечаю я. — Но надо все провернуть быстро.

— А что вы будете делать, если узнаете имена? — интересуется Мосби, запихивая в рот последний кусок торта.

— А вам-то что? Думаю, на Куинси напали какие-то типы, имеющие пожизненные сроки, им просто накинут еще по несколько лет.

— Вероятно, — мычит с набитым ртом Мосби.

— Так мы договорились? Вы начинаете копать, а я тем временем поищу деньги.

— Ладно.

— И давайте не будем болтать про это, Мосби. Не хочу, чтобы Крэбтри что-нибудь разнюхал. И потом, он ведь потребует поделиться с ним?

— Естественно. К тому же я не очень-то ему доверяю.

Мы возвращаемся в отделение реанимации и отдаем Крэбтри его сэндвич с ветчиной. Он сидит рядом со словоохотливым сотрудником городской полиции Орландо, который рассказывает нам, что ему приказали подежурить в больнице несколько дней. Вокруг полно людей в форме, и мое беспокойство по поводу безопасности Куинси постепенно исчезает.

После нападения на Куинси прошло двадцать восемь часов. После пяти или шести остановок сердца мониторы стали показывать, что его состояние начало понемногу стабилизироваться. Хотя он сам, разумеется, об этом не знает, его мозговая активность немного увеличилась, улучшилась и сердечная деятельность. Тем не менее у врачей это оптимизма не вызывает.

Я тяжело переношу пребывание в больнице, мне нужно сменить обстановку, но я не могу позволить себе оставить пациента без присмотра и куда-нибудь уйти. Поэтому я сижу все на том же диване в комнате отдыха для посетителей, говорю по телефону, копаюсь в Интернете, в общем, делаю все, чтобы убить время. Мы с Мэйзи решаем выждать еще день, прежде чем входить в контакт с ФБР. С подачей иска в федеральный суд тоже можно не торопиться, да и, вообще, у нас на сей счет возникли сомнения. И мы так и не сумели поговорить ни с начальником тюрьмы, ни с кем-либо из тюремной администрации.

Мосби и Крэбтри получили указание покинуть больницу в пять часов вечера. Их заменяет седовласый ветеран Холлоуэй, который настроен по отношению ко мне не слишком дружелюбно. Похоже, он возмущен тем, что ему поручили просто сидеть в коридоре и наблюдать за происходящим, и он постоянно молчит. Что ж, ничего не поделаешь. По крайней мере, у входа в палату дежурит вооруженный охранник. Что же до меня, то я и так устал от разговоров.

Марвис Миллер появляется ближе к вечеру. Я веду его в палату, чтобы он мог увидеть брата. Заметно, что он нервничает и переживает. Я на цыпочках отхожу в сторону. Марвис, стоя около кровати, явно боится ненароком задеть какую-нибудь трубку. Взгляд его прикован к толстому слою бинта, закрывающему лицо Куинси. Приходит медсестра, ей нужно получить от Марвиса какие-то сведения, и я снова возвращаюсь в комнату отдыха для посетителей. Убивать время.

Потом я обедаю с Марвисом — мне уже третий раз за день приходится есть в больничном кафе. Марвис на шесть лет моложе Куинси. С детства он боготворил старшего брата. Еще у них есть две сестры, но с ними братья не разговаривают. Семья распалась после того, как Куинси осудили. Сестры поверили в его виновность — ведь так решили присяжные — и разорвали с ним всякие отношения. Это очень расстроило Марвиса, который всегда считал, что старшего брата подставили, и был убежден в том, что после случившегося Куинси нуждается в поддержке семьи больше, чем когда-либо раньше.

Ни Марвису, ни мне кусок не лезет в горло. Кое-как поев, мы решаем посидеть за столиком и попить кофе, очень уж нам не хочется возвращаться в мрачную и напряженную атмосферу, царящую в комнате отдыха для посетителей. Я рассказываю о своей тревоге по поводу безопасности Куинси и излагаю Марвису версию, согласно которой нападение было заказано кем-то, кто так или иначе имел отношение к его осуждению и боится нашего расследования. Я также весьма неуклюже прошу у Марвиса прощения за то, что случилось с его братом, но он и слушать меня не хочет. Марвис настойчиво повторяет несколько раз, что благодарен нам за наши усилия, направленные на то, чтобы освободить Куинси. Он всегда мечтал о том, как однажды старший брат выйдет из тюрьмы, его полностью оправдают и признают невиновным. Марвис во многом похож на Куинси. Он такой же добродушный и веселый, располагающий к себе, вызывающий доверие — честный человек, пытающийся выжить в непростых условиях. Его возмущает несовершенство системы, укравшей у него старшего брата, но в то же время он искренне надеется, что когда-нибудь справедливость восторжествует.

Вскоре мы нехотя поднимаемся наверх, и я уступаю Марвису мой диван в комнате для посетителей. Сам я еду в мотель, принимаю душ и ложусь спать.

Местный офис ФБР расположен в современном четырехэтажном здании в пригороде Орландо Мэйтленд. Мы со Сьюзен Эшли приезжаем на место раньше трех часов, на которые назначена встреча с облеченными полномочиями представителями организации. Последние два дня Сьюзен провела, налаживая контакты и всеми правдами и неправдами добиваясь, чтобы нам уделили время. Она также заранее отправила в ФБР короткую справку по Куинси Миллеру. Мы понятия не имеем, с кем из специальных агентов нам предстоит встретиться, но надеемся, что это будет тот, кто умеет слушать.

Оказывается, это женщина. Ее зовут Агнес Нолтон. Ей чуть больше сорока лет, и тот факт, что она занимает угловой кабинет, свидетельствует, что она обладает незаурядной пробивной силой и влиянием. По дороге мы успеваем заметить, что десятки агентов ютятся в тесных комнатушках, так что совершенно очевидно, что агент Нолтон находится в верхней части местной иерархической лестницы. В ее кабинете к нам присоединяется спецагент Луджевски, который выглядит, как студент колледжа. После того как нам приносят кофе и обмен любезностями заканчивается, мне дают слово.

Я быстро обрисовываю суть работы фонда «Блюститель» по делу Куинси Миллера и объясняю, что его, по нашему мнению, подставили участники шайки наркодельцов, которым помог в этом ныне бывший шериф округа Руис. Теперь же, поясняю я, когда мы подали ходатайство об отмене приговора и освобождении нашего клиента из заключения, те, кто в свое время действительно имел отношение к убийству Кита Руссо, забеспокоились. Я называю имена Нэша Кули, адвоката из Майами, защищающего интересы наркодельцов; и Мики Меркадо, одного из его подручных. А затем делюсь своим предположением, что эти двое, а возможно, и другие, неизвестные нам люди стоят за блестящей, в общем-то, идеей покончить с расследованием, убрав нашего клиента.

— А это должно сработать? — интересуется Агнес Нолтон. — Если ваш клиент умрет, что будет дальше?

— Да, это сработает, — подтверждаю я. — Наша задача заключается в том, чтобы освобождать невиновных людей из тюрьмы. У нас нет ни времени, ни ресурсов для того, чтобы реабилитировать несправедливо осужденных посмертно.

Нолтон понимающе кивает, и я продолжаю. Рассказываю о Куинси и делаю особый акцент на том, что он никогда не входил ни в какие тюремные группировки и не участвовал в разборках. Соответственно, у активистов «Арийских священнослужителей» не было никаких причин нападать на него.

— Значит, мы говорим о заказном убийстве? — уточняет Нолтон.

— Да. Об убийстве по найму, которое считается преступлением, нарушающим федеральное законодательство.

Совершенно очевидно, по крайней мере для меня, что Агнес Нолтон заинтриговало наше дело. Луджевски внешне невозмутим, словно игрок в покер, однако не упускает ничего. Вскоре он открывает ноутбук и начинает копаться в Интернете.

Я тем временем продолжаю:

— У нас есть фамилии двоих нападавших, оба они осуждены за убийство. Вы когда-нибудь слышали об «Арийских священнослужителях»?

Нолтон улыбается, и ее интерес возрастает. Шайка торговцев наркотиками, мексиканский наркокартель, продажный шериф, убийство адвоката прямо в кабинете, осуждение за это преступление невиновного, а теперь еще и попытка заказного убийства, чтобы приостановить деятельность некоммерческой организации и не дать освободить человека, в отношении которого была совершена судебная ошибка… Такие дела попадаются не каждый день.

— Да, конечно, слышала, — отвечает она. — Но мы слишком заняты отправкой преступников в тюрьмы, так что нам некогда следить за тем, чем они занимаются там. Вы планируете сообщить мне фамилии нападавших?

— А что вы с ними собираетесь делать?

Агнес Нолтон несколько секунд думает, отпивая небольшими глоточками кофе из стаканчика, а затем смотрит на Луджевски. Тот отрывается от ноутбука и произносит:

— «Арийские священнослужители» в свое время отделились от «Арийского братства», самой крупной белой тюремной банды в США. Членство сто́ит примерно десять тысяч долларов, но списки участников мало где ведутся аккуратно. В основном сфера их деятельности — снабжение заключенных наркотиками, продуктами питания, всем, что так или иначе связано с сексом, сотовыми телефонами. Выйдя на свободу — если только им это удается, — участники группировки продолжают заниматься криминальной деятельностью.

— Повторю еще раз, — говорит Нолтон, обращаясь ко мне, — мы слишком заняты здесь, по эту, внешнюю сторону решетки.

— Есть еще тюремный охранник, он, вероятно, был замешан в нападении, — сообщаю я. — Белый мужчина, который в нужный момент отвернулся и ничего не видел. Он может оказаться слабым звеном.

— Мне нравится, как вы мыслите, Пост, — замечает Агнес Нолтон.

— Мы ведь с вами в определенном смысле занимаемся похожими делами. Вы раскрываете преступления, чтобы посадить кого-то за решетку. Я раскрываю преступления, чтобы освободить из-за решетки невиновных.

Поскольку в дело вмешивается ФБР, Куинси Миллера переводят в угловую, более безопасную палату. Прямо над ее дверью установлены две камеры наблюдения. Персонал больницы предупрежден о необходимости проявлять бдительность, и местные охранники постоянно находятся где-то неподалеку. Из тюрьмы ежедневно присылают одного надзирателя, в течение нескольких часов он дежурит в коридоре, а порой там же появляются офицеры полиции Орландо, которые с удовольствием флиртуют с медсестрами.

Состояние Куинси день ото дня улучшается, и мы постепенно начинаем верить в то, что он не умрет. Я уже на короткой ноге с врачами и сиделками, мы с ними называем друг друга по имени, и они делают для моего клиента все, что могут. Безопасность его обеспечивается тоже на максимальном уровне, и я решаю отправиться в дорогу, поскольку чувствую, что от долгого пребывания в больнице начинаю сходить с ума. Наверное, все нормальные люди ненавидят бывать в больничных палатах и коридорах. До Саванны пять часов езды, и я еще никогда так не скучал по дому.

Когда я нахожусь где-то неподалеку от Сент-Огастина, мне звонит Сьюзен Эшли и сообщает новость: старый судья Джерри Планк отклонил наше ходатайство об отмене приговора и досрочном освобождении. Мы ожидали подобного решения. Сюрпризом для нас является то, что он наконец хоть что-то сделал. Мы думали, Планк будет тянуть по меньшей мере год, но судья решил вопрос всего за два месяца. Это действительно хорошая новость, потому что отказ Планка ускорит подачу нами ходатайства в Верховный суд штата. Я не хочу останавливаться у обочины и выслушивать весь текст вынесенного решения, но Сьюзен Эшли настаивает, говоря, что он короткий. На двух страницах судья Джерри Планк поясняет, что мы не представили никаких новых улик и свидетельств, и это несмотря на то, что Зеке Хаффи и Кэрри Холланд отказались от своих предыдущих показаний. Что ж, ничего не поделаешь. Мы ждали, что в окружном суде проиграем. Тронув машину с места и выехав на шоссе, несколько минут я бормочу себе под нос проклятия, но вскоре успокаиваюсь. У меня часто возникают моменты, когда я презираю судей, особенно пожилых, белых и не видящих дальше собственного носа. Почти все они долго проработали в органах прокуратуры, и в душе у них нет ни капли сочувствия к обвиняемым. Для них любой человек, которого подозревают в преступлении, виновен и должен отсидеть срок в тюрьме. Эта система работает четко, и, по мнению таких, как Планк, справедливость всегда торжествует.

Мой гнев утихает, и я звоню Мэйзи. Она как раз читает текст решения судьи. Мы говорим о нашем ходатайстве в Верховный суд штата, и Мэйзи обещает все бросить и набросать черновик. Когда я приезжаю в офис, у нее уже готов первый вариант. За кофе мы обсуждаем текст с Вики, а я рассказываю о событиях в Орландо.

Адам Стоун сработал чисто, подменив телефон Джо Драммика. Старый он нашел, обыскав камеру, и забрал, а на следующий день вручил Драммику новый. Теперь ФБР изучает один аппарат, пытаясь установить, кому и когда звонил Драммик, и прослушивает его разговоры по другому. Сотрудники бюро уверены, что те, за кем они охотятся, рано или поздно попадут в расставленные ловушки. У федералов нет информации, касающейся Мэйхолла, во всяком случае такой, которой они могли бы поделиться со мной, но они планируют установить за ним плотное наблюдение в следующий раз, когда он встретится с Адамом.

За три дня до нападения на Куинси Миллера Драммик звонил на какой-то мобильный номер в Делрэй-Бич, который находится севернее Бока-Ратон. После нападения он сделал еще один звонок по тому же номеру. Однако след оборвался, поскольку номер словно испарился. Это был одноразовый аппарат с тридцатидневным сроком работы, купленный за наличные в магазине «Бест бай». Его владелец явно был осторожным человеком.

Но́мера телефона Мэйхолла у Адама нет и никогда не было. Отследить его звонки нет возможности, если только он не позвонит сам. И он наконец это делает. ФБР засекает входящий звонок на телефон Адама и отслеживает исходящий. Выясняется, что он сделан из того же Делрэй-Бич. Головоломка начинает складываться в более или менее ясную картину. Отслеживая сигнал сотового телефона, ФБР контролирует передвижения Мэйхолла. Он едет по федеральному шоссе на север. Машина, за рулем которой он сидит, зарегистрирована на некоего Скипа Дилуку из Делрэй-Бич. Это белый мужчина пятидесяти одного года. Он четыре раза сидел в тюрьме, самое тяжкое из числящихся за ним преступлений — непредумышленное убийство. Три года назад он был выпущен на свободу досрочно из одной из тюрем в штате Флорида, сейчас работает менеджером в магазине, торгующем мотоциклами.

Дилука, он же Мэйхолл, договаривается встретиться с Адамом после работы в одном из баров в Ориндж-Сити, в сорока пяти минутах езды от тюрьмы. Адам говорит, что они всегда встречаются в одном и том же месте и, разговаривая о делах, быстро выпивают по кружке пива. Чтобы избежать подозрений, Адам переодевается в штатское. Агенты ФБР прикрепляют к его телу маленький микрофон. Он прибывает на место первым, выбирает столик, проверяет микрофон — аппаратура работает. Группа агентов, сидящих в салоне припаркованного на улице неподалеку от бара фургона, приготовилась к прослушиванию.

Появляется второй участник встречи. После короткого обмена любезностями он и Адам Стоун начинают разговор:

ДИЛУКА: Они не убили Миллера. Почему?

АДАМ: Ну, кое-что пошло не так. Миллер умеет драться и впал в ярость. Он сломал Роберту Эрлу Лейну нос. Потребовалось несколько минут, чтобы справиться с ним, а это слишком много времени. Когда они наконец его свалили, их увидел другой охранник, и они не успели прикончить Миллера. Недостаточно сильно порезали его.

ДИЛУКА: А где находился ты?

АДАМ: Я был там, где и должен быть. Я свою поляну знаю. Засада удалась, все сработало, они просто никак не могли свалить этого типа.

ДИЛУКА: Короче, он жив, и это проблема. Нам заплатили за работу, которая не выполнена. Люди, с которыми я имею дело, недовольны.

АДАМ: Это не моя вина. То, что я должен был сделать, я сделал. А нельзя добраться до него в больнице?

ДИЛУКА: Наверное, нет. Мы глянули, что там происходит — на пути к этому типу слишком много людей в форме. Его состояние с каждым днем улучшается, так что вероятность того, что наша сделка сорвется, все больше и больше. Мы должны были убрать его чисто и наглухо. Скажи Драммику и Лейну, что я очень разочарован их дерьмовой работой. Они обещали мне, что смогут с этим справиться.

АДАМ: На тебя сильно давят?

ДИЛУКА: Я разберусь с этим.

Кажется, мне снова предстоит пить сангрию. Гленн Колакурчи явно соскучился по ней и хочет опять встретиться со мной в заведении «Бык» в Гейнсвилле. Проведя два дня в Саванне, где я не слишком успешно пытался отдохнуть, я снова направляюсь на юг, навстречу новым приключениям. Куинси Миллера вывели из комы, теперь он в сознании и пребывает в тревожном ожидании. Его жизненные показатели с каждым днем становятся все лучше, и врачи уже поговаривают о переводе Куинси из реанимации в обычную индивидуальную палату и начале планирования операций, которые понадобятся, чтобы привести в порядок его переломанные кости. Медики заверяют меня в том, что безопасность пациента обеспечивается должным образом и мне нет никакого смысла часами сидеть в коридоре, созерцая собственные ноги.

Я добираюсь до «Быка» в самом начале пятого вечера. Высокий стакан, стоящий перед Гленном, уже наполовину пуст. Его большой, мясистый нос стремительно розовеет, потом багровеет и вскоре приобретает почти такой же цвет, как и напиток. Я заказываю то же самое и оглядываюсь в поисках его миловидной миниатюрной секретарши — в последнее время я часто ловлю себя на том, что думаю о ней больше, чем следует. Но Беа нигде нет.

Гленн читал о том, что случилось с Куинси Миллером, и теперь хочет получить от меня информацию из первых рук. Поскольку мне приходилось иметь дело, наверное, с сотней таких, как он, болтливых юристов из маленьких городков, я не раскрываю ему ничего такого, что стало бы для него новостью. Говорю, что в большинстве подобных случаев деталей нападений, совершаемых в тюрьмах, известно бывает мало, и к тому же их достоверность сомнительна. Колакурчи свистящим заговорщическим шепотом сообщает мне, что местная еженедельная газетенка, выходящая в округе Руис, теперь внимательно следит за делом Куинси Миллера и усилиями нашего фонда, направленными на его освобождение. Я изображаю, будто эта новость приводит меня в восторг, и, воспользовавшись моментом, ставлю собеседника в известность о том, что Вики мониторит половину всех газет, издающихся в штате Флорида, ежедневных и еженедельных, а также ведет тщательный учет упоминаний в прессе о деле Куинси Миллера. Мы практически живем в Интернете, и нам без него не обойтись. Гленн, наверное, сталкивается с необходимостью залезть во Всемирную паутину раз в неделю.

Колакурчи пригласил меня на встречу не просто для того, чтобы выпить. Однако когда через полтора часа я замечаю, что он готов взять быка за рога, то этому в значительной степени способствует сангрия. Гленн причмокивает, вытирает губы рукавом и наконец переходит к делу.

— Вот что я вам скажу, Пост, — произносит он. — Я размышлял об этом вашем деле днями и ночами. Я им прямо-таки заболел, знаете ли. Все это случилось, когда я был в силе, в дни моей славы, когда я являлся членом сената штата и руководил самой крупной юридической фирмой в округе. Ну и, в общем, считал, что я в курсе всех здешних дел. Я понимал, что Фицнер, который должен был бороться с преступностью, действовал по принципу «и нашим, и вашим». Но у каждого из нас была своя сфера деятельности, и в чужие дела мы не лезли. Ну, вы понимаете, что я имею в виду. Фицнер рулил на собственной площадке, получал свои голоса, я делал то же самое на моей. Когда Киту Руссо отстрелили голову, а вашего парня за это судили и признали виновным, я был удовлетворен. Правда, я хотел, чтобы ему вынесли смертный приговор. Весь город вздохнул с облегчением. Однако, оглядываясь назад…

Увидев официанта, Колакурчи подзывает его, допивает остатки сангрии со дна стакана и заказывает еще две порции. В моем стакане напитка по меньшей мере на шесть дюймов. Время уже позднее, и я опасаюсь, что завтра в первой половине дня меня будет мучить похмелье. Колакурчи, переведя дух, продолжает:

— Так вот, оглядываясь назад, я хочу заметить, что в данной истории кое-что не сходится. Половина жителей этого округа — мои родственники, а интересы второй половины я представлял как юрист. В последний раз, когда выдвигал свою кандидатуру на переизбрание, я получил восемьдесят процентов голосов и все же расстроился из-за того, что потерял остальные двадцать. Был у нас один пожилой помощник шерифа — он снабжал меня делами. Я платил ему наличными, а потом, когда завершал дело, отстегивал ему часть гонорара. Такая же схема была у меня налажена и с шоферами машин «Скорой помощи», и с водителями эвакуаторов. Все они были у меня на довольствии. Так вот, тот помощник шерифа все еще жив. Он обосновался на берегу залива. Я с ним разговаривал. Он отошел от дел несколько лет назад, более или менее здоров, но, черт побери, ему скоро восемьдесят лет. Он работал на Фицнера, но сумел не скатиться в криминал. Правда, он занимался вопросами, в которых нет больших соблазнов, — организацией дорожного движения, обеспечением безопасности во время футбольных матчей и школьных праздников. Нельзя сказать, что он был крутым полицейским, однако он к этому и не стремился. Ему просто нравилось ходить в форме и получать приличную зарплату. Так вот, он говорит, что вы правы, что Фицнер действительно был на подхвате у наркодельцов. И что об этом знали все наши правоохранители. У Фицнера были двое подручных, братья…

— Зубастый и Губастый.

Колакурчи замолкает и обнажает в улыбке желтые зубы.

— А вы, я вижу, здорово работаете, Пост.

— Мы — люди дотошные.

— В общем, Зубастый и Губастый обстряпывали делишки для Фицнера и держали всех остальных в узде. Те, кто входил в их команду, делили деньги между собой и думали, будто им удается все хранить в секрете, но, как вы понимаете, город у нас маленький.

Официант возвращается и приносит два больших стакана с алкогольным напитком. Он недоуменно смотрит на стакан, уже стоящий передо мной и все еще почти полный. По-моему, официант хочет сказать: «Давай, приятель, пей, это все-таки бар». Глядя на него, я усмехаюсь, припадаю губами к торчащей из стакана соломинке и делаю большой глоток. Гленн, обхватив ладонью стакан, принесенный официантом, поступает так же и, с шумом проглотив солидную порцию, продолжает:

— Так вот, тот бывший помощник шерифа сказал мне, что Кенни Тафт был убит не просто бандой каких-то отмороженных наркоторговцев, на которых напоролся случайно. Ничего подобного. По его утверждению, многие сотрудники всерьез подозревали, что Фицнер организовал засаду, чтобы убрать Тафта, который что-то знал. И еще этот самый бывший помощник шерифа говорит, что план сработал просто прекрасно, но возникла одна небольшая проблема. Одного из тех, кто участвовал в нападении, подстрелили. Очевидно, либо Кенни Тафт, либо Брэйс Гилмер сделал меткий выстрел, и один из бандитов скопытился. Якобы истек кровью по дороге в больницу, и его труп бросили рядом с каким-то наркопритоном в Тампе. Еще один «глухарь», нераскрытое убийство, только и всего. К счастью для Фицнера, убитый не был помощником шерифа и не жил в Сибруке, так что этот случай внимания не привлек. Вы уже слышали все это, Пост?

Я качаю головой. Делиться с Колакурчи тем, о чем мне поведал Брюс Гилмер в Айдахо, я не намерен. Сделав еще один солидный глоток из стакана, Колакурчи продолжает свое повествование.

— Напрашивается вопрос: почему Фицнер решил избавиться от Кенни Тафта? — говорит он.

— Да, это загадка, — произношу я в надежде, что он выложит все, что знает.

— Ну, ходят слухи, что Кенни Тафт каким-то образом пронюхал о плане сжечь помещение, где копы хранили предметы, собранные на местах преступлений, и еще до пожара забрал оттуда несколько коробок с вещдоками. Конечно, об этом никто не знал. Тафт же, завладев этим добром, боялся что-либо с ним делать. Вероятно, он кому-то проболтался, и это дошло до Фицнера, который организовал засаду.

— Несколько коробок? — Я чувствую, как у меня мгновенно пересыхает во рту, а сердце начинает колотиться как бешеное. Чтобы успокоиться, я отпиваю из стакана с сангрией несколько глотков.

— Ну, таковы слухи, Пост. Я не знаю, что именно сгорело во время пожара и что забрал из хранилища Кенни Тафт. Все это, повторяю, только слухи. Если я правильно помню, там хранился фонарик, который позднее пропал. Я читал текст вашего ходатайства об отмене приговора и досрочном освобождении, и мне известно, что его отклонили. Но в любом случае предполагается, что фонарик был уничтожен. Верно, Пост?

— Да, верно.

— Так вот, возможно, он не был уничтожен.

— Это любопытно. — Мне удается спокойно произнести эти слова. — А нет никаких слухов о том, что́ Кенни сделал с теми коробками с вещдоками, которые он вывез до пожара?

— Нет. Но интересно, что ходят слухи, будто во время его похорон, которые по роскоши пришлись бы впору и маршалу, Фицнер послал двух своих сотрудников в дом Кенни, и они обшарили его дюйм за дюймом, пытаясь найти те самые коробки. Но, опять-таки, если верить слухам, они так и не отыскались.

— Однако у вас есть предположение на сей счет, верно?

— Нет, но я над этим работаю, Пост. У меня много источников информации, старых и новых, и я пытаюсь что-нибудь разузнать. Я подумал, вам будет интересно выяснить, что и как.

— А вам не тревожно? — спрашиваю я.

— А почему мне должно быть тревожно?

— Ну, потому, что вы можете узнать или найти нечто, что держалось в тайне или было тщательно спрятано. Куинси Миллер не убивал Кита Руссо. Его убийство было совершено по заказу банды наркоторговцев с благословения и при содействии Фицнера, который к тому же еще и отвел от преступников какие-либо подозрения, подставив Миллера. Банда существует и действует, и десять дней назад ее участники попытались убить Куинси Миллера в тюрьме. Им не нравится то, что мы копаемся в прошлом, и ваши действия им тоже придутся не по вкусу.

— Я слишком стар, чтобы беспокоиться по этому поводу, Пост, — смеется Колакурчи. — И потом, мои раскопки доставляют мне большое удовольствие.

— Тогда почему мы прячемся в каком-то баре в Гейнсвилле?

— В Сибруке нет приличных баров. Впрочем, для такого человека, как я, это, может, и к лучшему. Кроме того, в этом городе я учился в колледже. Мне это место нравится. А вы тревожитесь, Пост?

— Думаю, правильнее будет сказать, что я стараюсь быть осторожным.

Досье на Мики Меркадо становится толще. Благодаря выписанным ордерам к нему добавляются и тщательно изучаются его налоговые декларации. Указывая свой род занятий, Меркадо позиционирует себя как консультанта по вопросам безопасности и единственного владельца компании. То есть получается, что он не имеет партнеров или компаньонов, а его фирма не является акционерным обществом. Судя по адресу его компании, она располагается в том же здании, что и юридическая фирма Нэша Кули, «Варик и Валенсия». В прошлом году заявленный валовой доход Меркадо составил чуть более 200 тысяч долларов, за вычетом платежей по закладной за дом и за пару весьма добротных и престижных автомобилей. Он одинок, разведен, не имеет иждивенцев. Совершенно никакой благотворительной деятельности.

ФБР неинтересно тратить время на охоту за тюремными охранниками, которые приторговывают наркотиками, или за участниками тюремных банд, находящихся в состоянии войны. Но специальному агенту Агнес Нолтон кажется весьма соблазнительным провести расследование преступления, суть которого заключается в том, что криминальный авторитет нанял членов тюремной банды «Арийские священнослужители», чтобы те убили невинно осужденного заключенного, кого мы, его адвокаты, пытаемся освободить. Она рассчитывает сыграть по-крупному, зацепившись за Скипа Дилуку. Это рискованная стратегия, однако она дает возможность сорвать банк.

С помощью федерального прокурора Нолтон появляется перед большим жюри присяжных федерального суда и представляет собранные факты и улики. В результате принимается решение о предъявлении Джо Драммику, Роберту Эрлу Лейну, Адаму Стоуну и Скипу Дилуке обвинений в попытке заказного убийства и нападении при отягчающих обстоятельствах на Куинси Миллера. Обвинения скрепляются печатями, и ФБР ждет в засаде.

Я тоже жду, находясь неподалеку от новой палаты Куинси и помогая сиделкам ухаживать за ним, чтобы ускорить его выздоровление. Наши с ним беседы очень коротки, потому что разговоры быстро утомляют Куинси. Он ничего не помнит о нападении. Что же касается его кратковременной памяти, то там практически нет никаких воспоминаний.

В округе Руис есть только два муниципальных образования: Сибрук с населением в 11 тысяч человек, и Диллон, городок еще меньших размеров, где всего 2300 жителей. Диллон расположен севернее и дальше от побережья. Это захолустное местечко, в котором, судя по тому, как оно выглядит, время давно остановилось. В Диллоне мало приличных рабочих мест, в том числе в торговле. Большинство молодых людей уезжают из Диллона просто потому, что надо же им где-то работать и как-то жить. О достатке здесь не мечтают. Те, кто решил остаться, и молодые, и старые, барахтаются на грани выживания, получая мизерные зарплаты и государственные пособия.

При том что 80 процентов населения всего округа составляют белые, в Диллоне их примерно столько же, сколько чернокожих. В прошлом году местную среднюю школу окончили шестьдесят подростков, из них чернокожими были тридцать. Именно эту школу в 1981 году окончил и Кенни Тафт, а также его старшие брат и сестра. Тафты жили неподалеку от Диллона, в старом фермерском доме, который отец Кенни еще до его рождения купил на торгах. Строение продавали с молотка, поскольку предыдущий владелец разорился.

Из обрывочных сведений Вики сумела собрать историю семьи Тафт, на долю которой горя и лишений выпало более чем достаточно. Найдя старый некролог, мы выяснили, что отец Кенни умер в возрасте пятидесяти восьми лет по неизвестной причине. Следующей трагедией стала смерть самого Кенни, его убили, когда ему было двадцать семь лет. Еще через год старший брат погиб в автомобильной катастрофе. Два года спустя старшая сестра Кенни, Рамона, которой было тридцать шесть, умерла непонятно от чего. Их мать, миссис Вида Тафт, пережившая мужа и всех троих детей, в 1996 году была помещена в государственную клинику для душевнобольных. По судебным протоколам трудно понять, что случилось дальше. Помещение граждан в сумасшедшие дома во Флориде — процедура конфиденциальная, как и в большинстве других штатов. Видимо, в какой-то момент ее все же выписали из клиники, потому что, согласно некрологу, опубликованному в сибрукской городской газете, миссис Тафт «мирно скончалась дома». Ни один местный юрист или нотариус не утверждал никакого завещания — ни миссис Тафт, ни ее мужа, так что логично предположить, что они и не составлялись. Старый фермерский дом и пять акров земли вокруг него сейчас принадлежат дюжине внуков Тафтов, большинство из которых уехали из родных мест. В прошлом году власти округа Руис оценили эту собственность в 33 тысячи долларов, и не вполне понятно, кто заплатил за нее 290 долларов налогов, чтобы не допустить ее продажи.

Прибыв на место, Фрэнки обнаружил, что дом находится в конце дороги, посыпанной гравием, в тупике. Было очевидно, что он заброшен и там уже довольно давно никто не живет. Сквозь щели между деревянными ступеньками крыльца проросли сорняки. Несколько оторвавшихся деревянных ставень лежат на земле, другие едва держатся на проржавевших петлях. Дверь главного входа заперта на внушительный висячий замок, такой же преграждает вход в дом со двора. Окна в доме целы. Крыша, сделанная из листового железа, выглядит вполне надежной.

Фрэнки обходит один раз вокруг дома, и этого ему достаточно. Осторожно пробравшись сквозь сорняки, которыми зарос участок, он возвращается к своему грузовичку. В поисках информации Фрэнки провел в Диллоне и его окрестностях два дня и считает, что нашел вполне подходящего подозреваемого.

Днем Райли Тафт работает главным смотрителем в местной школе и надзирает за учениками, посещающими классы с 6-го по 9-й. Но его призвание и основное занятие — совершение богослужений для местных прихожан. Он священник баптистской церкви в местечке Рэд-Бэнкс, расположенном в глухомани в нескольких милях от Диллона. Там похоронено большинство членов семьи Тафт. У некоторых на могилах есть надгробные камни, у кого-то нет. Вся паства Райли составляет менее ста человек и не может позволить себе настоящего священника. По этой причине ему и приходится работать смотрителем в школе. После нескольких звонков Фрэнки он соглашается встретиться с ним в церкви ближе к вечеру.

Райли сравнительно молод — ему еще нет сорока. Это мужчина плотного телосложения, добродушный и легкий в общении, с широкой улыбкой. Он провожает Фрэнки на кладбище и показывает могилы своих родственников. Его отец, старший брат Кенни и самый старший из погибших детей супругов Тафт, похоронен между Кенни и Видой. Райли рассказывает о трагедиях, постигших семью. Его дед умер в 58 лет от какого-то непонятного отравления. Отец погиб мгновенно в результате автоаварии, случившейся на дороге. Тетка скончалась от лейкемии в тридцатишестилетнем возрасте. Вида Тафт умерла двенадцать лет назад, когда ей было семьдесят семь.

— Бедная женщина сошла с ума, — вздыхает Райли, и на глазах его выступают слезы. — Похоронив троих детей, она спятила. Просто спятила.

— Ваша бабушка?

— Ну да. А почему вас интересует моя семья?

Фрэнки уже успел рассказать Райли о нашем фонде, нашей миссии, наших успехах и о том, что мы представляем интересы Куинси Миллера. Он говорит:

— Мы думаем, что убийство Кенни произошло совсем не так, как рассказал когда-то шериф.

Эти слова не вызывают у Райли никакой реакции. Кивнув в сторону небольшой церквушки, он приглашает:

— Пойдемте попьем чего-нибудь.

Они с Фрэнки шагают мимо могильных камней и других знаков, которыми отмечены места захоронения представителей двух поколений Тафтов, и покидают территорию кладбища. Через заднюю дверь они входят в здание церкви и оказываются в небольшой подсобной комнатке. Райли открывает холодильник и достает оттуда две пластиковые бутылки с лимонадом.

— Спасибо, — улыбается Фрэнки, и они с Райли усаживаются на раскладные стулья.

— Что же это за новая версия? — интересуется Райли.

— А вы никогда о ней не слышали?

— Нет. Когда Кенни убили, словно конец света настал. Мне тогда было лет пятнадцать или шестнадцать, кажется, я учился в десятом классе. Кенни был для меня не столько дядей, сколько старшим братом. Я его обожал. Он был гордостью всей семьи. Умный, много где побывавший, все повидавший. Кенни гордился своей службой в полиции, но хотел подняться выше, достичь большего. Господи, как я любил Кенни! Да мы все его любили. У него была симпатичная жена, Сибил, очень милая женщина. И ребенок. Все у него было хорошо — и вдруг его убили. Когда я об этом узнал, я упал на пол и рыдал, как мальчишка. Мне тоже хотелось умереть, чтобы меня положили в могилу вместе с ним. Это было просто ужасно. — Глаза Райли снова наполняются слезами, и он отпивает большой глоток лимонада. — Но мы всегда считали, что у него произошла стычка с бандой наркоторговцев и его застрелили. И вот теперь, через двадцать с лишним лет, вы приезжаете сюда, чтобы рассказать мне нечто иное. Верно?

— Да. Мы считаем, что Кенни попал в засаду, организованную людьми, работавшими на шерифа Фицнера, который сотрудничал с наркоторговцами и получал от них деньги. Кенни, вероятно, знал слишком много, и у Фицнера возникли на его счет какие-то подозрения.

Через секунду или две слова Фрэнки доходят до сознания Райли, однако он воспринимает их стоически. Разумеется, они вызывают у него шок, но он хочет знать больше.

— А какое все это имеет отношение к Куинси Миллеру? — интересуется он.

— Фицнер стоял за убийством Кита Руссо, адвоката. Часть своих денег Руссо зарабатывал, защищая интересы наркобаронов. Потом его завербовали сотрудники Управления по борьбе с наркотиками, и он стал их информатором. Фицнер узнал об этом и организовал его убийство, а также почти безукоризненно устроил все таким образом, что это преступление повесили на Куинси Миллера. Кенни же что-то знал об убийстве Руссо, и это стоило ему жизни.

Райли улыбается и, покачав головой, замечает:

— Все это дикость какая-то.

— А до вас никогда не доходили слухи об этом?

— Нет. Вы должны понять, мистер Татум: Сибрук находится в пятнадцати милях отсюда, но он мог бы располагаться и в сотне миль, и это ничего бы не изменило. Диллон — особый закрытый мирок. Крохотный городок, маленькое царство печали. Люди, живущие здесь, еле-еле выживают. У нас тут свои вызовы, проблемы, и нам некогда беспокоиться по поводу того, что происходит в Сибруке или где бы то ни было еще.

— Ясно, — кивает Фрэнки и делает глоток лимонада.

— Так, значит, вы отсидели в тюрьме четырнадцать лет за убийство, которое совершил кто-то другой? — спрашивает Райли с выражением изумления на лице.

— Да, четырнадцать лет, три месяца и одиннадцать дней. Но мне на помощь пришел преподобный отец Пост. Это ужасно, Райли, быть запертым в камере и всеми забытым, зная, что ты невиновен. Вот поэтому мы и работаем так напряженно, защищая интересы Куинси Миллера и других наших клиентов. Как вы теперь знаете, многие люди находятся за решеткой за то, чего они не совершали.

— Да уж, это точно.

Они одновременно подносят ко рту бутылки с лимонадом. Фрэнки продолжает нажим:

— Есть шанс, возможно, небольшой, что в руках у Кенни оказалось некое вещественное доказательство, из тех, которые хранились рядом с офисом Фицнера в Сибруке. Об этом нам недавно рассказал бывший напарник Кенни. Ему, то есть Кенни, стало известно, что существует план поджечь строение, где хранились вещдоки, и тем самым ликвидировать их. Поэтому он забрал оттуда кое-что еще до пожара. Если Фицнер действительно организовал засаду, чтобы убрать Кенни, то почему он хотел с ним расправиться? Потому что Кенни что-то знал. И у него были улики, вещественные доказательства. Нет никаких других причин, которые могли стать мотивом для Фицнера, или, по крайней мере, нам о них неизвестно.

Райли явно заинтересовал рассказ Фрэнки.

— Значит, остается важный вопрос: что Кенни сделал с этими самыми вещественными доказательствами? — спрашивает он. — Вы здесь по этой причине?

— Вы все правильно поняли. Вряд ли Кенни держал их у себя, ведь это подвергло бы опасности его семью. Плюс к этому жил он в съемном доме.

— Кстати, его жене там не очень-то нравилось. Они жили на Секретари-роуд, в восточной части Сибрука. Сибил хотела переехать в какое-нибудь другое место.

— Между прочим, мы нашли Сибил — она теперь живет в Окале. Она не захотела говорить с нами. Ни слова не сказала.

— Сибил — хорошая женщина. Мне, во всяком случае, всегда улыбалась. Я ее много лет не видел и, наверное, уже не увижу. Так, значит, мистер Татум…

— Пожалуйста, называйте меня Фрэнки.

— Итак, Фрэнки, вы считаете, что Кенни мог принести эти самые вещдоки в родительский дом, который стоит в конце дороги, в тупике, и спрятать их где-нибудь там?

— Мест, где он мог их спрятать, совсем немного, Райли. Если у Кенни действительно было нечто, что представляло для него ценность, он бы держал это в таком месте, где оно оставалось бы в сохранности и откуда он мог бы его при необходимости легко забрать. В моем предположении имеется смысл, не так ли? В старом доме есть чердак или подвал?

Райли качает головой:

— Подвала нет, это точно. По поводу чердака — думаю, его там тоже нет. Я его не видел. Во всяком случае, никогда не поднимался наверх. — Райли отпивает еще глоток лимонада. — По-моему, это похоже на попытки попасть пальцем в небо.

Фрэнки смеется:

— Ну, мы вообще-то частенько этим занимаемся — тычем пальцем в небо. И еще проводим огромное количество времени в поисках иголки в стоге сена. Но порой мы все-таки кое-что находим.

Райли допивает свой лимонад, медленно поднимается и тяжело топает через комнату, словно несет на спине тяжелый груз. Потом останавливается, смотрит на Фрэнки и произносит:

— Вы не можете отправиться в этот дом. Это слишком опасно.

— Он уже много лет стоит заброшенный.

— Ну да, там никто не живет, во всяком случае обыкновенные люди. Однако в доме полно всякой нечисти. Духи, привидения — это место заколдованное, Фрэнки. Я в этом сам убедился. Я бедный человек, у меня на счете в банке всего несколько долларов, но я и в полдень не вошел бы в этот дом, хоть и с пистолетом в руке, даже если бы мне за это предлагали тысячу долларов наличными. И никто из нашей семьи тоже бы этого не сделал.

Глаза Райли расширены от страха, его палец, которым он указывает на Фрэнки, дрожит. Фрэнки при виде такой реакции на несколько секунд теряет дар речи от изумления. Райли снова подходит к холодильнику, достает оттуда еще две бутылки лимонада, вручает одну Фрэнки и садится на стул. Он закрывает глаза и делает несколько глубоких вдохов и выдохов, будто собирается с силами, прежде чем приступить к изложению некой длинной истории. Наконец он начинает:

— Виду, мою бабку, воспитывала ее бабка в негритянском поселении в десяти милях отсюда. Теперь его уже нет. Вида родилась в 1925 году. Ее бабка появилась на свет в 70-е годы девятнадцатого века. Тогда еще были живы многие люди, родившиеся во времена рабства. Бабка Виды практиковала колдовство и была последовательницей культа вуду, широко распространенного в те времена. Религия, которую она исповедовала, представляла собой смесь христианских верований и древнего спиритуализма. Она была повитухой и сестрой милосердия, умела делать целебные мази, притирания и травяные чаи, способные исцелить любой недуг. Эта женщина оказала сильное влияние на Виду, которая на протяжении всей своей жизни также считала себя духовным пастырем, но при этом была достаточно осторожна, чтобы никогда не употреблять слово «колдовство». Вы меня слушаете, Фрэнки?

Фрэнки слушает, и весьма внимательно, но понимает, что, делая это, теряет время. Он кивает и вполне искренне отвечает:

— Да, конечно. Это очень интересно.

— Я излагаю вам все предельно сжато, но про Виду есть большая толстая книга. Эта женщина наводила страх. Она любила своих детей и внуков и была настоящей главой семьи, но у нее имелась и какая-то темная, таинственная сторона. Я расскажу вам одну историю. Ее дочь Рамона, моя тетка, умерла в возрасте тридцати шести лет, вы видели надпись на ее надгробии. Когда Рамона была еще совсем молодой, лет четырнадцати или около того, ее изнасиловал какой-то парень из Диллона — мерзкий тип. Все его знали, и то, что насильник он, тоже, но идти к шерифу не захотели. Вида не верила в правосудие белых людей. Она заявила, что обо всем позаботится сама. Однажды Кенни обнаружил ее ночью, в полнолуние, на заднем дворе — она совершала какой-то ритуал вуду. Вида била палочкой в небольшой барабан, на шее у нее висели несколько сушеных тыкв, босые ноги были обвязаны змеиными шкурками. Она пела какую-то странную песню на незнакомом Кенни языке. Позднее Вида рассказала Кенни, что наслала проклятие на типа, изнасиловавшего Рамону. Об этом пошли слухи, и вскоре все в Диллоне, по крайней мере среди чернокожих, знали, что парня прокляли. Несколько месяцев спустя он сгорел заживо во время автомобильной аварии, и с тех пор люди бежали от Виды. Ее очень сильно боялись.

Фрэнки внимательно слушает, не произнося ни слова.

— С годами состояние ее рассудка становилось все хуже и хуже, и в конце концов у нас не осталось выбора. Мы наняли в Сибруке юриста, чтобы он оформил помещение ее в психиатрическую лечебницу. Вида разозлилась на всю семью и угрожала нам, а также адвокату и судье. Мы были в ужасе. В сумасшедшем доме с ней ничего не могли сделать, и вскоре она добилась того, что ее выпустили. Вида предупредила нас, чтобы мы держались подальше от нее и от ее дома, и мы так и делали.

— Если верить некрологу, она умерла в 1998 году, — замечает Фрэнки.

— Да, с годом все верно, но никто не знает, в какой день это произошло. Мой двоюродный брат Уэнделл в какой-то момент забеспокоился и все же отправился к ней домой. Он обнаружил Виду лежавшей на кровати, укрытой одеялом до самого подбородка. Она была мертва уже несколько дней. Вида оставила записку с инструкциями. Она хотела, чтобы ее погребли рядом с детьми, без церемонии похорон и каких-либо ритуальных процедур. Еще Вида написала, что последнее, что она сделала, — это наложила проклятие на дом. Грустно об этом говорить, но мы все вздохнули с облегчением, когда она умерла. Мы похоронили ее в спешке, в грозу, присутствовали при этом только члены семьи. В тот момент, когда гроб опустили в землю, молния ударила в одно из деревьев на кладбище. У нас у всех просто сердце в пятки ушло. Никогда в жизни я не испытывал такого страха, и в первый и последний раз в жизни радовался при виде того, как крышка гроба скрывается под землей, которая из-за дождя превратилась в грязь.

Райли отпивает большой глоток лимонада и вытирает губы тыльной стороной ладони.

— Такова была моя бабка Вида. Мы звали ее бабулей, но большинство детей, живших в округе, за глаза называли вудуисткой.

— Нам нужно осмотреть чердак, — произносит Фрэнки, стараясь, чтобы его голос звучал твердо и уверенно.

— Вы сошли с ума, приятель!

— У кого находится ключ?

— У меня. Я не заглядывал туда много лет. Электричество в доме давным-давно отключено, но порой по ночам в окнах виден свет. Он движется там, внутри. Только безумец войдет в эти двери.

— Мне нужно подышать воздухом.

Они выходят из церкви и направляются к своим машинам.

— Знаете, все это очень странно, — говорит Райли. — Кенни погиб двадцать лет назад, и с тех пор никто не проявлял к этому никакого интереса. А теперь менее чем за неделю появляетесь вы и еще двое других, которые тоже пытаются что-то выяснить.

— Двое других?

— Да, двое белых типов приезжали сюда на прошлой неделе и задавали вопросы по поводу Кенни. Интересовались, где он вырос, где жил, где похоронен. Мне они не понравились. Я притворился тупым и ничего им не сообщил.

— Откуда были эти типы?

— Я не спрашивал. Хотя мне показалось, что они бы все равно не сказали.

Первая операция, которую делают Куинси Миллеру, продолжается шесть часов. Ему собирают по кусочкам плечо и ключицу. Операция завершается успешно, врачи довольны результатом. Я сижу рядом с Куинси несколько часов, пока он приходит в себя. Его истерзанное тело восстанавливается. К нему частично возвращается память, но какие-либо воспоминания о нападении у него по-прежнему отсутствуют. Я не рассказываю ему ничего из того, что мы знаем о Драммике, Роберте Эрле Лейне, Адаме Стоуне и Скипе Дилуке. Куинси находится под действием сильных лекарственных препаратов и просто не готов выслушивать историю, которую я мог бы ему поведать.

У двери его палаты постоянно дежурит охранник, иногда даже двое, причем из самых разных ведомств — это то сотрудник службы безопасности больницы, то тюремный надзиратель, то полицейский из Орландо, то агент ФБР. Они довольно часто меняются. Я разговариваю с ними и получаю от этого удовольствие. Это помогает мне бороться со скукой. Я не перестаю удивляться тому, насколько дорого обходится государству история с Куинси. Оно вот уже в течение двадцати трех лет платит по пятьдесят тысяч долларов в год, чтобы держать его за решеткой. Впрочем, это капля в море по сравнению с тем, что сейчас налогоплательщикам приходится тратить на то, чтобы спасти ему жизнь и сохранить здоровье, не говоря уже о расходах на его охрану. Речь идет о миллионах долларов. И это при том, что Куинси невиновен и вообще не должен был попасть в тюрьму.

Однажды утром, когда я дремлю на раскладушке в палате Куинси, мой мобильный телефон жужжит. Спецагент Агнес Нолтон интересуется, в городе ли я. У нее есть что-то, что она хочет мне показать. Я еду к ней в офис и, добравшись до места, следую за ней в конференц-зал, где нас ждет сотрудник технической службы.

Он делает свет в зале менее ярким, и мы с Нолтон, все еще стоя, смотрим на большой экран. Там появляется лицо мужчины, внешне похожего на латиноамериканца. На вид ему около шестидесяти лет. Он привлекателен несколько грубоватой мужской красотой. У него пронзительные темные глаза и борода с проседью.

— Его зовут Рамон Васкес, — поясняет Агнес Нолтон. — В течение многих лет он был одним из руководителей картеля Салтильо, сейчас частично отошел от дел.

— Имя мне знакомо, — говорю я.

— Подождите минутку. — Нолтон нажимает кнопку, и на экране появляется другая фотография. Это сделанный с самолета снимок небольшого курорта, расположенного на склоне горы, которая со всех сторон окружена водой какой-то сказочной синевы. — Здесь он проводит значительную часть своего времени. Это остров Мартиника, относящийся к французской Вест-Индии. Курорт на фото называется Ориоль-Бэй-Ризорт. Он принадлежит одной из миллиона безликих компаний, зарегистрированных в Панаме.

Агнес Нолтон делит экран пополам, и рядом со снимком курортного местечка, сделанным с большой высоты, появляется лицо Мики Меркадо.

— Три дня назад наш друг по гондурасскому паспорту слетал на Мартинику, где встретился с Васкесом на этом самом курорте. Наши люди тоже были на Мартинике, но на сам курорт проникнуть не смогли, и это, пожалуй, к лучшему. На следующий день Меркадо по боливийскому паспорту вернулся в Майами через Сан-Хуан.

Информация, которую я получил, производит на меня сильное впечатление.

— Васкес был любовником Дианы Руссо, — замечаю я.

— Он все еще им является. Они постоянно были вместе почти с момента безвременной гибели мужа Дианы.

Аппарат со слайдами снова издает щелчок. Лицо Меркадо исчезает с экрана, и половина его остается черной. Вторую половину занимает снимок острова Мартиника.

— Фотографий Дианы Руссо у нас нет, — продолжает Агнес Нолтон. — Если исходить из тех материалов, которые нам удалось собрать — не буду утомлять вас рассказом о том, насколько ненадежными бывают сведения, конфиденциально добытые в любом государстве Карибского бассейна, — Васкес и Диана Руссо бо́льшую часть времени проводят на этом курорте, в одном весьма роскошном доме. Она там вроде управляющей, но при этом старается держаться в тени. Пара много путешествует по всему миру. В УБН не уверены, имеют ли их поездки какое-то отношение к наркотрафику или же Рамон Васкес и Диана просто на время покидают остров, желая сменить обстановку. В Управлении считают, что лучшие времена для Васкеса уже позади, хотя периодически он занимается консультированием. Не исключено, что в свое время организация убийства Руссо была поручена ему, и теперь от него ждут, чтобы он зачистил все концы. А может, он еще активно участвует в бизнесе. Так или иначе, Васкес исключительно осторожен.

Я подхожу к стулу, сажусь на него и произношу:

— Получается, в убийстве была замешана жена Руссо.

— Ну, мы не знаем этого наверняка, но сейчас ее причастность к данной истории выглядит более вероятной. Диана отказалась от американского гражданства пятнадцать лет назад и стала полноправной гражданкой Панамы. Это обошлось ей тысяч в пятьдесят долларов. Теперь ее зовут Диана Санчес, но я готова побиться об заклад, что у нее есть и другие имена. И несколько паспортов. Нет никаких свидетельств того, что они с Васкесом официально связали себя узами брака. Детей у них, похоже, нет. Ну что, достаточно?

— А есть еще что-нибудь?

— Да.

ФБР вело наблюдение за Меркадо и уже готовилось арестовать его, когда он вдруг совершил необъяснимую грубую ошибку. С «неправильного» телефона Меркадо сделал звонок на некий номер, отследить который не удалось. Однако разговор был записан. Меркадо предложил телефонному собеседнику встретиться на следующий день в какой-то забегаловке в Ки-Ларго, где посетителей кормят крабами. Действуя с быстротой, которая заставила меня порадоваться, что я участвую в игре на стороне ФБР, Нолтон заручилась ордером, и ее агенты прибыли на место встречи первыми. Они сфотографировали Меркадо на автостоянке, засняли на видео, как он лакомится крабами вместе с каким-то человеком и как они оба садятся в свои машины. Городской внедорожник «Вольво» последней модели зарегистрирован на Брэдли Фицнера.

Судя по снятому видео, он находится в неплохой физической форме. У Фицнера волнистые седые волосы и такая же седая бородка клинышком. Похоже, то, что он покинул службу богатым человеком, пошло ему на пользу. Ему почти восемьдесят лет, но двигается он как мужчина гораздо более молодого возраста.

— Поздравляю, Пост, — произносит Агнес Нолтон. — Наконец мы обнаружили связь.

От изумления я теряю дар речи.

— Конечно, мы не можем предъявить Фицнеру обвинение за то, что он просто поел в забегаловке в обществе Меркадо, но мы получим необходимые санкции и будем знать о нем все, даже то, когда он ходит отлить.

— Будьте осторожны, — предупреждаю я. — Он очень ушлый.

— Да, однако даже самые искушенные преступники порой совершают глупые ошибки. Для нас встреча Фицнера с Меркадо — это просто подарок.

— А нет свидетельств того, что Фицнер имеет контакт с Дилукой? — интересуюсь я.

— Пока совершенно никаких. Готова поставить свою месячную зарплату на то, что Фицнеру даже неизвестно имя Дилуки. Это Меркадо, вращаясь в темном мире, узнал об «Арийских Священнослужителях» и организовал нападение. Фицнер, вероятно, предоставил наличные для оплаты заказного убийства, но мы никогда этого не докажем, если Меркадо не заговорит. А парни вроде него своих не закладывают.

Меня переполняют эмоции, и я стараюсь привести мысли в порядок.

— Ну и дела, — произношу я. — В течение трех дней Меркадо привел нас к Рамону и Диане Руссо, а потом и к Брэдли Фицнеру.

Агнес кивает, гордая достижениями своих коллег. Профессионализм и деловитость мешают ей открыто восхищаться успехами, которых удалось добиться ФБР.

— Кое-какие части головоломки становятся на место, — подтверждает она. — Ладно, мне пора бежать. Буду держать вас в курсе.

Агнес Нолтон отправляется на очередное совещание. Техник тоже уходит, оставив меня в конференц-зале одного. Я довольно долго сижу в затемненном помещении и, глядя в стену, стараюсь осмыслить все, что узнал. Агнес права, внезапно нам стало известно значительно больше о заговоре с целью убийства Кита Руссо. Но много ли из того, что мы теперь знаем, может быть доказано? И как это поможет Куинси?

Вскоре я покидаю конференц-зал, а затем и само здание отделения ФБР и еду обратно в больницу. В палате Куинси я застаю Марвиса. Он сообщает мне, что ему удалось уговорить своего босса дать ему отпуск на несколько дней, так что в ближайшее время он постоянно будет рядом с братом. Я рад этой новости и быстро возвращаюсь в мотель, чтобы собрать вещи. Медленно продвигаясь в пробке, я выезжаю из города, и вдруг меня поражает внезапная мысль. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не притормозить у обочины и не выйти из машины. Сдержав этот порыв, я продолжаю движение, и в моей голове постепенно формируется простой, но прекрасный план. Когда он складывается окончательно, я звоню своему лучшему другу, специальному агенту ФБР Агнес Нолтон.

Мне приходится висеть на телефоне десять минут, прежде чем она берет трубку.

— Что случилось? — спрашивает Нолтон своим твердым и решительным тоном.

— Единственный способ прижать Фицнера — это втянуть его в заговор, — произношу я.

— Попахивает провокацией.

— Наверное, вы близки к истине, но это может сработать.

— Я слушаю.

— Вы уже отправили Дилуку туда, где его не должен никто найти?

— Нет. Он пока здесь.

— Нам нужно, чтобы, перед тем как исчезнуть, Дилука выполнил еще одно поручение.

На следующий день спецагент Агнес Нолтон звонит мне и сообщает, что Скип Дилука уже летит на «Марс», снабженный новым именем и документами, чтобы попробовать начать новую жизнь. Его подруга планирует присоединиться к нему позднее. Потом Агнес быстро рассказывает мне о Фицнере и Меркадо, но тут ничего нового не произошло. Как и следовало ожидать, их интересы представляет юридическая фирма Нэша Кули, так что процесс их уголовного преследования вскоре наверняка приостановится — адвокаты сделают все, чтобы замедлить и, если возможно, затруднить работу системы правосудия. Оба подзащитных компании Кули пытаются добиться, чтобы их выпустили под залог, но федеральный суд этого не допустит.

Тон у Агнес чуть более спокойный и расслабленный, чем обычно. Она заканчивает разговор фразой:

— Почему бы вам не пригласить меня пообедать?

Ясно, что любая, даже небольшая заминка перед ответом будет признаком моей слабости, поэтому я немедленно произношу:

— Как насчет того, чтобы пообедать вместе?

К сожалению, из-за моего неумения общаться с женщинами я не обратил внимания на то, носит ли Агнес обручальное кольцо. Что касается возраста, то я дал бы ей года сорок два. Я припоминаю, что вроде на ее столе видел фотографии ее детей.

— Предложение принимается, — отвечает Агнес. — Где встретимся?

— В вашем городе, — мгновенно говорю я.

Находясь в Орландо, я успел попробовать лишь еду в больничном кафе. Она была ужасной, но дешевой. Я лихорадочно пытаюсь вспомнить, каков баланс на моей кредитной карте. Могу ли я позволить себе пригласить Агнес в хороший ресторан?

— Где вы остановились? — интересуется она.

— Рядом с больницей. Но это не важно. Я на машине.

На самом деле я снимаю номер в дешевом мотеле, расположенном далеко не в лучшем районе города — я не решаюсь объяснить, где именно. Что же касается моего автомобиля, то это маленький «Форд», городской внедорожник с лысой резиной и миллионом миль на спидометре. Потом до меня доходит, что Агнес наверняка это известно. ФБР проверило меня и выяснило обо мне все. Полагаю, одного взгляда на покрышки моего автомобиля Агнес хватило бы, чтобы предложить встретиться в ресторане, а не просить меня заехать за ней. Мне нравится ход ее мыслей. В следующую секунду я получаю подтверждение, что все понял правильно.

— На Ли-роуд есть заведение «Кристнерс». Давайте встретимся там. И каждый платит за себя.

С каждой секундой Агнес нравится мне все больше. Мне даже начинает казаться, что я, пожалуй, мог бы в нее влюбиться.

— Хорошо, если вы настаиваете.

Учитывая высшее юридическое образование Агнес и восемнадцатилетнюю выслугу, ее зарплата, вероятно, составляет порядка 120 тысяч долларов в год, то есть она зарабатывает больше, чем я, Вики и Мэйзи вместе взятые. Строго говоря, мы с Вики не являемся сотрудниками на окладе. Мы просто берем из общих финансов фонда по 2 тысячи долларов в месяц, чтобы как-то жить, и балуем себя премией на Рождество, если на банковском счете организации к этому времени хоть что-то остается.

Уверен, Агнес прекрасно понимает, что я живу бедно.

Я надеваю свою единственную чистую рубашку и довольно поношенные брюки цвета хаки. Агнес приезжает прямо из офиса и, как всегда, выглядит прекрасно. Мы выпиваем по бокалу вина у стойки бара, а затем садимся за столик. После того как мы заказываем еще по бокалу вина, она предлагает:

— Не будем о работе. Давайте поговорим о вашем разводе.

От подобной прямоты у меня вырывается смешок, хотя я ожидал чего-то подобного.

— А откуда вы знаете, что я разведен?

— Догадалась. Давайте так: вы расскажете про ваш развод, а потом я — про свой. Тогда нам удастся избежать разговоров о делах.

Я поясняю, что развелся уже очень давно, и рассказываю о своем прошлом. Юридический факультет, ухаживания за Брук, женитьба, работа общественным защитником, нервный срыв, который привел меня в семинарию; новая карьера и ее цель — помощь невинно осужденным.

Рядом с нашим столиком останавливается официант, и мы с Агнес заказываем салаты и пасту.

Агнес Нолтон, оказывается, пережила два развода. Менее болезненный, которым закончился ужасный первый брак, и более хлопотный и травматичный, завершившийся менее двух лет назад. Ее второй муж был топ-менеджером, и его часто переводили с места на место. Агнес же хотела делать собственную карьеру и устала от постоянных переездов. Расставание было трудным, поскольку супруги любили друг друга. Дети-подростки до сих пор переживают их разрыв.

За тирамису и кофе мы все же постепенно возвращаемся к злободневным рабочим вопросам. Нас обоих удивляют действия Брэдли Фицнера. В течение многих лет он жил весьма комфортной жизнью вдали от тех мест, где когда-то занимался преступной деятельностью. Правоохранители и близко не могли подобраться к тому, чтобы предъявить ему какие-либо обвинения. Фицнера подозревали, его деятельность расследовали, но он оказался слишком хитер и везуч, и его не смогли ни в чем уличить. Он отошел от дел с деньгами, которые получил, нарушая закон, и грамотно их отмыл. Формально у Фицнера чистые руки. Он действовал весьма тонко и сумел упрятать Куинси Миллера за решетку и сделать так, что Кенни Тафт никогда, ничего и никому не расскажет. Зачем ему было рисковать и ввязываться в заговор, направленный на то, чтобы сорвать наши планы, убив Куинси?

Агнес предполагает, что Фицнер действовал от имени картеля. Что ж, возможно, но почему картелю, да и самому Фицнеру не все равно, удастся нам освободить Куинси Миллера из тюрьмы или нет? Мы нисколько не приблизились к выяснению личности наемного убийцы, застрелившего Руссо двадцать три года назад. И если бы даже каким-то чудом выяснили его имя, для того, чтобы связать этого типа с картелем, потребовалось бы не одно чудо, а целых три. Освободить Куинси и раскрыть убийство Руссо — это две разные вещи.

По мнению Агнес, Фицнер и картель решили, что расправиться с Куинси в тюрьме и при этом не оставить никаких следов, ведущих к исполнителям и организаторам преступления, будет легко. Достаточно было найти пару крутых парней, отбывающих длинные сроки, и пообещать им немного денег. Мы же после смерти Куинси Миллера были бы вынуждены перестать заниматься его делом и сосредоточить свои усилиях на других.

Мы с Агнес согласны в том, что Фицнер, будучи уже пожилым человеком, испугался, поняв, что какая-то более или менее авторитетная организация пытается раскопать что-то в деле, которое он считал давно закрытым. Фицнер знает, что наша позиция подкреплена аргументами и что сотрудники фонда «Блюститель» имеют репутацию людей цепких, упорных и часто добивающихся успеха. Освобождение Куинси из тюрьмы снова привлекло бы внимание к вопросам, которые когда-то так и остались без ответа. А вот если бы его отвезли на кладбище, вопросы оказались бы похороненными вместе с ним.

Кроме того, вероятно, Фицнер был твердо уверен в том, что ему никогда не придется отвечать за совершенные им преступления. В течение многих лет он был для всех олицетворением закона. В то же время считал себя выше этого закона, ни во что его не ставил и в случае необходимости нарушал его, как ему хотелось. При этом умудрялся добиться того, что избиратели были им довольны. Фицнер ушел на покой, сделав состояние, и считает себя умным и изворотливым. И если для того, чтобы решить возникшую проблему, нужно было совершить еще одно преступление, тем более такое незамысловатое, как убийство заключенного в тюрьме, он, конечно, мог на это пойти, чтобы никогда больше ни о чем не беспокоиться.

Агнес развлекает меня рассказами о том, какие невероятные ошибки совершают порой даже очень осторожные и предусмотрительные преступники. Говорит, что могла бы написать целую книгу, состоящую из таких историй.

Потом мы с Агнес допоздна вслух размышляем о нашем — ее и моем — прошлом и пытаемся понять, как бы все могло сложиться, если бы каждый из нас в той или иной ситуации поступил иначе. Мы оба наслаждаемся беседой, не замечая, что остальные посетители уже разошлись. Только когда официант начинает поглядывать в нашу сторону, мы понимаем, что ресторан опустел. Мы расплачиваемся — каждый за себя — и направляемся к выходу. У дверей прощаемся, обменявшись рукопожатием, и договариваемся повторить наш поход.

Когда ФБР всадило клыки в Адама Стоуна и Скипа Дилуку, до меня дошло, что у Куинси Миллера есть прекрасный повод для гражданского иска. Из-за участия в нападении на него государственного служащего, Адама Стоуна, эта история приобрела характер преднамеренного деяния, дающего гораздо больше оснований для обращения в суд, чем банальное избиение одним заключенным другого. Ответчиком в данном случае должен выступить штат Флорида, которому от иска не отвертеться. Я детально обсудил этот вопрос со Сьюзен Эшли Гросс, нашим соконсультантом, и она порекомендовала нам обратиться к судебному адвокату Биллу Кэннону из Форд-Лодердэйла.

Во Флориде нет недостатка в «звездах» судебной адвокатуры. Законодательство штата в целом благоволит истцу. Местные присяжные — люди образованные и, согласно статистике, щедры, когда речь идет о возмещении нанесенного ущерба. Большинство судей в штате, по крайней мере в крупных городах и их окрестностях, склонны к поддержке пострадавшей стороны. Эти факторы стимулировали появление большого количества весьма агрессивно ведущих дела адвокатов, защищающих интересы истцов. Сто́ит только почитать рекламные объявления на щитах вдоль любого из довольно загруженных транспортом местных шоссе, как начинаешь чуть ли не жалеть о том, что ты не получил какую-нибудь травму. Включите рано утром телевизор, и вас сразу начнут бомбардировать предложениями адвокаты-ястребы, которые чувствуют вашу боль и готовы заставить виновных заплатить за нее.

Билл Кэннон не рекламирует свои услуги, потому что в этом нет необходимости. Он имеет репутацию «звезды» общенационального уровня. Последние двадцать пять лет Кэннон постоянно участвует в судебных разбирательствах и благополучно убедил присяжных присудить пострадавшим суммарно более миллиарда долларов. Адвокаты, гоняющиеся за каретами «Скорой помощи», приносят ему свои дела. Он просеивает их, как золотоискатель песок, и отбирает лучшие, наиболее перспективные.

Однако я решаю нанять его не из-за этого. Во-первых, Кэннон верит в полезность деятельности тех, кто борется за освобождение невинно осужденных, и щедро спонсирует проект Сьюзен Эшли. Во-вторых, считает важным существование института бесплатных юридических услуг и ожидает от партнеров и коллег, что они будут уделять десять процентов своего рабочего времени защите интересов тех, кому не повезло в жизни. И хотя сейчас Кэннон передвигается по стране на личном самолете, вырос он в бедной семье и помнит, какую обиду и унижение испытал, когда его семью незаконно выселили из дома.

Через три дня после ареста Меркадо и Фицнера Кэннон подает в федеральный суд иск на сумму 50 миллионов долларов против них и Департамента исполнения наказаний штата Флорида. В иске упомянуты Роберт Эрл Лейн и Джо Драммик, напавшие на Куинси Миллера, а также Адам Стоун и Скип Дилука, однако имена двух последних фигурантов документа позднее будут из него вычеркнуты. Немедленно после регистрации иска Кэннон убеждает суд заморозить банковские счета и все остальные активы Меркадо и Фицнера, чтобы не допустить увода средств куда-нибудь в страны Карибского бассейна.

С ордером на обыск агенты ФБР вламываются в квартиру Меркадо в симпатичном кондоминиуме в Корал-Гейблсе. Там они обнаруживают несколько единиц огнестрельного оружия, сотовые телефоны, предназначенные для разового использования; сейф с наличными, где, правда, оказывается всего 5 тысяч долларов; и ноутбук, в котором почти отсутствует ценная информация. Меркадо жил в страхе и старался не оставлять следов. Однако банковские выписки выводят федералов на три счета, на которых лежат 400 тысяч долларов. Такой же рейд в офис Меркадо оказывается еще менее результативным. Агнес полагает, что он в основном держит свои сокровища в офшорных зонах, в банках, занимающихся противозаконными операциями, в том числе отмыванием денег.

Фицнер в этом смысле оказался менее изобретательным и изворотливым. Визит федералов в его жилище на время пришлось приостановить, поскольку его жена так занервничала, что заблокировала двери. Вскоре женщину успокоили, надев на нее наручники и пригрозив тюрьмой. Были обнаружены банковские выписки с трех счетов, открытых в Майами, на них, как выяснилось, Фицнер держит почти 3 миллиона долларов. И еще миллион с лишним — на депозитном счете денежного рынка. Неплохо для шерифа маленького городка, к тому же бывшего.

Агнес считает, что это не все деньги Фицнера. То же самое говорит и Кэннон. Если у Фицнера хватило наглости держать 4 миллиона долларов, нажитых противозаконным путем, в американских банках, можно представить, сколько он спрятал в офшорах. И Кэннон знает, как эти деньги разыскать. Чтобы найти концы, ФБР начинает давить на карибские банки, а Кэннон тем временем нанимает фирму, в которой работают бухгалтеры-криминалисты, специализирующиеся на розыске грязных денег, выведенных за границу.

При всей своей уверенности в успехе иска Кэннон, однако, избегает каких-либо прогнозов. Тем не менее он не сомневается, что его новый клиент, Куинси Миллер, получит существенную компенсацию за нанесенный ему ущерб — за вычетом 40 процентов от суммы возмещения, которая останется юридической фирме Кэннона в качестве гонорара. Я втайне надеюсь, что фонд «Блюститель», может, тоже получит определенную сумму, чтобы хотя бы оплатить счета за коммунальные услуги, но подобное случается нечасто.

Куинси, однако, в эти дни не думает о деньгах. Он занят тем, что пытается снова научиться ходить. Врачи прооперировали ему плечо, обе ключицы и челюсть, и вся верхняя часть его торса и запястье одной из рук заключены в гипс. Куинси также вставили три зуба и наложили шину на нос. Он постоянно испытывает боль, но терпит и старается об этом не говорить. С помощью двух трубок медики осуществляют дренаж легкого Куинси и одного из полушарий мозга. В него вкачали столько разных препаратов, что трудно определить, насколько хорошо функционирует его мозг. Однако Куинси твердо намерен встать с кровати и начать ходить самостоятельно. После каждой процедуры он ворчит на врачей. Куинси хочет большего — прогулок, гимнастики, сеансов массажа, обтираний. Он устал от пребывания в больнице, но идти ему некуда. В Коррекционном институте Гарвина нет возможностей для его реабилитации, да и вообще качество медицинской помощи там, мягко говоря, ниже среднего. Когда Куинси не спит и не находится в забытьи, он ссорится со мной, требуя, чтобы мы скорее решили вопрос о его освобождении, тогда ему не придется возвращаться в Гарвин.

О моем визите стало известно другим Тафтам, и членам семьи не нравится, что кто-то крутится вокруг полного призраков дома Виды. Создается ощущение, будто перед смертью она действительно прокляла это строение и населила его рассерженными духами, а они не могут выбраться оттуда. И теперь, если открыть двери дома, можно выпустить на волю все зло, которое, вне всякого сомнения, большей частью было направлено против потомков покойной. Вида Тафт умерла, имея зуб на тех, кто отправил ее в клинику для душевнобольных. В последний период своей жизни она была не в своем уме, однако это не помешало ей напоследок осы́пать родственников проклятиями. По словам Фрэнки, одни африканские колдуны верят, будто проклятия умирают вместе с ведьмой, но другие считают, что они действуют вечно. Никому из ныне живущих Тафтов не хочется выяснять, кто прав.

Мы с Фрэнки едем в его сверкающем чистотой пикапе в сторону Диллона. Он сидит за рулем, а я рассылаю смс-сообщения. На торпеде между нами лежит пистолет «Глок» калибра 9 миллиметров, который Фрэнки совершенно легально купил и зарегистрировал на себя. Если нам позволят войти в дом с призраками, он собирается взять его с собой.

— Ты ведь не веришь во всю эту чушь про колдовство, Фрэнки? — интересуюсь я.

— Не знаю. Да и вы подождите говорить раньше времени. Когда увидите этот дом, желания попасть внутрь у вас поубавится.

— Ты боишься призраков, домовых и прочей ерунды?

— Не смейтесь, босс. — Фрэнки дотрагивается до «Глока» правой рукой. — Вы можете пожалеть, что у вас нет чего-то подобного.

— Но ты ведь не сумеешь убить пулей привидение, разве не так?

— У меня раньше не было необходимости это проверять. Я прихватил пушку просто на всякий случай.

— Что ж, тогда ты войдешь в дом первым, поскольку у тебя есть оружие, а я уж следом за тобой, ладно?

— Посмотрим — если до этого дойдет.

Мы проезжаем через Диллон, маленький убогий городишко, и двигаемся дальше по пустынной местности. В конце дороги с щебеночным покрытием видим старый пикап, припаркованный перед обветшавшим строением. Мы сбрасываем скорость и останавливается.

— Вот это место, — произносит Фрэнки. — Этот парень справа от дороги — Райли, мой приятель. Не уверен, но думаю, что второй тип — его двоюродный брат, Уэнделл. Наверное, это он мутит воду.

Уэнделлу примерно сорок лет. Это явно человек физического труда. На нем джинсы и грязные ботинки. Во время знакомства он не улыбается и никому руки не пожимает, как и Райли. Сразу же становится очевидным, что между Тафтами существуют некие проблемы и разногласия. После недолгого разговора ни о чем Райли спрашивает, обращаясь ко мне:

— Ну, какой у вас план? Чего вы хотите?

— Пройти в дом и осмотреться, — отвечаю я. — Уверен, вы оба знаете, зачем мы здесь.

— Послушайте, мистер Пост, — уважительным тоном начинает Уэнделл. — Я этот дом знаю вдоль и поперек. В детские годы я тут жил. Я обнаружил Виду после того, как она умерла. А вскоре после ее смерти я попытался поселиться здесь с женой и детьми. Но не смог тут жить. Это место населено призраками. Вида сказала, что прокляла дом, и, поверьте мне, она действительно это сделала. Вы ищете какие-то коробки. Говорю вам, вы ничего не найдете. Здесь есть небольшой чердак, но я его никогда не видел. Мы все были слишком напуганы и не решились туда подняться.

— Тогда давайте мы сами посмотрим, что там и как, — произношу я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. — А вы вдвоем, пока мы с Фрэнки будем осматриваться в доме, побудьте снаружи.

Райли и Уэнделл обмениваются взглядом.

— Это не так просто, мистер Пост, — замечает Райли. — Никто не хочет, чтобы эти двери открылись.

— Никто? Кого вы имеете в виду?

— Родственников, членов семьи, — объясняет Уэнделл. — Некоторые из нас живут здесь, другие разбросаны по всей стране, но никто не желает, чтобы это место тревожили. Вы не знали Виду, но я вам говорю — она все еще здесь, и с ней шутки плохи.

В последней фразе Уэнделла слышится испуг.

— Я уважаю чувства всех этих людей, — говорю я искренним тоном, но это всего лишь слова.

Ветерок, которого секунду назад не было, вдруг шелестит в кроне большой ивы, ее ветви нависают над домом. Словно повинуясь какому-то сигналу, что-то скрипит и скрежещет на крыше с дальней стороны строения, и мои руки мгновенно покрываются мурашками. Вчетвером мы смотрим на дом и все переводим дух.

Я чувствую, что нам с Фрэнки лучше продолжить беседу.

— Послушайте, ребята, все это давняя история. Никто точно не знает, действительно ли Кенни Тафт забрал из хранилища какие-то вещественные доказательства до пожара. А если и забрал, то никому не известно, что он с ними сделал. Коробки могут находиться здесь, на чердаке, но может случиться и так, что они куда-то пропали много лет назад. Вероятно, наши поиски — это потеря времени, но мы изучаем каждый след. Нам просто хочется выяснить, нет ли их в доме, — и мы уедем. Обещаю.

— А если вы что-нибудь найдете? — интересуется Уэнделл.

— Тогда мы вызовем шерифа и доложим ему обо всем. Наверное, нам это поможет. Однако речь не идет о чем-то таком, что представляет ценность для семьи.

Когда имеешь дело с такими небогатыми людьми, как Тафты, мысль, что на чердаке могут быть спрятаны фамильные драгоценности, кажется нелепой. Уэнделл делает шаг назад, в задумчивости обходит машину, прислоняется бедрами к решетке радиатора, чуть присев на капот, сплевывает, а затем скрещивает руки на груди и говорит:

— Я так не думаю.

Райли сообщает:

— Сейчас у Уэнделла больше поддержки среди родственников, чем у меня. Если он говорит «нет», это означает «нет».

Пожимая плечами, я уговариваю:

— Всего час. Дайте нам один час, и вы больше никогда нас не увидите.

Уэнделл качает головой. Райли смотрит на него, а потом обращается к Фрэнки:

— Извините.

Я гляжу на обоих Тафтов с презрением. Судя по всему, они пытаются выжать из меня деньги — что ж, лучше покончить с этим поскорее.

— Ладно, — киваю я. — Послушайте, эта недвижимость оценена округом Руис в тридцать три тысячи долларов. Это примерно сто долларов за каждый день пребывания в доме в течение года. Мы, представители фонда «Блюститель», готовы взять этот дом и прилегающий участок в аренду на один день за двести долларов. С девяти утра до пяти вечера завтрашнего дня, с возможностью продления сделки на один день по той же ставке. Что скажете?

Выслушав меня, Тафты почесывают подбородки.

— Это слишком дешево, — заявляет Уэнделл.

— А как насчет пяти сотен за день? — интересуется Райли. — Думаю, это могло бы решить дело.

— Да ладно вам, Райли. Мы же некоммерческая организация, денег у нас нет. Мы не можем просто вынуть любую сумму из кармана. Три сотни.

— Четыре, и это последнее слово.

— Хорошо. Договорились. По законам штата Флорида любое соглашение, так или иначе связанное с землей, должно быть составлено в письменном виде. Я подготовлю одностраничный контракт об аренде. Давайте встретимся здесь завтра в девять часов утра. Договорились?

Райли, похоже, доволен. Уэнделл в знак согласия едва заметно кивает.

Разумеется, на следующий день погода резко портится. На севере штата Флорида дождя не было недели две, так что многие поговаривают о засухе. Но утро оказывается ветреным, а небо так затянуто тучами, что, когда мы проезжаем через Диллон, на улице почти темно. Фрэнки, сидящий за рулем, поглядывает на меня и, конечно, замечает, что я стискиваю зубы и с трудом сглатываю.

— Вы уверены, что в порядке, босс? — спрашивает он по меньшей мере в третий раз.

— Ты на что намекаешь, Фрэнки? — огрызаюсь я. — Я уже исповедовался. Да, у меня была длинная ночь, я слишком много ел и выпил, выкурил дрянную сигару и спал мертвецким сном на крыльце чужого дома, а в три часа утра огромный кот прыгнул мне на грудь и напугал до смерти. Откуда я мог знать, что это его кресло-качалка? После этого уже никто больше не смог заснуть. Да, теперь в голове у меня туман, глаза слезятся, весь я покрыт кошачьей шерстью и чувствую себя больным.

— Вас тошнит?

— Пока нет. Когда начнет, я дам тебе знать. А как ты? Взволнован тем, что будешь обыскивать дом с привидениями, про́клятый африканской колдуньей?

— Жду не дождусь.

Фрэнки трогает свой «Глок» и усмехается — мое состояние, близкое к агонии, забавляет его.

Райли и Уэнделл дожидаются нас около дома. Завывает ветер, и скоро начнется дождь. Я вручаю обоим по экземпляру арендного договора и быстро перечисляю основные его условия. Райли и Уэнделла больше интересуют деньги, поэтому я передаю им чек, который может обналичить любой из них — он выписан с доверительного счета юридической фирмы Колакурчи.

— А как насчет наличных? — хмуро интересуется Уэнделл, разглядывая чек.

Я тоже свожу брови к переносице и, придав себе максимально официальный вид — я ведь как-никак юрист, — отвечаю:

— Я не могу оплачивать наличными сделку, связанную с недвижимостью.

Кстати, я вовсе не уверен, что это правило действует в штате Флорида, но стараюсь создать впечатление, будто моими устами говорит представитель власти.

Фрэнки достает из кузова своего пикапа восьмифутовую складную стремянку и сверкающий новенький ломик-фомку, купленный накануне. Я держу в руках два фонарика и банку с репеллентом от насекомых. Мы пробираемся через сорняки к останкам главного крыльца и оглядываем дом снаружи. Уэнделл, указывая вверх пальцем, поясняет:

— На первом этаже две комнаты, кабинет и одна из спален. Над ними, на втором, еще две спальни. Лестница справа, вход на нее из кабинета. Над вторым этажом, наверное, вы найдете чердак, а может, и не найдете. Я там никогда не был, и меня туда не тянуло. Я про это место даже не спрашивал. В задней части дома расположена пристройка, она, понятно, появилась позднее, чем основная часть. Вот здесь кухня и ванная комната, над ними ничего нет. В общем, все это в вашем распоряжении, так что вперед, парни.

Я твердо настроен не показывать, что мне не очень хочется проникать в дом и обшаривать его изнутри. Поэтому я начинаю опрыскивать свои руки и ноги репеллентом. По моим предположениям, строение буквально кишит клещами, пауками и какими-нибудь еще мерзкими маленькими жучками. Я передаю банку Фрэнки, и он тоже обрабатывает себя из нее с помощью пульверизатора. Чтобы освободить руки, Фрэнки прислоняет стремянку к стене дома около входной двери. Мы не уверены, что она нам потребуется.

С неохотой, которая кажется несколько искусственной, но вполне может быть и неподдельной, Райли шагает вперед и вставляет ключ в тяжелый замок. Щелкает пружина, и замок открывается. Райли быстро пятится. Оба Тафта готовы броситься наутек. Недалеко от нас ударяет молния, и мы вздрагиваем. Изображая храбреца, я ногой ударяю во входную дверь, и она со скрипом распахивается. Затаив дыхание, мы ждем несколько секунд и испытываем облегчение, когда ничего зловещего не происходит. Я поворачиваюсь к Райли и Уэнделлу и говорю:

— Я выйду к вам через минуту, парни.

Внезапно дверь с громким треском захлопывается.

— О черт! — вскрикивает Фрэнки.

У меня на мгновение душа уходит в пятки. Оба Тафта, вытаращив глаза и разинув рты, пятятся. Я издаю фальшивый смешок, словно хочу сказать: «Да ладно, все это просто забавно». Затем делаю шаг вперед и снова открываю дверь.

Мы ждем, но на сей раз ничего не происходит. Дверь больше не закрывается сама собой. Я включаю свой фонарик, Фрэнки делает то же самое. Фонарик он держит в левой руке, ломик — в правой, а «Глок» — в кармане на бедре. Одного взгляда на его лицо достаточно, чтобы понять, что Фрэнки испытывает ужас. И это человек, который провел в тюрьме четырнадцать лет и выжил! Я открываю дверь еще шире, и мы с Фрэнки шагаем внутрь. Вида умерла тринадцать лет назад, и дом, вероятно, все это время был закрыт для доступа, но кто-то все равно вынес из него бо́льшую часть мебели. В доме витает некий запах, не то чтобы очень уж неприятный, но сильный и какой-то затхлый. Деревянные полы покрыты плесенью и гнилью, я буквально чувствую, как вместе с воздухом вдыхаю смертоносные бактерии.

С помощью фонариков мы исследуем спальню, расположенную слева. Матрас на кровати покрыт толстым слоем пыли и грязи. Я предполагаю, что именно на ней умерла хозяйка дома. На грязном полу валяются осколки разбитых стеклянных абажуров, старая одежда и газеты. Перешагнув через порог кабинета, мы делаем несколько шагов и тоже обшариваем его лучами наших фонариков. Они освещают телевизор с разбитым экраном, выпущенный в 60-е годы, отстающие от стен обои. Повсюду толстый слой пыли и паутины и груды какого-то барахла.

Пока мы, светя себе фонариками, осматриваем лестницу, готовясь подняться на второй этаж, на улице начинается сильный дождь. Его капли, обрушиваясь на металлическую крышу дома, издают оглушительный шум. Поднимается ветер, от него стены строения начинают дребезжать и потрескивать.

Я поднимаюсь на три ступеньки. Фрэнки идет за мной по пятам. Внезапно входная дверь снова захлопывается. Мы оказываемся закрытыми в доме вместе со всеми призраками и духами, которыми его населила Вида. Я замираю, но лишь на мгновение. Как-никак я руковожу этой экспедицией, я храбрец, а значит, не могу показывать свой страх, хотя в животе у меня разливается неприятный холодок, а сердце вот-вот разорвется.

Интересно, что скажут Вики и Мэйзи, если я сообщу им об этом эпизоде? Доставит ли мне удовольствие их реакция?

А теперь добавьте эту ситуацию ко всему тому, о чем не упоминалось во время обучения на юридическом факультете.

Мы с Фрэнки добираемся до конца лестницы, и нас охватывает такая жара, будто мы попали в сауну. На втором этаже стоит горячий влажный туман, который мы могли бы увидеть, если бы вокруг не было так темно. Дождь и ветер обрушивают на крышу мощные удары, окна оглушительно дребезжат. Мы входим в спальню, расположенную справа. Это совсем маленькое помещение. Все, что в нем есть, — это матрас, сломанный стул и изорванный в лохмотья ковер. Мы освещаем фонариками потолок в надежде обнаружить хоть какой-то вход на чердак, но ничего не видим. Потолок сделан из сосновых досок, покрашенных в белый цвет, но теперь краска шелушится и облезает. В углу что-то шевелится, опрокидывается какая-то банка или кувшин. Я направляю туда луч фонаря и говорю, обращаясь к Фрэнки:

— Назад. Это змея!

Мы действительно видим пресмыкающееся — длинное, черное и, скорее всего, неядовитое, но кто будет разбираться в такой момент? Змея не свернулась в кольца, она ползает по комнате, причем не направляется в нашу сторону. Вероятно, ее просто вспугнуло вторжение чужаков.

Змей я не люблю, но в то же время не испытываю перед ними смертельного ужаса. А вот Фрэнки достает из кармана «Глок».

— Не стреляй, — громко говорю я, пытаясь перекричать грохот дождя, барабанящего по крыше.

Мы замираем и довольно долго стоим так, освещая змею фонариками. Рубашки начинают прилипать к нашим спинам, мы тяжело дышим. Вскоре змея медленно заползает под ковер и исчезает.

Судя по звуку, дождь немного ослабевает. Мы слегка приободряемся.

— Как ты относишься к паукам? — спрашиваю я Фрэнки через плечо.

— Лучше замолчите!

— Будь осторожен, потому что они повсюду.

Когда мы, пятясь, покидаем комнату, обшаривая все вокруг лучами фонариков из опасений наткнуться на ту змею, которую видели, или на других, где-то неподалеку с треском ударяет разряд молнии. В этот момент мне кажется, что если меня не убьют какой-нибудь злой дух или ядовитая тварь, то я наверняка умру от сердечного приступа. Пот стекает у меня с бровей. Наши с Фрэнки рубашки промокли насквозь. В другой спальне мы видим небольшую кровать, на ней лежит нечто вроде старого скомканного армейского одеяла зеленого цвета. Никакой другой мебели и вообще чего бы то ни было в комнате нет. Обои давно отклеились от стен и свисают лохмотьями. Я выглядываю в окно и сквозь пелену дождя с трудом различаю силуэты Райли и Уэнделла, сидящих в кабине грузовичка и пережидающих непогоду. Дворники грузовичка мечутся по ветровому стеклу. Дверцы кабины Райли и Уэнделл наверняка заперли, чтобы защититься от духов.

Мы пинками разбрасываем валяющийся на полу мусор, чтобы обнаружить змей, если они есть, а затем переключаем внимание на потолок. И снова не видим никаких люков, которые вели бы на чердак. У меня возникает предположение, что Кенни Тафт спрятал похищенные со склада вещдоков коробки под крышей и просто запечатал их там наглухо навсегда или с расчетом, что когда-нибудь вернется за ними. Впрочем, откуда, черт возьми, я могу знать, что он сделал много лет назад?

Фрэнки замечает керамическую ручку двери меньшего размера, возможно, стенного шкафа. Он указывает на нее, но явно предпочитает, чтобы открыл дверцу я. Я хватаюсь за ручку, трясу ее и дергаю. Дверца распахивается, и я неожиданно оказываюсь перед человеческим скелетом. Фрэнки едва не падает в обморок. Он опускается на одно колено. Я же отступаю назад, и меня одолевает приступ рвоты.

Шквал обрушивается на дом с новой силой, и какое-то время мы просто прислушиваемся к звукам бури. Очистив свои внутренности от спринг-роллов, пива, вина, бренди и всего остального, что съел и выпил накануне, я чувствую себя немного лучше. Фрэнки тоже берет себя в руки, и мы медленно направляем наши включенные фонарики на шкаф. Скелет подвешен на чем-то вроде пластмассового шнура, кончики пальцев его ног, вернее, того, что от них осталось, едва касаются пола. Под ним лужа какой-то черной, маслянистой и вязкой гадости. Вероятно, это то, что осталось от крови и внутренних органов после многих лет разложения. Непохоже, что смерть наступила в результате повешения, добровольного или насильственного. Шнур тянется через грудь и подмышки, а не через шею. Череп склонен на левую сторону, а пустые глазницы смотрят вниз, будто покойный нарочно не хочет обращать внимания на непрошеных гостей.

Только этого властям округа Руис не хватает — еще одного нераскрытого и безнадежного убийства. Действительно, где можно лучше спрятать тело, если не в доме, о котором ходит такая дурная слава, что даже его владельцы боятся в него войти? А может, это все-таки было самоубийство. Что ж, мы с радостью передадим дело шерифу Каслу и его сотрудникам. Это их проблема, а не наша.

Я закрываю дверь шкафа и решительным жестом привожу ручку в первоначальное положение.

Итак, у нас с Фрэнки два варианта: заняться поисками в комнате со змеей или остаться здесь, в одном помещении со скелетом, спрятанным в стенном шкафу. Мы выбираем второе. Фрэнки умудряется дотянуться ломиком до потолочной балки и, подцепив, оторвать ее. Наш арендный договор не дает нам права наносить строению ущерб, но кого это, строго говоря, волнует? Двое владельцев дома сидят в машине на улице и так напуганы, что не осмеливаются войти внутрь, а нам нужно проделать некую работу, хотя я уже устал. Пока Фрэнки отдирает от потолка вторую доску, я пробираюсь вниз по лестнице и открываю входную дверь. Затем киваю Райли и Уэнделлу, глядя в их сторону (дождь настолько сильный, что зрительный контакт просто невозможен), беру стремянку и тащу ее наверх.

Когда Фрэнки отрывает четвертую доску, вниз падает коробка со старыми стеклянными банками, наполненными консервированными фруктами. Банки разбиваются, и пол вокруг наших ног устилают осколки и фруктовая кашица.

— Прекрасно! — кричу я. — Там, наверху, хранилище!

Фрэнки, вдохновленный моим замечанием, начинает работать с остервенением, и вскоре третья часть потолка спальни превращается в лежащие на полу обломки досок, которые я отбрасываю в угол. Сюда мы больше не вернемся, и мне безразлично, в каком состоянии мы оставим старый дом.

Установив стремянку, я осторожно забираюсь наверх, туда, где в потолке зияет дыра. Оказавшись на чердаке до пояса, я обшариваю его лучом фонарика. Окон в помещении нет. В нем царит кромешная тьма, там тесно и все заросло плесенью. Высота составляет не более четырех футов. Старый чердак не захламлен всякими ненужными вещами. Это свидетельствует о том, что его собственники в доме практически не жили. Или Кенни законсервировал чердак более двадцати лет назад.

Выпрямиться и встать на чердаке невозможно, поэтому нам с Фрэнки приходится медленно ползать на четвереньках. Дождь барабанит по железной крыше в нескольких дюймах над нами. Чтобы услышать друг друга, нам приходится кричать. Фрэнки ползет в одну сторону, я — в другую. Передвигаемся мы со скоростью черепах. Мы вынуждены продираться сквозь паутину и внимательно осматривать каждый дюйм свободного пространства, прежде чем поставить туда руку или ногу — из опасений наткнуться на еще одну змею. Я проползаю мимо изящного стеллажа из сосновых планок. Длина его футов шесть, ширина — фут. Вероятно, он уцелел с момента строительства дома, возведенного сто лет назад. Еще я вижу кипу старых газет, верхняя из них датирована мартом 1965 года.

Фрэнки что-то кричит, и я торопливо, будто крыса, семеню на четвереньках на его голос. Пыль уже слежалась плотным слоем на моих джинсах.

Отбросив скомканное одеяло, Фрэнки обнаруживает под ним три одинаковые картонные коробки. Он направляет луч фонарика на наклейку на одной из них, я наклоняюсь, приблизив лицо к коробке на расстояние нескольких дюймов. Надпись сделана от руки, чернила сильно выцвели, но буквы все же отчетливо видны: «Округ Руис, управление шерифа. Вещественные доказательства, дело КМ, комплект 14». Все три коробки запечатаны толстой коричневой клейкой лентой.

Используя мобильный телефон, я делаю дюжину фото трех коробок, прежде чем мы сдвигаем их хотя бы на дюйм. Снимки получаются темноватые. Чтобы сохранить коробки, Кенни сообразил поместить их не прямо на пол, а на подставку из трех деревянных брусков два на четыре дюйма, чтобы они не промокли, если во время сильного дождя крыша начнет протекать. Однако на чердаке сухо. Если даже при таком ливне, как сейчас, в нем нет воды, значит, крыша в полном порядке.

Коробки совсем не тяжелые. Мы осторожно перетаскиваем их к отверстию в полу. Я спускаюсь вниз первым, Фрэнки следует за мной. Когда коробки оказываются в спальне, я делаю еще несколько фотографий — как их самих, так и места, где мы их обнаружили. У выхода из дома мы оказываемся быстро, нас подстегивает мысль о змеях и о спрятанных в доме скелетах. Дождь заливает главное крыльцо, поэтому мы с Фрэнки ставим коробки на пол внутри дома, у самого порога, и ждем, пока погода начнет меняться.

Округ Руис административно объединен с двумя другими в Двадцать второй судебный округ штата Флорида. На данный момент выборную должность прокурора в нем занимает некто Патрик Маккучен, юрист из Сибрука. Его офис находится в здании окружного суда. Восемнадцать лет назад Маккучен окончил юридический колледж и занял должность партнера в весьма загруженной работой фирме Гленна Колакурчи. Когда Гленн стал склоняться больше к политике, нежели к юриспруденции, их пути с Маккученом разошлись, причем расстались они по-дружески.

— Я могу поговорить с этим парнем, — заверяет меня Гленн.

Он действительно может — и делает это. Пока Колакурчи беседует с Маккученом, я названиваю шерифу Каслу, человеку весьма занятому. Однако, когда я наконец убеждаю его, что мои утренние приключения — это реальность и у меня на руках коробки со старыми вещдоками, которые Брэдли Фицнер хотел сжечь, мне удается полностью завладеть его вниманием.

Гленн, по которому совершенно незаметно, что накануне вечером он предавался излишествам, пользуется случаем и проявляет желание принять участие в обсуждении возникших вопросов. В 2 часа дня мы собираемся в его офисе. Кроме Колакурчи и меня на совещании присутствуют Фрэнки Татум, Патрик Маккучен и шериф Касл. В уголке устраивается Беа, она ведет стенографическую запись.

Мое общение с Маккученом до сих пор происходило исключительно в письменном виде и было выдержано в весьма дружелюбном тоне. Почти год назад я отправил ему рутинную просьбу вновь открыть дело Куинси Миллера, и он ее вежливо отклонил, что не стало для меня неожиданностью. Я также предложил возобновить расследование по делу шерифу Каслу, но он не проявил к моей инициативе никакого интереса. С тех пор я регулярно отправлял в его офис электронные письма с изложением последних событий, так что в целом Касл и его сотрудники в курсе дела. Или, по крайней мере, должны быть в курсе. Надеюсь, они изучили материалы, которые я им отправлял. Я также понимаю, что они были сильно заняты до тех пор, пока Фицнера не арестовали. Когда же это произошло, шокирующее событие привлекло их внимание.

Теперь вся эта история их очень интригует. Факт обнаружения трех коробок с утерянными, как считалось ранее, вещественными доказательствами лишь подстегивает их внезапный интерес к ней.

Неловкая ситуация возникает, когда приходит время решать, кто будет, что называется, командовать парадом. Чувствуется, что Гленн был бы рад взять эту функцию на себя, однако я вежливо оттираю его в сторону. Не объясняя, как и почему мы заинтересовались Кенни Тафтом, я рассказываю собравшимся о наших с Фрэнки контактах с его родственниками, о заключении арендного договора, о платеже, а также о наших утренних приключениях в старом заброшенном доме. Беа увеличила фотографии коробок, заснятых прямо на чердаке, и я пускаю снимки по кругу.

— Их открыли? — спрашивает шериф.

— Нет. Они все еще запечатаны, — отвечаю я.

— Где они?

— Этого я пока говорить не буду. Сначала нам надо достичь соглашения по поводу того, ка́к мы будем действовать дальше. Если не будет соглашения, никто не увидит и вещдоков.

— Коробки принадлежат моему ведомству, — замечает Касл.

— Не уверен в этом, — возражаю я. — Всего два часа назад вы и ваше ведомство не знали об их существовании. Никакого расследования, для которого эти вещдоки могли бы понадобиться, не проводится. Вы ведь сами не захотели вмешиваться в это дело, помните?

Маккучен, желая как-то заявить о себе, произносит:

— Я согласен с шерифом. Если вещдоки были похищены из его ведомства, независимо от того, когда это произошло, они принадлежат ему.

Гленн тоже не намерен молчать и довольно резко обращается к своему бывшему партнеру:

— Его ведомство, Патрик, двадцать лет назад пыталось уничтожить эти вещественные доказательства. Хорошо, что Пост их нашел. Вы, я вижу, уже пытаетесь друг друга обставить. Мы должны прямо сейчас заключить соглашение и действовать вместе. Я представляю мистера Поста и его организацию. Думаю, вы должны простить его за то, что он не хочет просто так предоставлять вам данные вещественные доказательства. Среди них может оказаться нечто такое, что будет способствовать освобождению из тюрьмы его клиента. Учитывая то, что́ в прошлом творилось у нас в Сибруке, он имеет основания для беспокойства. Давайте все переведем дух и немного остынем.

Напряжение в комнате спадает. Я говорю:

— Предлагаю согласовать план действий, а потом всем вместе вскрыть коробки, разумеется, сняв это на видео. Если тот злополучный фонарик окажется в коробках, я настаиваю на том, чтобы его отделили от остального и дали исследовать нашим экспертам, доктору Кайлу Бендершмидту и доктору Тобиасу Блэку. Полагаю, у вас есть копии их отчетов. Когда они закончат свою работу, я верну фонарик вам, чтобы вы могли отправить его в криминалистическую лабораторию штата.

— Вы хотите сказать, что ваши эксперты по квалификации превосходят экспертов штата Флорида? — усмехается Касл.

— Да, черт побери, именно это я и хочу сказать. Если помните, штат во время процесса привлек в качестве свидетеля шарлатана Пола Норвуда. Все его выводы за последние десять лет были полностью опровергнуты, но на Куинси Миллере он оттоптался по полной. Норвуда уже давно выкинули из бизнеса. В общем, извините, но штату я в этом вопросе не доверяю.

— Я уверен, что наша криминалистическая лаборатория может с этим справиться, — произносит Маккучен. — Кстати, Норвуд в то время, когда судили Миллера, официально не работал на штат.

Гленн чувствует, что обязан ответить на замечание Маккучена.

— Вы меня не слушаете, Патрик. Здесь командует мой клиент. Если вы не согласны, то вещдоков не увидите. Мой клиент просто заберет их, и мы с ним перейдем к плану Б.

— В чем он состоит?

— Ну, мы еще не разработали его во всех деталях. Но план Б, разумеется, предусматривает, что мистер Пост покинет город, забрав коробки с собой, а вещдоки будут изучены независимыми экспертами. Вы в данном случае останетесь вне игры. Вы этого хотите?

Я встаю и, глядя на Касла и Маккучена, замечаю:

— Вообще-то я тут не для того, чтобы торговаться. Мне не нравится ваш тон, ваша позиция. Коробки снова спрятаны в надежном месте, и я заберу их, когда буду готов это сделать.

Я направляюсь к двери и открываю ее.

— Подождите! — просит Маккучен.

Гленн приглашает нас с Фрэнки отведать китайских блюд у него на крыльце, но мы, извинившись, отказываемся воспользоваться его гостеприимством. Ближе к вечеру я покидаю Сибрук. Фрэнки едет за мной по пятам, будто опасается за мой бесценный груз. Он находится рядом со мной на пассажирском сиденье, в поле моего зрения. Это небольшая коробка с фонариком, к которому никто не прикасался уже не одно десятилетие. Теперь я собираюсь передать экспертам и пластиковый пакет с окровавленной рубашкой. Мы едем без остановок три часа и вскоре после наступления темноты добираемся до Саванны. На ночь я запираю улики в своем жилище, чтобы, когда лягу спать, они оставались со мной. Вики жарит цыпленка — мы с Фрэнки умираем от голода.

За ужином мы спорим по поводу того, что лучше — лететь в Ричмонд или отправиться туда на машине. Я против того, чтобы лететь самолетом, мне не хочется демонстрировать добытые с таким трудом улики сотрудникам службы безопасности аэропорта. Как бы кто-нибудь из них, изнывая от скуки, при виде окровавленной рубашки не испытал приступ служебного рвения. Мысль, что кто-либо из охранников заинтересуется фонариком и начнет хватать его руками, приводит меня в ужас.

Мы отправляемся в дорогу в пять часов утра в просторном и весьма надежном пикапе Фрэнки. Он сидит за рулем, а я, устроившись на переднем пассажирском сиденье, пытаюсь хоть немного подремать. Фрэнки начинает клевать носом сразу после того, как мы пересекаем границу штата Северная Каролина, и я сменяю его на месте водителя. Мы настраиваем приемник на волну станции, которая вещает из Флоренции и транслирует музыку в стиле ритм-энд-блюз, и подпеваем Марвину Гэю. На завтрак покупаем бисквиты и кофе, притормозив у окошка кафе для автомобилистов, и перекусываем прямо на ходу. Вспоминая, где мы находились ровно двадцать четыре часа назад, а именно на тесном чердаке заброшенного дома, напуганные и ожидающие, что на нас вот-вот нападут злые духи, не можем удержаться от смеха. Фрэнки вспоминает, как меня вывернуло наизнанку, когда из шкафа чуть не выпал скелет, и хохочет так громко, что на время перестает есть. Тогда я напоминаю ему, как он едва не упал в обморок. Фрэнки признает, что опустился на одно колено и едва не схватился за свой «Глок».

На окраину Ричмонда мы въезжаем около четырех часов дня. Кайл Бендершмидт готов к работе. Он и его коллеги ждут нас. Следом за ним мы проходим в одно из просторных помещений лаборатории. Кайл представляет нас двум своим коллегам-экспертам и двум лаборантам. Все криминалисты надевают хирургические перчатки. Две видеокамеры, одна из которых закреплена прямо над столом, а другая стоит на штативе рядом с ним, включены. Мы с Фрэнки отходим на шаг назад, однако это не мешает нам видеть абсолютно все, поскольку камера над столом в режиме реального времени передает изображение на экран с высоким разрешением, который находится на стене прямо перед нами.

Бендершмидт, глядя в объектив камеры, стоящей на треноге около стола, называет имена всех присутствующих в комнате, а также дату, время, место и цель проведения исследования. Затем достает коробку из пластикового пакета, медленно открывает ее, вынимает небольшой пакетик, в котором находится фонарик, и при этом размеренным голосом поясняет свои действия. Он расстегивает молнию на пакетике и кладет находящийся внутри него предмет на белую керамическую пластину площадью три квадратных фута. С помощью линейки Бендершмидт измеряет длину фонарика — она составляет одиннадцать дюймов. Криминалист объясняет, что черный корпус фонарика сделан из какого-то легкого металла, вероятно, алюминия, причем поверхность корпуса не гладкая, а рифленая. Бендершмидт высказывает предположение, что обнаружить отпечатки пальцев на такой поверхности будет трудно. На время он словно превращается в преподавателя и поясняет, что скрытые отпечатки пальцев могут сохраняться на гладких поверхностях десятилетиями, если предмет не трогать, но в то же время могут быстро исчезнуть, если поверхность подвергнуть воздействию агрессивной внешней среды. Бендершмидт начинает отворачивать крышку фонарика, чтобы извлечь из его корпуса батарейки, и из ложбинок резьбы сыплются частички ржавчины. Криминалист осторожно встряхивает фонарик, и из него выпадают две батарейки размера Д. Бендершмидт не прикасается к ним и поясняет, что на батарейках также часто остаются следы пальцев. По его словам, опытные грабители и прочие преступники тщательно протирают сами фонарики, но при этом забывают обработать таким же образом батарейки.

Мне это никогда даже в голову не приходило. Мы с Фрэнки переглядываемся — только что нам сообщили нечто совершенно для нас новое.

Кайл представляет коллегу по имени Макс. Он является лучшим специалистом по отпечаткам пальцев. Склонившись над лежащими на столе батарейками, Макс объясняет, что, поскольку они черного цвета, он будет использовать мелкий белый порошок, похожий на тальк. Маленькой кисточкой Макс ловко наносит порошок на батарейки и говорит, что если на них есть жировые следы, оставшиеся от соприкосновения с человеческой кожей, то порошок к ним прилипнет. Поначалу, однако, этого не происходит. Макс осторожно переворачивает батарейки и продолжает орудовать кисточкой.

— Вот, — произносит он. — Это похоже на отпечаток большого пальца.

Я ощущаю слабость в коленях, и мне хочется сесть. Но сделать это я не могу, потому что присутствующие теперь смотрят на меня.

— Ну, что скажете, мистер адвокат? — спрашивает Бендершмидт. — Пожалуй, не следует торопиться с обработкой отпечатка, верно?

Я пытаюсь собраться с мыслями. Много месяцев назад я убедил себя в том, что нам никогда не удастся найти настоящего убийцу Кита Руссо. Но разве мы не обнаружили только что отпечаток его пальца?

— Да, пожалуй, давайте сделаем паузу, — отвечаю я. — Вероятно, отпечаток предстоит предъявить в зале суда, и я думаю, будет лучше, если дальнейшую работу выполнят в криминалистической лаборатории штата Флорида.

— Договорились, — кивает Кайл Бендершмидт. Макс соглашается с ним. Они слишком опытные профессионалы, чтобы допустить порчу улики, так что на сей счет можно не беспокоиться.

У меня вдруг возникает одна идея.

— А мы можем сфотографировать это и послать в лабораторию штата Флорида прямо сейчас?

— Разумеется, — отвечает Кайл и кивает одному из лаборантов.

— Полагаю, вам не терпится попытаться кого-то идентифицировать по этому отпечатку? — интересуется тот.

— Да. Если это возможно.

Лаборант подкатывает к столу устройство, которое, как мне сразу объясняют, представляет собой фотокамеру с высоким разрешением. Название у нее непроизносимое. Следующие полчаса уходят у криминалистов на съемку отпечатка пальца крупным планом. Я звоню Уинку Каслу в Сибрук и прошу у него телефон криминалистической лаборатории штата Флорида. Он хочет знать, удалось ли нам добиться какого-то прогресса, но я пока ничего ему не сообщаю.

Когда суперкамеру снова укатывают, Кайл помещает батарейки от фонарика в пластиковые контейнеры и переключает свое внимание на линзу. Я видел ее на снимках тысячу раз и знаю, что на ней есть восемь крохотных пятнышек, которые до сих пор считали следами крови Кита Руссо. Три из них по размеру больше остальных — их диаметр составляет около одной восьмой дюйма. Бендершмидт собирается отделить от линзы самое крупное из этих пятнышек и подвергнуть его целой серии тестов. Ясно, что, поскольку кровь засохла почти двадцать три года назад, снять ее со стекла будет нелегко. Работая с точностью и четкостью нейрохирургов, Бендершмидт и Макс отвинчивают ободок линзы и кладут ее в большую прозрачную чашку Петри. Кайл продолжает объяснять каждое действие. С помощью маленького шприца он помещает прямо на самое большое пятнышко крови каплю дистиллированной воды. Мы с Фрэнки наблюдаем за тем, как это происходит, глядя на экран.

Вскоре вода становится розовой и стекает с линзы в чашку Петри. Бендершмидт и Макс обмениваются взглядами и кивают друг другу. Полученный образец их полностью устраивает. Они снимают хирургические перчатки, и один из лаборантов уносит их.

— Мы также возьмем небольшой образец крови с рубашки и сравним с уже полученным, — говорит Кайл, обращаясь ко мне. — Затем тщательно исследуем образцы. Это займет время. Нам придется поработать ночью.

Что я могу на это сказать? Конечно, мне бы хотелось получить результаты, причем именно те, которые мне нужны, немедленно. Но я благодарю Бендершмидта и Макса. Покинув здание, мы с Фрэнки ездим по центру Ричмонда в поисках какого-нибудь уютного кафе. Найдя подходящее, заказываем чай со льдом и сэндвичи и, сидя за столиком, стараемся говорить о вещах, которые не имеют никакого отношения к крови и тестам, но это невозможно. Если образец с линзы фонарика совпадет с образцами, взятыми с рубашки, истина по-прежнему будет невыясненной, и многие вопросы останутся без ответов.

Однако, если образцы крови не совпадут, Куинси Миллер выйдет на свободу — если только он в итоге сумеет это сделать чисто физически.

А что же отпечаток большого пальца? Он не сможет автоматически вывести следствие на того, кто нажал на спусковой крючок, если только не удастся доказать, что фонарик находился на месте преступления. Но, если образцы крови не совпадут, значит, фонарика там не было, и Фицнер просто подбросил его в багажник машины Куинси Миллера. Во всяком случае, мы так думаем.

По дороге из Саванны в Ричмонд мы с Фрэнки обсуждали вопрос о том, следует ли нам сообщить Тафтам, что в одном из стенных шкафов принадлежащего им дома обнаружен человеческий скелет. Когда мы рассказали о своей находке шерифу Каслу, он не проявил к этой новости большого интереса. С другой стороны, возможно, у Тафтов имелся родственник, который пропал много лет назад, и это могло бы стать разгадкой тайны. Но они испытывали такой ужас перед заброшенным строением, что вряд ли их обрадовало бы сообщение еще об одной загадочной, мистической смерти.

За кофе мы решаем, что эта история все же слишком яркая и колоритная, чтобы просто забыть о ней. Фрэнки отыскивает номер мобильного телефона Райли Тафта и звонит ему. Тот как раз закончил работу в школе и очень удивлен тем, что мы находимся уже так далеко, вместе с обнаруженными нами уликами. Фрэнки объясняет, что улики в основном теперь лежат у шерифа, а мы взяли с собой лишь то, что нужно нам. Он также интересуется, не пропадал ли кто-нибудь из семейства Тафт, например, за последние лет десять.

Райли желает знать, чем вызван вопрос.

С усмешкой на губах и веселой искоркой в глазах Фрэнки рассказывает, что́ мы обнаружили в доме вчера утром, кроме того, что искали. Он говорит, что в стенном шкафу в спальне, расположенной в восточном крыле дома, находится совершенно целый человеческий скелет, и в вертикальном положении его удерживает пластиковый шнур, обвязанный вокруг груди, точнее, того, что от нее осталось. Фрэнки добавляет, что это, вероятнее всего, было не самоубийство — скорее убийство, но не путем повешения, хотя наверняка ничего сказать нельзя.

По реакции Райли ясно, что рассказ Фрэнки вызывает у него шок. Фрэнки ухмыляется и только что не хихикает. Разговор затягивается. Райли обвиняет Фрэнки в том, что тот пытается разыгрывать его. Фрэнки все больше входит во вкус и заявляет, что выяснить правду легко — нужно проникнуть в дом и заглянуть в стенной шкаф. Он даже убеждает Райли, что ему и Уэнделлу следует отправиться в заброшенное строение как можно скорее, забрать оттуда скелет и устроить ему достойные похороны.

После этих слов Райли, взвыв, начинает сыпать ругательствами. Когда он наконец успокаивается, Фрэнки извиняется за то, что сообщил ему плохую новость, мол, он-то думал, что Райли и Уэнделлу надо об этом знать. И добавляет, что, возможно, с ними свяжется шериф и захочет осмотреть заброшенный дом. Выслушав ответ, Фрэнки усмехается:

— Нет, нет, Райли, я бы не стал его сжигать.

Райли Тафт снова изрыгает поток брани. Фрэнки отнимает телефон от уха и перестает его слушать. Лишь время от времени он, приблизив к губам микрофон, вставляет в льющуюся из телефона лавину ругательств:

— Нет, Райли, послушайте, не надо его жечь.

Когда разговор наконец заканчивается, Фрэнки почти не сомневается, что в ближайшем будущем владельцы дома с привидениями превратят его в угольки.

В одиннадцать часов доктор Бендершмидт, закончив лекции, должен вернуться в свой кабинет. Именно там мы с Фрэнки, напившись кофе, его и ждем. Он входит с широкой улыбкой на лице и восклицает:

— Вы победили!

После этого падает в свое кресло и, теребя галстук-бабочку, с радостью сообщает нам чудесные новости.

— Образцы не совпадают. На фонарике вообще не человеческая кровь. Да, на рубашке Руссо человеческой крови много, она первой группы, как у пятидесяти процентов из нас, но это все, что мы можем сказать. Как я уже говорил, здесь у нас не лаборатория для проведения ДНК-тестов, а вам они и не нужны. Кровь на фонарике принадлежит какому-то животному, вероятно, кролику или другому небольшому млекопитающему. В своем докладе я все изложу как ученый, используя научные термины, но не сейчас. А теперь я тороплюсь, потому что не спал целую ночь, занимаясь исследованием образцов. Мне нужно успеть на двухчасовой рейс. Вы, похоже, не удивлены, Пост.

— Не удивлен. Я просто испытываю облегчение, потому что узнал правду.

— Миллер выйдет на свободу, верно?

— Все не так просто. Вы ведь знаете наши порядки. Чтобы добиться его освобождения из тюрьмы, нам придется выдержать несколько месяцев жестоких и кровопролитных схваток в суде. Но мы победим — благодаря вам.

— Самую тяжелую и неблагодарную работу проделали вы, Пост. Я всего лишь ученый.

— А что с отпечатком большого пальца?

— Хорошая новость заключается в том, что он принадлежит не Куинси Миллеру. Плохая — в том, что и не Фицнеру тоже. Кому — пока неизвестно, но криминалистическая лаборатория штата Флорида все еще продолжает копать. Вчера вечером они пробили отпечаток по своим базам, однако результата не получили. Это означает, что пальчиков человека, который брал батарейку в руки, в архивах нет. Им мог быть кто угодно — жена Фицнера, его домработница, кто-либо из сотрудников. В общем, тот, о ком вы никогда не слышали и кого не найдете.

— Но это ведь не важно, верно? — вмешивается в разговор Фрэнки. — Если фонарика на месте преступления не было, значит, настоящий убийца им не пользовался.

— Да, — кивает Бендершмидт. — Итак, что же произошло? Я подозреваю, что Фицнер убил кролика, взял у него какое-то количество крови и побрызгал ею на фонарик. Я бы на его месте купил в аптеке большой шприц и из него полил бы кровью линзу фонарика с расстояния в пять футов. Брызги прекрасно распределились бы. Фицнер дал крови высохнуть, потом взял фонарик рукой в перчатке, сунул его в карман, получил ордер на обыск машины Куинси Миллера и подбросил фонарик в багажник. Он слышал про Пола Норвуда, знал, что он за эксперт, и потому проследил, чтобы прокурор привлек к процессу именно его. За гонорар Норвуд был готов сказать все, что угодно. Он приехал в город, имея объемное резюме и внушительный послужной список, и убедил, скажем так, простодушных присяжных — в основном, насколько я помню, белых, — что убийство совершил ваш нынешний клиент.

— В составе жюри было одиннадцать белых и один чернокожий, — уточняю я.

— Сенсационное убийство, жажда справедливости, исключительно удобный подозреваемый с мотивом — вашего клиента подставили изобретательно и виртуозно. Куинси Миллер чудом избежал смертного приговора и получил пожизненный срок. Двадцать три года спустя вы, Пост, докопались до правды. Вы заслуживаете медали!

— Спасибо, но мы работаем не ради медалей. Для нас награда — это когда наш клиент выходит на свободу.

— Мне было по-настоящему приятно сотрудничать с вами. Дело просто фантастическое. Если я вам еще понадоблюсь, всегда буду рад помочь.

Билл Кэннон делает нам предложение, которое удивляет нас. Он хотел бы выступить на нашей стороне в суде, когда мы будем представлять ходатайство об отмене приговора и досрочном освобождении. Он видит в этом отличную возможность заложить основу нужного настроя для гражданского процесса в федеральном суде, до которого еще как минимум несколько месяцев. Кэннон буквально рвется в бой и намерен лично выслушать свидетелей. Сьюзен Эшли всего тридцать три года, и у нее ограниченный опыт выступлений в суде, хотя она очень умна, сообразительна и обладает быстрой реакцией. Я оцениваю ее рейтинг как АА. У Кэннона же такая репутация, что он, можно сказать, давно уже попал в «Зал юридической славы». Сьюзен рада уступить ему место главного бомбардира и польщена тем, что занимает вторую строчку в команде. Будучи потенциальным свидетелем, я временно отказываюсь от роли юриста и не жалею об этом. В любом случае во время матча я стану одним из ведущих игроков.

Предчувствуя победу команды, Вики и Мэйзи берут несколько выходных дней и специально приезжают в Орландо. Фрэнки сидит рядом с ними в первом ряду. Таким образом, в зале суда присутствуют все сотрудники фонда «Блюститель». Более того, преподобный Лютер Ходжес также прибыл из Саванны, чтобы посмотреть на нас в деле. Он следил за развитием событий с того самого дня, когда мы вступили в борьбу за освобождение Куинси Миллера, и много часов провел, молясь за него. Появляются также Гленн Колакурчи, нарядившийся в костюм из ткани в розоватую полоску, а вместе с ним — красотка Беа. Сомневаюсь, что Гленн молился за Куинси столько же, сколько Лютер. Рядом с ним усаживается Патрик Маккучен, который, по словам Колакурчи, решил не проводить повторный процесс по делу Куинси Миллера, если мы одержим верх на слушаниях по поводу нашего ходатайства.

Сьюзен Эшли поработала с прессой, и дело привлекает внимание журналистов. История о старом, продажном бывшем шерифе, принявшем участие в заговоре с целью убить невинно осужденного человека в тюрьме после того, как тот просидел за решеткой более двадцати лет, слишком хороша, чтобы пройти мимо нее. И вот теперь, когда невинно осужденный пытается добиться своего освобождения, бывший шериф сидит в камере. Все это лишь добавляет истории пикантности. Репортеры расселись по залу вместе со зрителями. Любой зал суда, независимо от его размеров и места, где он находится, всегда привлекает любопытных, часто это одни и те же люди, которые не могут найти себе более подходящего занятия.

Судья Кумар без всяких официальных церемоний занимает свое место и приветствует собравшихся. Оглядевшись, он не видит заключенного. Два дня назад судья удовлетворил нашу просьбу разрешить Куинси Миллеру присутствовать на слушаниях. До сих пор он делал все, о чем мы его просили.

— Приведите его, — говорит он, обращаясь к судебному приставу.

Дверь за ложей присяжных открывается, и оттуда выходит помощник шерифа. Следом за ним идет Куинси — с тросточкой, без наручников. Он в белой рубашке и коричневых брюках, которые я купил ему вчера. Куинси хотел впервые за последние двадцать три года надеть галстук, но я сказал, что в этом нет необходимости — присяжных в зале суда не будет, а судья, возможно, тоже не станет надевать галстук под черную мантию. Куинси похудел по меньшей мере на сорок фунтов, а его двигательные функции восстановились еще не полностью, но все же он, черт возьми, выглядит великолепно. Куинси оглядывается. Поначалу вид у него смущенный и неуверенный, и вряд ли у кого-то повернется язык упрекнуть его за это. Но затем он замечает меня и улыбается. Шаркая, Куинси идет в нашу сторону следом за помощником шерифа, который подводит его к свободному креслу между Сьюзен Эшли и Биллом Кэнноном. Я сижу в следующем ряду прямо за ними. Встав, я похлопываю Куинси по плечу и говорю ему, как замечательно он смотрится. Он глядит на меня, и глаза его наполняются влагой. Даже от этой короткой экскурсии на свободу Куинси переполняют эмоции.

Мы сцепились с Департаментом исполнения наказаний по поводу того, что́ делать с Куинси. Врачи завершили свою работу и готовы его выписать, а это означает, что у него нет других вариантов, кроме возвращения в Гарвин. Сьюзен Эшли ходатайствовала о переводе Куинси в исправительное заведение с максимально мягким режимом неподалеку от Форт-Майерса, где есть возможности для реабилитации. Лечащие врачи щедро снабдили Куинси письмами и рекомендациями, подтверждающими, что ему необходимо продолжать восстановительные процедуры. Мы с пеной у рта доказываем, что Гарвин — опасное место для любого заключенного, но для Куинси в особенности. Билл Кэннон ругается с бюрократами из Департамента исполнения наказаний в Таллахасси. Однако, поскольку он загнал их в угол, подав против них гражданский иск на 50 миллионов долларов, сотрудничать с ним они не хотят. Оделл Герман, директор Коррекционного института Гарвина, говорит, что Куинси будет содержаться в особых условиях с целью обеспечения его безопасности, причем заявляет об этом с таким видом, будто делает нам и Куинси одолжение. На самом же деле особые условия содержания — это лишь одиночная камера.

Я думаю, что сейчас Куинси нужна еще какая-нибудь инфекция, но, поскольку в последний раз от заражения он едва не умер, держу эти мысли при себе. Он провел в больнице девятнадцать недель и за последнее время несколько раз говорил Фрэнки, что на данный момент предпочел бы тюрьму.

Мы же предпочитаем для него не что-нибудь, а свободу и добьемся своего. Правда, не совсем ясно, как скоро.

Билл Кэннон встает и идет к подиуму, чтобы обратиться к суду. Ему сорок четыре года, у него густые и уложенные в стильную прическу волосы, он в строгом черном костюме. Держится Кэннон весьма уверенно, как мастер судебных баталий, умеющий убеждать в чем угодно и присяжных, и судей. У него глубокий баритон, над которым, я уверен, он как следует поработал несколько десятилетий назад. Ораторское искусство Кэннона безупречно. Начинает он с того, что мы вот-вот выясним истину, которая является основой величайшей правовой системы в мире. А именно — узнаем правду о том, кто убил, а кто не убивал Кита Руссо. Правду, которую долгое время скрывали в маленьком коррумпированном городке на севере Флориды. Правду, которая была намеренно похоронена злодеями. И вот теперь, спустя десятки лет, после того как невинный человек отсидел двадцать три года в тюрьме, наступил момент, когда правда вот-вот должна стать всеобщим достоянием.

Кэннон не нуждается в записях, он не прерывает своего выступления, чтобы заглянуть в лежащий перед ним блокнот с желтыми разлинованными страницами. Кэннон не делает даже коротких пауз, не задумывается, подбирая подходящие слова, в его речи нет никаких «э-э» и «а-а». Билл импровизирует, но при этом отточенные фразы просто льются рекой! Он в совершенстве владеет искусством, доступным лишь немногим даже среди высококвалифицированных адвокатов, — умеет говорить емко и в то же время кратко, не повторяясь. Кэннон излагает суть дела, которым мы занимаемся, нашу позицию и четко объясняет судье Кумару, что именно мы собираемся доказать. Менее чем за десять минут он задает общий тон всего судебного заседания, не оставляя сомнений в том, что выполняет некую важную миссию, твердо знает, чего хочет, и что ему просто нельзя отказать.

Кармен Идальго в ответном выступлении напоминает: присяжные уже высказали свое мнение по поводу того, что Куинси Миллер много лет назад был подвергнут справедливому и беспристрастному суду, и жюри единогласно признало его виновным. Более того, при решении вопроса о наказании Куинси Миллер чудом избежал смертного приговора — для этого не хватило всего одного голоса. К чему затевать повторные процессы для рассмотрения старых дел? Судебная система и без того перегружена и едва справляется со своими функциями, она не рассчитана на то, чтобы вновь открывать дела, которые уже были всесторонне рассмотрены и закрыты десятки лет назад. Если мы позволим всем осужденным убийцам кивать на якобы открывшиеся новые обстоятельства и улики, то зачем, спрашивается, тогда проводятся судебные процессы по их делам?

Ее выступление оказывается даже более кратким.

Кэннон решает, что следует привнести в слушания некий драматический накал, и вызывает на свидетельскую трибуну Уинка Касла, шерифа округа Руис. Касл занимает свое место, держа в руках небольшую картонную коробочку. После того как его приводят к присяге, Кэннон просит Касла подробно рассказать и показать, что находится в коробке. Тот извлекает прозрачный пластиковый мешочек, внутри которого лежит фонарик, и кладет его на стол рядом со стенографисткой. Затем Касл поясняет, как эти вещи попали к нему. Кэннон включает видеозапись, на ней происходит вскрытие коробок в офисе Колакурчи. Это весьма интересная и даже захватывающая история, и мы наслаждаемся ею, особенно судья Кумар. Касл рассказывает то немногое, что ему известно, в том числе про таинственный пожар в хранилище вещдоков. Он с гордостью сообщает суду, что за время его работы на посту шерифа многое в округе Руис было модернизировано и вообще все изменилось к лучшему.

Иными словами, никаких наркоторговцев там больше нет, и округ теперь чист и безгрешен, как непорочная дева.

Во время перекрестного допроса Кармен Идальго отыгрывает несколько очков, заставив Касла признать, что коробки с вещественными доказательствами много лет находились неизвестно где, а следовательно, порядок приема-передачи вещдоков и обеспечения их сохранности был грубо нарушен. Надо признать, это могло бы иметь принципиальное значение, если бы фонарик использовался в качестве улики во время последующего рассмотрения дела, но в данном случае он совершенно бесполезен. Когда Кармен замолкает, судья Кумар обращается к Уинку:

— Фонарик был исследован в криминалистической лаборатории штата?

Тот отвечает утвердительно.

— У вас есть копия их заключения?

— Нет, сэр. Пока нет.

— Вам известно имя эксперта-криминалиста, который занимался исследованием этого вещественного доказательства?

— Да, сэр.

— Хорошо. Я хочу, чтобы вы прямо сейчас позвонили ему и сообщили, что я жду его здесь завтра утром.

— Будет сделано, сэр.

В качестве второго свидетеля защиты на трибуну приглашают меня и приводят к присяге. Это четвертый случай в моей практике, когда меня допрашивают в суде в качестве свидетеля, и, должен сказать, со свидетельской трибуны зал выглядит совсем иначе. На вас устремлены взгляды всех собравшихся. В такой ситуации сердце колотится как бешеное и успокоиться и сосредоточиться бывает нелегко. Мгновенно возникает страх сказать что-то не то, неудачно подобрав слово. Говорите правду, старайтесь быть убедительным. Говорите четко и ясно. Все эти стандартные советы, которые обычно я сам даю свидетелям, в этот момент для меня просто пустой звук. К счастью, рядом со мной находится блестящий судебный адвокат, и мы с ним неоднократно репетировали мое небольшое выступление. Но мне даже страшно подумать, каково это — стоять здесь и пытаться ввести в заблуждение такого человека, как Билл Кэннон, забрасывающего меня вопросами, словно гранатами.

Я излагаю в весьма облагороженном виде историю о том, как был найден фонарик, опуская подробности. Разумеется, ни словом не упоминаю о Тайлере Таунсенде и нашей встрече в Нассау, как и о разговоре с Брюсом Гилмером в Айдахо. Ничего не говорю об электронных письмах, самоуничтожающихся в течение пяти минут; об африканском культе вуду и о человеческом скелете, найденном в стенном шкафу заброшенного дома. Я поясняю, что отталкивался от слуха, пущенного одним старым юристом, который вроде бы слышал, что Кенни Тафт знал слишком много и из-за этого был убит. Поэтому я встретился с членами семьи Тафт и стал «копать». И в результате мне повезло. На небольшом экране Кэннон демонстрирует фотографии заброшенного жилища, несколько темных снимков, сделанных мной на чердаке, и еще одно видео, на котором Фрэнки вытаскивает найденные нами коробки из дома с привидениями. Затем я рассказываю о том, как с обнаруженными уликами мы ездили в Ричмонд, а также о нашей встрече с доктором Бендершмидтом.

В ходе перекрестного допроса Кармен Идальго задает мне целый ряд вопросов. Их цель — вызвать еще больше сомнений по поводу сохранности вещественных доказательств и того, где они находились в течение многих лет. Нет, отвечаю я, мне неизвестно, как долго коробки пролежали на чердаке и кто их там спрятал. Я не могу с уверенностью утверждать, что Кенни Тафт лично вывез вещдоки из хранилища незадолго до пожара или что ему в этом кто-нибудь помогал. Я также не знаю, вскрывал ли он коробки и производил ли с вещдоками какие-либо манипуляции. Мои ответы вежливы и профессиональны. Что касается Кармен Идальго, то она лишь выполняет свою работу и, будь ее воля, предпочла бы не находиться сейчас в зале суда.

Кармен Идальго пытается нажать на меня, определить источник слухов по поводу Кенни Тафта. Я объясняю, что это информация, не подлежащая разглашению. Разумеется, мне известно больше, чем говорю, но я юрист и хорошо понимаю, что такое конфиденциальность. Кармен Идальго просит судью, чтобы он потребовал от меня отвечать на ее вопросы. Кэннон протестует и читает присутствующим мини-лекцию о том, что в работе юриста есть тайны, подобные тайне исповеди, они не подлежат раскрытию ни при каких обстоятельствах. Судья Кумар отказывает Кармен Идальго в ее просьбе, и я возвращаюсь в зал, на свое место позади Куинси.

Доктору Бендершмидту, находящемуся в зале суда, не терпится покинуть его. Билл Кэннон вызывает его в качестве нашего следующего свидетеля, и начинается утомительная процедура установления квалификации Бендершмидта как эксперта. Через несколько минут судья Кумар, взглянув на Кармен Идальго, интересуется:

— Вы действительно хотите поставить под сомнение компетентность данного свидетеля?

— Нет, ваша честь. Штат готов принять документы, удостоверяющие его профессионализм.

— Спасибо.

Судья Кумар вовсе не пытается никого подгонять. Он полностью контролирует ход слушаний и, похоже, получает от этого удовольствие. На должности судьи Кумар всего три года, однако производит впечатление человека, абсолютно уверенного в себе и в своих действиях.

Кэннон опускает обсуждение ложных выводов, сделанных Полом Норвудом, выступавшим на процессе по делу Куинси Миллера в качестве свидетеля — об этом весьма подробно говорится в резюме по делу, подготовленном Мэйзи, — и сосредоточивается на уликах и доказательствах, предложенных нами. Теперь, когда мы имеем в распоряжении фонарик и оставшиеся на нем капли, у нас больше нет необходимости выдвигать какие-либо предположения и строить догадки. На большом экране Бендершмидт демонстрирует фото, сделанные недавно им самим, и сравнивает их с теми снимками, которые были представлены в качестве доказательства на судебном процессе двадцатитрехлетней давности. Капли на фонарике выцвели, хотя его линза явно была защищена от солнечного света. Профессор указывает на три самых больших по размеру пятнышка, а затем демонстрирует собравшимся полученные образцы. На экране появляются все новые снимки, в речи Бендершмидта чаще звучат жаргонные термины, распространенные среди криминалистов. Выступление профессора все сильнее напоминает скучную научную лекцию. Возможно, мне так кажется по той причине, что я с детства не в ладах с математикой, а также с точными и естественными науками. Но никого не волнует, скучно мне или нет. Судья жадно впитывает все, что говорит Бендершмидт.

Он начинает с элементарных вещей. Объясняет, что клетки крови человека отличаются от клеток крови животных. На экране появляются два снимка, и Бендершмидт окончательно превращается в лектора. На фото слева — сильно увеличенный эритроцит, взятый из пятнышка на линзе фонарика. На фото справа — выглядящий точно так же эритроцит мелкого млекопитающего — кролика. Человек тоже млекопитающее, и его эритроциты похожи на их аналоги животного происхождения, в том смысле, что у них также нет ядер. У рептилий и птиц эритроциты имеют ядра, у млекопитающих, в том числе людей, — нет. Профессор нажимает кнопку на клавиатуре своего портативного компьютера, и на экране появляются новые снимки. Вскоре у всех начинает рябить в глазах от постоянно сменяющих друг друга увеличенных фотографий клеток крови. Ядро клетки круглое и имеет очень маленький размер. Оно является своеобразным командным центром и управляет ростом и размножением клетки. Ядро защищено мембраной. И так далее и тому подобное.

К нашему ходатайству было приложено полное заключение Бендершмидта, в том числе насколько страниц сложнейшего для понимания текста о клетках крови. Должен признаться, я так и не прочитал его от начала до конца, но интуиция мне подсказывает, что судья Кумар это сделал.

В завершающей части заключения говорится, что эритроциты животных имеют явные отличия. Бендершмидт пишет, что он почти уверен в том, что кровь на линзе фонарика, обнаруженного в машине Куинси Миллера Фицнером, принадлежала какому-то мелкому млекопитающему. Особо подчеркивается уверенность профессора в том, что это не человеческая кровь.

Мы не стали проводить ДНК-исследование двух имеющихся образцов, потому что для этого не было никаких оснований. Нам удалось доподлинно выяснить, что кровь на рубашке убитого, Кита Руссо, — это его кровь, а на фонарике — нет.

Наблюдать за тем, как дуэт Кэннона и Бендершмидта образцово проводит процедуру допроса свидетеля, — это все равно что смотреть тщательно поставленный опытным хореографом балет. И это при том, что впервые они встретились только вчера. Слушая их, я невольно думаю, что, если бы я был на месте Департамента исполнения наказаний и мне грозил иск на 50 миллионов долларов, поданный Кэнноном, я бы уже сейчас начал договариваться о досудебном соглашении.

Когда Бендершмидт заканчивает отвечать на невразумительные и во многом повторяющие друг друга вопросы Кармен Идальго, уже почти час дня. Судя по тонкой, как тростинка, фигуре судьи Кумара, его вряд ли беспокоит перспектива пропустить ланч, но все остальные, включая меня, сильно проголодались. В слушаниях объявляется полуторачасовой перерыв. Мы с Фрэнки отвозим Кайла Бендершмидта в аэропорт и по пути заскакиваем в бургерную, где можно купить еду, не выходя из автомобиля. Бендершмидт желает знать, каким будет решение по поводу нашего ходатайства, как только оно будет принято. Он любит свою работу, ему нравится дело, которым мы занимаемся, и он очень хочет, чтобы нам удалось добиться освобождения Куинси Миллера. Нашего подзащитного осудили из-за плохого эксперта, и Кайл мечтает восстановить справедливость.

Вики и Мэйзи хотят встретиться и пообщаться с Куинси. В течение долгого времени они занимались его делом и много знают о его жизни, однако у них не было возможности даже поздороваться с ним. Покинув зал суда, мы собираемся в больнице, где Куинси все еще числится как пациент и одновременно заключенный. Его палата теперь находится в другом крыле, где расположено отделение реанимации, но мы встречаемся с ним в подвальном кафе. На сей раз за ним присматривает сотрудник полиции Орландо — он сидит довольно далеко с выражением скуки на лице.

После двадцати трех лет за решеткой, в течение которых ему была доступна только тюремная пища, Куинси не жалуется по поводу невкусной еды больничного кафе. Он хочет сэндвич и чипсы, и я приношу ему то и другое, а Вики и Мэйзи оживленно обсуждают с ним то, что происходило в течение дня в зале суда. Фрэнки сидит рядом с Куинси, готовый в любой момент прийти ему на помощь. Здесь же расположился Лютер Ходжес — он наслаждается моментом и счастлив оттого, что его взяли в компанию. Куинси хотел бы, чтобы мы пообедали вместе с ним, но мы уже запланировали на вечер кое-какие дела.

Он все еще переживает момент своей встречи с Джун. Куинси так долго и так сильно ненавидел ее, что его ошеломило то, с какой быстротой он ее простил. Похоже, пока Куинси сидел в зале суда и слушал, как Джун признается в сказанной когда-то роковой для него лжи, что-то снизошло на него, может, сам святой дух, и он почувствовал, что просто больше не может носить в душе ненависть. Куинси рассказывает, что он закрыл глаза и попросил Всевышнего избавить его от нее и ощутил, как в то же мгновение словно тяжелый камень упал с его плеч. На него нахлынуло облегчение, будто он до сих пор сдерживал дыхание, а теперь вдохнул полной грудью. Куинси простил и Зеке Хаффи, и Кэрри Холланд, и теперь, сбросив с себя ношу ненависти, чувствует себя просто чудесно, словно заново родился.

Лютер, слушая Куинси, улыбается и кивает, тем самым выражая свое отношение к его словам.

Куинси откусывает кусок сэндвича, съедает несколько ломтиков чипсов и говорит, что аппетит к нему пока не вернулся. Вчера он весил 142 фунта — это намного меньше, чем его обычный вес, который раньше составлял 180. Куинси хочет знать, что будет завтра, но я бы предпочел не строить предположений на сей счет. Я полагаю, что судья Кумар закончит опрос свидетелей, рассмотрит дело и вынесет вердикт через несколько недель или месяцев. Пока он вроде на нашей стороне, но жизнь еще много лет назад научила меня быть готовым к худшему. И никогда не ждать, что Фемида примет решение быстро.

После часа безостановочных разговоров охранник напоминает, что наше время истекло. Мы все обнимаем Куинси и обещаем, что увидимся с ним утром.

Анш Кумар, занимая судейское кресло, снова посылает всем улыбку и желает собравшимся доброго утра. Наша команда расселась по своим местам, с нетерпением ждет продолжения слушаний и одновременно волнуется по поводу того, что может произойти дальше. Судья смотрит на Билла Кэннона и произносит:

— После того как вчера мы решили прервать заседание и перенести его на сегодня, я связался с государственной криминалистической лабораторией в Таллахасси и поговорил с ее начальником. Он сказал, что эксперт, некий мистер Таска, будет тут к десяти часам утра. Мистер Кэннон, у вас есть еще свидетели?

Билл встает и отвечает:

— Возможно, ваша честь. Агнес Нолтон — специальный агент отделения ФБР здесь, в Орландо. Она ведет расследование жестокого нападения на Куинси Миллера, совершенного около пяти месяцев назад. Спецагент Нолтон готова дать показания, касающиеся этого расследования и того, как упомянутое нападение связано с делом, о котором идет речь на слушаниях.

Рано утром у меня был совместный завтрак с Агнес. Она готова нам помочь. Однако мы сомневаемся, что судья Кумар сочтет ее свидетельские показания необходимыми, тем более что информация, которую она сможет предоставить, будет ограниченной.

Судье известно, что мы хотим, чтобы Агнес Нолтон выступила на слушаниях. Я упомянул об этом вчера в разговоре с ним во время перерыва. Сейчас он задумывается. Кармен Идальго медленно встает.

— Ваша честь, — произносит она, — я прошу меня извинить, но мне непонятно, каким образом показания упомянутого свидетеля могут нам помочь. ФБР не имеет отношения ни к расследованию убийства Кита Руссо, ни к уголовному преследованию Куинси Миллера. Мне кажется, что, предоставив слово этому свидетелю, мы зря потратим время.

— Я склонен согласиться с вами, — говорит Анш Кумар. — Я читал обвинения, выдвинутые против тех, кто имел отношение к нападению, материалы дела, отчеты в прессе, так что мне кое-что известно о заговоре с целью убийства мистера Миллера. Спасибо, агент Нолтон, за вашу готовность дать свидетельские показания, но они не понадобятся.

Я смотрю на Агнес и вижу, что она улыбается. Судья стучит по столу молоточком и объявляет перерыв до 10.00.

Вдохновение, которое позволило мне написать эту книгу, пришло ко мне из двух источников. Один из них — это герой. Второй — сюжет.

Сначала о герое. Примерно пятнадцать лет назад я изучал одно дело в штате Оклахома и случайно наткнулся на коробку с документами, помеченную надписью: «Фонд „Центурион”». В то время я мало знал о работе организаций, занимающихся освобождением невинно осужденных, и ни о каком фонде «Центурион» никогда не слышал. Наведя о нем справки, я нашел его офис в Принстоне, штат Нью-Джерси.

Джеймс Макклоски основал фонд «Центурион» в 1980 году, будучи еще студентом-теологом. Работая тюремным священником, он познакомился с заключенным, который настойчиво утверждал, что невиновен. В конце концов Джеймс поверил ему и занялся поиском доказательств его невиновности. Когда заключенного оправдали и освободили, это вдохновило Джеймса заняться еще одним подобным делом, потом следующим. В течение почти сорока лет Джеймс ездил по стране, обычно в одиночку, и занимался тем, что отыскивал вещественные доказательства и свидетелей, чтобы выяснить истину и добиться справедливости.

На сегодняшний день Джеймсу и команде его преданных единомышленников из фонда «Центурион» обязаны своей свободой 63 мужчины и женщины. Веб-сайт фонда может рассказать обо всем достаточно подробно. Зайдите на него и, если у вас есть немного свободных средств, отправьте этим людям пожертвование. Ведь если у них будет больше денег, они смогут добиться оправдания и освобождения большего количества несправедливо осужденных.

Сюжет книги «Блюститель», как ни грустно об этом упоминать, основывается на реальных событиях, — в частности, на истории заключенного Джо Брайана, отбывавшего наказание в Техасе. Тридцать лет назад Джо несправедливо обвинили в убийстве жены. В ту ночь, когда было совершено это ужасное преступление, Джо мирно спал в номере отеля, расположенного в двух часах езды от места, где произошла трагедия. С самого начала расследование велось непрофессионально. Настоящего убийцу так и не нашли, хотя имелись весьма серьезные улики, указывавшие на бывшего полицейского, который в 1996 году покончил с собой.

Обвинение так и не смогло установить мотив, которым руководствовался Джо, потому что его просто не было. Их с супругой брак был вполне благополучным. Единственной физической уликой, которая предположительно связывала Джо с преступлением, был некий фонарик, найденный в багажнике его автомобиля. Эксперт заявил присяжным, что крошечные пятнышки, обнаруженные на его линзе, представляли собой брызги крови, принадлежавшей жертве. Таким образом, согласно заключению эксперта, фонарик находился на месте преступления, хотя изъяли его не там.

Эксперт дал не только спорное, но ненаучное и ошибочное заключение. Более того, он пустился в умозрительные рассуждения, предположив, что Джо, вероятно, после убийства принял душ, чтобы смыть с себя следы крови, но при этом никак свои выводы не обосновал. Впоследствии эксперт отказался от них.

Джо уже много лет назад должны были оправдать и выпустить на свободу, однако этого не произошло. Его дело так и лежит без внимания в апелляционном суде по уголовным делам штата Техас. Заключенному семьдесят девять лет, и у него неважно со здоровьем. Его просьба о досрочном освобождении 4 апреля 2019 года была отклонена в седьмой раз.

В мае 2018 года «Нью-Йорк таймс мэгэзин» и некоммерческая журналистская организация «ПроПублика» совместно напечатали состоявшую из двух частей серию репортажей, посвященных делу Джо Брайана. Это было журналистское расследование в самом лучшем его виде. Его автор, Памела Коллофф, сработала мастерски, раскопав все детали преступления и расследования и продемонстрировав несовершенство судебной системы.

Спасибо Джеймсу Макклоски и Джо Брайану за их истории. Жаль только, что Джеймс не узнал о деле Джо тридцать лет назад. Благодарю также Памелу Коллофф за ее прекрасную работу и за то, что она привлекла к данному делу внимание широкой общественности.

Хочется также сказать спасибо Полу Кастелейро, Кейт Джермонд, Брайану Стивенсону, Марку Меслеру, Мэдди Делоун и Дейрдре Энрайт.

«Земля возможностей» — неофициальное название штата Арканзас. — Здесь и далее примеч. пер.

«Первая база» — бейсбольный термин.